Читать книгу: «Процедура»

Введение

Город был маленьким и серым. На окраине возвышались остовы заводских цехов: ржавые металлические рёбра, перекрытия без крыш, трубы, давно потерявшие своё назначение. Заводы закрылись, дым из труб исчез, но копоть по-прежнему оседала на снегу. Снег становился серым, лица прохожих казались такими же бесцветными, а низкое небо словно сливалось с землёй.

В баре «Причал» пили водку, заказывали кофе или просто сидели за столиками, ничего не заказывая. Толя за стойкой протирал одно и то же место, будто надеялся стереть с поверхности невидимое пятно. У окна двое стариков играли в домино. Костяшки негромко постукивали по столу, телевизор под потолком показывал новости без звука. На стойке лежала забытая кем-то газета.

Воронцов не брался за дела уже полгода. После развода он съехал в однокомнатную квартиру на третьем этаже, где из окна был виден старый забор с трещиной и заброшенные заводские корпуса за ним. Его жизнь постепенно свелась к нескольким повторяющимся действиям: проснуться, выпить кофе, одеться и отправиться в «Причал». Там Толя ставил перед ним бутылку, Воронцов наливал себе, а потом возвращался домой. На следующий день всё повторялось.

Однажды утром он наткнулся в газете на короткую заметку, затерявшуюся среди районных новостей. «Тело молодой девушки найдено в квартире на Заводской улице». Он прочитал первую фразу и перевернул страницу.

Тогда ему казалось, что эта история его не касается.

Глава 1. «Серый декабрь»

Воронцов проснулся от привычного ощущения, что за окном снова идёт снег. Он не слышал, как снежинки ударяются о стекло, но почему-то знал, что снегопад начался ещё ночью и теперь медленно засыпает город. Так же ясно он понимал, что наступивший день ничем не будет отличаться от предыдущего.

Сквозь мутное стекло сочился серый декабрьский свет. Воронцов сел на край кровати, некоторое время глядя перед собой, а затем сбросил ногой одеяло, сползшее на пол. Простыня сбилась в комок. Когда ступни коснулись линолеума, холодного и слегка липкого, пальцы невольно поджались.

Вся его квартира состояла из одной комнаты и крошечной кухни. На третьем этаже старой пятиэтажки, окнами к заводской окраине, он жил уже несколько месяцев, хотя до сих пор не привык к здешней тишине. За забором высились остовы цехов, похожие на скелеты огромных животных. Днём ржавые конструкции казались серыми, к вечеру чернели, а сейчас снова сливались с небом. Из труб давно не шёл дым, но снег всё равно покрывался копотью.

На столе стояла пустая бутылка «Хлебного дара». Рядом лежал пепел, а в стакане на дне осталась тонкая плёнка воды. Пепельница была набита окурками. Воронцов не мог вспомнить, когда выкурил последнюю сигарету, как не мог вспомнить и того, в какой момент вчерашний вечер закончился.

Поднявшись, он потянулся. В спине и шее привычно хрустнуло. Боли не было, только неприятное напоминание о возрасте и годах, которые он давно перестал считать.

До кухни было три шага. Холодильник монотонно гудел, и этот звук казался единственным признаком жизни в квартире. Воронцов открыл кран, набрал полный стакан воды и выпил залпом. Потом налил ещё один. Вода отдавала железом, но он давно перестал обращать внимание на её вкус.

Он поставил чайник на плиту. Конфорка загорелась лишь с третьего щелчка. Пока вода нагревалась, Воронцов подошёл к окну и посмотрел на заводские корпуса.

Снег падал мелко и косо, кружился над двором, цеплялся за ветви голых деревьев. Белым он оставался лишь несколько мгновений, прежде чем смешивался с городской грязью. Копоть оседала даже там, где уже давно нечему было дымить. Воронцов видел это каждое утро, но никогда не задумывался, почему так происходит. Он просто смотрел в окно, пока не закипал чайник.

Щелчок вернул его к действительности. Он насыпал в кружку ложку кофе с горкой, добавил ещё немного и залил кипятком. Размешав напиток, оставил ложку внутри и понёс кружку к окну.

Закурил. Синяя пачка «Явы» лежала на подоконнике. Первая затяжка обожгла горло, глаза защипало. Воронцов выдохнул дым в сторону стекла, и тот ненадолго задержался мутным облачком, прежде чем медленно пополз вниз.

За окном по-прежнему лежали руины заводов. Он смотрел на них, не пытаясь связать с ними какие-либо воспоминания или мысли. Просто смотрел, пока кофе не остыл настолько, что его можно было пить. Потом осушил кружку в три глотка.

В прихожей висело узкое зеркало с трещиной в нижнем углу. Один из крепёжных винтов давно выпал, поэтому зеркало перекосилось, но Воронцов не собирался его чинить. Он остановился перед ним и внимательно посмотрел на своё отражение.

Ему было сорок семь, хотя выглядел он лет на восемь больше. Кожа приобрела землистый оттенок, под глазами залегли желтоватые мешки, напоминавшие старые синяки. Щетина отросла за четыре дня и уже заметно поседела. Серебро пробивалось и на висках. Губы потрескались, серые глаза смотрели на него без видимого интереса.

Он не выглядел уставшим. Усталость предполагает, что человек ещё чего-то хочет, но у него оставались только привычки. Даже собственное отражение не вызывало никаких чувств. Воронцов продолжал смотреть на себя лишь потому, что не видел причины отворачиваться.

За кроватью на стене выделялся светлый прямоугольник размером примерно тридцать на тридцать сантиметров. Когда-то там висела рамка. Воронцов снял её полгода назад или, возможно, год. Теперь он не мог вспомнить ни того, что находилось внутри, ни того, куда делась сама рамка. Фотография, лист бумаги, какой-то диплом — память не давала ответа. Остался только чистый квадрат на выцветших обоях, словно стена сохранила след того, что сам он предпочёл забыть.

В шкафу висели три рубашки, одни брюки и старый свитер. Белая рубашка давно потеряла первоначальный цвет, две серые ничем от неё не отличались. Воронцов выбрал свитер, натянул его через голову и обулся. Шнурок на правом ботинке порвался, поэтому он стянул концы узлом. Затем снял с вешалки тёмную куртку на ватине с капюшоном. В карманах лежали ключи, сигареты, зажигалка и пятьсот рублей мелочью.

Он вышел, захлопнул дверь и направился к лестнице. На площадке пахло сыростью и кошками. Лифт не работал уже год, поэтому пришлось спускаться пешком. Впрочем, три этажа давно перестали казаться ему расстоянием, заслуживающим внимания.

Бар «Причал» находился на углу Заводской и Пролетарской. Двухэтажное кирпичное здание когда-то было красным, но теперь кирпич потемнел до бурого. Над входом висела деревянная вывеска с неровными буквами. Когда-то их нарисовали вручную, и с тех пор краска облупилась, а дерево потемнело от дождей. К двери вели три бетонные ступеньки, на второй зиял скол. Железное полотно было обтянуто кожзаменителем, который давно начал отслаиваться по краям.

Воронцов пришёл в семь, как приходил почти каждый день. Толя стоял за стойкой в старом фартуке, некогда белом, а теперь одинаково сером и утром, и к вечеру. Он молча кивнул посетителю. Воронцов ответил тем же и направился к своему месту у стены, на крайний стул.

Толя поставил перед ним стакан и бутылку «Хлебного дара», не задавая вопросов. Это давно стало частью их негласного распорядка. Воронцов открутил крышку, налил водку до краёв и выпил, не закусывая. Алкоголь обжёг горло, затем разлился по телу знакомым теплом, которое вскоре сменилось холодом. Желудок на мгновение сжался и снова расслабился.

Под потолком на кронштейне висел телевизор. На экране шли новости: диктор двигал губами, внизу ползла строка с сообщениями. Звука не было. Воронцов не читал бегущую строку и не пытался разобрать, о чём говорят в студии.

У окна сидели двое стариков. Один играл в кепке, другой снял свою и положил рядом. Они почти не разговаривали, ограничиваясь короткими репликами, когда требовалось обозначить ход. Костяшки домино тихо стучали о стол. Один из стариков время от времени снимал кепку, вытирал ладонью лысину и снова надевал её, словно совершал необходимый ритуал.

Воронцов налил второй стакан. Выпил и прислушался к собственному телу, но оно никак не отозвалось. Его не мутило, голова оставалась ясной, руки не дрожали. Возможно, он ещё не успел опьянеть, а возможно, просто перестал замечать привычное действие алкоголя. Граница между трезвостью и опьянением стёрлась настолько давно, что теперь он не видел смысла её искать.

За стойкой Толя протирал поверхность серой тряпкой. В ведре стояла мутная вода, тоже серая. Он снова и снова возвращался к одному и тому же месту, хотя оно давно было чистым. В баре, кроме Воронцова и стариков, никого не было, и Толя занимал руки работой, не требовавшей ни внимания, ни мыслей.

После третьего стакана Воронцов поставил пустую посуду на стойку. Толя подошёл, забрал бутылку и убрал её под прилавок, оставив неподалёку. Этот жест мог означать и «хватит», и «потом». Толя не объяснял, Воронцов не спрашивал. Они оба давно привыкли обходиться без слов.

У стены, возле самого локтя Воронцова, лежала районная газета. Четыре полосы дешёвой бумаги, потемневшей по краям. Кто-то принёс её утром и забыл на стойке. Воронцов обычно не читал газет. Когда именно он перестал следить за новостями, тоже не помнил. Да и прежде они интересовали его главным образом по работе.

Он не собирался тянуться к газете, но взгляд сам скользнул по заголовкам. Старая профессиональная привычка оказалась живучее всего остального. Даже теперь, когда он давно перестал заниматься расследованиями, внимание автоматически цеплялось за то, что могло оказаться важным.

На второй полосе, внизу, обнаружилась небольшая заметка без подписи корреспондента.

«Тело молодой девушки найдено в квартире на Заводской улице».

