Читать книгу: «Полярная ночь»

Акт 1. Белое пятно

Глава 1. Небо гниёт

Зимой в приюте «Северный маяк» не наступает

Темнота здесь всегда. Просто ночью небо чёрное, густое. А днем — с яркими зелёными прожилками северного сияния. Никто из детей не называет его красивым. Те, кто живёт здесь дольше трёх зим, говорят иначе: «Небо гниёт. Смотри, как оно шевелится».

И оно действительно шевелится. Медленно, как живая плоть. Полосами перетекает из зелёного в фиолетовый, из фиолетового в красный — цвет запёкшейся крови под тонким льдом. Айвори смотрит на это свечение каждую ночь. Она не может спать в темноте — для неё темноты не существует. Только бесконечный, пульсирующий свет, который просачивается сквозь веки, даже когда она их закрывает.

Сегодня она проснулась за час до побудки. Как всегда. Как каждую ночь за последние десять лет.

Она лежит на боку, подтянув колени к животу — поза эмбриона, поза защиты, которой никто не учил, но её знает каждый ребёнок, переживший первую зиму в этом месте. Дыхание девочки почти невидимо: тонкое облачко пара, которое тает раньше, чем успевает подняться к потолку. Щёки впалые, губы потрескались, белые ресницы слиплись от дыхания.

Айвори открывает глаза.

В комнате спят сорок детей. Сорок тел под серыми одеялами. Кто-то всхлипывает во сне — это маленький Томас, которого привезли месяц назад, он всё ещё зовёт мать. Кто-то скрипит зубами — это Финн, его бьют старшие, когда никто не видит. Кто-то лежит неподвижно, и только по слабому подъёму одеяла можно понять, что он ещё жив.

Айвори не смотрит на них. Она смотрит на окно.

Морозный узор на стекле напоминает карту: реки, русла, устья, разветвления. Ей кажется, что если всмотреться достаточно долго — дольше, чем позволяют силы, дольше, чем может выдержать человеческий глаз — то можно увидеть, куда ведёт каждая линия. За десять лет она изучила все изгибы этого узора. Он меняется каждую неделю, но всегда остаётся узнаваемым. Как будто кто-то рисует его снаружи, водя пальцем по замёрзшему стеклу.

Она знает, что это не ветер. Ветер не умеет рисовать.

Иногда, когда все спят, она слышит голос. Не ветер, не скрип половиц. Что-то другое — низкое, древнее, как треск льда под ногами. Он зовёт её по имени. Но она пока не знает, кто это. И не хочет знать. Потому что если узнает — придётся уйти.

Глава 2. На пороге

Десять лет назад Айвори появилась на пороге приюта «Северный маяк».

Стояло утро — если, конечно, можно назвать утром серые сумерки, которые длятся с десяти до двух. Снег валил третий день подряд, и дороги не существовало. Собаки в конуре выли — не лаяли, а именно выли, низко и протяжно, как будто чувствовали что-то, чего не чувствовали люди.

Старый кучер по имени Эйнар прожил в тундре сорок лет. Он вышел на крыльцо, прислушался и сплюнул сквозь зубы.

— Медведь, — сказал он. — Чуют.

Сестра Игнесс перекрестилась.

— Какие медведи в декабре? Они спят.

— Сытые медведи спят, — ответил Эйнар и ушёл в сарай. — А голодные — нет.

Сестра Игнесс вышла на крыльцо, чтобы проверить, не завалило ли дверь. Она всегда выходила первой — потому что боялась, что кто-то из детей сбежит, а кто-то из взрослых не доложит. В приюте «Северный маяк» верили только своим глазам.

Она открыла дверь — и остановилась.

На крыльце, прямо на голом камне, лежал свёрток.

Это была шкура белого медведя. Старая, с желтоватым оттенком, с длинной свалявшейся шерстью, которая всё ещё хранила тепло живого зверя. Шкура была свёрнута конвертом, перевязана полоской замши, и изнутри не доносилось ни звука.

Сестра Игнесс перекрестилась. Потом наклонилась. Развязала узел.

