Читать книгу: «Сентябрь»

Литературный редактор Влад Чарный.

Художественное оформление серии Натальи Портяной.

Mehmet Rauf

EYLÜL

© Е. Айдынбаш, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Халиту Зие

Мое первое произведение – моему последнему учителю

Мехмет Рауф, Тарабья¹

1

До гостиной доносился смех сидевших в саду гостей.

Сюрейя с раздражительностью, присущей людям, испытывающим хандру, произнес:

– Безрассудная девчонка!

Его жена вышла из больших дверей на балкон и, опершись на перила, выглянула на улицу, а потом вдруг повернулась и весело сказала:

– Какая же прекрасная погода сегодня!

Дождь, который начался полседьмого в этот апрельский вечер, через полчаса уже перестал, но в жемчужных каплях, которые остались от него на зелени листвы, все еще дрожало отражение синего небосвода. Что-то трогательное было во влажном дуновении, исходящем от земли и деревьев.

Молодая женщина прислонилась к краю окна и сделала несколько глубоких вдохов. Она дышала так, будто с каждым вдохом наполнялась жизненной энергией.

Потом она подошла к Сюрейе, окутанному сигаретным дымом, хмурому и мрачному, словно холм посреди сдавшейся на милость зимы степи. Она взяла его за руку и потянула, чтобы поднять его с места:

– Неужели в такую прекрасную погоду лучше сидеть здесь, хмуриться и напрасно злиться на тех, кто веселится? Давай тоже погуляем.

Сюрейя был сегодня вечером в плохом настроении.

– Эй, оставь! – резко сказал он. Сюрейя переносил свою обиду на отца на всех вокруг. Когда они собирались поехать в загородный дом, он так сильно настаивал на том, чтобы поехать на этот раз куда-нибудь на побережье, но так и не смог уговорить своего отца. Дом, который когда-то построили его дедушки здесь, глупо рассчитывая на «этот каменный карьер», каждый год удерживал их от поездок в другие места. Каждую зиму Сюрейя мечтал о Босфоре, но теперь, возвращаясь сюда, на «эту помойку», в эту пустыню, на которой он жил с детства и от которой безумно устал, он понимал, что она надоела ему настолько, что никакие прогулки тут ему не нужны! В отчаянии от того, что не мог ничего изменить в отношениях с отцом, Сюрейя вымещал свою злобу на других. Он находил любой повод, чтобы найти оправдание своему неприятию местной жизни. Поэтому, несмотря на свою обычно радостную натуру, Сюрейя с того момента, как они переехали сюда, то есть уже десять дней подряд был в основном мрачным и раздраженным, и даже по отношению к своей любимой жене Суад он вел себя несправедливо без всякой видимой причины.

Сюрейя взял ладонь Суад, которая держала его под руку, усадил рядом с собой и, вспомнив, что нужно улыбаться, так как он не был на нее обижен, с лишенной радости беглой улыбкой сказал:

– Теперь мы всегда будем в грязи; земля-то уже не та! Если дождь пройдет хоть пару минут, твои ноги будут утопать в грязи, а если ты попробуешь идти, с каждым шагом твои ноги будут тянуть за собой килограммы грязи.

Молодая женщина, с пониманием, которое давала их пятилетняя близость, заметив, что она уже не в силах развеять эту печаль, с сожалением и грустью спросила:

– Тебе, наверное, ужасно скучно?

– Да! И не спрашивай. Разве в этом месте можно жить? О Аллах! А эти часы после завтрака и обеда!.. Утром до обеда, потом вечером… Короче говоря, здесь удушающе тоскливо… Все сидят по углам и мучаются! Я чувствую себя здесь, как на дне огородного колодца!

Суад, нахмурив брови, молчала. Взгляд ее потемнел, она погрузилась в размышления о счастливых днях, проведенных на этом месте, в этой жизни, в которой никогда не было причин для жалоб. Она думала о том, как много лет они прожили здесь, и вдруг захотела сказать: «Раньше ты никогда так не говорил!» Но что это могло бы изменить? Разве можно было решить эту проблему какими-то несерьезными оправданиями и отговорками? Иногда она даже собиралась сказать: «Ну хоть ты поезжай, оставайся там, развлекись немного!» Но за пять лет совместной жизни, когда они привыкли все делать вместе, она чувствовала такую глубокую привязанность к своему мужу, что готова была на жертвы ради него. Но вместе с этим Суад считала, что, сказав это, она бы лишь огорчила его еще больше, потому как Сюрейя, заметив ее обиду, начнет снова клясться, но при этом ни одна проблема не решится. Потому что он будет только продолжать разбираться с внешними проявлениями проблемы, но не с самой сутью проблемы. Суад чувствовала, что виноват не дом, не этот дворец. Виноваты были разочарование и тоска, которые разъедали ей сердце. Хоть они и жили в любви и привязанности, но пять лет брака измучили их сердца, а человеческое сердце имеет свойство стареть. Погрузившись в эти страдания, в эти мысли, она молчала, опустив голову. А в это время Сюрейя продолжал жаловаться, высказывая свое недовольство.

– Ах, наши предки! – взывал он, кажется, уже в сотый раз. – Что же им мешало поехать туда, где настоящая красота, в места, которые делают Стамбул Стамбулом, вместо того, чтобы ради виноградников прятаться в этом сущем аду с какими-то непонятными расчетами!.. Но нет – однажды кто-то из них проявил глупость, и эта глупость стала семейным наследием, словно болезнь, что передается по наследству: все дети и внуки потом стали вынуждены влачить здесь ту же участь, проводить годы в страданиях… Виноградники, виноград… Да разве от них что-то осталось? Филлоксера² все погубила… Это место ужасно… Скажи, разве сможет ли мой отец, потратив все до последнего, справиться с этим бедствием?

Потом вдруг Сюрейя разозлился еще больше:

– Ах, эта пустыня! Вот представь: мы на Босфоре или, например, на Принцевых островах… Вот море вокруг… Даже в самые жаркие дни оно способно вдохнуть в человека жизнь! Прохлада… Синева… Услада… А здесь – жди, пока поднимется северо-восточный ветер, аж до трех или до четырех часов… Все в дыму… словно кочегарка какая-то! А пейзаж? Смотреть некуда, все вокруг однообразное, безжизненное… Подумай, Суад: вот была бы у нас своя лодка. Утром пораньше, или поздно вечером – ты захватила бы свой зонтик, а я взялся бы за весла… Неважно, есть луна или нет, – там ночи всегда чудесны!

Говоря об этом, Сюрейя полностью отдавался своим фантазиям. Он говорил с таким удовольствием, будто прямо сейчас находился прямо там, в море.

«Но это же невозможно!» – хотела было воскликнуть Суад, размышляя сейчас вместо своего супруга. Но снова сдержалась, потому что эти ее слова могли помешать ему расправить крылья в тот самый момент, когда он уже почти взлетел в небо к своим мечтам. К тому же эта мысль о невозможности и несбыточности его фантазий снова бы его разозлила. Но об этом сказал сам Сюрейя:

– Но это невозможно, мой отец против!.. Потому что… Потому что он не хочет, ему не нравится. Все от этого! Если бы он только пожелал, мы были бы счастливы… Смотри, какое совершенно не важное препятствие стоит на пути к нашему счастью!

Потом он поднял руку и, будто угрожая невидимому врагу, воскликнул:

– Ох уж эти деньги!

Требовалось всего лишь пятьдесят лир.

– Пятьдесят лир, – сокрушаясь продолжал Сюрейя. – И нет возможности их найти.

Затем он вдруг вспыхнул и злобно продолжил:

– И нет возможности! Найти пятьдесят лир просто невозможно!.. Иначе я бы уже давно увез тебя отсюда!

– Ах, как было бы прекрасно! – обрадовалась Суад.

Сюрейя повернулся к супруге и, глядя в ее сияющие от радости глаза, продолжил:

– Как счастливы бы мы были, Суад! Как были бы мы счастливы! К тому же я хотел все это ради тебя, клянусь, все это ради тебя! Ты не говоришь, но я все замечаю. Я вижу, что жить здесь взаперти тебе тяжело. Во-первых, эта духота… Внутри все сжимается… Мы же не какие-нибудь монахи, чтобы жить в монастыре. Жизнь – в толпе и на прекрасном воздухе, не в духоте. Настоящее удовольствие – жить в одиночестве, но в толпе, гулять среди множества людей, а потом вместе сбежать и спрятаться в тихом местечке. Только тогда человеческое сердце понимает, что значит привязанность друг к другу. Я понимаю, как сильно люблю тебя, когда я вижу других женщин. Иногда мне встречаются женщины, которые кажутся мне красивее тебя. Но при взгляде на них я сам себе приношу клятву в том, что никогда не смогу полюбить их так, как люблю тебя. В тебе есть что-то такое, что-то особенное, что совсем не встречается в других женщинах. В тебе есть что-то такое, отчего рядом с тобой все мои тревоги улетучиваются. А на душе становится так тихо, так спокойно. Ты губами касаешься моих глаз – я чувствую, как душа моя тут же рвется к тебе, все мое нутро хочет остаться с тобой и быть счастливым. И особенно сейчас мне кажется, будто не смог бы я быть таким же, какой я есть с тобой, если бы взял в жены любую другую женщину, но не тебя. Не смог бы я быть таким же искренним, как с тобой. Таким же искренним до самой глубины души, до самых ее тонких струн.