Воронцов задержал взгляд на заголовке, затем прочитал первую строку: «Вчера вечером в квартире на Заводской улице обнаружено тело…»

Дальше читать не стал.

Заводская улица. Пятиэтажный дом. Молодая девушка. Наверняка у неё был парень, как почти у всех. Возможно, он уже нашёлся. Возможно, его ещё искали. Воронцов не собирался гадать.

Он перевернул страницу. Там были спортивные результаты, матчи, которых он не смотрел, и кроссворд, брошенный кем-то на половине. Несколько клеток остались незаполненными, рядом виднелся след от чашки.

Не его дело.

Он не брался за подобные истории. Вообще ни за какие дела. Последнее расследование закончилось полгода назад: муж подозревал жену в измене, жена ушла к другому, а Воронцову пришлось искать пропавшую собаку. Он нашёл её, получил деньги и потратил их. На этом его профессиональная деятельность завершилась.

Толя поставил перед ним чашку чёрного кофе без сахара. Воронцов не просил, но хозяин бара знал, что после водки тот обычно выпивает ещё и кофе. Он обхватил кружку ладонями, позволяя теплу постепенно согреть пальцы.

Вскоре старики закончили партию. Костяшки отправились в мешочек, мешочек — в карман. Один из них кивнул Толе, другой молча направился к выходу. Дверь хлопнула, и бар словно стал просторнее. Теперь слышно было, как Толя моет стаканы в раковине и как вода булькает, ударяясь о металлическое дно. Телевизор продолжал показывать беззвучные новости.

Воронцов сидел, глядя на остывающий кофе. Бутылка оставалась под стойкой, а Толя один за другим мыл стаканы, расставляя их на полке. Время тянулось медленно, не предлагая ни причины для беспокойства, ни повода куда-либо торопиться.

Без десяти десять Толя вытер руки о фартук и произнёс, не глядя на посетителя:

— Закрываю.

Воронцов поднялся, снял куртку со спинки стула и натянул её. Капюшон набросил на голову уже у двери. Сигарету достал на ходу, но закурил только снаружи.

Снег продолжал идти. Мелкие сухие хлопья ложились на асфальт и почти сразу темнели от копоти. Воронцов затянулся и посмотрел на улицу. Она была пуста. Над перекрёстком мигал фонарь: свет загорался, гас, снова вспыхивал. В промежутках темнота казалась густой и вязкой, словно её можно было потрогать рукой.

Он пошёл вдоль тротуара, придерживаясь его края. Лужи затянуло тонким ледяным слоем, который хрустел под подошвами. Ботинки скользили, но Воронцов не замедлял шага. Тело само помнило дорогу, знало, где под снегом прячется яма, где асфальт вздулся от мороза и на каком участке лёд особенно опасен.

По пути он миновал закрытый ларёк с опущенными решётками, ряд гаражей с ржавыми воротами, навесными замками и тяжёлыми цепями. У пятиэтажки несколько окон были освещены, остальные тонули в темноте. На втором этаже горело одно жёлтое окно. Кто-то ещё не спал или просто забыл выключить свет.

Свернув на Набережную, Воронцов вышел к реке.

Она лежала в низине между двумя берегами, почти неразличимая в темноте. У кромки тянулся серый неровный лёд, рассечённый тонкими трещинами. Посередине оставалась открытая вода, чёрная и гладкая. Свет фонарей сюда не доставал, поэтому поверхность казалась сплошным провалом.

Воронцов прошёл мимо, не останавливаясь. Только повернул голову, скользнув взглядом по воде, и тут же посмотрел вперёд. Шаг не сбился, направление не изменилось. Река осталась позади.

Снег глухо поскрипывал под ногами, больше напоминая песок, чем настоящий снег. Копоть набивалась в протекторы ботинок, смешиваясь с грязью. Воронцов продолжал идти, пока не добрался до своего дома.

Подъездная дверь была тяжёлой, а пружина тянула её обратно, не позволяя оставить открытой. Внутри царила темнота. Лампочка на втором этаже не горела уже третий месяц, и никто не собирался её менять. Воронцов поднялся на третий этаж, вставил ключ в замок и повернул. Дверь открылась с тихим щелчком.

В квартире было темно. Он не стал включать свет, снял ботинки, повесил куртку на вешалку и сел на кровать.

Некоторое время Воронцов рассматривал свои руки. Пальцы покраснели от холода, костяшки обветрились, но ногти оставались короткими и чистыми. Ладони были сухими, без мозолей. Руки следователя, привыкшего держать ручку, заполнять протоколы и подписывать ордера. Когда-то они работали почти каждый день, перебирали документы, листали фотографии, указывали на детали, которые другие не замечали. Теперь просто лежали на коленях, не зная, чем себя занять.

Он медленно сжал кулаки, затем разжал. Суставы тихо хрустнули.

Лёг на кровать и подтянул с пола одеяло. На тумбочке лежали сигареты и телефон. Пустую бутылку, стоявшую утром на столе, он выбросил, а пепельницу вымыл. В комнате почти ничего не изменилось, но даже эти мелочи требовали усилий, которых он не всегда находил в себе.

Над кроватью тянулась трещина от угла к центру потолка. Она появилась давно и, кажется, больше не росла. В дальнем углу проступило пятно сырости. На стене напротив оставался светлый квадрат, где прежде висела рамка. Воронцов по-прежнему не мог вспомнить, что находилось внутри неё.

Он лежал на спине, глядя в потолок. Глаза не закрывались, хотя тело постепенно тяжелело. За окном шёл снег, а свет уличного фонаря пробивался сквозь стекло. С третьего этажа было видно, как тот мигает, словно никак не мог решить, стоит ли ему продолжать гореть.

Воронцов не спал.

Глава 2. «Клиент»

В половине восьмого задребезжал телефон, лежавший на тумбочке. Не мелодия, а короткая сухая вибрация, от которой стакан с водой медленно сдвинулся по поверхности. Вода внутри колыхнулась. Экран загорелся, высветив незнакомый местный номер.

Воронцов смотрел на телефон, не торопясь отвечать. Тот замолчал, но секунд через десять зазвонил снова. Номер не изменился. Белый свет экрана падал на потолок, выхватывая из темноты знакомую трещину и пятно сырости.

Он протянул руку, нажал боковую кнопку, отключая звук, и снова откинулся на подушку. Телефон продолжал вибрировать. Потом ещё раз. На четвёртый звонок Воронцов перевернул его экраном вниз.

В комнате стало тихо.

Он подтянул к себе скомканное одеяло и уставился в потолок. Подушка оставалась холодной, за окном едва серел декабрьский день. На стене по-прежнему выделялся светлый квадрат, оставшийся после снятой рамки. Воронцов лежал, не пытаясь вспомнить, что в ней было, и не думая о том, кто ему звонил.

Телефон больше не беспокоил. Прошло минут двадцать, может, полчаса. Он не смотрел на часы и не собирался выяснять, кому понадобился в такую рань.

Затем в дверь постучали.

Вернее, не совсем в дверь, а в стену рядом с ней. Три сухих удара костяшками, равномерных и неторопливых.

Воронцов сел на кровати. Ступни коснулись холодного линолеума. Он посмотрел на часы: восемь сорок.

Стук повторился. Те же три удара, с одинаковыми промежутками между ними.

Воронцов поднялся, натянул вчерашний серый свитер и надел брюки, в которых спал. Ботинки стояли у двери. Он сунул в них ноги, не потрудившись зашнуровать. На правом ботинке по-прежнему держался узел на порванном шнурке.

Щёлкнул замок. Воронцов открыл дверь.

На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Ухоженная, с гладкой кожей и короткими крашеными волосами, в которых не было заметно ни одной седой пряди. Длинное тёмно-серое пальто из хорошей шерсти закрывало её почти до щиколоток. Высокий воротник, кожаные перчатки, небольшая чёрная сумка, которую она держала обеими руками перед собой.

Она явно была не из этого района. На чистых чёрных туфлях не осталось ни следа городской копоти. Маленькие золотые серьги выглядели неброско, но дорого. Женщина не походила на человека, привыкшего ходить по этим улицам.

Она смотрела прямо на Воронцова. Глаза карие, сухие, без слёз. Однако припухшие веки и краснота у ресниц выдавали недавний плач. Сейчас она держалась, собравшись настолько, насколько позволяли обстоятельства. Её пальцы сдавливали ручку сумки, и кожа перчаток натянулась на побелевших костяшках. У большого пальца левой руки разошёлся шов, из которого торчала короткая чёрная нитка.

— Мою дочь убили, — произнесла она. — Мне сказали, вы раньше были следователем.

Голос оказался неожиданно ровным и тихим. Так могла бы говорить школьная учительница, объявляя оценки в конце четверти.

Воронцов продолжал смотреть на её руки. Он давно привык замечать подобные мелочи раньше, чем осознавать, зачем они привлекли его внимание.

— Заходите, — сказал он.

Женщина переступила порог и остановилась в прихожей. Её взгляд прошёлся по комнате, задержавшись на кровати, столе, стуле и старом шкафу. Она осмотрелась не с любопытством, а скорее оценивая обстановку и человека, к которому пришла. Заметила, должно быть, и пустую пепельницу, и светлый квадрат на стене, и окно, за которым виднелись ржавые остовы заводских цехов.

Воронцов не пытался ничего объяснять. Он не предложил ей снять пальто, не спросил, хочет ли она чаю. В комнате имелся только один стул, и женщина сама села на него, поставив сумку на колени. Сцепленные пальцы легли поверх застёжки. Сумка оказалась между ней и окружающим миром, словно небольшой щит.

Воронцов остался стоять возле двери. Садиться на кровать или прислоняться к стене он не стал.

— Ирина Дмитриевна Котова, — представилась женщина. Фамилию произнесла так, словно заполняла протокол.

Он коротко кивнул.

— Обратитесь в полицию. Дело ведёт Костров. Молодой, грамотный. Разберётся.

Ирина Дмитриевна не ответила. Она продолжала смотреть на Воронцова, почти не моргая. Казалось, слова не достигли её или она заранее приготовилась услышать именно такой ответ.

