Читать книгу: «Муж»
Над Ругачёво разноцветными пластами расстилался рассвет.
Он, оранжево-розовый, светился между желтым и лазоревыми росчерками размашистой яркой живописи небес, среди разбросанных по ним, скомканных бело-серых облаков, словно в дорожной спешке разбросанного неведанными гигантами, тряпья, оставившими после себя хаос великолепия яркого облачного утра.
Лучи рассвета, пробивались сквозь моросящий дождь летнего утра и контуры деревьев, мутно просвечивали дробными потоками света, как сквозь пропыленный тюль, укладываясь понежиться на стенах домов и в комнатах еще досматривающих свои сны граждан. Не останавливаясь, и не превращаясь в настоящий дождь, моросил и моросил.
Давно и занудно шел этот мелкий, колкий дождичек.
И казалось, что этот дождь навсегда, чтобы не случилось – так и будет моросить.
Стены пятиэтажки на одной из улиц Ругачёво стали пятнисто-серыми вместо обычных, серых, словно сменили породу. Но, женщина не уходила, она упорно стояла, не двигаясь на балконе третьего этажа, одетая в ночную рубашку с наброшенным на её полные плечи плащом. Она пристально смотрела вдаль, ожидая кого-то. А смотрела Нина на ту улочку, что выходила на дворик и детскую площадку, которая протянулась сюда от самого вокзала.
Нина устала ждать, кого-то только ей известного и окаменела от этой усталости, от всего на прошлой неделе пережитого, застыв на балконе. Но пристально смотрела, словно это сейчас было самым главным делом в её жизни.
Положив голову на скрещенные на перилах балкона руки, почувствовала, что задрёмывает.
Но, услышав сквозь морок сна и шелест моросящего дождя шорох шагов, она встрепенулась. Выпрямилась, всматриваясь еще пристальнее. И обрадовалась, увидев кого-то вдали.
Сверху ей был виден только черный зонт, большой мужской зонт. Но она сразу узнала того, невидимого ей, идущего под зонтом человека. И тихо заплакала.
Михаил, лет 58 мужчина, изрядно потрепанный жизнью, шёл не торопясь, останавливаясь, словно в сомнениях, задумываясь о чем-то. Он останавливался и оглядывался назад. Подойдя поближе к дому, он приподнял зонт и посмотрел на окна и балкон верхнего этажа. Увидев женщину на балконе, Михаил замер. И они пристально смотрели друг на друга.
И тут женщина, как включенная сирена начала поносить этого мужчину. Точно бездонную бочку брани изливала она на его, теперь уже опущенный, чёрный зонт, под которым он пытался скрыться и от неё, и от камнепада её брани, и моросящего дождя. Из её яростного монолога становится ясно, что это её муж.
– Явился, бесстыжие твои глаза! Что?!!! Нагастролировался, урод??? Теперь домой???!!! Видно, не приняли тебя там!
Даже дождь, как-то вдруг остановился, словно замер в изумлении. И Михаил, который отнёсся к этому потоку ругани, как к стихии природы, не отвечая своей жене Нине, сложил зонт. Подошел к скамейке у подъезда. Достал газеты из портфеля и, расстелив их, сел.
Задумался, взглянул на окна пятиэтажки. Кое-где, не смотря на раннее время, уже зажглись огни. В основном это были окна кухонь. И отметив это про себя, он достал из портфеля пластиковую бутылочку кефира и спокойно под ругань жены стал медленно и задумчиво пить его. Словно её ругань часть звуков природы. Ему было так дорого, всё пережитое недавно, что, точно, как в детстве красивую бабочку, не хотелось ему выпускать, смешивать с повседневностью то драгоценное, что согревал он в глубине своего сердца. Он, стоящий в луже у дома, в котором он прожил четверть века, был здесь, но не тут, а мысленно-далеко, далеко. И припомнилось Михаилу…
Весна. Он солдат в советской армии. Готовится к демобилизации, клеит альбом дембеля. И вот он получает письмо от любимой девушки, живущей в Нижнем Ломове под Псковом. Уже всё у них решено для обоих.
Он, после демобилизации выйдет на ее станции «Нижний Ломов». Она будет его там встречать, ждать на перроне.
И начнется их новая, очень добрая и счастливая жизнь. Оба считали дни, разделяющие их, радуясь, что с каждым днём, их становилось всё меньше.