Внутри оказалась девочка.

Трёх лет, не больше. Кожа — белая, как бумага, как первый снег, как молоко, которое дают умирающим. Волосы — белые, тонкие, почти прозрачные. Глаза — закрыты. Она не плакала. Не дышала. Сестра Игнесс подумала, что это уже труп — замёрзший, брошенный, принесённый медведем.

Но девочка открыла глаза.

И в них не было ничего. Ни страха, ни боли, ни благодарности за то, что её нашли. Только пустота — глубокая, холодная, как прорубь в январе. И в этой пустоте сестра Игнесс увидела на секунду нечто такое, от чего у неё свело живот. Она не смогла бы описать это словами. Только знала: этот ребёнок — не обычный. Этот ребёнок пришёл из тундры. И тундра не отпускает своих просто так.

Девочку внесли в тепло. Отмыли от грязи и крови — на шкуре были тёмные пятна, не звериные. Завернули в чистое бельё. Давали молоко с мёдом, но она не пила — просто смотрела в стену, не мигая, часами. Ей дали имя Айвори — за цвет кожи. Никто не знал, как её звали на самом деле. Никто не знал, откуда она. Никто не хотел знать наверняка.

Через неделю медвежью шкуру выбросили. Собаки выли ещё три дня, а потом замолчали навсегда — те, что выли, все до одной умерли к весне. Ветврач сказал — чумка. Но старый кучер Эйнар только покачал головой.

Ни один пёс в округе не согласился есть из миски, в которую положили мясо на следующий день. Эйнар потом говорил, что такого не было за все его годы. Даже чумка так не работает.

Он знал: собаки чуют то, чего не видят люди. И если они воют на то, что пришло из тундры — значит, это не к добру.

Глава 3. Из тундры

Айвори не помнит своего появления в приюте.

Первое воспоминание — запах. Хлорка, кислые щи, мокрая шерсть. И звук — железный колокол в коридоре, три удара. Это было утро. Она лежала в кровати, маленькая, белая, с руками, которые ещё не умели держать ложку. Рядом плакал новорождённый — его привезли на прошлой неделе, мать умерла в родах. Сестра Игнесс стояла в дверях и смотрела на Айвори так, как смотрят на вещь, которую не знают, куда деть.

— Это та, из тундры, — сказала она кому-то за спиной. — Она ни на что не реагирует.

Айвори открыла глаза.

Женщина перекрестилась. Быстро, мелко, как от сглаза.

С тех пор никто в приюте не крестился при Айвори. И никто не смотрел ей в глаза дольше трёх секунд. Даже сестра Игнесс, которая не боялась ни Бога, ни чертей, ни голодных собак, отводила взгляд первой. Говорили, что у неё бельмо на глазу — от рождения. Но Айвори знала правду: взрослые боялись её так же, как дети. Просто лучше это скрывали.

Почему? Она не понимала. Она никогда никому не желала зла. Она не кусалась, не дралась, не кричала по ночам. Она просто сидела в углу и смотрела на свет, который никто не видел. Но в её тишине было что-то неправильное. Что-то, что заставляло людей чувствовать мурашки.

Может быть, потому что она никогда не плакала. Даже когда больно. Даже когда очень больно.

Иногда, когда она смотрела на свет, ей казалось, что в нём кто-то есть. Не фигура — тень. Женская. Высокая. Она стояла на границе между светом и тьмой и ждала. Айвори знала это. Она знала это всегда, хотя не могла объяснить. Просто чувствовала — за ней кто-то наблюдает. Не зло. Не добро. Ожидание.

Глава 4. Побудка

Побудка — железный колокол в коридоре. Три удара. Один — вставай. Два — молись. Три — живи.

Сорок детей поднимаются одновременно, как заводные куклы. Топот босых ног по ледяным половицам. Кашель — сухой, лающий, тот, что держится всю зиму и не проходит до мая. Скрип кроватей — старых, железных, помнящих ещё тех детей, кто не дожил до весны. Их имена никто не помнит. Их кровати занимают новые.