Наконец женщина заговорила:

— Я у него была. Он меня не слушал. Он слушал только себя.

Воронцов моргнул, потом ещё раз. Глаза защипало, и он невольно отвёл взгляд к окну. За стеклом серели заводские корпуса. Он смотрел на них несколько секунд, прежде чем снова повернуться к посетительнице.

— Расскажите.

Дочь звали Марией. Ей было двадцать три года, она училась на последнем курсе факультета журналистики и жила одна в съёмной квартире на Заводской улице. Общежитие она не любила, поэтому мать помогала оплачивать отдельное жильё. Отец тоже давал деньги, когда вспоминал о дочери.

Отца звали Дмитрий Сергеевич Котов. Он владел несколькими автосервисами: три находились в городе, ещё один располагался за его пределами. С женой Котов развёлся шесть лет назад. Ирина Дмитриевна ушла, дочь осталась с отцом, но по-настоящему близкими они так и не стали. Деньги у семьи были, внимания Марии не хватало.

— Он хочет всё замять, — сказала Ирина Дмитриевна. Её голос по-прежнему оставался ровным. — Брезгует.

— Чем именно?

— Всем этим. Полицией, разговорами, вопросами. Его дочь убили, а он не хочет, чтобы об этом узнали.

Женщина разомкнула пальцы и тут же снова сцепила их. Перчатки натянулись на костяшках.

— Я одна хочу знать, кто это сделал.

Воронцов слушал, стоя возле двери. Руки свободно свисали вдоль тела, ладони оставались открытыми. Когда-то он сознательно использовал этот жест во время разговоров с людьми: открытые ладони располагали к доверию, показывали, что собеседнику нечего опасаться. За двадцать лет работы он настолько привык к подобным приёмам, что теперь воспроизводил их машинально, даже не задумываясь.

— Мария жила одна, — продолжила Ирина Дмитриевна. — У неё были друзья, подруги. Был парень, но они расстались месяца три назад. Он иногда приходил к ней. По крайней мере, она говорила, что виделись они дважды после расставания. Вроде бы всё было нормально, без скандалов.

— Как его звали?

— Денис. Фамилию не знаю.

— Кто-нибудь ещё к ней приходил?

— Не рассказывала. Мы созванивались раз в неделю, обычно по воскресеньям. Она никогда не жаловалась. Маша вообще не из тех, кто жалуется.

— О чём вы говорили?

— Об учёбе, дипломе, стажировке в газете. Рассказывала про собаку подруги, жаловалась, что устаёт. Обычные разговоры.

Женщина замолчала. Её взгляд остановился на стене, на светлом квадрате, оставшемся после снятой рамки. Она смотрела на него так, будто заметила что-то важное, но не решалась спросить.

Воронцов не торопил её.

Прошло несколько секунд, прежде чем Ирина Дмитриевна заговорила снова. Голос стал тише и тоньше, словно натянутая струна, готовая отозваться на малейшее прикосновение.

— Она была такая живая. Всё делала быстро, бегала, смеялась, ела на ходу. Всегда носила печенье в кармане куртки. Представляете? Ест на улице, как маленькая девочка, а потом весь карман в крошках. Я ей говорила: «Маша, сядь и поешь нормально». А она только смеялась.

Ирина Дмитриевна не заплакала. Голос оставался сухим, почти бесстрастным, но сцепленные пальцы наконец разомкнулись. Она положила ладони на сумку, расправив их так, словно до этого долго удерживала что-то тяжёлое и теперь позволила себе отпустить.

Воронцов смотрел на её перчатки. Левая лежала рядом с сумкой, и у большого пальца всё так же торчала загнутая чёрная нитка. Он почему-то продолжал следить за ней, будто в этой мелочи было что-то, что следовало запомнить.

В комнате повисла тишина. Прошло пять секунд, потом ещё несколько.

— Двадцать тысяч в месяц, — сказал Воронцов. — Аванс десять.

Ирина Дмитриевна подняла глаза. Ни удивления, ни облегчения на её лице не появилось. Она просто кивнула.

Из сумки женщина достала белый конверт без надписей. Он не был заклеен. Она открыла его и вынула деньги. Пятитысячные купюры выглядели новыми, края оставались ровными, бумага сухо хрустела при каждом движении. Ирина Дмитриевна пересчитала их, едва заметно шевеля губами, и протянула Воронцову две купюры.

Он взял деньги и сложил пополам, после чего сунул в карман свитера, даже не взглянув на номинал. Остальные купюры женщина по-прежнему держала в конверте, протягивая его следом.

Воронцов взял конверт, перевернул и высыпал содержимое обратно ей на колени. Несколько купюр разлетелись в стороны. Одна упала на пол.

Ни он, ни Ирина Дмитриевна не стали сразу её поднимать.

— Аванс, — сказал Воронцов. — Остальное по факту.

Женщина молча собрала деньги. Сначала те, что лежали на коленях, затем подняла купюру с пола. Сложила всё в конверт, убрала его в сумку и застегнула молнию. После этого снова положила руки поверх сумки, сцепив пальцы.

— Когда?

— Сегодня схожу. Посмотрю.

Ирина Дмитриевна поднялась. Стул скрипнул по полу. Она машинально расправила пальто, провела ладонью в перчатке по ткани, разглаживая несуществующую складку. Возле двери надела туфли, почти не наклоняясь, привычным движением помогая себе носком другой ноги.

— Спасибо, — произнесла она.

Воронцов ничего не ответил, только открыл дверь.

Женщина вышла на лестничную площадку. Её шаги постепенно затихли, затем хлопнула дверь подъезда.

Воронцов закрыл дверь квартиры и несколько секунд стоял неподвижно. Потом достал из кармана две купюры и положил их на стол. Новые, плотные, с мелкой сеткой водяных знаков. Рядом стояла чистая пепельница.

Он закурил и подошёл к окну.

За стеклом по-прежнему лежали серые заводские корпуса, медленно засыпанные снегом. Свет с улицы был таким же бесцветным, как и утром.

Воронцов вспомнил разошедшийся шов на перчатке Ирины Дмитриевны. Чёрная нитка, загнутая у большого пальца, почему-то не выходила из головы.

К полудню он собрался. Проверил карманы, убедился, что на месте сигареты, зажигалка, ключи и деньги, затем надел куртку с капюшоном. На этот раз зашнуровал оба ботинка, хотя узел на правом так и оставил. Развязывать его было некогда, да и незачем.

До Заводской он решил идти пешком.

Дорога занимала около часа. На автобусе можно было добраться минут за двадцать, но Воронцов не спешил. Он вышел во двор, пересёк пустую площадку с качелями без сидений и столбом, на котором когда-то висел фонарь. Затем прошёл через соседний двор, мимо гаражей с ржавыми воротами и тяжёлыми цепями, и вышел на улицу, где закрытый ларёк прятался за решёткой и навесным замком.

Вдоль старого бетонного забора он шёл медленно. На одном участке по поверхности тянулась глубокая трещина. Воронцов провёл по ней ладонью, почувствовав под пальцами холодную шероховатость бетона. За ограждением поднимались остовы цехов, ржавые конструкции и провалившиеся перекрытия. На металле лежал снег, уже потемневший от копоти.

Он начал прикидывать, с чего стоит начать. Мария жила одна. Кто-то знал об этом, кто-то приходил к ней. Бывший парень был очевидным кандидатом, но очевидность ещё ничего не доказывала. Следовало выяснить, с кем девушка общалась в последние дни, кто видел её перед смертью и кому могла помешать. Развод родителей тоже мог иметь значение. Иногда семейные обстоятельства оказывались важнее, чем казалось на первый взгляд.

Мысли возникали короткими последовательностями, сменяя одна другую, пока ноги сами несли его вперёд. Воронцов не пытался выстроить окончательную версию по дороге. Сначала нужно было увидеть место, понять, что осталось после работы полиции, и только потом делать выводы.

Он миновал реку. Чёрная вода по-прежнему лежала между серыми ледяными берегами. Воронцов повернул голову, взглянул на неё на ходу и продолжил путь.

У автобусной остановки треснуло стекло, а на расписании не хватало половины листа. У ближайшего магазина сорвало вывеску, державшуюся теперь лишь одним углом. Дальше тянулись пятиэтажки с тёмными и жёлтыми окнами, застеклёнными и открытыми балконами, спутниковыми тарелками и бельём, замёрзшим на верёвках.

Наконец он добрался до Заводской.

Нужный дом оказался обычной панельной пятиэтажкой. Между плитами чернели швы, потемневшие от сырости. Балконы отличались друг от друга: одни были застеклены, другие оставались открытыми, с ржавыми перилами и облупившейся краской. На втором этаже застывшее на морозе бельё торчало наружу, словно выцветший флаг.

Домофон у подъезда не работал. Его экран потух, цифры на кнопках стёрлись. Дверь оставили приоткрытой, подперев кирпичом, поэтому Воронцов без труда вошёл внутрь.

На первом этаже горела лампочка, на втором царила темнота. В подъезде пахло сыростью, кошками и старой масляной краской, тянувшей из подвала. Бетонные ступени когда-то покрыли краской, но теперь она облупилась почти до основания. Перила были холодными и влажными на ощупь.

Воронцов поднялся на третий этаж.

Дверь квартиры ничем не выделялась среди остальных. Обычная деревянная, обитая кожзаменителем, который облез по краям. Один врезной цилиндровый замок, без дополнительной накладки.

На косяке сохранились следы опечатывания. Два куска скотча когда-то накладывали крест-накрест, но теперь их сняли. На дереве остались серые липкие полосы, а по краям виднелись неровные следы клея. Скотч отрывали торопливо, не заботясь о том, чтобы сохранить аккуратность.

Квартира больше не была опечатана.

Воронцов остановился перед дверью, засунул руку в карман и достал сигарету из синей пачки «Явы». Зажал её губами, но не закурил. Просто стоял, сунув руки в карманы куртки.

На лестничной площадке было холодно. Из щелей тянуло сквозняком, а лампочка над головой не горела. Воронцов смотрел на дверь и пытался представить, что находится за ней: мебель, вещи, следы чужого присутствия, детали, которые полиция могла заметить или пропустить.