И вот он едет к ней, сидя в вагоне. Вот свой он достал дембельный альбом и показывает за чаем своим попутчикам. Это семья – хорошая, не молодая семья: жена – женщина лет сорока, и её муж – ему под пятьдесят, Их дочка – милая толстушка…Семья. Миша показал попутчикам фото своей девушки. Те отмечают, что сразу видно, что девушка хорошая. Поздравляют с хорошим выбором…Но, проходящая мимо проводница объявляет, что: «Подъезжаем к Нижнему Ломову! Выходящие, приготовьтесь!!!»
И Михаил быстро собрался и, простившись с попутчиками, пошел к тамбуру. Но – вот он с рюкзаком стоит в тамбуре. Поезд подъезжает к станции Нижний Ломов. На перроне было, как-то пустынно. И он вскоре, ещё проезжая вдоль перрона, Михаил увидел Зою. Она – 20 летняя девушка, в голубом платье в синий горошек, с букетом ромашек стояла на станции, как они и договаривались. Она напряженно всматривалась в мелькающие вагоны, прижимая к себе букет ромашек. Вагон Михаила проехал дальше, а Зоя продолжала так же всматриваться в те, мелькающие напротив перрона, вагоны. Наконец, движение поезда стало замедляться и вагоны остановились. Двери вагона открылись далекова-то от Зои, но Михаил, сам того от себя такого не ожидая, не выбежал навстречу Зое. Он не вышел из вагона. Двери закрылись, и поезд поехал дальше. Он вдруг понял, что эта жизнь с нею, как что-то окончательное. А он вдруг ощутил, что не готов ставить точку в своей мужской биографии. Не готов. И потому, с его стороны честнее будет ехать дальше. Почему-то вспомнились прописи, мучительные прописи в первом классе. Когда его первая учительница Раиса Семеновна, крепко сжимая его кулачёк в своей натруженной мускулистой руке сельской учительницы, выводила по тетрадному листу, словно резцом по мрамору: «Миша любит маму! Мама моет раму»
Но у Миши не получались воздушные линии. Как у Раисы Семеновны не получались. А Раиса Семеновна нависла над ним пугающей и беспощадной тьмой, и всё в нём сопротивлялось тому, что, как бы криво не выводил он первые в своей жизни: «М, ааа, м-у» – маму он не станет от этого любить меньше. Но, нужно-то по прописям. Правильно по прописям, но не хочется. И они пугают своей расчерченностью – эти красивые прописи. Он отчетливо ощутил, что сейчас – это странная точка выбора в его жизни, и, если не последовать ей, то можно выпрыгнуть из жестких линеек прописей, что не готов он к плавному, твердому и легкому нажиму. А только измучает хорошую, добрую Зою.Да и себя тоже
Дверь вагона закрылась. И он всё стоял, так же прислонившись к стене вагона. Состав тронулся. Глядя на уплывающую, маленькую, тонкую Зою с ромашками, он точно, окаменев, смотрел на неё прощаясь. Попутчики, озадаченные его возвращением и поведением, расспрашивали: «что к чему?»
Но в задумчивости он ответил лишь, что-то невразумительное.
Это мгновение своего странного покоя, вошло в него, как врастает в дерево кусок железной ограды, или пули, но – поселилось то воспоминание занозой в его памяти навсегда, как те прописи в первом классе, старательные, но корявые.
Потом…Встреча с Ниной на танцах. Свидания. Женитьба. Рождение дочери. Свадьба дочери. Потом другая свадьба дочери. Потом еще другая свадьба дочери. Вечно усталая и раздраженная Нина. Михаил вдруг осознал, что он, словно, лишний в доме. Нина, грубоватая от природы, от накопившейся житейской усталости стала груба и с ним. И каждый новый зять, что поселялся в их доме, тоже одинаково хамили Михаилу. Но как-то и это притерлось, обжилось и почти не жало. Жили тесно и тускло. Однажды они затеяли ремонт. И, как и водится, выбрасывали все захламляющее жизненное пространство. И, снуя от помойки до дома и обратно с большущими пластиковыми тюками, Михаил вдруг обнаружил, что мешок оказался бракованным и склейка шва на боку лопнула. Всё содержимое мусорного пакета вывалилось прямо у контейнера. То, что он увидел среди барахла «на выброс», словно вытолкнуло его из дурного сна. Выбрасывая его старые, с точки зрения зятя, ненужные вещи, туда же положил и его дембельский альбом. Михаил подобрал среди его выброшенных вещей тот фотоальбом с дружескими наклейками и карикатурами. Пролистнул. И листая, увидел фото Зои. И её заткнутое между фотографиями письмо, последнее письмо, в котором они договаривались о встрече на станции «Нижний Ломов», тоже было там. Михаилом овладело беспокойство, несбывшееся стало звать его всё настойчивее. Он вернулся домой и, улучив минутку, когда вся семья шумно смотрела телевизор, уединился и написал Зое письмо "до востребования". Она ответила Михаилу, что по-прежнему ждет его. Завязалась переписка, словно не пролетело столько лет. Она написала, что всё простила и по-прежнему ждет его. И в результате он решился, поехал в Нижний Ломов. Приехав, отправился с большим букетом ромашек туда, где был её дом, по адресу на конверте. Но оказалось, что на этом месте давно уж нет дома, а высится современный, многоэтажный дом-«человейник». Здесь текла и шумела совсем другая жизнь. Он был озадачен. Попытался найти почтовое отделение по штампу на конверте. Но и тут он встретил лишь странности: уже лет тридцать, как больше нет такого почтового отделения.