Айвори садится на кровати. Медленно. Не спеша. Она никогда не торопится — у неё нет причин торопиться. Всё, что ждёт её впереди, уже случалось вчера. И позавчера. И будет завтра.

Её кровать стоит у окна. Лучшее место? Худшее. Летом здесь дует из всех щелей, и комары залетают через неплотно закрытую раму. Зимой здесь дышит сама стена — ледяная, шершавая, покрытая инеем изнутри. Но главное — от окна её видно всем, кто входит. Белое пятно на фоне серой стены. Мишень. Знак. Напоминание.

Она не помнит, когда в последний раз спала в темноте. Даже закрыв глаза, она видит свет — размытый, зеленоватый, пульсирующий. Врач из города, которого привозили раз в полгода, сказал: «Альбинизм. Сетчатка не защищена. Носите тёмные очки». Сестра Игнесс кивнула и спросила, сколько это стоит. Врач назвал сумму. Сестра Игнесс сказала: «У нас сиротский приют, а не санаторий».

С тех пор Айвори щурится. Всегда. Постоянно. От этого у неё появилась привычка смотреть в пол. Или в стену. Или в окно. Куда угодно, только не в лица. Потому что когда она смотрит в лица — люди отворачиваются. Даже те, кто не желает ей зла. Даже те, кто хотел бы помочь, но не знает как.

Бриджит спрыгивает с верхней койки. Приземляется в двух шагах от Айвори — специально, чтобы та вздрогнула. Айвори не вздрагивает. Бриджит это бесит, но она не показывает.

Она щёлкает пальцами. Сирка, маленькая и шустрая, уже рядом. Она дёргает одеяло Айвори, обнажая её босые ступни.

— Вставай, — говорит Бриджит. Голос ровный, без эмоций, как у человека, который привык, что его слушаются. — У нас нет времени ждать, пока ты соизволишь присоединиться к живым.

Айвори медленно садится. Она не смотрит на Бриджит. Она смотрит в окно — туда, где северное сияние уже начало тускнеть.

— Я с тобой разговариваю, — говорит Бриджит.

Айвори поворачивает голову. Её взгляд — пустой, прозрачный — на мгновение задерживается на лице Бриджит.

— Я слышу, — говорит она. Голос тихий, ровный.

Бриджит сжимает челюсти. Она хочет сказать что-то ещё, но сдерживается. Разворачивается и идёт к выходу. Сирка и Маттиас следуют за ней. Маттиас на мгновение задерживается у двери, смотрит на Айвори, но ничего не говорит.

Эшлин сидит на своей кровати — в другом конце комнаты, подальше. Пухлая, веснушчатая, с красными от холода щеками и вечно мокрыми глазами. Она смотрит на Айвори, и в её взгляде — жалость. Она боится Бриджит так же, как все. Но она боится Бога сильнее. А Бог, по словам сестры Игнесс, велел защищать слабых. Эшлин не знает, правда ли это. Она просто хочет, чтобы кто-нибудь однажды защитил её.

Айвори встаёт. Натягивает серое платье поверх ночной рубашки. Пальцы дрожат — не от страха, от холода. В спальне плюс десять утром, когда печь ещё не растопили.

Она идёт к двери. Мимо Бриджит. Мимо Сирки. Мимо Маттиаса, который стоит у стены и не поднимает глаз.

Она идёт на завтрак.

Глава 5. Завтрак

Завтрак — овсянка без соли и хлеб, который режут так тонко, что он просвечивает на свету.

Сорок детей сидят за четырьмя длинными столами. Младшие — ближе к печке, старшие — у двери. Порядок строгий, его соблюдает сам воздух: никто не садится не на своё место, потому что это нарушает невидимую иерархию, а за нарушение иерархии бьют.

Айвори сидит в торце. Одна.

Даже те, кто не участвует в травле, избегают садиться рядом. Как будто боятся, что белизна заразна. Как будто боятся, что если прикоснутся к ней — сами станут такими же. Белыми. Невидимыми. Мёртвыми при жизни.