За этой дверью жила девушка, носившая печенье в кармане куртки.

Теперь её не было.

Воронцов продолжал стоять, не вынимая сигарету изо рта. Войти он пока не решался.

Глава 3. «Запах»

Сигарета застряла у Воронцова в зубах. Он стоял перед дверью, засунув руки в карманы куртки, и внимательно изучал замок. Обычный врезной цилиндровый механизм, без защитной накладки. На личинке виднелись царапины, словно кто-то пытался открыть дверь не только ключом, но и посторонним предметом, возможно отвёрткой. Однако сам замок оставался целым. Его не выламывали.

Воронцов вынул сигарету изо рта, зацепил за ухо и положил ладонь на дверную ручку. Дверь поддалась без сопротивления. Петли были смазаны, поэтому она открылась совершенно бесшумно.

За порогом начиналась узкая прихожая шириной примерно полтора метра. Слева на стене висели три крючка, справа находилась небольшая полка на уровне пояса. На полу лежал резиновый коврик с изображением листьев. Чёрный рисунок на сером фоне выглядел неожиданно чистым.

На одном из крючков висела джинсовая куртка с густым искусственным мехом на воротнике. Куртка сидела ровно, не перекосившись на вешалке. Левый карман слегка оттопыривался, будто внутри что-то лежало. Воронцов заметил это, но пока не стал проверять.

Обувь была расставлена у стены носками к двери. Рядом стояли зимние коричневые ботинки на толстой подошве, когда-то белые кроссовки, теперь посеревшие от грязи, и чёрные балетки со стоптанными внутренними краями. Шнурки на кроссовках оставались развязанными. При этом все три пары стояли аккуратно, на привычных местах. Так бывает, когда человек торопится выйти, а потом возвращается и машинально ставит обувь у стены.

На полке лежала связка из двух ключей с пластиковым брелоком в виде белой кошки с розовыми ушами. Один ус у фигурки был отломан. Рядом находились проездной в прозрачном чехле и аптечный чек.

Воронцов взял чек и посмотрел на дату. Два дня назад. В списке покупок значились парацетамол и витамин С. Мария либо простудилась, либо почувствовала недомогание и решила подстраховаться.

Он положил бумажку на прежнее место, точно совместив её края с оставшимся на полке следом. Затем на мгновение задержал пальцы на пластиковом чехле проездного, после чего убрал руку.

Из прихожей открывался проход в единственную комнату. Двери не было, проём закрывала отодвинутая в сторону серая занавеска.

Односпальная кровать стояла у стены. Постель оставалась незаправленной, но одеяло не было сильно смято. Его откинули к одному краю, а на подушке сохранилась узкая вмятина. Кто-то лежал здесь, но, судя по всему, недолго. Возможно, Мария прилегла ненадолго, а затем встала. Или успела заснуть и почти сразу проснулась.

У кровати стояла тумбочка. На ней находился стакан с водой, наполненный примерно на треть. На стенке остался едва заметный отпечаток губ, без следов помады. Рядом лежал телефон, подключённый к зарядному устройству. Провод уходил за тумбочку к розетке, экран оставался тёмным.

Воронцов не стал трогать телефон.

На тумбочке лежала тонкая книга в мягкой обложке, сборник статей по журналистике. Одна страница была загнута: сто двенадцатая. Мария читала книгу или возвращалась к уже знакомому материалу. Воронцов запомнил номер страницы и положил сборник обратно.

У окна стоял стол. На нём лежал закрытый ноутбук, на матовой поверхности которого сохранился отпечаток ладони. Рядом стояла кружка с остывшим чаем. Высохший пакетик всё ещё висел на ручке. Судя по цвету напитка, Мария пила обычный чёрный чай без молока.

Возле кружки лежал открытый прозрачный пакет с печеньем. Внутри оставались три штуки, а вокруг рассыпались мелкие светлые крошки.

Воронцов наклонился над столом. Крошки выделялись на тёмной поверхности, и он некоторое время рассматривал их, пытаясь понять, как именно Мария ела. Сидела за столом или ходила по комнате, время от времени доставая печенье из пакета? Ответа не было, но сама привычка вдруг показалась ему важной.

На стене висели пять фотографий, прикреплённых кнопками без рамок. На первой Мария стояла с двумя подругами. Все трое обнимались за плечи и смеялись, глядя в объектив. На второй девушка была между родителями. Мужчина справа выглядел крепким, загорелым, уверенным в себе. Дмитрий Сергеевич Котов. Женщина слева, светловолосая и спокойная, была матерью Марии.

На третьей фотографии изображалась большая рыжая собака с высунутым языком. Чья она была, Воронцов пока не знал. На четвёртой Мария стояла одна на мосту или набережной. За её спиной виднелась серая река, ветер раздувал волосы, а на лице играла открытая улыбка.

Последний снимок заставил его задержаться.

Мария стояла рядом с молодым мужчиной. Тёмные волосы, невысокий рост. Парень обнимал её за плечо, однако девушка не улыбалась. Она смотрела в камеру серьёзно, почти настороженно.

Воронцов внимательно изучил лицо мужчины, стараясь запомнить его черты. Вероятно, это был Денис, бывший парень, о котором говорила Ирина Дмитриевна. Пока это оставалось лишь предположением, но фотографию следовало иметь в виду.

Кухня находилась всего в нескольких шагах от комнаты. Пространство отделяла от неё гипсокартонная перегородка. Вдоль стены разместились плита, раковина и небольшой холодильник, спрятанный под столешницей. Посреди кухни стоял деревянный разделочный стол.

На доске лежал большой кухонный нож. Рядом оставалась половина очищенной луковицы и нарезанная кружками морковь. Три кружка упали с доски и лежали на столе.

Мария готовила. Судя по оставленным продуктам, она собиралась продолжить, но что-то помешало ей закончить начатое. Возможно, она торопилась. Возможно, её прервали.

На плите стояла эмалированная кастрюля среднего размера. На одной из ручек откололась часть покрытия. Воронцов снял крышку.

Внутри был суп с крупно нарезанным картофелем, луком и морковью. На поверхности застыла тонкая жирная плёнка. Блюдо давно остыло. Девушка успела поставить кастрюлю на плиту, но так и не вернулась к приготовлению еды.

Воронцов накрыл кастрюлю крышкой. Металлическая ручка была холодной. На разделочном столе подсох срез луковицы. В квартире всё словно замерло на середине обычного домашнего дня.

Он вернулся в комнату и направился к ванной.

Дверь была белой, из МДФ, с тёмным пятном в нижней части. На ней стояла круглая латунная ручка. Воронцов взялся за неё и повернул.

Запах ударил сразу.

Не постепенно, не едва заметной примесью в воздухе, а плотной волной, едва он открыл дверь. В ванной, похоже, давно не проветривали. Застоявшийся воздух словно обволок лицо тёплой влажной тканью.

Запах был сладковатым, синтетическим, с отчётливой химической нотой. Не духи и не дорогая косметика. Что-то простое, дешёвое, из тех средств, которые покупают на рынке без особых раздумий.

Гель для душа.

На полке стоял пластиковый флакон без этикетки, наполненный примерно наполовину. Крышка была закрыта не до конца. Под флаконом на поверхности полки сохранилось мокрое кольцо, оставленное его дном.

Рядом находились шампунь в бутылке с этикеткой, одноразовая бритва в пластиковом чехле и небольшой тюбик крема для рук, выдавленный почти до самого конца. На краю ванны висело полотенце. Серое, с белой полосой, ещё влажное и не успевшее высохнуть.

Воронцов остановился на пороге.

Он втянул воздух, пытаясь понять, почему этот запах так резко отозвался внутри. Источник был очевиден: открытый флакон, мокрое полотенце, закрытое помещение. Весь воздух в ванной пропитался одним и тем же сладковатым ароматом.

И вдруг Воронцов замер.

Не просто остановился, чтобы осмотреться. Его тело словно перестало подчиняться привычным командам. Ноги застыли на пороге, пальцы сжали дверную ручку. Он продолжал дышать, но каждый вдох приносил тот же запах, и с каждым вдохом уверенность становилась сильнее.

Он знал его.

Не похожий. Не напоминающий какой-то другой аромат. Именно этот.

Пальцы начали остывать. Сначала он почувствовал холод в кончиках, затем он распространился на ладони. Воронцов сжал кулаки, но пальцы слушались плохо. Он разжал их и попытался сжать снова.

В груди возникло странное ощущение пустоты. Не боль, не испуг, а провал, будто из комнаты вынесли всю мебель, оставив стены, пол и потолок. Пространство сохранилось, но внутри больше ничего не было.

Он шагнул в ванную. Ноги неожиданно ослабли, и ему пришлось схватиться за край раковины. Керамика оказалась холодной и гладкой. Воронцов стиснул её так сильно, что пальцы побелели.

Опустив голову, он посмотрел внутрь раковины. На поверхности ещё оставались капли воды. Мария чистила здесь зубы или умывалась перед тем, как выйти из ванной. Обычные капли, не успевшие высохнуть.

И тогда перед ним возникла другая квартира.

Это не было сновидением или воспоминанием, которое можно вызвать, закрыв глаза. Воронцов видел картину так ясно, словно она наложилась на окружающую обстановку прозрачным слоем. Он по-прежнему стоял в ванной Марии, держась за раковину, но перед внутренним взглядом уже открывалось другое помещение, другая жизнь и другой день.

Панельная пятиэтажка на городской окраине. Второй этаж. Квартира, в которой он оказался много лет назад.

Тогда Воронцов был в форме. Синяя рубашка, погоны, начищенные ботинки. Ему исполнилось сорок, и он считался одним из лучших следователей в городе. Он пришёл туда, чтобы извиниться.

Квартира была почти пуста. Мать ушла оформлять документы, связанные со смертью сына. Отец заперся в комнате и не выходил. За закрытой дверью стояла тишина.

Воронцов некоторое время пробыл в прихожей, затем прошёл на кухню.