Сказав это, он тут же стал целовать глаза Суад, которые находились на уровне его губ. Затем он взял руку Суад в свою и, поднеся к губам, больше ее от них не отрывал. Суад слушала мужа и молчала. Сюрейя жадно и долго вдыхал запах ее шелковистой кожи, а затем простонал:

– Ах, Суад! Если бы тебя не было…

Заметив вопрос в обращенных на него глазах молодой женщины, Сюрейя с искренностью, идущей прямо от сердца, продолжил свою фразу:

– Если бы тебя не было, я бы просто умер, Суад!

Его голос дрожал.

Суад молчала, но выглядела взволнованно. В такие моменты восторга своего супруга Суад всегда хранила молчание, не в силах выразить свои мысли так же, как ее муж. Она словно тонула в желании внезапно обнять его за шею, подавляя безмолвием в себе бушующее пламя преданности. И до сих пор бывало так, что она краснела, будто юная невеста, и не могла выразить свои чувства ни словом, ни жестом. Она подавляла крики, рвущиеся из самой глубины души от волнения. Это привязывало ее сердце к мужу еще сильнее, и в такие моменты вся ее душа устремлялась к нему с силой бурлящего потока, способного сокрушить скалы. Вот сейчас она снова признавалась себе в том, что, если прямо в этот момент ее попросят отдать жизнь ради Сюрейи, она с удовольствием это сделает. Уже пять лет она отчетливо осознавала, что он делает ее счастливой, понимала, какие большие жертвы он приносит как мужчина, будучи совершенно не похожим на других мужей. Она осознавала, что любит он только и только ее, а ее нежность смягчает ее отношение к его поведению и всем его поступкам. Ее детство прошло в атмосфере постоянных ссор родителей, а супружеская жизнь оказалась намного лучше всех ее мечтаний, за что она была бесконечно признательна. Благодаря своей сдержанности, которая свойственна тем, кто не имеет дела со словом, она понимала, с чем связаны эти отношения, размышляя тонко и глубоко. Своим проницательным духом она чувствовала, что былого огня становится все меньше и что прежняя пылкость с каждым днем все больше угасает, а все чувства возвращаются к обычному своему состоянию. Однако кое-что в их отношениях отнюдь не приуменьшалось, а даже становилось больше. И это – искренность. Суад никогда даже в голову не могло прийти усомниться в искренности своего супруга. Каждый день она замечала, что открытости между ними становилось еще больше, чем накануне, и никогда не сомневалась в этом. Не сомневалась настолько, что при мысли о том, каким был первый год их супружеской жизни, она понимала: уровень откровенности, который тогда казался ей очень достаточным и сильным для укрепления их привязанности друг к другу, на самом деле был совсем не таким, как сейчас. И тогда Суад задавалась вопросом: «Как тогда я была настолько уверена?» Хоть весь пыл и тоска того периода рассеялись, она, будучи осторожной и вдумчивой женщиной, старалась избавиться от грусти, вызванной этим угасанием, предпочитая сегодняшнюю искренность в их отношениях вчерашней.

Сюрейя снова принялся жаловаться на безденежье:

– Послушай!.. Послушай, Суад! Чего только не лишают человека пятьдесят лир! А я ведь мужчина, не так ли? Мужчина, который не может найти пятьдесят лир для того, чтобы сделать счастливой свою жену…

Суад не хотелось видеть супруга в таком жалком состоянии, поэтому она, чтобы он так не думал и не выглядел таким уставшим, сказала:

– Но я люблю тебя таким еще больше. Каждый может стать богатым, но не сможет стать таким, как ты! – А потом, чтобы развеять грусть Сюрейи, добавила: – Раз уж ты не можешь взять и увезти меня на ялы³, то я возьму тебя и вытащу на балкон… Ночь так прекрасна, что не насладиться ею было бы сродни убийству!

В этот момент из ночного сада снова раздался звонкий, яркий смех.

Суад подошла к окну.

– Вот посмотри на свою сестру… Она с тобой абсолютно не согласна.

Сюрейя тоже вышел на балкон и, рухнув в соломенное кресло, спросил:

– С ней вместе Неджиб?

– Кажется, да, – ответила Суад, взяв с другого кресла накидку и укутавшись в нее.

– Разве ее муж не с моим отцом? Странный брак, странный муж, странная жена… Особенно странная жена!..

– Особенно странный муж! – рассмеялась в ответ Суад.

После этого каждый из них стал отстаивать свое мнение.

Сюрейя утверждал, что его сестра Хаджер, которая, как и всегда вследствие негативного настроя отца, нашла плохого мужа, а уже на первом году брака к супругу своему совершенно остыла и между ними воцарилось холодное равнодушие. Фатин, который был вдумчив и серьезен и из любой ситуации выходил как настоящий джентльмен, вызывал у легкомысленной и веселой, как птица, Хаджер чувство глубокой ненависти.

Сюрейя посмотрел на бесконечно длинные виноградники с одиночными деревьями тут и там, уходящие вдаль прямо к подножию гор, и повторил:

– Сумасшедшая девчонка! Бедняга Неджиб! Чего только он от нее не натерпелся с тех пор, как приехал сюда. Должно быть, он тысячу раз пожалел о своем приезде!

Неджиб был сыном тети Сюрейи. Иногда он приезжал погостить к ним в особняк.

Сюрейя, думая о молодом, красивом и элегантном Неджибе, видит своего зятя Фатин Бея, его сияющий, будто смазанный маслом затылок, его лицо, маленькие хитрые глаза, всегда смотрящие искоса в надежде на какую-то выгоду, его большую голову на слегка приподнятых плечах, склоненную вперед во время еды, что делает его похожим на какое-то животное. И Сюрейе хотелось оправдать Хаджер, признав, что муж ее был крайне отвратительной личностью. Фатин Бей, напротив, как старательный кандидат, вошел в дом бей-эфенди⁴, отца своей будущей жены, и делал все для того, чтобы стать неотъемлемой частью этого дома. Он выглядел вполне безропотным и боялся, что вспыльчивая и властная Хаджер сделает из Неджиба орудие мести, чтобы сполна воздать за все свои огорчения в браке.

– Нет, мне кажется, что будь любой другой на месте Фатина – Хаджер все равно была бы такой, – произнес Сюрейя после раздумий. – В ней все еще есть это детское озорство, однако его уже никто не будет прощать. Любой, кто увидит ее, может посчитать ее обычной девчонкой, сбежавшей с уроков в школе и играющей в соседском дворе.

Суад встала на защиту Хаджер:

– Нет, прошу тебя, бей⁵. Ты несправедлив. Ты так привык во всем винить Хаджер, что во всем видишь только плохое, что бы она ни сделала. Только представь, какая бедняжка! Она смеется, а мне кажется, будто мне сердце царапают.

И Суад стала описывать состояние Хаджер перед свадьбой. Она рассказала о том, что молодая девушка призналась в своих мечтах, поведала ей о своих надеждах, о представлении того периода, когда девушки становятся женщинами, о своих ожиданиях и стремлениях. А затем Суад рассказала, в каком состоянии находится сегодня эта молодая девушка, нашедшая себе мужа, который вырос среди пожилых служащих, состарился и обленился.

– Вот только подумай, – говорила Суад. – Давай представим… Например, Неджиб мог быть для нее прекрасным мужем. Думаешь ли ты, что она стала бы такой, если бы вышла за него замуж? По правде говоря, если бы так было, возможно, конечно бы, стала. Хотя сейчас Хаджер еще более властная и жестокая, чем раньше. Но, клянусь, она не злая. Ты ее брат, но ты не можешь знать ее лучше меня. Все-таки женщина женщину понимает лучше.

– Неджиб, да… Неджиб стал бы хорошей партией, – пробормотал Сюрейя себе под нос. – Даже мама только о нем и говорила… Но отец сказал: «В семье не может быть такого брака!» Никто не смог ему перечить… Еще я подумал о вот о чем: если Неджиб и хорошая партия для Хаджер, то моя сестра совсем его не достойна. Даже так: она ему совершенно не подходит. Неджибу нужна воспитанная, серьезная, тонко чувствующая женщина. К тому же Неджиб будет избегать брака, словно смерти.

– Да уж, Неджиб странный, – засмеялась Хаджер. – Постоянно говорит: «По-моему, жениться – значит умереть!»