Бриджит сидит во главе стола, как всегда. Слева от неё — Сирка, справа — Маттиас. Ему уже тринадцать, но он всё ещё выглядит младше — худой, сутулый, с вечно опущенной головой. Бриджит двигает свою тарелку так, чтобы ему досталось больше хлеба. Она делает это не глядя, машинально, как будто привыкла.

Айвори поднимает ложку. Овсянка пахнет пресным молоком и той самой кастрюлей, в которой варят уже двадцать лет. Девочка почти не чувствует вкуса. Только текстуру: тёплое, склизкое, комковатое.

— Эй, белая.

Голос сбоку. Корбин садится напротив, положив локти на стол. Стол прогибается под его весом — он тяжелее, чем кажется. Корбину шестнадцать, но выглядит он на все двадцать: высокий, широкий в плечах, с узкими глазами и шрамом над бровью — белым, старым, похожим на трещину во льду. Костяшки его рук разбиты в кровь — то ли дрался, то ли колол дрова без рукавиц. Он не говорит, откуда шрамы. И никто не спрашивает.

Корбин попал в приют в семь лет. История, которую знают все: зарезал отчима кухонным ножом. Сказали, что защищал мать. Мать заставили привезти сына сюда. Потом перестала приходить. Потом умерла — от чахотки, в городской больнице, одна. Корбин не плакал на похоронах. Он просто стоял у могилы и смотрел на землю, как будто ждал, что она разверзнется.

С тех пор он ни к кому не привязался. Кроме Айвори.

Почему — никто не знает. Может быть, потому что они оба — чужие. Может быть, потому что он увидел в ней ту же пустоту, что и в себе. Может быть, потому что она никогда не просила его о помощи — а он устал от тех, кто просит.

— Ешь, — говорит Корбин, пододвигая к ней свой хлеб.

— Я не голодна.

— Ешь, я сказал.

Она берёт. Ломоть тонкий, края подгорели, середина мягкая — хороший кусок, лучший из тех, что давали сегодня. Айвори прячет хлеб в карман. Съест ночью, когда никто не видит.

Корбин смотрит на её руки. Пальцы тонкие, почти прозрачные, с синими венами, которые просвечивают сквозь кожу, как реки на карте. Ногти обкусаны до крови — она делает это во сне, не просыпаясь.

— Что на этот раз? — спрашивает он тихо.

— Ничего.

— Айвори.

Она молчит. Смотрит в стол. Трещина на доске похожа на молнию.

— Украли обувь, — говорит она наконец. — Снова.

Корбин закрывает глаза на секунду. Когда открывает — в них нет злости. Только тяжёлая, свинцовая усталость — такая же, как у Айвори. Такая же, как у всех, кто живёт здесь слишком долго.

— Кто?

— Неважно.

Айвори посмотрела на него. На его разбитые костяшки, на шрам над бровью, на глаза, которые не отводили взгляд.

— Ты знаешь.

Корбин помолчал.

Айвори покачала головой.

— Я поговорю с ней.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что станет только хуже.

Он ничего не отвечает. Просто сидит и смотрит, как она прячет хлеб в карман. Потом встаёт и уходит, не допив чай.

Бриджит смотрит на них со своего места. Её взгляд холодный, но она ничего не говорит. Только сжимает ложку чуть крепче, чем нужно.

Эшлин пересаживается на место Корбина, когда он уходит. Осторожно, как мышь, которая боится, что её заметят.

— Ты слышала про вой? — шепчет она.

— Слышала.

— Это не собаки, Айвори. Моя бабушка говорила, что если зимой за стеной воет — значит, кто-то скоро умрёт.

— Все мы скоро умрём, — отвечает Айвори.

Эшлин бледнеет. Отодвигается.

Айвори не хотела её пугать. Она просто сказала правду. Но правда — это то, что люди ненавидят больше всего. Даже когда она белая. Особенно когда она белая.

Глава 6. Молитва

После завтрака — молитва.