На столе стоял стакан с недопитым чаем. Рядом лежал телефон, подключённый к зарядке, с погасшим экраном. На блюдце высох пакетик чая. Возле него находилось надкусанное печенье. Отломленный кусочек лежал рядом с упаковкой.

Парень ел, когда за ним пришли.

Воронцов помнил эту кухню. Помнил стол, стакан, телефон и печенье, оставленное на полпути к следующему укусу. Тогда эти детали показались ему незначительными. Он лишь мельком отметил их, занимаясь тем, что считал главным.

Потом он прошёл в ванную.

Дверь была открыта. На полке стоял пластиковый флакон без этикетки. Дешёвый гель для душа, купленный на рынке. Сладковатый, синтетический запах наполнял маленькое помещение, пропитывал воздух, цеплялся за одежду.

Парень пользовался этим гелем каждый день. Утром мылся, вытирался полотенцем, одевался и шёл на работу. Вечером возвращался домой, пил чай, ел печенье, заряжал телефон. Обычная жизнь, в которой не было ничего особенного.

Он не знал, что однажды вечером за ним придут люди, а следователь, который должен был установить истину, уже решил, кто виноват.

Воронцов стоял в той ванной и думал о простом: парень всего лишь мылся. Просто мылся и собирался на работу, как делал это сотни раз прежде.

Теперь Воронцов снова находился в ванной, но перед ним были другие вещи. Мокрое полотенце Марии, капли на раковине, флакон без этикетки. Тот же запах.

Девушка тоже мылась. Возможно, за полчаса до того, как кто-то вошёл в квартиру и убил её. Вода текла из крана, гель пенился на коже, зеркало запотевало от горячего пара. Потом она вытерлась полотенцем, оделась и вышла.

А дальше произошло то, о чём Воронцов пока ничего не знал.

Он медленно отпустил раковину. Пальцы разжимались по одному, словно ему приходилось прилагать усилие, чтобы вернуть им подвижность. На белой керамике остались бледные следы от сильного нажима.

Воронцов посмотрел на собственные руки. Они дрожали. Он сжал кулаки, удерживая их перед собой, пока дрожь постепенно не утихла. На это ушло несколько секунд, хотя ему показалось, что прошло гораздо больше времени.

Наконец он вышел из ванной и закрыл дверь. Прислонился спиной к стене, прижав к ней лопатки и затылок. Обои были тонкими, за ними чувствовался холод бетона.

Он постоял так, стараясь восстановить дыхание, затем прошёл в комнату и сел на край кровати. Матрас мягко прогнулся под его весом, пружины тихо отозвались под тканью. Воронцов опустил руки на колени ладонями вниз и некоторое время смотрел на свои пальцы.

Совпадение.

Дешёвый гель для душа. Им могли пользоваться сотни людей в этом городе. На рынке продавались одинаковые флаконы, а у одного торговца наверняка имелось несколько разновидностей подобной продукции. Запах мог встречаться в любой квартире.

Воронцов пытался убедить себя, что именно так всё и обстояло. Простое совпадение, не имеющее отношения ни к Марии, ни к прошлому.

Почти убедил.

Но руки продолжали лежать на коленях неподвижно, а взгляд снова и снова возвращался к ним. Это были руки следователя, который двадцать лет составлял протоколы, подписывал ордера и задавал вопросы людям, потерявшим близких. Руки, которые не знали тяжёлой работы, не держали молотка, не крутили руль грузовика, не сжимали оружия. Они привыкли держать только ручку.

И однажды этих рук оказалось достаточно, чтобы сломать чужую жизнь.

Воронцов поднялся. Он не сразу понял, зачем снова надел куртку, но руки действовали привычно: просунул их в рукава, застегнул молнию до горла, обулся. Проверил карманы, где лежали сигареты, зажигалка и ключи.

Направляясь к выходу, он остановился возле вешалки.

Джинсовая куртка Марии по-прежнему висела на крючке. Искусственный мех на воротнике выглядел густым и мягким. Воронцов поднял руку и машинально коснулся его пальцами, провёл по ворсу, затем опустил ладонь к лацкану.

Левый карман всё так же оттопыривался.

Он просунул внутрь два пальца и нащупал бумагу. Сначала решил, что это обычный клочок, но, осторожно вытащив находку, увидел белую бумажную салфетку, сложенную вчетверо.

Воронцов развернул её.

Внутри лежала половинка печенья. Светлое, овсяное, с тёмными вкраплениями, похожими на изюм. На краю сохранился ровный след небольших зубов. Мария откусила кусочек, завернула остаток в салфетку и сунула в карман куртки.

Воронцов стоял в прихожей, держа печенье на раскрытой ладони. В другой руке оставалась салфетка. Печенье высохло, стало твёрдым и почти невесомым.

Он снова увидел ту кухню.

Тот же стол, тот же стакан с недопитым чаем, телефон на зарядке и надкусанное печенье. Парень ел, когда за ним пришли. Он завтракал, потому что было утро, потому что начинался обычный день и потому что у него не было причин думать о том, что произойдёт вечером.

Он не знал, что следователь уже всё решил.

Обвинение ещё не было оформлено на бумаге, но Воронцов составил его в собственной голове заранее. Он знал, какие вопросы задавать, какие ответы считать важными и какие обстоятельства можно отодвинуть в сторону. Он был уверен, что понимает людей и умеет отличать правду от лжи. Ему казалось, что он просто собирает доказательства, подтверждая то, что уже установил для себя.

Потом мать парня дала показания. Разговор проходил в тихой комнате, вопросы задавали спокойно и последовательно. Адвокат почти не вмешивался. Воронцов тогда не видел в этом ничего необычного.

Через трое суток парень повесился в камере на простыне, закреплённой на решётке. Это произошло ночью.

Воронцов помнил и саму камеру, и доклад дежурного, и то, как сухо звучали слова в служебных документах. Он помнил всё, кроме одного: момента, когда окончательно перестал сомневаться в собственной правоте.

Парень ел печенье перед арестом.

Мария носила его в кармане.

Воронцов осторожно завернул находку обратно в салфетку и положил в тот же карман куртки. Затем поправил воротник, убедившись, что ткань висит ровно. В прихожей снова стало так, как было до его прихода.

Он вышел из квартиры и спустился по лестнице. На третьем этаже, затем на втором, на первом. Тяжёлая подъездная дверь подалась с привычным щелчком пружины, выпуская его на улицу.

Снег смешался с дождём. Мокрые крупинки падали на лицо, прилипали к коже и не сразу таяли. В серой массе попадались чёрные вкрапления копоти, похожие на грязь, случайно попавшую в муку. Воронцов не стал вытирать лицо.

Он достал сигарету и щёлкнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло, на мгновение осветив пальцы. Воронцов затянулся, и горло сжалось, но причиной был уже не табачный дым. Он выдохнул, наблюдая, как дым смешивается с мокрым снегом и исчезает в сыром воздухе.

Перед ним стоял пятиэтажный панельный дом с почерневшими межпанельными швами. В окнах чередовались тёмные и жёлтые прямоугольники. Воронцов посмотрел на третий этаж, второй подъезд, окна слева.

За этими стёклами находилась квартира Марии. Комната с кроватью и тумбочкой, стакан с водой, книга с загнутой страницей, кастрюля с остывшим супом, мокрое полотенце и пластиковый флакон без этикетки.

Он понимал, что теперь запах останется с ним надолго. Не в ванной и не в квартире, а внутри, под рёбрами, рядом с тем самым провалом, который он старался не замечать семь лет.

Когда-то рана перестала кровоточить, и Воронцов решил, что это означает выздоровление. Он перестал смотреть в её сторону, перестал вспоминать подробности, научился жить так, будто ничего не произошло. Работа продолжалась, дела сменяли друг друга, документы заполнялись и отправлялись в архив. Потом он ушёл со службы, развёлся и оказался в квартире с пустой стеной, на которой всё ещё оставался след от снятой рамки.

Семь лет он не смотрел внутрь себя.

Теперь запах заставил его это сделать.

Сигарета медленно тлела между пальцами. Кончик сначала светился красным, потом покрывался серым пеплом. Несколько крупинок упали на плечо куртки. Воронцов не стал их стряхивать.

Он продолжал смотреть на окна, когда краем глаза заметил движение слева.

В соседнем подъезде, на третьем этаже, за стеклом стоял мужчина. Воронцов различил голову и плечи, тёмный силуэт на фоне неосвещённой комнаты. Человек находился у самого окна и смотрел вниз, прямо на него.

Не на квартиру Марии. На Воронцова, стоявшего под снегом с сигаретой в руке.

Их взгляды встретились лишь на мгновение. Затем мужчина отступил в глубину комнаты и исчез.

Воронцов не сдвинулся с места. Сигарета продолжала тлеть, мокрый снег оседал на плечах, голове и капюшоне. Он смотрел на тёмное окно, пытаясь понять, что именно увидел. Теперь за стеклом ничего не происходило. Только мокрые блики уличного света и неподвижная темнота.

Свидетель? Любопытный сосед, заметивший незнакомца возле подъезда? Возможно, мужчина видел, как Воронцов долго стоял у дома, и решил посмотреть, кто это. А может быть, перед ним был человек, который приходил к Марии не один раз.

Или обычный житель, случайно оказавшийся у окна и тут же отошедший от него.

Воронцов затянулся в последний раз и бросил окурок в лужу. Тот зашипел, выпустив крошечное облачко пара, после чего погас.

Он мог подняться в соседний подъезд, позвонить в квартиру и спросить, кто стоял у окна. Мог хотя бы запомнить номер подъезда и вернуться позже. Но вместо этого повернулся и пошёл прочь.

Он не оглянулся, не попытался проверить свою догадку и не стал искать объяснений. Причины для этого были, но в тот момент он их не увидел. Всё внимание Воронцова оставалось приковано к другому: к воспоминанию, которое семь лет пролежало глубоко внутри, и к запаху, внезапно вернувшему его в прошлое.