– Для Неджиба приехать в эту глухомань, провести тут весну и все лето… Это просто невозможно. Он привык к свободе, привык гулять и веселиться… Ему нужна женщина, которая бы заставила его забыть о прелестях холостяцкой жизни и привязала его к себе!.. Хаджер? Хаджер не смогла бы заставить Неджиба полюбить себя даже месяц. Вот такая девушка, которую мы вырастили.

Суад снова рассмеялась:

– Ну право! Бей-эфенди не должен этого слышать! А то снова чего только не скажет!..

Сюрейя поднял плечи и замолчал.

Воздух стал холоднее, застывая, он будто превращался в воду. Ночь, дрожа прозрачными золотыми с синим отливом каплями, замерзала.

– Холодно! – сказала Суад, ежась и кутаясь в накидку. – Может, пойдем внутрь?

В тот же миг откуда-то раздался громкий голос:

– Невероятно холодно! Невероятно!

Голос принадлежал Неджибу. Суад нагнулась и обратилась к тем, кто был внизу:

– Мы заходим в дом.

– Только не расходитесь! Мы тоже идем в гостиную, – ответила Хаджер словно оледеневшим от холода голосом.

Зайдя в гостиную, Суад закрыла окна. В это время в комнату очень шумно входили Хаджер и Неджиб. Дверь с силой распахнулась, и в гостиную ворвалась Хаджер. Ее маленькое лицо, почти полностью укрытое накидкой, было фиолетовым от холода. Подбежав к Суад, она приложила руки к ее шее, сказав:

– Посмотри-ка, я замерзла?

Неджиб снял свой плащ и оставил его у входа в комнату. Сюрейя подошел к нему:

– Если Хаджер заболеет, я тебя не оставлю, Неджиб.

Затем Сюрейя взял его за руку:

– Посмотри, твоя рука тоже замерзла!

– В таком случае меня снова спасет госпожа Хаджер, – рассмеялся Неджиб. – Ведь она лучше всех знает, что я в этом совершенно не виновен. Никакими уговорами я не мог привести ее в дом. Раньше она такой не была, теперь же заделалась настоящей поэтессой. Если это будет в ее руках, она станет читать подходящие к месту стихи.

Хаджер стояла у лампы, поднеся руки к губам и пытаясь согреть их своим дыханием, и глядела на брата. Затем, пожав плечами, она повернулась к Неджибу:

– Не бойся понапрасну! Это все слова. Мы все это слышали много раз. А сейчас самое важное – разжечь печь.

Неджиб уже направился было к печи, но Суад остановила его:

– Постойте, Неджиб Бей, прислуга в это время не разожжет печь. Оставьте это мне. Только скажите, чтобы огня принесли.

Сюрейя подошел к Хаджер и, взяв ее руки в свои, крепко их сжал. Хаджер хоть и не боялась Сюрейи, но всегда немного при нем нервничала. Думая о том, чтобы сменить тему, как это делают виноватые дети, она посмотрела на стоящие перед зеркалом часы и сказала:

– О, еще только пол-одиннадцатого… До сна еще есть время. Давайте поиграем в безик?⁶

Сюрейя, не отвечая на ее вопрос, произнес:

– Вот сейчас была бы ты маленьким ребенком, Хаджер. Я бы тебя хорошенько отшлепал. Возможно, тогда мне удалось бы немного отомстить за Неджиб Бея…

– Отомстить за меня? – изумился Неджиб, который помогал в это время Суад разжечь печь. – В мире у меня нет чувства, которое я не знал бы так хорошо, как месть. Если я увижу завтра, что кто-то бьет того, кто бил меня вчера, у меня на глаза от счастья слезы навернутся.

В печи разгорелся огонь, дрова охватило пламя, отчего те стали потрескивать.

Хаджер освободила свои руки из рук Сюрейи и стала готовить стол к игре:

– Давайте же, в безик! Сыграем в безик!

– Я не буду играть, просто посмотрю, – сказала Суад и села за стол. Играть решили втроем: Неджиб, Хаджер и Сюрейя. Пока они играли, Суад за ними наблюдала. Вдруг она так глубоко задумалась, что взгляд, устремленный на предметы перед ее глазами, перестал замечать их и унесся в другие миры настолько далеко, что она осознала, что находится именно там, только когда игра закончилась.

– Давайте-ка еще раз. – Неджиб собрал карты и вновь собрался их раздавать.

– Мне надоело, – вдруг воскликнула Хаджер и оттолкнула от себя карты.

– Вот видите, с Хаджер не поиграешь, – бросил Сюрейя и помог Неджибу собрать карты.

– Господа, всем спокойной ночи, – сказала Хаджер и вышла из гостиной.

– Вам может показаться странным, но она права, – попытался защитить Хаджер после ее ухода Неджиб. – Нужно быть таким, как вы, чтобы сохранить веселый нрав, живя здесь. По дороге сюда я думал провести здесь десять дней, но, кажется, завтра сбегу с первым же поездом… Не представляю, как вы тут живете! Разве может человек насильно переехать в такой ад?

Тогда Суад подумала, что ее муж сочтет за счастье побег отсюда завтра в любой момент. Она посмотрела на Сюрейю. Ее супруг, который совсем недавно изливал свои жалобы на жену, сейчас уже начал в подробностях описывать их Неджибу. Неджиб же соглашался и, говоря, что он сам не сможет долго терпеть, с возросшей уверенностью произнес:

– Ай, и правда лучше мне сбежать прямо завтра!

– Куда же вы отсюда поедете? – спросила Суад.

– На Остров⁷… Сейчас на Острове все цветет. В этом месяце самое красивое место в Стамбуле – это Острова. Я поеду к дяде и поживу у него… А как же многолюдно там бывает по воскресеньям!

– Я бы на Бююкада не поехал! – прервал свое молчание Сюрейя. – Лучше в более спокойное место… В такое, где бы я находился в толпе людей, но не жил бы в ней… Например, я бы поехал на Хейбели или на Бургаз⁸.

– А-а! Да я там и дня прожить не смогу! – рассмеялся Неджиб. Потом вдруг посмотрел на обоих серьезно и сказал: – Для вас там прекрасно. Но для такого одинокого человека, как я… Если бы я был, как вы, я бы и отсюда не уезжал.

Сюрейя тут же возразил, что здесь человек задыхается и вообще нет возможностей для жизни. Неджиб с ним согласился:

– Да, да. Это должно быть такое место, где человек мог бы жить в толпе людей, не заходя в эту самую толпу.

Пока они рассуждали, Суад думала о том, что даже Неджиб Бей, который, в отличие от ее не любящего толпу мужа, вырос посреди огромного количества людей, был согласен остаться здесь, в этом месте, которое ее супруг называл адом, если только найдет себе подходящую жену. Ей казалось настоящей катастрофой то, что она не сможет избавить Сюрейю от разных тревог и держать его в состоянии постоянного веселья и радости. В самых глубинах ее мыслей из одной искры стал постепенно разгораться огонь – все еще небольшой страх – и становилась все ощутимее боль, порожденная мыслью о том, что эта катастрофа действительно может стать еще больше.

– О Всевышний, что же делать? – говорила Суад сама себе и, пока Неджиб говорил о них как о подходящих друг другу и счастливых супругах, она смотрела на него с благодарностью и хотела сказать ему спасибо за такие слова. Хоть Суад и ощущала, что в глубине их совместной жизни, которая все еще сохраняла цвет счастья, есть невысказанное и невидимое неудовольствие и усталость, но, слушая слова Неджиба, она сильно хотела верить его словам и думать, что они действительно так же счастливы, как он считает. У них не было ни горестей, ни разлук – ничего. Но именно потому, что она привыкла к такой искренней и полной привязанности, для нее самые незначительные мелочи начинали казаться угрозой.

– Во всем всегда виноват один и тот же образ жизни, – произнес Неджиб, и эти его слова эхом пронеслись в ушах Суад. Да, разве не нужно было меняться? Если сегодня она не может одним лишь своим телом удержать мужа подальше от всех его желаний, и причина этого – в том, что их жизнь всегда однородна и однообразна… То разве не должна она поменять свою жизнь ради того, чтобы держать под контролем будущее, которого она так боялась? До сегодняшнего дня их жизнь никак не планировалась, все шло так, как шло. Но сейчас Суад понимала, что отныне жизнью нужно управлять, нужно ее организовывать. Даже если продолжение их счастья каким-то образом не вызывало у них скуки, оно все равно удерживало их в состоянии усталости и апатии. И это стало для Суад достаточным уроком. Да, теперь она должна быть немного искусственной, неестественной. И она чувствовала это с глубокой горечью. Беззаботная жизнь, которая была наполнена неожиданностями и улыбками, красотой и радостью, – теперь казалась Суад недостижимой горькой благодатью, и она с тоской погружалась в траур по тем дням, скорбя по их утрате.