Дети стоят в два ряда, сложив руки на груди. Пол каменный, холод пробивается сквозь подошвы. Стены церковной комнаты покрыты иконами — старыми, тёмными, с глазами, которые, кажется, следят за тобой, куда бы ты ни пошёл.

Священник приезжает раз в месяц, молодой, с рыжей бородой и низким покатым голосом. В остальное время молитвы читает сестра Игнесс.

Она входит в комнату, и воздух становится плотнее.

— Господи, прости нас, грешных, — говорит она, и дети повторяют хором. — Прости нас за гордыню, за гнев, за зависть. И помилуй тех, кто не дожил до утра.

Айвори не повторяет.

Она стоит с открытыми глазами — единственная в комнате, кто смотрит не на иконы, а сквозь них.

Через три места от Айвори, ближе к стене, стояли Маттиас и Сирка.

Сирка — маленькая, худая, с острым личиком и быстрыми, бегающими глазами. Она приехала в приют год назад, и Бриджит нашла её плачущей в углу в первый же день. «Хочешь, чтобы тебя не трогали — делай как я скажу», — сказала Бриджит. Сирка делает. С большим усердием, чем кто-либо. Ей нравится чувствовать власть — хотя бы над Айвори. Это единственное, что у неё есть.

Маттиас — брат Бриджит. Он стоит рядом, выше их всех. Сутулый, с вечно опущенной головой. Он не смотрит на Айвори. Он смотрит на Бриджит, и в его взгляде — что-то похожее на ожидание. Когда Бриджит проходит мимо, она на секунду касается его плеча. Жест, который она не позволяет себе ни с кем другим. Маттиас выпрямляется, как будто этот жест даёт ему силу.

Айвори стояла с закрытыми глазами. Она не молилась — она слушала.

Сквозь гул голосов, сквозь скрип половиц, сквозь дыхание сорока детей она услышала то, чего не слышали другие.

Шёпот.

Из-за стены. Снаружи. Оттуда, где начиналась тундра.

Он не был похож на человеческий. Он не был похож на ветер. Он был древним, низким, словно кто-то говорил прямо под землёй, сквозь вечную мерзлоту.

«Иди».

Одно слово.

Айвори вздрогнула. Открыла глаза. Обернулась к окну — но за ним была только метель, белая, глухая, слепая.

— Ты чего? — шепнула Эшлин, стоящая рядом.

— Ты не слышала?

— Что?

Айвори покачала головой.

— Ничего. Просто показалось.

Бриджит перехватила её взгляд.

— Опять смотрит в пустоту, — прошептала она Сирке. — Слышит голоса, которых нет.

Сирка усмехнулась. Но усмешка вышла нервной.

Она стоит в ряду позади Айвори. Ей становится холодно. Но она не отводит взгляд — она смотрит в затылок Айвори, белые волосы, тонкую шею, и думает: «Почему ты не исчезнешь? Почему ты вообще здесь?»

— Ты почему не молишься? — шепчет Бриджит в самое ухо Айвори.

Айвори не оборачивается.

— Потому что меня здесь нет, — говорит она тихо.

Маттиас, стоящий справа от Бриджит, слышит это. Он не понимает смысла — но что-то в голосе Айвори заставляет его впервые задуматься: а что, если она говорит правду? Что, если её действительно нет? Что, если они все делают больно пустоте?

Он отгоняет эту мысль. Он не хочет знать ответ.

Глава 7. Легенда

После молитвы дети не расходились по классам — тётка Грета забыла ключ и отправила Маттиаса искать запасной в канцелярию. Остальные топтались в коридоре, переминались с ноги на ногу, дышали паром в холодном воздухе и перешёптывались, чтобы старшие не услышали.

— Вы знаете, где растёт Ведьмино дерево? — спросила Туве.

Ей было одиннадцать, она приехала из деревни, где ещё помнили старые сказки, и знала больше страшных историй, чем все воспитатели вместе взятые.

— В тундре, — ответил кто-то из младших. — Говорят, оно стоит одно посреди снега. И к нему никто не ходит.