Окна, силуэты, соседи и возможные свидетели остались по другую сторону его внимания, там, куда он пока не мог заставить себя посмотреть.

Воронцов шёл по мокрому асфальту, через снег и лужи. Снежная крупа оседала на плечах, копоть въедалась в ткань куртки. Руки оставались в карманах, пальцы были сжаты. Они больше не дрожали.

Он продолжал идти, не оглядываясь.

Глава 4. «Костров»

Участок был двухэтажным, кирпичным, когда-то жёлтым, но теперь стены приобрели бурый оттенок. Козырёк над входом провис, а одно из стёкол в двери треснуло и было заклеено скотчем.

Внутри тянуло хлоркой и табаком. В узком коридоре лежал потёртый линолеум, за столом сидел дежурный, который даже не поднял глаз, когда Воронцов прошёл мимо.

Он поднялся по лестнице на второй этаж. Кабинет Сытина находился третьим справа. Дверь была открыта.

Виктор Палыч сидел за столом. Лицо знакомое: пятьдесят восемь, может, шестьдесят. Коротко остриженные седые волосы, обветренная кожа, изборождённая морщинами, но ещё не утратившая упругости. Толстая красная шея, крупные руки с разбитыми суставами, будто он и сейчас продолжал работать ими не меньше, чем головой. Китель был расстёгнут, воротник рубашки тоже, а галстук висел на спинке стула.

Сытин поднял глаза и сразу узнал гостя. Тяжело опираясь ладонями о стол, поднялся, обошёл его и протянул руку.

— Лёша.

Рукопожатие оказалось сухим и крепким. Воронцов ответил тем же, но Сытин не сразу отпустил его ладонь. Несколько секунд он всматривался в лицо бывшего коллеги. Серые глаза выглядели усталыми, однако в них ещё оставалась жизнь, которой не было у дежурного внизу.

— Садись.

Воронцов опустился на деревянный стул без обивки. Сытин вернулся за стол, выдвинул ящик и достал пачку «Явы». Положил её между ними, но закуривать не стал.

— Ты похудел.

Воронцов только кивнул.

Сытин некоторое время смотрел на него, затем повернулся к окну. За стеклом виднелись автостоянка, забор с трещиной и остовы заводских цехов. На асфальте лежал серый снег.

— Ты по делу?

— По делу.

— Которое?

— Заводская. Девушка.

Сытин не удивился. Он лишь кивнул, снова открыл ящик и достал тонкую серую папку без надписи. Положил её на стол, не придвигая к Воронцову.

— Костров ведёт. Знаешь?

— Знаю.

— Не уверен, что имею право давать тебе материалы. Формально не имею.

Воронцов промолчал. Сытин тоже не спешил продолжать. Несколько секунд они сидели в тишине, потом Сытин всё-таки придвинул папку. Подержал ладонь на обложке и убрал.

— Читай. Здесь не всё, основное у Кострова.

Воронцов открыл папку. На первой странице лежало постановление о возбуждении дела: дата, номер, подпись следователя Кострова С. В. Почерк был мелким и ровным, с узкими буквами. Ни одной помарки, всё аккуратно, почти образцово.

На второй странице находился рапорт о вызове. Адрес, время, обстоятельства обнаружения тела. Девушку нашла соседка из квартиры напротив, Кулагина Н. А. Дверь оказалась незапертой. Женщина вошла, обнаружила тело в комнате и вызвала полицию.

Дальше шёл протокол осмотра. Воронцов читал внимательно, задерживаясь на каждой детали. Тело лежало на полу возле кровати. Причина смерти — механическая асфиксия. На шее обнаружены следы пальцев, орудия нет. Признаков борьбы не выявлено. Повреждения затылка расценены как посмертные, полученные при падении. Предполагаемое время смерти — между двадцатью двумя часами и двумя ночи.

Эксперт Дроздова. Он её знал. Хороший специалист, тщательная, не склонная к поспешным выводам.

Следом шли показания соседки. Короткие, отрывочные фразы: ничего не видела, ничего не слышала. Дверь сначала была закрыта, потом оказалась открытой. Утром женщина слышала шаги этажом выше, а после наступила тишина.

Показания ещё трёх соседей занимали несколько страниц. Первый этаж, пятый, второй. Никто ничего не заметил, никто не слышал подозрительных звуков. Дом панельный, стены тонкие, однако той ночью, судя по материалам, никто даже не проснулся.

Воронцов листал папку, а Сытин стоял у окна и курил, выпуская дым в форточку. Тот растворялся в снегу за стеклом.

На стене висела фотография в простой рамке. Стекло держалось на одном гвозде. На снимке было около десяти человек в форме. В центре стоял пожилой мужчина без фуражки, с усами. Слева от него находился Воронцов.

Снимку было десять лет. Лицо на нём выглядело моложе, кожа была плотнее, но глаза остались прежними. На плечах майорские погоны. Пожилой мужчина пожал ему руку и протягивал грамоту. Воронцов улыбался, пусть и едва заметно.

Он отвёл взгляд к папке, словно не заметил фотографии. Сытин продолжал курить у окна.

— Лёша.

Воронцов поднял голову. Сытин стоял спиной к свету, и лицо его оставалось в тени.

— Я помню, как ты работал. Лучший был. Мягче всех, чище всех. Я видел, как ты брал людей. Не руками, словом. Они сами приходили, сами начинали говорить. Ты не давил, ты вёл.

Воронцов ничего не ответил.

— Костров не такой.

Сытин вернулся к столу и сел. Положил руки перед собой ладонями вниз. Пальцы у него были широкие, ногти коротко острижены и почти белые.

— Мы давили руками. Он давит головой. Умнее нас, пожалуй. Но холоднее.

Сытин замолчал и медленно потёр переносицу двумя пальцами. На мгновение прикрыл глаза, словно собирался с силами.

— Я его боюсь, Лёша.

Он не стал ничего объяснять. Просто произнёс эти слова и замолчал.

Воронцов смотрел на него, но Сытин избегал его взгляда. Он изучал собственные руки, сцепил пальцы так, что костяшки побелели, затем разомкнул их и положил ладони на стол.

Воронцов кивнул и снова посмотрел в папку.

В этот момент дверь открылась без стука.

На пороге стоял худой невысокий мужчина с необычно прямой осанкой, словно его держала натянутая внутри струна. Тёмные волосы были острижены почти под ноль. Узкое лицо, выступающие скулы, острый подбородок. Глаза двигались быстро, но не беспорядочно: скользнули по двери, столу, Сытину, остановились на Воронцове. За секунду незнакомец успел осмотреть весь кабинет.

Одет он был просто: белая рубашка без галстука, тёмные брюки, чёрные ботинки без каблука. На руках не было ни колец, ни часов, вообще ничего, что могло бы привлечь внимание. Казалось, он сознательно избегал любых деталей, способных рассказать о нём больше необходимого.

Двадцать восемь лет. Может быть, тридцать, но Воронцов почему-то решил, что двадцать восемь.

Мужчина задержал взгляд на папке, затем посмотрел на него.

— Вы Воронцов? — спросил он ровным голосом, без нажима и без лишней мягкости.

— Был.

— Был, — повторил Костров.

Он не усмехнулся и не кивнул, будто просто проверял на слух полученный ответ. Затем вошёл, закрыл дверь и без разрешения сел на стул у стены, напротив Воронцова. Скрестил ноги, положил руки на колени. Держался прямо, но без напряжения, как человек, которому совершенно некуда торопиться.

— Я знаю, кто вы.

Воронцов промолчал.

— Сытин дал вам материалы? — Костров даже не повернул головы в сторону хозяина кабинета, продолжая смотреть на Воронцова. — Ничего страшного. Пусть читаете. Всё равно найдёте меньше, чем я.

Сытин остался у окна. Он курил и не вмешивался.

— Вы работаете по старой схеме, — продолжил Костров. — Ноги, опросы, обход. Ходите по квартирам, стучите в двери, задаёте вопросы. Я работаю по новой. Данные, связи, мотив.

В его голосе не было ни вызова, ни презрения. Он говорил спокойно, почти буднично, словно сообщал прогноз погоды: сегодня снег, завтра снег, послезавтра тоже снег.

— А мотив зачем? — спросил Воронцов.

Костров слегка наклонил голову. Не удивлённо, скорее с любопытством, будто собеседник предложил ему интересную задачу.

— Мотив даёт основание. Без мотива нет преступления, есть только событие.

— Найдёте мотив, а потом подгоните под него факты.

— Это обвинение, а не вопрос, — заметил Костров. — Вы так работали? Сначала выбирали мотив, потом искали подтверждения?

— Сначала факт. Потом мотив, если он есть.

— Фактов нет, — спокойно ответил Костров. — Есть показания. А показания дают люди, а люди врут. Мотив не врёт.

В кабинете снова стало тихо. Сытин курил, стряхивая пепел в форточку. За окном косо падал мелкий серый снег.

Воронцов прислушивался не столько к словам, сколько к интонации Кострова. Спокойствие, уверенность, отсутствие малейшего сомнения. Не напор, не попытка подавить собеседника, а тихое убеждение в собственном превосходстве. Я лучше.

Костров не произносил этих слов, но они звучали в каждом его ответе.

Воронцов знал такую интонацию. Двадцать лет назад он сам говорил так же. Без крика, без демонстративной жёсткости, потому что человек, уверенный в своей правоте, не нуждается в повышенном голосе. Он тоже знал, что лучше других. По крайней мере, тогда был в этом убеждён.

Костров поднялся, поправил рубашку привычным движением, не глядя на себя, и повернулся к Сытину.

— Виктор Палыч, допрос Кулагиной в три. Не забудьте.

Сытин коротко кивнул.

Костров вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Замок не щёлкнул. Дверь просто встала на место.

Воронцов остался сидеть перед раскрытой папкой. На странице перед ним были перечислены следы на шее, предполагаемое время смерти и фамилия эксперта Дроздовой. Он видел буквы, но больше не читал.

Сытин вернулся к столу и сел на своё место. Сигарета закончилась; он затушил окурок в жестянке из-под гвоздей, стоявшей на подоконнике. Банка была почти доверху заполнена окурками.