Михаил, усталый и опечаленный, вернулся на станцию. Стал посреди той самой платформы, где из того вагона, проезжая мимо, он последний раз увидел Зою. И вдруг он увидел Зою. Это была всё та же прекрасная девушка, напряженно всматривающаяся в лица выходящих из вагона, только что подъехавшего поезда. Она ждет, встречает…Михаил бросился к ней с радостным криком:
– Зоя…Зоинька! Ты!!! Ты меня ждешь?
Та самая, ничуть не изменившаяся Зоя, с неожиданно обиженным и настороженным лицом, оглянувшись на его крик, ответила ему:
– Что Вам надо?! Как Вам не стыдно, вы мне в отцы годитесь, а пристает!
Имя мое откуда-то узнали, странно.
Тут Михаил рассмотрел, что её ромашки – не букет, а какой-то почерневший веник из увядших ромашек. А он и купил именно такой, который и она в тот день прижимала к себе, стоя на перроне в ожидании их встречи. И он протянул ей эти свежие, чудесные ромашки, почти прошептав:
– Зоинька, твои ромашки увяли. Вот возьми. Ты не узнаешь меня? Я Миша, твой Миша.
Всматриваясь в него, Зоя, задумалась и ответила:
– Странно…Человека, которого я здесь встречаю, тоже зовут Миша. Но. Вы, извините, я занята! Я тут встречаю человека.
Михаил, понимая, что все без надежно , и разобраться со всем этим нереально, замер, любуясь молодой и прекрасной Зоей. Стоял и улыбался, любуясь этой милой девушкой. Подошел поезд. И вагон остановился, как раз напротив. Он повернулся и вошёл в вагон. И так же, как тогда, молча прощаясь, смотрел и насмотреться не мог на Зою из вагона отъезжающего поезда.
Как и тогда, покорно по расписанию отъезжающего от перрона Нижнего Ломова.
Михаил, сидя на скамейке под зонтом, до мелочей вспоминал эту странную историю. И, как в детстве летом, не желая выходить на берег из теплой речной воды, он мысленно всё цеплялся за милые сердцу детали. Он вспоминал Зою. Её молодые изящные руки, держащие увядшие стебли старого букета. Как ветерок, шатающийся по станции, взметал её вьющиеся, тонкие светло-русые волосы. То же платье, и взгляд светло серых задумчивых глаз. Но сквозь эту реальность доносилась всё громче брань его жены Нины, всё так же, терпеливо стоящей на балконе. Соседи выходили из подъезда на работу. Кивком головы, с пониманием приветствуя его возвращение в родной Ругачёв. Стараясь, сохраняя нейтралитет, делая вид, что не слышат Нининой брани в его адрес, спешили на работу.
Михаил сел на скамейку перед домом и пребывая в той же задумчивости, достал из старомодного кейса, такого модного в забытые 70-е годы, бутылку с кефиром и булку. Допил кефир, закусывая булкой. Закрыв глаза, задремал и тихо замер на скамейке.
Когда он проснулся, это была уже глубокая ночь. Вдруг голос Нины словно потеплел. Она произнесла:
– Мишуня! Ну, хватит меня перед соседями позорить. Иди домой.
И Михаил, складывая зонтик, вздохнул и пошел домой. А из его потертого кейса выпал железнодорожный билет в один конец «Нижний ЛОМОВ»-« РУГАЧЁВО» – плацкарт.