Ах, если бы был жив их ребенок… И как только она подумала об этом, внутри у нее защемило и глаза ее тут же наполнились слезами, как было всегда при этой мысли. Ах, ребенок! Она понимала, как сильно ребенок связывал семью воедино, каким он был чудом и радостью, которую никак и ничем нельзя было заменить, как мог ребенок осчастливить сердца. Думая об этом, она снова проживала траур по его кончине. Ах, если бы он был жив, как сильно бы он связывал их жизни, какими теплыми были бы их отношения, какими молодыми они бы были. Эта смерть оставила в них такую глубокую рану, что Суад стала бояться родов и не решалась на новую беременность и роды. И что тогда? Ей оставить все это? Должна ли она оставить этого червячка в их счастливой жизни, которого не увидеть и не почувствовать, но который так сильно на них влияет, разрушает их счастье и, конечно, однажды превратится в глубокую рану на их счастливом браке?

Суад все больше замечала, что мужа ее гложет это противоречие. В объятиях этого противоречия Сюрейя все больше скучает по прошлому. И когда эта тоска по прошлому становилась все сильнее, ее собственные чувства постепенно угасали, и она начинала полагать, что однажды самым главным препятствием станет она сама – и ее полностью оставят без внимания. Но больше всего Суад тревожила не потеря власти над мужем, а риск того, что ее супруг однажды может попасть под другое, более сильное влияние кого-то чужого. И именно эта вероятность мучила сердце Суад. Она снова задала себе вопрос: «И? Что же тогда?»

Да, нужно было прикладывать усилия. Но как? Во-первых, нужно было исполнять все его желания. Внезапно жившая в ее сердце любовь к супругу вспыхнула с новой силой, и Суад захотелось сказать мужу:

– Ладно, ты тоже поезжай. Развлекись и ты вместе с Неджиб Беем.

Однако позже ее женскому воображению предстали некоторые сцены, в которых Суад увидела Сюрейю погруженным в те радости и удовольствия, которых она сама была лишена и которых давно не могла испытать, хоть они всегда и разделяли все удовольствия вместе. Суад не была обычной ревнивой женщиной, которая желает всего только для себя, она все же не могла вынести этого. Суад не хотела лишать мужа ни одного развлечения, но и сама не могла подавить в себе желание постоянно участвовать в его увеселениях. Вдруг ее мысли будто озарило. Эта неожиданная искра так сильно воодушевила Суад, что она не смогла усидеть на месте – вскочила и начала бродить взад и вперед.

Сюрейя и Неджиб продолжали разговаривать. Неджиб рассказывал какой-то случай, а Сюрейя, облокотившись, задумчиво его слушал. В этот момент молодой женщине невероятно сильно и искренне захотелось увидеть своего мужа счастливым и радостным, в своем сердце она почувствовала бесконечную силу, чтобы сделать его таким счастливым, каким бы его не сделала ни одна женщина на свете. Это желание было настолько сильным, что теперь она считала, что преодоление любых препятствий для нее не будет источником страдания, а превратится в истинное наслаждение.

Она тихо вышла из гостиной и заперлась у себя в комнате, чтобы, пока не видит муж, написать письмо своему отцу. Переживая о том, что Сюрейя может в любой момент войти и увидеть письмо, она в волнении написала письмо, запечатала в конверт, а затем направилась в комнату своей няни. Суад выросла на руках у этой женщины, которой сейчас было около пятидесяти лет. После смерти мужа она с позволения Суад переехала жить к ней. Суад с трудом уговорила няню поехать следующим утром в Стамбул, затем снова поднялась в гостиную и, увидев Сюрейю и Неджиб Бея, которые все сидели там, почувствовала удовлетворение от достигнутого успеха и села рядом с ними.

Проснувшись утром, Суад первым делом спросила у служанки, уехала ли няня. Девушка сказала, что старуха уехала еще рано утром. Эта новость обрадовала Суад, она встала и распахнула окна. Яркое солнце ярко озаряло все вокруг, и его свет рассеивал ночную влажность, превращая ее в тусклую дымку, словно застывшую в воздухе. Вдали, за редкими особняками и деревьями, простирался морской горизонт – бескрайняя гладь, сливающаяся с небом и уходящая вдаль до самого края земли.

– Интересно, уехал ли Неджиб Бей? – спросила Суад у Сюрейи, который лежал на диване и о чем-то думал.

– И правда… Но, наверное, еще не уехал, – ответил Сюрейя, встав с дивана. – Если бы он собирался уехать, простился бы с нами еще вечером. Пойду посмотрю.

С этими словами Сюрейя открыл стеклянную дверь и вышел на огромный балкон, окружавший особняк с трех сторон. Пройдя по балкону до другой стороны дома, он остановился напротив окна, за которым в кресле сидел, о чем-то задумавшись, Неджиб.

– Я думал, ты спишь, – сказал Сюрейя.

– Ооо! Уже девять часов! Чтобы спать до этого времени, надо быть совершенным лентяем. Кроме того, вообще-то я люблю здешнее утро. Когда живешь посреди городского шума, то поистине усладой для ушей становятся тишина и пение птиц.

– Да, тебе так кажется потому, что ты здесь ненадолго.

Неджиб указал на бей-эфенди, который между пней и бревен неподалеку в энтари⁹ ходил и разговаривал с виноградарем:

– Вот он с вами совершенно не согласен.

– Если он сможет в этом году собрать хоть гроздь винограда. – Сюрейя гневно поднял плечи.

Солнце ласково и щедро начало дарить свое тепло, и его свет, проникая сквозь окна, превращался в веселый блеск на полутемных стенах внутри. В тишине они слышали тихие слова бей-эфенди, негромко говорившего в саду.

– Мама идет! – вдруг произнес Сюрейя.

С противоположной стороны балкона приближалась его мать. Улыбаясь, она указала на своего мужа, который был в саду.

– Мы уже увидели! – кивнул ей в ответ Сюрейя.

Ханым-эфенди¹⁰ поинтересовалась у Неджиба, хорошо ли ему спалось, но Сюрейя, не дав ответить Неджибу, быстро сказал:

– Что за странный вопрос! Будто здесь может быть хорошо. Здесь же задохнуться можно! Когда солнце начнет печь сильнее, это место превратится в настоящую кочегарку: здесь нет ни деревьев, ни ветра. Здесь все будет гореть от жара солнца. Но тогда вы не придете и не спросите: «Как вы себя чувствуете? Потеете ли? Задыхаетесь ли?» Нужно ждать до пяти часов, когда поднимется ветер.

Позади них послышался голос Суад.

– Клянусь, мама, я не виновата! – весело сказала она, обращаясь к ханым-эфенди. – Это просто невозможно, он не останется здесь в этом году.

– Да уж, он снимет ялы и отвезет тебя туда, – так же весело ответила ей ханым-эфенди.

– Да, и все из-за вас, – насмешливо заметил Сюрейя.

– Как было бы замечательно! – обрадовался Неджиб. – Маленький ялы… Вы снимете прекрасный ялы за тридцать лир, как и хотели.

– За тридцать лир? – У Суад перехватило дыхание и сердце забилось быстрее. Сюрейя взял мать за руку и стал жаловаться на жизнь, умолять ее, но она только смеялась и повторяла:

– Это невозможно и просто неосуществимо!

Она говорила о том, что отдала все, что было у ее отца и у нее самой, за саженцы винограда, и жаловалась на безденежье, повторяя:

– Где же я найду такие деньги?

– Но у вас же, скорее всего, есть сбережения! – не отставал Сюрейя.

– Тридцать лир… Это невозможно… Разве ты не мужчина? Разве ты не можешь прокормить свою жену? – только шутила в ответ его мать.

– Да, ты права! – вдруг сказал Сюрейя с яростью. – Но на мое жалованье я могу только нас прокормить. Нужно заплатить тридцать лир вперед. Разве ради этого стоит брать деньги в долг?

Пока Сюрейя разговаривал с матерью о деньгах, Суад тихо, так, чтобы не услышал муж, обратилась к Неджибу:

– Вы уезжаете сегодня?

Неджиб сидел в нерешительности, и Суад, подумав, что остаться здесь сродни какой-то жертве для Неджиба, с просьбой в голосе добавила:

– На сегодня останьтесь!

Но, посчитав и это недостаточным, продолжила:

– Останьтесь, вы мне нужны.

Этот голос, этот тон – все это было таким загадочным и нежным, что Неджиб даже не выглядел удивленным, он просто склонил голову в знак согласия.