— Не просто стоит, — Туве понизила голос. — Под ним зарыта нойда.

— Кто?

— Шаманка. Лапландская. Злая или добрая — никто не знает. Но сто лет назад она жила в лесу одна, никого не трогала. К ней ходили за советом — она лечила травами, заговаривала раны, находила пропавших оленей. А потом кто-то сказал, что она портит скот и насылает болезни на детей.

— Это правда? — спросил Маттиас, вернувшись с ключом. Он не собирался слушать, но слова сами вцепились в него.

— Больше про неё я не слышала, — отмахнулась Туве.

Тишина стала такой густой, что скрип половиц под ногами сестры Греты прозвучал как выстрел.

— Чего столпились? — рявкнула она, подходя к детям. — Языки чешутся?

— Мы так... — начал было Маттиас.

— Молчать. Туве, опять ты со своими россказнями? Все быстро в класс!

Сестра Грета была не такой, как сестра Игнесс. Старше, поэтому её давно стали звать тёткой. Для детей она выглядела страшной, грозной, угрюмой и вечно недовольной. Но на деле тётка Грета была просто уставшей. От работы, от холода, от того, что каждый год дети приходят и дети уходят, а она всё топит печь и стирает простыни. Сейчас она стояла, уперев руки в бока, и смотрела на Туве с тем выражением, которое могло быть и злостью, и усталым разрешением.

— Нойда, говоришь? — переспросила она неожиданно тихо.

Туве кивнула.

Сестра Грета оглянулась на дверь класса. Потом сказала, не глядя на детей:

— Моя бабка рассказывала. Её бабка — тоже. Та нойда не была злой. Она просто была другой. А люди не любят других. Особенно когда другие видят то, чего не видят они.

Она перекрестилась. Быстро, мелко, как от дурного глаза.

— И что с ней стало? — спросила Сирка. Она стояла в стороне, прислонившись к стене, и её голос звучал ровно, но пальцы вцепились в рукав платья.

— Что стало? — Сестра Грета усмехнулась, но усмешка вышла кривой. — Убили. Забили камнями у старой сосны. А перед смертью она прокляла всех. Сказала, что вернётся.

— И вернулась? — спросил кто-то из младших.

Сестра Грета посмотрела на дверь класса. Айвори подняла голову и смотрела не на неё, а сквозь, словно через мутное стекло. Их взгляды встретились. Сестра Грета отвела глаза первой.

— Не знаю, — сказала она. — Но с тех пор шаманов больше здесь не водилось.

Она хлопнула в ладоши.

— Всё. Садитесь. Туве, ещё раз услышу про нойду — надеру уши. Поняла?

— Поняла, — кивнула Туве.

Но когда дети потянулись в класс, она успела шепнуть Сирке в самое ухо:

— Посмотри на неё. Белая. Холодная. Пришла из тундры в медвежьей шкуре. Ты думаешь, это совпадение?

Сирка не ответила. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Ерунда, — сказала она. — Всё это сказки.

Она посмотрела на Бриджит. Бриджит стояла у двери и смотрела на Айвори. Её лицо было спокойным, но в глазах Сирка увидела то, что видела каждый раз, когда Бриджит готовилась к чему-то — холодное, выжидательное терпение. Бриджит построила этот порядок. Без неё они бы сожрали друг друга. И она не позволит никому — ни нойде, ни белой девочке — разрушить его.

Но когда она села за парту, то не смогла заставить себя посмотреть в сторону Айвори. А когда та подняла голову и их взгляды встретились — всего на секунду, — Сирке показалось, что у Айвори глаза не розовые, а красные, словно кровь забитой камнями нойды.

В ту ночь Сирка не спала. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как ветер завывает за стеной. Ей казалось — кто-то шепчет её имя. Шёпот был старым, холодным, беззубым.

Она натянула одеяло на голову и пролежала так до побудки.

Глава 8. Косы

Это случилось на год раньше.

В приюте «Северный маяк» всех детей стригут коротко. Раз в месяц. Говорят — от вшей. Настоящая причина — проще управлять теми, у кого нет ничего личного.