— Ну? — спросил он.

Воронцов закрыл папку и положил ладонь на серую обложку.

— Умный.

— Умный, — согласился Сытин.

— Но молодой.

Сытин не стал отвечать. Он ждал продолжения, как ждал его всегда: после слов, после пауз, после долгих раздумий. За двадцать лет Воронцов привык к его терпению. Виктор Палыч не перебивал и не торопил. Возможно, именно поэтому они когда-то хорошо работали вместе.

Молодой. Костров пока не понимал главного: мотив тоже создаёт человек. Он придумывает объяснение своему поступку, чтобы придать ему смысл, но далеко не всякое действие имеет понятную причину. Иногда человек поступает так, потому что устал, испугался или просто не сумел поступить иначе.

Воронцов поднялся. Папку он оставил на столе. Сытин сам решит, что с ней делать: убрать подальше или вернуть на место. Это был его риск, его старая дружба, его кабинет с окном на остовы цехов.

— Спасибо, Виктор Палыч.

— Лёша.

Воронцов остановился у двери, не оборачиваясь.

— Что?

— Будь осторожен. Он читал твои старые дела.

Воронцов замер. Несколько секунд стоял неподвижно, спиной к Сытину.

— Какие дела?

— Не знаю. Он уже пришёл с этим. Расспрашивал о тебе, о твоих методах. Я решил, что ему нужно для работы.

— Кто дал ему доступ?

— Не знаю, Лёша.

Воронцов кивнул, запомнив ответ, и вышел.

На крыльце было две ступени. Он спустился на асфальт, где лежал мокрый тяжёлый снег, смешанный с копотью. Крупные хлопья падали на лицо и прилипали к коже. Воронцов не вытирался.

Достав сигареты, он щёлкнул зажигалкой и сделал первую затяжку. Горло привычно сжалось. Он медленно выдохнул, и дым растворился в сером воздухе.

Воронцов стоял, засунув руки в карманы тёмной куртки, и смотрел на забор через дорогу. Капюшон был наброшен на голову, снег оседал на плечах и рукавах. Копоть незаметно въедалась в ткань, оставляя мелкие чёрные следы. Он не стряхивал её.

На бетонном заборе темнела длинная трещина, тянувшаяся сверху вниз почти ровной линией, словно старый шрам. За оградой возвышались остовы заводских цехов: ржавые металлические рёбра, перекрытия без крыш, труба, из которой давно не шёл дым. Снег на ржавчине тоже был серым.

Воронцов продолжал смотреть на трещину. Сигарета медленно тлела между пальцами. Кончик вспыхивал красным, покрывался серым пеплом, который осыпался на ботинок и асфальт. Он не стряхивал его.

Затем достал телефон. Номер набрал почти не задумываясь: пальцы помнили последовательность. Мать убитой, Котова. Номер сохранился во входящих со вчерашнего дня.

После второго гудка она ответила.

— Да?

— Заводская, квартира три. Дверь не заперта. Соседка напротив, Кулагина. Она нашла тело. Я схожу к ней.

— Когда?

— Завтра.

Котова помолчала. В трубке слышалось ровное дыхание, затем раздался короткий щелчок. Она отключилась, не попрощавшись.

Воронцов убрал телефон и затянулся в последний раз. Сигарета дошла до фильтра, обожгла пальцы. Он бросил окурок в лужу у ступенек. Раздалось тихое шипение, над водой поднялась тонкая струйка пара.

Воронцов постоял ещё немного, потом спустился с крыльца и повернул направо. Прошёл мимо автостоянки, вдоль забора с трещиной, мимо остовов цехов. Под ногами чередовались асфальт, снег и неглубокие лужи. Он шёл ровно, не ускоряя шага, будто тело само знало дорогу.

Правая рука в кармане была сжата в кулак. Пальцы левой свободно шевелились при ходьбе. Воронцов этого не замечал.

Снег продолжал ложиться на плечи, а копоть въедалась в ткань. Он не стряхивал её.

Глава 5. «Три раза»

Утро на Заводской встретило Воронцова серым светом и мокрым, утоптанным снегом. По краям тротуаров лежали грязные сугробы, перемешанные с окурками и шелухой. Пятиэтажные панельные дома стояли одинаковыми рядами, а между плитами чернели швы.

Он обошёл дом по периметру. Подъездов было четыре. В первом жила Мария, во втором, соседнем, он заметил силуэт в окне несколько дней назад. Третий и четвёртый находились дальше, за мусорными баками.

Начать решил с первого подъезда.

Дверь квартиры на первом этаже открылась не сразу. Сначала звякнула цепочка, затем в глазке мелькнуло движение. После короткой паузы замок щёлкнул, и дверь приоткрылась.

На пороге стояла пожилая женщина лет семидесяти, а может, и старше. На ней был домашний халат, на ногах тапочки. Седые волосы собраны в пучок. У самых ног крутилась тощая серая кошка.

— Вам чего?

— Добрый день. Я по поводу девушки с третьего этажа. Мария.

— Знаю. Убили её. Дверь была открыта, я и заходила.

— Вы соседка?

— Соседка. Кулагина, Нина Аркадьевна.

Воронцов уже видел её фамилию в материалах дела, но всё равно переспросил. Проверял, насколько точно женщина помнит обстоятельства и как реагирует на простые вопросы.

— Вы замечали кого-нибудь возле её квартиры в последние дни? Может, кто-то приходил?

Кулагина прищурилась. Глаза у неё были мутные, но отнюдь не пустые. Она соображала быстро и явно не собиралась рассказывать всё первому встречному.

— Какого-то парня видела. Только всех не запомнишь. Тут постоянно кто-то ходит, ходит. Понаехали всякие.

— Что за парень? Высокий, низкий?

— Высокий. Или нет, не знаю. Темно было. Зимой рано темнеет. Я в окно смотрела. Может, он был, может, другой. Тут каждый вечер кто-нибудь ходит. Газовщики приходили, сантехник, курьер.

— Курьер когда приходил?

— Не помню. Неделю назад или две. Я что, даты записываю?

Воронцов кивнул.

— Тот парень приходил вечером?

— Вечером. Но я не каждый вечер в окно смотрю. У меня телевизор, кошка. Мне больше заняться нечем, что ли?

— Он заходил в подъезд?

— Заходил, наверное. Дверь открывается, закрывается. Лифт гудит. Откуда мне знать, к кому он идёт?

— В другие квартиры тоже кто-нибудь приходил?

— Тут половина квартир пустует. На втором этаже никого, на четвёртом бабка в сентябре умерла, квартира так и стоит пустая. На пятом студенты живут, но днём их не бывает. А ночью кто их знает.

— Спасибо, Нина Аркадьевна.

Женщина не стала закрывать дверь. Она продолжала разглядывать его, словно теперь настала её очередь задавать вопросы.

— Вы из полиции?

— Нет.

— А кто тогда?

— Частный детектив.

— Частный, — повторила она без удивления и без особого интереса.

После этого дверь закрылась, и цепочка звякнула за ней.

На углу Заводской и Садовой стоял стеклянный ларёк с вывеской «Продукты». Решётка снаружи была открыта наполовину. За крашеным железным прилавком лежали сигареты, жвачка, зажигалки и шоколадки.

Продавщица, немолодая женщина в ватнике и фартуке, выглядела так, словно всю жизнь провела на холоде. Лицо красное, обветренное, руки крупные, с мелкими ссадинами.

— Сигареты, — сказал Воронцов. — «Яву».

Она достала пачку и положила на прилавок. Он расплатился, получил сдачу, но убирать её не торопился.

— Вы здесь каждый день работаете?

— Каждый, кроме воскресенья.

— Мария с третьего этажа покупала у вас что-нибудь? Ей двадцать три года.

Продавщица внимательно посмотрела на него. Не насторожённо, скорее оценивающе, пытаясь понять, стоит ли вообще отвечать.

— Покупала. Жвачку, иногда воду. По утрам, рано. Часов к восьми. Училась, наверное.

— Печенье брала?

— Может, и брала. У меня полторы сотни человек за день проходит. Я всех по покупкам не запоминаю.

— Кто-нибудь из мужчин спрашивал о ней?

— Нет. Мужчины обычно сигареты берут и уходят. А разговоры не ко мне.

Воронцов положил сдачу на прилавок.

— А незнакомые люди приходили? Кого раньше здесь не видели?

Продавщица задумалась и привычным движением потёрла нос тыльной стороной ладони.

— Приходил один. Высокий, без шапки. Сигареты покупал. Не наш, раньше я его не видела.

— Когда это было?

— Дней пять назад. Или неделю. Вечером, часов в семь, наверное. Может, в шесть. Уже темно было.

— Какие сигареты покупал?

— Не помню. «Парламент», что ли, или «Честер». Не помню я.

— Куртка тёмная?

— Может. Я на лица смотрю, а не на куртки. Лицо обычное. Молодой вроде. Или не молодой, точно не скажу. Без шапки, коротко стриженный, может, вообще лысый.

— Высокий насколько?

Продавщица подняла руку примерно на уровне собственного лба. Воронцов прикинул: около метра восьмидесяти, возможно, выше.

— Спасибо.

Она кивнула, убрала деньги в ящик и сразу позвала следующего покупателя, студента с рюкзаком.

Таксист стоял на площадке за углом. На асфальте разместились три машины: две старые «Волги» и грязная серая иномарка. В одной из «Волг» сидел водитель, положив газету на руль. Он не столько читал, сколько дремал.

Воронцов постучал по стеклу. Таксист вздрогнул, открыл глаза и опустил окно.

— Спишь?

— Отдыхаю. Что надо?

— Поговорить. Про Заводскую.

Водителю было около сорока пяти. Круглое небритое лицо, кепка, куртка на синтепоне. Руки лежали на руле; на мизинце поблёскивал массивный перстень.

— Мент?

— Нет.

— А кто?

— Частный детектив. Расследую убийство на Заводской. Девушку убили, двадцать три года.

Таксист помолчал и медленно повернул перстень на пальце.