2

Суад извелась, стараясь не докучать им, пока не настал вечер. Погода, будто нарочно пытаясь разозлить Сюрейю, была настолько жаркой, а воздух – неподвижным, что все сидели словно в полусне, спрятавшись в прохладной тени за шторами. Фатин и бей-эфенди отправились в Стамбул в свои бюро, дома же остались двое мужчин и три женщины. Хаджер сегодня до обеда не показывалась – у нее бывали такие внезапные обиды и необъяснимое равнодушие к тому, что ей было важно. А утром они решили, что она расстроена из-за чувствительности к солнцу, присущей светлокожим людям. Пока Суад сидела с двумя мужчинами, она не могла принять предложение о прогулке и, в конце концов, приняла решение обратиться к пианино как к единственному спасению от висевшей в воздухе напряженности. Суад знала, что Неджиб любит музыку, поэтому, чтобы немного развеселить его, села за инструмент, за которым не сидела довольно долгое время. Сюрейя растянулся на тахте, уставившись взглядом в потолок, и пробормотал:

– В такой жаре и не отдохнешь как следует! – А потом уже веселее добавил: – Но все равно играй, Суад! Благодарю. По сравнению с жужжанием насекомых вокруг звуки пианино – действительно музыка для ушей.

Неджиб с особым удовольствием приставил к пианино низкий стул и сел рядом с инструментом. Суад уже давно не играла на пианино, и ей сейчас с трудом давались мелодии, которые она знала. Суад с сожалением призналась, что ее мастерство исчезло, словно это было наказание за лень.

В доме без остановки звучала музыка. Когда пришло извещение о том, что кушать подано, Сюрейя, глубоко вздохнув, встал, быстро направился к Суад и резко закрыл крышку пианино.

– Смертная казнь через музыку! – сказал он весело. – О Всевышний, мы спасены! Неужели ты стала одним из тех ангелов, что заставляют страдать, Суад?

За столом они снова подняли ту же тему. Прежде, чем Неджиб начал жаловаться, ханым-эфенди, смеясь, сказала:

– Так что же? Вы собираетесь на ялы?

– Да, и все из-за вас, – горько ответил Сюрейя. Хаджер стала расспрашивать, в чем дело, а ханым-эфенди обо всем подробно рассказала своим приятным голосом. С легкой улыбкой на лице она сообщила, что Сюрейе здесь все надоело и от скуки он собирается сбежать в Стамбул, где на берегу Босфора арендует прекрасный ялы, и увезет туда Суад. Хаджер сначала приняла этот рассказ за чистую правду, лицо ее вдруг исказилось яростью, но, сдержавшись, она сказала:

– Ох, как замечательно! А мы здесь одни…

Но тут ханым-эфенди, смеясь, перебила ее:

– А мы будем ездить на ялы к ним в гости. До сегодняшнего дня они были нашими гостями, а теперь гостить у них будем мы… Не так ли, Хаджер?

– Почему это? – холодно спросила Хаджер. – Разве мы не можем поехать, когда захотим?

– Ах, если бы мы могли уехать, уехали бы все вместе, – вздыхая, ответил Сюрейя.

– А! А я и вправду подумала, что они уезжают, – произнесла Хаджер, не скрывая искр радости на своем лице.

Неджиб испытывал жалость к Хаджер, которая, чрезмерно увлекшись подобными мелочами, так просто себя раскрывала. Возможно, по сравнению с Суад Хаджер была красивее, но в отношении всего остального превосходство Суад так сильно бросалось в глаза, что было решительно невозможно, чтобы сама Хаджер этого не замечала. Добронравие, серьезность, кротость, отзывчивость – все эти качества были у Суад, и красота ее от этих качеств становилась только глубже. Ее привязанность к мужу, спокойствие, постоянная улыбка и скромность возвышали ее, делали достойной уважения. В то же время порой случались мгновения, когда тонкие брови, прозрачная кожа Хаджер и завитки волос на ее шее меняли свое положение и она становилась по-настоящему красивой женщиной. В этой красоте Неджиб находил некоторое озорство и природную дикость. Но рядом с теплым спокойствием Суад он чувствовал, как его собственная несостоявшаяся супружеская жизнь и то, что он не может скрыть собственную злость и неприязнь к этой женщине за вежливостью и терпением, ранили его и причиняли боль. Он понимал: если бы не мягкость и терпение Суад, с Хаджер поладить было бы невозможно. Неджиб также замечал, с каким терпением и нежностью Суад отвечает даже на внезапные вспышки гнева Хаджер, которые та сама от себя не ожидала.

– Как хорошо у вас получается, – произнес Неджиб, когда все встали из-за стола.

Суад сначала сделала вид, что ничего не поняла, отметив, что все это – не нападение на нее, что Хаджер иногда так ведет себя по отношению ко всем. Но Сюрейя в ответ на это заметил, что все поступки Хаджер – открытые нападки на Суад, и после этих слов Суад тоже была вынуждена признать это. Тогда Суад сказала, что любит Хаджер как младшую сестру, что всегда жалеет ее и поэтому предпочитает не придавать большое значение таким мелочам.

– Клянусь вам, – сказала Суад, – Хаджер не такая плохая, как вы о ней думаете. Будет хорошо не обращать внимания на некоторые вещи, ведь…

– Вот в этом и суть! – почти выкрикнул Сюрейя, выпуская изо рта сигаретный дым. – Среди всех, кто тут сейчас находится, только у тебя есть столько терпения!

– И меня это терпение просто восхищает, – улыбаясь, сказал Неджиб.

– Моя жена – ангел, Неджиб. – Сюрейя демонстративно взял Суад за руку.

– Мне надо раскраснеться? – весело спросила Суад.

– Делай что хочешь, – так же весело ответил Сюрейя. – С вашего позволения, я пойду прилягу вон там. Мне там очень удобно.

Тут в гостиную вошла Хаджер.

– О, мой дорогой братец слишком рано начал спать днем в этом году, – недовольно сказала она, а потом повернулась к Суад: – Что ты будешь делать на ялы, пока он спит? Думаю, тебе там будет ужасно скучно и одиноко.

– Почему же? Вы разве не поедете с нами? – улыбнулась Суад.

– Я? – Хаджер, почти пританцовывая, направилась в сторону Неджиба, а потом, поколебавшись, добавила: – Что за спешка? Вы сначала ялы арендуйте!

Потом, остановившись, Хаджер глубоко вздохнула, словно показывая, что решилась произнести эти слова, и, делая вид, что не замечает лежащего неподалеку Сюрейю, приблизилась к Неджибу и сказала:

– До вечера ты со мной.

– Вы же только что говорили об одиночестве Суад Ханым? – начал было отвечать Неджиб, как Хаджер прервала его:

– О-о-о! Она же не сейчас одинока! Разве могут пустые мечтания стать человеку другом? Милая моя, эта мечта о ялы – такая страшная болезнь, что заставит думать о себе больше, чем о преданном друге.

– Посидим тут все вместе, не так ли, Хаджер Ханым? – снова спросил Неджиб.

– Прогуляйтесь, если желаете, – послышался с дивана голос Сюрейи. – Можете сходить в пеньковые леса или фасолевую рощу.

Хаджер, обратив внимание на нерешительность Неджиба и немного сухой голос Сюрейи, накинулась на молчаливую Суад:

– Суад, а где вы арендуете ялы?

– Посмотрим, мы еще не решили, – пытаясь улыбнуться, ответила Суад.

– Раз так, вам будет не трудно не принимать никакого решения. Я ведь поначалу подумала, что это правда. Пока мы в такой бедности… Так можно говорить и строить всякие сладкие мечты. – Хаджер смеясь посмотрела на Сюрейю и Неджиба. – А потом отказываться от них, не так ли? И что может быть проще, да? Про моего брата все ясно: сначала энтузиазм и душевный подъем… А потом сон. Разве его поездка в Париж не была именно такой?

Во время всей этой речи Хаджер Суад тихонько сама себе говорила: «Ах, скорее бы вечер!»

А вечером она бы отправилась в дорогу, что-нибудь наговорив всем. Но когда Суад увидела, что ее няня не приехала последним поездом, ей стало не по себе. Молодая женщина злилась, думая о том, что ее отец может и не сжалился, несмотря на все ее мольбы и просьбы. Няня ее не приехала ни на следующий день, ни еще через день. Суад целыми днями с утра до вечера терпеливо ждала, мучилась от нетерпения и надежды – все это время веря, что няня вот-вот придет. Каждый вечер в последний момент она переставала верить и думала, что даже если няня и появится, то все будет напрасно, без особого смысла. От этих переживаний Суад было грустно и тоскливо. На следующий день она снова испытывала сильное раздражение и усталость от постоянных попыток задержать у них Неджиба. Однако в то же время она не понимала, зачем его задерживает. Суад знала, как сильно Неджиб привязан сердцем к Сюрейе, и хотела, чтобы он разделил радость ее мужа тогда, когда придут деньги. Кроме того, она думала, что сможет послушать рассказы Неджиба о Босфоре. Однако, наблюдая за тем, как до самого вечера Неджибу приходится терпеть капризы и вспыльчивость Хаджер, Суад впадала в уныние. Именно поэтому она с большим усилием и задержав дыхание смогла сказать Неджибу: «Останьтесь!» Однако Неджиб Бей проявил серьезность и, ни разу не сделав никаких намеков и не пытаясь понять причины задержек, все время пребывал в молчаливом ожидании.