Айвори не давалась.

Не потому что хотела быть красивой. А потому что нойда во сне сказала: «Не стриги. В косах — холод. В косах — сила. Кто отрежет — тот отрежет тебя от земли».

Бриджит заметила. И рассказала воспитательнице.

— Она не стрижётся уже полгода, — сказала Бриджит. — У неё могут быть вши.

Тётка Грета — с красным лицом и вечно мокрыми руками — кивнула.

— Привести её.

Айвори привели. Бриджит держала её за левую руку. Маттиас — за правую. Сирка держала ножницы — большие, портняжные.

— Сядь, — сказала сестра Грета.

Айвори не села. Сестра повысила голос и хлопнула ладонью по столу так, что воздух задрожал.

— Сядь, я сказала!

Айвори молчала. Смотрела на ножницы. Потом на Сирку.

— Ты пожалеешь, — сказала Айвори.

Сирка хотела засмеяться, но вместо смеха из горла вырвался всхлип. Она сжала ножницы крепче, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Если Сирка остановится — в следующий раз может оказаться на её месте.

Сестра Грета схватила Айвори за плечи.

— Будешь брыкаться — выпорю.

Айвори не брыкалась. Она сидела прямо, как свеча.

Бриджит взяла ножницы.

— Можно я?

Сестра Грета кивнула.

Бриджит отрезала косу не одним движением. Медленно. Сначала ниже плеч — волосы упали на пол светлой змеёй. Потом до ушей — белые клочья разлетелись по кафелю. Потом почти под корень.

Сирка смотрела. Она даже шагнула вперёд, чтобы лучше видеть. Ей хотелось запомнить это лицо — лицо Айвори, когда та теряет последнее, что у неё есть. Но лицо Айвори было пустым.

Она не плакала. Она смотрела на свои волосы на полу. Потом на Бриджит. И улыбнулась. Той же улыбкой. Пустой. Страшной. Бриджит отшатнулась.

— Ничего особенного, — сказала она, наступая на локон. — Обычные волосы. Белые. Как у старухи.

Но её руки дрожали, когда она выходила из комнаты.

Сирка не заметила, как глаза Айвори, смотрящие в пол, на секунду полыхнули светом.

Глава 9. Ледяные ступни

Это случилось ещё раньше.

Тогда Айвори была младше. У неё украли обувь. Не в первый раз. И не в последний.

Но в тот раз — в декабре — мороз стоял под сорок, и сестра Игнесс объявила, что на улицу выходить только по крайней нужде. Бриджит сказала:

«Поищи свою обувь на улице. Если не боишься замерзнуть», — она была готова.

«Я не боюсь холода», — ответила Айвори. И вышла.

Снег под ногами был сухим, колючим — он не скрипел, он хрустел, как битое стекло. Первые десять шагов — холод. Пятнадцать — жжение. Двадцать — онемение. Тело перестало посылать сигналы. Она шла и смотрела на северное сияние, которое перетекало из зелёного в красный, как чья-то медленно текущая кровь.

На пути лежал лист железа — старый, ржавый, примёрзший к земле, припорошенный снегом.

Кто-то положил его специально.

Сирка стояла за углом и смотрела, как Айвори наступает на железо. Рядом с ней, чуть поодаль, стояла Бриджит. Она не участвовала. Она просто наблюдала — проверяла, на что способна её тень.

Кожа примерзла за секунду. Не больно — странно. Как будто ноги перестали быть её ногами. Айвори сделала ещё шаг, и ступни остались на месте. Она упала сначала на колени, потом на спину.

Она не закричала. Лёжа на снегу, она смотрела, как северное сияние пульсирует в такт её сердцу. И улыбалась. Холод уже не был врагом. Он был чем-то большим. Он был внутри.

Её нашёл Корбин. Через час. Она лежала также на спине, согнув ноги в коленях, и смотрела на небо.

— Ты чего лежишь? — спросил он хрипло.

— Ноги не идут, — ответила она.