— Чего от меня надо?

— Вы возили кого-нибудь на Заводскую за последнюю неделю? Вечером.

— Я заказы не записываю. Куда повёз, туда повёз. Мне всё равно.

— Молодую девушку со светлыми волосами?

— Может, возил. А может, нет. Молодых много, и светловолосых хватает. Я на дорогу смотрю, а не на волосы пассажиров.

— А высокого мужчину без шапки?

Таксист посмотрел на Воронцова внимательнее. Глаза слегка сузились.

— Высокого, без шапки? Откуда вы знаете?

— Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

— Был такой. Дней пять назад или неделю. Здесь, на стоянке, сел ко мне, попросил на Заводскую. Вышел у второго или третьего подъезда. Точно не помню.

— Что он делал по дороге?

— А что он мог делать? Сел, доехал, заплатил, вышел. Не разговаривал.

— Как вы уехали?

— Я его высадил и дальше поехал. У меня заказ был на Южный, чуть не опоздал из-за него.

— Какого он был роста?

Таксист открыл дверь и поднялся, чтобы показать.

— Выше меня. Метр восемьдесят два, может, восемьдесят пять. Стриженый или лысый. Не разглядывал я его. Вечером было, фонарь светил плохо, лица не видно.

— Куртка?

— Тёмная. То ли синяя, то ли чёрная. Не помню.

— Нервничал?

— Нет. Спокойный был. Сел, поехал, вышел. Как все.

— Как все, — повторил Воронцов.

Таксист посмотрел на него без выражения.

Воронцов достал сигарету и протянул водителю. Тот взял. Они закурили, каждый у своей стороны машины.

— Спасибо.

— Да не за что.

Воронцов отошёл. Таксист провожал его взглядом секунд пять, затем вернулся за руль, положил газету на место и снова закрыл глаза.

Теперь нужно было проверить камеры.

Воронцов обошёл Заводскую с обоих концов, осматривая столбы и фасады домов. Городские камеры обнаружились на двух перекрёстках. Первая висела на кронштейне с треснутым кожухом и мутной линзой. Провод оборвался, устройство давно не работало. Вторая была включена, но объектив почти полностью закрывала разросшаяся ветка. Видимо, спилить её никто не догадался.

Оставалась частная камера у магазина.

Это был не маленький ларёк на углу, а другой, более крупный магазин «Продукты 24», расположенный через дорогу. Хозяин, мужчина средних лет в помятом свитере и очках, сидел за прилавком, курил и смотрел телевизор.

— Камера у вас работает? — спросил Воронцов.

— Работает. На въезде. А что?

— Нужна запись за последнюю неделю. Вечером, с шести до полуночи.

Хозяин оторвался от телевизора.

— Вы кто?

— Частный детектив.

— Полиция уже была. Копию забрали. Вы после них?

— Да. Мне нужна отдельная копия.

— Полиция разрешила?

— Полиция свою копию забрала. Вы можете дать мне ещё одну. Или я вернусь через неделю с постановлением.

Хозяин задумался, потёр переносицу, и очки съехали у него на кончик носа. Он поправил их и наконец кивнул.

— Через неделю не надо. Смотрите сейчас. Запись хранится две недели. Копию просто так не дам, времени уйдёт много. Но если что-то найдёте, скажете, я вырежу нужный кусок.

Воронцов согласился.

За прилавком находилась небольшая подсобка. На столе стоял маленький чёрный монитор, рядом лежали клавиатура и мышь. Хозяин набрал пароль, открыл архив и выбрал нужную дату. Затем нажал воспроизведение.

Камера висела над козырьком на углу здания. В поле зрения попадали вход в первый подъезд, часть тротуара и угол соседнего дома. Качество было скверным: изображение зернило, пиксели расплывались, цвета сливались в серую массу. Но движение различить можно было.

В шестнадцать сорок три в кадре появилась девушка. Она вошла слева, с сумкой через плечо, в джинсовой куртке с меховым воротником. Шла быстро, почти бегом, хотя ног от земли не отрывала чаще обычного. Подойдя к подъезду, достала ключи, открыла дверь и скрылась внутри.

Воронцов запомнил время и попросил перемотать запись вперёд.

В семнадцать двадцать три справа, из-за угла, вышел мужчина. Он двигался ровно, не ускоряя и не замедляя шага. На голове был капюшон, но надвинут он был неглубоко, и очертания головы оставались различимы. Тёмная куртка доходила примерно до середины бедра. Руки мужчина держал в карманах.

Он подошёл к подъезду, открыл дверь и вошёл. Не оглянулся ни разу.

Время на записи показывало семнадцать двадцать пять.

Воронцов попросил перемотать ещё. Прошло около двух часов. В девятнадцать двадцать мужчина вышел из подъезда. Походка и одежда совпадали. Он двигался чуть быстрее, чем при входе, но не бежал. Не оглядываясь, направился направо и скрылся за углом.

Воронцов отмотал назад и посмотрел запись повторно. Лица не было видно ни в одном кадре. Мужчина всё время оставался спиной к камере, а капюшон скрывал профиль. Зато рост и походка читались достаточно хорошо: широкий шаг, прямые плечи, отсутствие сутулости. Он не крался и не пытался спрятаться. Просто шёл туда, куда ему было нужно.

Они открыли архив следующего дня. Воронцов просмотрел промежуток с шестнадцати часов до полуночи. Мария вернулась домой около семи вечера. Мужчина в тот день не появился.

На третий день девушка пришла в пять. Мужчина вошёл в подъезд в восемнадцать десять, в той же тёмной куртке, с тем же характерным шагом. Вышел около девяти вечера.

Четвёртый день прошёл без него. На пятый Мария снова появилась в кадре, но мужчина не пришёл. На шестой девушка вернулась в четыре часа, и больше ничего примечательного не произошло.

Седьмой день был днём убийства.

Воронцов знал, что именно эту дату нужно проверить особенно внимательно. Он перемотал запись и остановился на знакомом силуэте. Мария вошла в подъезд в шестнадцать сорок. Мужчина появился примерно в семнадцать часов и вышел в девятнадцать сорок.

Тот же рост. Та же куртка. Та же походка.

Три визита за неделю, три разных вечера. Последний пришёлся на день убийства.

Воронцов достал телефон и сфотографировал экран. Получилось три кадра. На первом мужчина был снят со спины в полный рост, на втором изображение обрезалось, третий оказался немного чётче, но пиксели всё равно расплывались. Лицо оставалось неразличимым. Можно было попытаться угадать форму носа или подбородка, но ничего достоверного эти снимки не давали.

Хозяин подошёл и заглянул через плечо.

— Нашли что-нибудь?

— Возможно. Можете сделать три отдельных кадра и переслать мне на телефон?

— Могу. Распечатать?

— Не нужно. Просто отправьте файлы.

Хозяин сохранил изображения и переслал их. Воронцов открыл каждое, проверил, что файлы пришли, и убрал телефон.

Материал был слабым для опознания, но полезным для дальнейшей работы. Рост, одежда, походка, время появления. Пока этого хватало, чтобы сравнивать свидетелей и проверять версии.

Он поблагодарил хозяина и вышел.

Следующим был соседний подъезд, тот самый, где несколько дней назад он заметил мужчину в окне третьего этажа. Тогда Воронцов стоял под домом, курил и смотрел наверх. В окне на мгновение показался силуэт, словно кто-то наблюдал за ним. Потом фигура исчезла.

На стене у входа висел серый домофон. Пыльный экран светился тускло, но устройство работало. Кнопки были расположены по квартирам: по две на этаж, всего восемь.

Воронцов нажал первую кнопку.

Ответа пришлось ждать несколько секунд. Затем в динамике раздался женский голос, тихий, с лёгким шипением.

— Да?

— Добрый день. Я расследую убийство в соседнем доме. Хотел спросить, не видели ли вы чего-нибудь необычного в последние дни. Может, слышали что-нибудь?

— Нет, ничего не видела. Извините.

— А высокого мужчину без шапки, в тёмной куртке? Может, он стоял возле подъезда?

— Я в окно не смотрю. У меня телевизор, кухня. Ничего не знаю. Извините.

Раздался щелчок, и экран погас.

Воронцов нажал вторую кнопку. Ответа не последовало. Он подождал десять секунд, потом ещё столько же, но никто не подошёл к домофону.

На третьем номере, соответствовавшем следующей квартире, было так же тихо.

У четвёртой кнопки пришлось ждать дольше. Наконец в динамике раздался мужской голос.

— Да?

Голос был спокойным, ровным, без вопросительной интонации. Казалось, мужчина не спрашивал, кто звонит, а просто давал понять, что услышал вызов.

— Добрый день. Я расследую убийство по соседству. Хотел узнать, не видели ли вы возле соседнего подъезда высокого мужчину без шапки, в тёмной куртке.

— Ничего не знаю.

Голос не звучал ни испуганно, ни враждебно. Он был сухим, почти безличным, словно мужчина зачитывал справку.

— Вы живёте на третьем этаже?

— Да.

— Ваши окна выходят на соседний подъезд?

— Да.

— Не замечали, чтобы кто-нибудь стоял там или смотрел в окна?

Наступила короткая пауза. Две секунды, может, три.

— Нет. Ничего не видел.

Домофон щёлкнул, экран погас.

Воронцов некоторое время стоял перед устройством, глядя на тёмное стекло. Четыре квартиры: одна женщина ответила, что ничего не видела, мужчина с третьего этажа сказал то же самое. Из двух остальных никто не откликнулся.

Пока что мёртвый дом.

Он достал маленький коричневый блокнот в кожаной обложке и синюю шариковую ручку. Записал:

«Соседний подъезд. Кв. 1 — женщина, ничего не видела. Кв. 2 — нет ответа. Кв. 3 — нет ответа. Кв. 4 — мужчина, ничего не видел. Вернуться позже».

Закрыв блокнот, Воронцов убрал его в карман и ещё раз посмотрел на окно третьего этажа. Оно было тёмным, стекло покрывала грязная влага. Ни света, ни движения.