Во второй же вечер, когда они снова остались одни, Суад призналась:

– Я задерживаю вас здесь до вечера, докучаю вам, поэтому прошу меня простить. Я собираюсь разыграть Сюрейю и хочу, чтобы вы тоже присутствовали, но все никак не получается!

– Но я уже решил уехать в субботу! – Неджиб отверг просьбу Суад. Он не понимал, что именно происходит, но был уверен, что этот розыгрыш будет так или иначе связан с ялы. Когда же заходил разговор об этой теме, которая стала предметом насмешек у всех обитателей особняка, а Суад начинала волноваться, все это только укрепляло его мнение. Однако в этом вопросе все доходило до крайности, все становилось настолько чрезмерным, что уже начинало раздражать и даже мешать.

Неджиб заметил это и, видя, что Суад не отвечает на все нападки и подколы, удивлялся терпению и выдержке этой женщины.

С Суад они были знакомы около пяти лет. И за это время его уважение к ней постоянно только возрастало. Он даже стал думать, что встретить именно такую женщину почти невозможно. Неджиб и так нечасто навещал эту семью, а после свадьбы Сюрейи стал приезжать к ним еще реже. Тогда он только выпустился из школы и всю свою энергию, накопленную за много лет среди школьных стен, пламенно и взволнованно старался направить на свою новую жизнь. Изначально у него были лишь смутные, мечтательные представления о женщинах, основанные скорее на поверхностных взглядах, навеянных воображением и мечтами, чем на опыте или разуме. Однако опыт, больно ранивший его иллюзии, но и с присущими молодости пылом и страстью облегчивший его общение с женщинами, помог быстро сформировать ему твердое и неоспоримое мнение о женщинах и создать таким образом свою собственную философию. Он поверил, что теперь полностью защищен от опасности быть раненным в жизненных драмах – он чувствовал себя словно в непробиваемой броне, – и стал жить так, уверенный в непоколебимости своих взглядов и убеждений. В это время Суад, которую он видел время от времени, казалась ему такой же поверхностной: ему казались неестественными ее смирение, ее молчаливая радость, ее ребячество, которое все же не мешало ее серьезности и рассудительности. В первое время их брака, когда Сюрейя выказывал довольство, Неджиб, качая головой, думал про себя: «Все это ненадолго, вот увидишь!» Но время шло, а счастье Сюрейи только росло. А за ним росло и любопытство Неджиба, и однажды он сказал:

– Ты выиграл главный приз, дорогой. – И пожал Сюрейе руку. – Но нужно поблагодарить и главный приз за то, что попал в достойные руки. Ты уверен, что я не делаю тебе комплиментов, но уверяю тебя – вы оба достойны друг друга.

Сейчас все, кто был в особняке, – бей-эфенди, Фатин, Хаджер и даже ханым-эфенди, которая присоединялась к ним время от времени, – ради забавы неустанно обсуждали тему ялы. Сюрейя то резко, то шутливо отвечал им, а иногда смешил всех словами, которые могли уколоть и причинить боль Фатину. Неджиб, всегда оставаясь нейтральным в этих разговорах, задумался о том, какое влияние они оказывают на него самого, и удивлялся молчаливости Суад.

Пока Фатин пытался подавить смешки, пережевывая рагу, бей-эфенди, нарушив тишину, с серьезным видом заметил:

– Я думал, Суад Ханым даже не слушает все это ребячество.

– Да ничего же нет, никто никуда не уезжает, – вдруг зло воскликнул Сюрейя.

– Есть кое-кто, кто хочет уехать, – стала раззадоривать брата Хаджер, а ханым-эфенди, улыбнувшись, медленно произнесла:

– Кажется, они сбегут, никому ничего не сказав. Бедняжка Суад ни в чем не виновата, это Сюрейя хочет ее увезти…

– Жена всегда должна подчиняться воле своего мужа, – снова жуя, вставил Фатин.

Это все продолжалось до того момента, пока не вернулась няня Суад. А она смогла приехать лишь к обеду субботы.

– Твой отец не стал бы так просто этим заниматься. Уж не знаю, что ты там ему написала, но он целых три дня занимался только твоим делом, – рассказала няня и вручила Суад конверт.

Суад тут же порвала конверт. У нее дрожали руки, и она не смогла открыть его сразу. Потом она бросилась к Сюрейе, который разговаривал с Неджибом на балконе.

– Мы едем на ялы! – весело сообщила Суад.

– Что происходит? Почему? – спросил Сюрейя, не веря своим ушам, а затем взял банкноты, которые показывала ему Суад. – Что это? Что это все? Откуда?

Суад закрыла ему рот своей рукой:

– Молчи!

– Кто отправил их? – спросил Неджиб.

– Мой отец, мой отец, – ответила Суад и, присев там же, на балконе, продолжила тихим голосом: – Нужно сейчас же поехать и, никому ничего не говоря, взять в аренду ялы, а потом уехать отсюда, от всех этих глаз.

Тогда втроем они решили, что никому ничего не расскажут до тех пор, пока не возьмут в аренду ялы. Когда же все будет готово и ялы будет арендован, об отъезде они сообщат только ханым-эфенди, а затем тихо, ни с кем не прощаясь и не попадаясь никому на глаза, уедут из дома. Наутро все должны были в недоумении увидеть, что птички вылетели из клетки.

Сейчас же они думали о жизни на ялы, о тратах и расходах. Им казалось, что они смогут обойтись пятнадцатью лирами.

– Ну что же мы, поедем туда и останемся голодными? – размышлял Сюрейя и, повернувшись к Неджибу, сказал: – Ну, будешь теперь приезжать к нам в гости.

– Конечно, конечно! – поддержала его Суад и, признавшись, что все три дня удерживала Неджиба в их доме только для того, чтобы был арендован ялы, поведала обо всей организации этого дела.

– Ах, Суад, Суад! – обрадовался Сюрейя. – Как же мне хочется сейчас пойти и всем им прокричать о том, что завтра мы берем в аренду ялы!

– Боже, Сюрейя, – умоляла его Суад. – Потерпи же еще два дня.

Неджиб говорил, что до полной победы им следует подождать еще пару дней.

– Мы сразу же переедем! – весело, как ребенок, строил планы Сюрейя. – В тот же день! Сразу! Давай не будем оставаться тут ни минуты! Спасемся же от этого несчастливого места. Какое же наслаждение, Неджиб! Какое наслаждение! Как сладостно будет всем им вдруг сказать: «Завтра мы съезжаем! Сегодня мы арендовали ялы!» Клянусь, у Фатина в горле кусок застрянет от такой новости. Я прямо вижу, как у него глаза округляются от зависти! Вот бы скорее наступил этот день, этот час…

Они тут же приняли решение: завтра ведь воскресенье? Значит, рано утром Неджиб и Сюрейя поедут и возьмут в аренду милый, но элегантный ялы. У них было тридцать лир, и Суад переживала о том, что будет, если денег не хватит. Неджиб утешал ее:

– Остальное – просто. Нужная сумма – у вас на руках.

В этот момент Неджиб вдруг поймал себя на мысли о том, что он вообще-то к этому делу не имел никакого отношения, и не мог бы никак вмешаться и повлиять на его решение. Однако они так мило, так искренне посвящали его в эти свои дела, что ему больше не оставалось ничего другого, кроме как вовлечься в этот поток событий, которые происходили против его воли.

Вечером за столом Фатин снова, пытаясь понравиться бей-эфенди, в беседе о ялы широко раскрыл глаза и скалился в сторону своего свекра, одновременно пытаясь прожевать свой ужин. Как раз в этот момент пришло время расквитаться за поражение трех последних дней. Трое друзей с удовольствием переглянулись. Сюрейя не смог сдержаться и, стараясь выглядеть спокойным, радостно произнес:

– Да, завтра мы поедем и арендуем ялы.

– Интересно, какой дом вы продали ради этого? – рассмеялась Хаджер.

– У него разве нет домов в Махмутпаше? Наверняка продал какой-нибудь из них, – пробормотал сам себе бей-эфенди. Сейчас его занимала только еда.

– Клянусь, клянусь, так и есть, – смеялся Фатин, пытаясь прожевать кусок мяса.

Сюрейя собирался было уже все рассказать, но Суад посмотрела на него глубоким и полным мольбы взглядом. Глядя на них, Неджиб не стал винить Сюрейю в том, что тот не выдержал, и замолчал.

Когда все встали из-за стола, трое друзей направились в маленькую комнату Сюрейи. Суад вышла на балкон.

– На улице пасмурно, не было бы дождя, – сказала она, глядя на небо.

– Что? – спросил весело Сюрейя. – Да даже если камни будут падать вместо дождя, мы все равно поедем, клянусь тебе! Не правда ли, Неджиб?

– Конечно! – так же весело ответил ему Неджиб.