Когда он отодрал её ступни от железа, кожа осталась на металле — тонкими, розовыми лоскутами, похожими на лепестки. Кровь на снегу была яркой, почти чёрной в зелёном свете.

Сирка смотрела из-за угла. Она не засмеялась. Она почувствовала удовлетворение.

Бриджит стояла рядом. Она ничего не сказала. Просто смотрела на Айвори, на её улыбку, на кровь на снегу. И впервые за долгое время ей стало не по себе.

После того случая Айвори не могла ходить три недели. Её ступни перевязали тряпками, пропитанными рыбьим жиром — единственное лекарство, которое было в приюте. Кожа заживала медленно, рубцевалась криво, нарастала слоями, как лёд на реке. По ночам она сдирала струпья, потому что под ними чесалось что-то чужое. Не боль — ожидание.

Теперь на её стопах — белые шрамы. Они похожи на корни деревьев: ветвистые, глубокие, уходящие куда-то внутрь. Она не чувствует боли, когда ходит босиком по снегу. Она вообще не чувствует холода.

Но иногда, по ночам, шрамы чешутся. И тогда Айвори знает: скоро будет холоднее, чем обычно. Намного холоднее. И кто-то — не она — замёрзнет.

Глава 10. Стирка

Бриджит помнила улыбку Айвори.

Помнила, как та улыбнулась, когда её стригли. Помнила, как улыбнулась, лёжа на снегу с ободранными ступнями. Эта улыбка преследовала её. Она была вызовом. Напоминанием о том, что Айвори не сломана.

Бриджит ждала шанса. Он наступил, когда тётка Грета отправила Айвори стирать одну.

В тот день стиральная комната была единственным тёплым местом в приюте. Огромные баки с кипятком, пар, клубящийся до потолка, запах хозяйственного мыла. Но работа — адская.

Айвори стояла у бака, опустив руки в воду по локоть. Вода красная — кто-то разбил нос.

Дверь открывается.

Айвори не оборачивается. Она узнаёт шаги — трое. Бриджит, Маттиас, Сирка.

— Одна работаешь, — говорит Бриджит. Голос — сладкий, как патока. — А мы тебе поможем.

— Не надо, — говорит Айвори.

— Не надо? — Бриджит подходит ближе. — Ты такая добрая. Такая хорошая. Все о тебе заботятся, а ты даже спасибо не говоришь.

Маттиас стоит у двери, опустив глаза. Он знает, что сейчас произойдёт. Ему хочется уйти, но он боится. Если он уйдёт, Бриджит сделает его следующим. Поэтому он стоит и молчит.

Сирка, напротив, смотрит с интересом. Она ждёт. Ей нравится смотреть, как Бриджит ломает других. Это доказывает, что сама Сирка в безопасности.

Бриджит берёт с полки кусок хозяйственного мыла. Жёлтого, липкого.

— Знаешь, что сказала сестра Игнесс? Что белое — это чистое. А ты — чистая, Айвори?

Она наклоняется к самому уху.

— Ты — грязная. Ты — порча. Ты — та, из тундры. А из тундры приходит только смерть.

Она разжимает пальцы. Мыло падает в бак.

Кипяток взрывается фонтаном. Капли летят в стороны. Айвори не больно — она привыкла к воде.

— Ой, уронила. Кажется, это был последний кусок. Вот сестра Игнесс расстроится, — злорадствовала Бриджит.

— Ничего, я достану.

Она не колебалась, но на секунду замерла. Обдумывала. Придется залезть в горячий бак полностью. Она была готова.

Кожа раскраснелась, с волос и одежды капало. Склизкий кусок мыла победно возвышался над головой Айвори.

— Ты вообще хоть что-то чувствуешь?, — говорит Бриджит. В её голосе появляется страх. — Ты вообще живая?

— Живая, — говорит она.

И улыбается. Как и всякий раз, когда ей делали больно, так, словно это благословение.

Бриджит делает шаг назад. Маттиас пятится к двери, натыкается на косяк. Сирка икает — громко, нервно — и отступает за спину Бриджит.