Они снова все обговорили и решили, как и куда поедут назавтра. Суад хотела, чтобы ялы был не дальше Эмиргана¹¹:

– Чем плох Бейкоз?¹²

Неджиб хотел, чтобы супруги арендовали ялы на противоположной стороне Босфора. Он говорил, что они смогут найти что-то подходящее в Йеникее или Йенимахалле¹³.

– Дома, которые там есть, даже не на берегу, совсем как ялы, – уговаривал он. Все, чего желала Суад, – покоя и тишины.

Они проговорили до одиннадцати часов. Погрузившись в поток фантазии, Сюрейя тысячами слов уже описывал порядок своей летней жизни. Суад же предлагала свои небольшие идеи, а затем добавляла к ним новые мысли и планы.

Сюрейя хотел найти лодку и смеясь добавил:

– А еще и коляску.

– Это будет слишком долго, – грустно качала головой и вздыхала Суад. – Мы же тогда там голодными останемся. Предвкушая свои наслаждения на ялы, они уже сейчас получали удовольствие от своих мечтаний, а потом вдруг начинали смеяться со словами: «Но ведь чтобы осуществить все это, нам и целого лета, кажется, не хватит».

Неджиб в эти минуты погрузился в грусть и, наблюдая за этими счастливыми супругами, думал том, что если это и есть брак, то брак не так уж и плох. Потом он стал размышлять о том, что их брак был заключен все-таки при особых обстоятельствах и случайностях, и перед его мысленным взором возникли другие печальные истории многих несчастливых браков. Он тихо сказал сам себе:

– Нет! Это невозможно, невозможно! Мне никогда не найти такой подходящей для меня женщины, у меня никогда не будет такого будущего. Моя лишенная счастья и обездоленная жизнь будет тянуться до старости – в одиночестве и несчастье.

Назавтра нужно было рано вставать, поэтому все трое разошлись, чтобы лечь спать пораньше. По пути в комнату Неджиба продолжали тревожить мысли о его жизни. Он вышел на балкон и, ощутив принесенные ветром огромные капли дождя, решил задержаться, чтобы насладиться идущей от них прохладой. Он прислонился лбом к холодной перекладине и простоял так посреди ночи какое-то время. Он думал о себе и своей жизни. Иногда его мучали, лишали силы мысли о принятом им решении не вступать в брак. Сейчас он снова чувствовал бессилие. Эти теплые отношения и близость между мужем и женой, свидетелем которых он был, этот жар и страсть, когда один готов отдать все, даже жизнь, всего лишь за исполнение маленького желания другого, это волнение, эта спокойная и счастливая любовь – все это снедало, губило его. Даже в своих долгожданных, усердно достигнутых успехах, которые в итоге оказались лишь разочарованием и страданиями, он не смог обрести такую силу, такую самоотверженность, такую вдохновляющую и искреннюю теплоту. Многие из его наслаждений оканчивались либо ядовитой разлукой, либо разрушительной безразличностью, и ни одно из них даже в самые счастливые моменты не могло сравниться с этой спокойной гармонией и красотой. Он думал, что жить, не имея шанса испытать эти чувства, – совершенно напрасно. Его существование казалось ему пустым.

– Почему? – задавал он себе один и тот же вопрос, а затем, словно бесконечный рефрен отчаяния и усталости, следовал еще один вопрос: – А зачем хорошо жить и счастливо любить?

Он, страстно увлеченный наслаждениями и склонный к приключениям, уже считал эти качества частью своей натуры, но сейчас в нем пробуждалась новая сторона его характера – жажда спокойствия и нежности, тени, возвышенности и поэзии. Даже в самые счастливые моменты жизни ощущение пустоты внутри его души не исчезало, оно требовало другого удовлетворения. Теперь он полагал, что эта потребность может быть утолена лишь такой теплой любовью, такой дружеской привязанностью…

Теплый ветер гнал по небу огромные облака, которые, пролетая, роняли на землю редкие тяжелые капли дождя. Было слышно, как вокруг капли падают на листья, и этот звук, похожий на шорох, становился все громче и громче. Неджиб, очнувшись от своих размышлений, понял, что промок до нитки, и быстро направился к своей комнате. Но по пути вдруг остановился и представил, будто слышит, как в эту прекрасную погоду спят эти супруги. Всем сердцем он желал, чтобы они были счастливы и жили в уважении и любви.

– Кто достоин счастья, будет счастлив. – Эта мысль поселилась в его голове в ту ночь. Он думал об этом, пока шел к себе и пока раздевался, чтобы лечь спать.

– Да! – сказал вслух Неджиб. – Кто достоин счастья, будет счастлив. Или, как говорил Гёте, победит достойный, а тот, кто не побеждает, – недостоин.

Утром он проснулся от голоса Сюрейи, но встать ему удалось с трудом: он чувствовал себя так, будто совсем и не спал, в голове его был туман. Однако после того, как он открыл окна, в комнату ворвалось свежее, зеленое и яркое летнее утро, и Неджиб ощутил радость и свежесть, ему стало легко и хорошо.

– Быстрее, быстрее же! Мы опоздаем на поезд, – сказал Сюрейя, а затем, свесившись с перил балкона, крикнул вниз: – Готова ли коляска, Селим?

Неджиб был готов уже через пять минут и нашел своих друзей перед дверью в их комнату. Суад все никак не могла закончить давать советы и наставления, повторяла их снова и снова.

– Сюрейя, ради Аллаха, – говорила она, и Неджиб погрузился в свои вчерашние мысли и улыбнулся. Суад спустилась вместе с ними на улицу к коляске.

– Поедем вместе до ворот виноградника, – предложил ей Сюрейя. – Потом мы тебя высадим, и ты вернешься.

– А если не высадите… – засомневалась Суад.

Неджиб прочел во взгляде Суад желание поехать вместе с ними до станции.

– Разве не будет лучше, если вы поедете с нами до станции? Оттуда на коляске и вернетесь, – предложил он.

Оба супруга хотели именно этого, это было очевидно по тому, как они мгновенно и с радостью на это согласились. Коляска тронулась. Пока они ехали вдоль виноградных лоз по дороге, на которой их коляска, кажется, могла в любой момент перевернуться, Неджиб обратил внимание на то, что оба супруга, хоть и не признаваясь в этом открыто, желали быть вместе даже во время этого короткого десятиминутного путешествия, но, несмотря на это желание, даже не глядели друг на друга, переживая о том, что могут опоздать на поезд. «Достаточно просто быть вместе», – подумал он и – эти неясные, мутные мысли о том, ответить на чувства или сдержаться, всегда его разочаровывали – вновь думал не об обжигающей страстной и пылкой любви, которая возносит человека на высшую ступень счастья, а о любви успокаивающей. Но нет, это не может быть любовью. Он думал о сердечной привязанности.

Когда поезд тронулся, Неджиб и Сюрейя искали глазами Суад, которая смотрела на них из стоящей позади станции коляски. Они махали ей, а затем, отдаляясь все больше и больше, увидели, что и она отправилась в обратный путь.

В вагоне их было всего двое. Неджиб удивился тому, что Сюрейя не чувствует того, что рядом нет этой женщины, ведь ее отсутствие сейчас так огорчало его самого. На фоне всей этой привязанности даже временная разлука должна была бы, без сомнения, тронуть сердце Сюрейи и вызвать грусть. Размышляя о том, что даже такая искренняя и верная любовь способна переживать подобную печаль, Неджиб опустил голову.

Сюрейя был молчалив, должно быть под воздействием скорости поезда он словно застыл, а потом медленно произнес:

– Посмотрим, что будем делать. Что ж, если мы найдем что-нибудь прекрасное, Суад будет очень рада, не так ли?

Да, Суад… В печали из-за ее отсутствия так хотелось ее обрадовать, знать, что она вас ждет, чувствовать, что мысленно она с вами, видеть ее рядом с вами… Эти мысли придавали особую бесконечную сладость печальному бытию, страдания ради любимого превращались в приятное опьянение, смешанное с каплей горечи, и со временем эта боль становилась такой же сладкой, как сострадание.

– Ах, послушай, мы же забыли напомнить ей, чтобы вечером она ждала нас вместе с коляской, – с сожалением произнес Сюрейя, но тут же добавил: – Но, думаю, она сама догадается и приедет.

Если бы он подумал, что Суад не приедет, то поступил бы несправедливо по отношению к ней. Потому что даже Неджиб, хоть и знал Суад не так хорошо, как Сюрейя, совершенно в этом не сомневался. И вдруг, поддавшись своей обычной подозрительности и склонности к анализу, он решил заглянуть в глубины этого семейного спокойствия, чтобы увидеть истину. И, конечно же, тут же про себя стал повторять, что вовсе не так уж они счастливы, как кажется на первый взгляд, а Суад на самом деле не так уж и безупречна. Ему вдруг показался смешным собственный восторг перед этими супругами. Говоря себе о том, что со стороны это все выглядит именно так и кто знает, что между ними творится на самом деле, он задавался вопросом, почему же он сам не замечает никаких признаков изъянов в их отношениях. Внезапно он сказал про себя с вызовом: «Разве это не достижение, не успех? Посмотрим, смогу ли я добиться хоть малой доли такого».

До самого вечера они прогуливались, выбирая ялы, и, с огромной радостью закончив все дела, приехали на станцию. Оба чувствовали облегчение, потому как впереди их ожидали несколько радостных и счастливых дней. Сюрейя, воодушевленный успехами, снова в свойственной ему манере мечтал вслух: как сейчас они разыщут Суад, все ей расскажут, как она полюбит ялы, которую Сюрейя уже успел прозвать «шкатулкой с драгоценностями, семейным гнездом цвета слоновой кости», а потом как они все вместе удивят своими новостями домашних. Сюрейя по очереди изображал их реакции: Фатин взбесится, бей-эфенди будет кричать с пеной у рта…

– А Хаджер? – спросил Неджиб.

– Хаджер? Вот увидишь, она тоже заставит своего мужа арендовать ялы, – ответил Сюрейя и рассмеялся: – Однако Фатин… да он скорее разведется с ней, чем пойдет на такое!

Сюрейя хотел видеть именно реакцию Фатина.

– Ох уж этот Фатин, – сказал он. – Лопнет, он же лопнет от зависти!

А потом вдруг добавил:

– Ну и пусть лопнет. Хаджер тогда избавится от него!

Глядя на серьезность и стойкость Суад, Неджиб удивлялся тому, что Сюрейя так легко поддается мелочным чувствам. Сам он тоже находил Фатина настолько же отвратительным – его короткую шею и взгляд, словно тот постоянно видит только деньги, то, как тот смотрел по сторонам, не поворачивая головы, – что не винил Сюрейю за подобное отношение.

Однако когда они увидели Суад на станции, все их планы рухнули. Сюрейя весело рассказывал ей новости, когда Суад промолвила:

– Все напрасно. План испорчен. – А затем, заметив их любопытство, она пояснила: – Я забыла предупредить няню. Она все рассказала Хаджер. Теперь в доме все обо всем знают.

– Ох! – вздохнул Сюрейя и поднес руку ко лбу. – Что ты такое говоришь, Суад?

Потом под влиянием своей радости от удавшегося он и на это посмотрел как на успех:

– Ну и пусть знают! Что поделать, помешать они нам уже никак не смогут.

Суад так не думала.

– А если бей-эфенди захочет нам помешать? – волновалась она.

Сюрейя тут же посмотрел с гневом, будто страшное чудовище, готовое немедленно защитить своего детеныша:

– Что? – А потом, расправив плечи, добавил с улыбкой: – Я ведь уже не школьник!

Потом они сели в коляску, и Сюрейя, тут же позабыв об этой новости, стал рассказывать о своем «гнездышке цвета слоновой кости». А рассказывал он с таким восторгом, что Суад тоже позабыла о своей печали и выглядела такой веселой, что Неджиб тоже стал внимательно слушать, подавив начинавший становиться все громче ядовитый голос внутри себя.

Сюрейя расхваливал ялы, а Суад поворачивалась к Неджибу и все спрашивала:

– Это и правда так, ради Всевышнего? Все правда так?

Да, все и правда было таким: гнездышко цвета слоновой кости стояло на берегу Босфора, на окраине Йенимахалле в районе Пазарбаши, чистом и блестящем, как будто и вправду сделанном из слоновой кости, а рядом стояли тополя. Они арендовали этот дом за тридцать семь лир, внутри была только часть необходимой мебели.

– Суад, там и пианино есть, – продолжал описывать Сюрейя. Это все несказанно радовало Суад. Сюрейя с упоением рассказывал об окрестной тишине и тени и открывающемся оттуда прекрасном виде. Хотя по большей части говорил он в общих чертах, но тут с удовольствием указал:

– Море бьется прямо о калитку.

Потом Суад рассказала о том, как от гнева побагровела Хаджер, как она яростно говорила о том, что Сюрейя пал в ее глазах потому, что в летний дом они уезжают на деньги его жены.

– Почему же? – пожал плечами Сюрейя. – Разве есть разница между деньгами мужа и деньгами жены?

А потом добавил с жестокостью в голосе:

– Она что, считает всех мужчин такими, как ее супруг, а всех женщин такими же, как она сама?

Суад поднесла руку к его губам, пытаясь заставить его замолчать. Когда Сюрейя так отвечал на несправедливость, ей становилось плохо, она боялась разлюбить Сюрейю.

– Подумайте только, Неджиб! – повернулась она к Неджибу. – Когда мы уедем, она останется одна, совершенно одна… Бедная девочка. И потом она просто не знает, что ей делать…

– И потом… потом она завидует, – закончил Сюрейя фразу за Суад. – Почему вы не называете вещи своими именами? Завидует, вот и все… И эта зависть делает ее злой и жестокой. За что тут ее жалеть?

Когда они приехали в особняк, то увидели у ворот Хаджер и Фатина. Фатин, держа руки по бокам и подтягивая брюки, посмотрел на прибывших через очки и насмешливо сказал:

– Машаллах¹⁴, господа, вы прямо-таки с самого Босфора сюда?

– Пусть Аллах позволит вам там жить припеваючи, – раздался с балкона голос ханым-эфенди. – Говорите же, где вы арендовали ялы?

Сюрейя пожал плечами на приветствие Фатина, а матери ответил:

– Давайте-ка сначала поужинаем, а затем уснем… И увидим этот прекрасный сон. Какие же вы нетерпеливые!

– Ах, да я все знаю, – не сдержавшись, гневно сказала Хаджер. – Мне все рассказала няня Бехидже. Да и йенге¹⁵ ничего не отрицала. Но сейчас же они сговорились и намерены все от нас скрывать. Но я-то знаю, сегодня они ездили на Босфор и арендовали там дом… Вчера деньги пришли…

Фатин громко расхохотался. Сюрейя повернулся к Хаджер и зло произнес:

– Ладно, маленькая ханым. Допустим, все так. И что в этом такого? Если вы так хотите, пусть ваш муж тоже арендует вам ялы!

После этих слов Фатин еще раз подтянул брюки и быстро и тихо убежал в дом. Заметив это, все засмеялись.

После того, как они остались наедине, Сюрейя обратился к супруге:

– Прошу, давай сбежим завтра же! Сбежим!

– Постой, сначала надо получить разрешение, – ответила Суад.

– От кого? Зачем? Разрешение? Зачем это? – недоумевал Сюрейя.

– Нет, я не желаю никого обижать. Оставь это мне! – С этими словами Суад улыбнулась и тихонько прошла в комнаты к бей-эфенди и ханым-эфенди, чтобы с ними поговорить. Вернувшись от них, Суад сказала:

– Вот только Хаджер… Что же мы будем с ней делать? – Но, увидев, что оба мужчины смотрят на нее непонимающе, добавила с мольбой в голосе: – Может, возьмем ее с собой?

– Что? И Фатина тоже? – вскочив со своего места, закричал Сюрейя.

Они спорили, чтобы принять окончательное решение, и этот спор длился до поздней ночи. Когда настало время ложиться спать, Неджиб произнес:

– Завтра и я, пожалуй, уеду! – И, взглянув на Суад, спросил: – Есть ли еще какие-то поручения ко мне?

– Разрешение? Только при одном условии! – Суад улыбнулась и посмотрела на мужа. Сюрейя тоже улыбнулся и добавил:

– Да, но при условии, что, как только мы переедем, ты будешь приезжать к нам и задерживаться у нас надолго.

На следующий день, проснувшись, Сюрейя понял, что ночью на другой стороне особняка проходил громкий скандал. Хаджер заставляла мужа арендовать, как и они, ялы у самого Босфора, но Фатин, конечно же, не послушал ее.

– Да у него сердце прихватило, наверное! – весело сказал Сюрейя, но потом разозлился. Они, должно быть, долго спорили, Хаджер стало плохо, бей-эфенди и ханым-эфенди суетились и бегали вокруг нее, Фатин, наверное, настаивал на своем, говорил, что, если на него будут давить, ему только и останется, что уехать куда-нибудь в другое место…

– Каков осел! Посмотрите-ка на этого осла! – сказал сам себе Сюрейя, потом добавил, что его отец очень много приложил усилий для примирения, и добавил: – Вот пусть этот осел и терпит! Он этого достоин! Пусть посмотрит на изумруд, который он так долго искал и потом нашел…

Про изумруд Фатин сказал в день свадьбы:

– Я так долго искал и нашел прекрасный изумруд!

Сюрейя, вспомнив об этом, сказал:

– Пусть он теперь этот изумруд посадит на трубку от кальяна.

– Бей, бей, ну что ты, – обиженно ответила Суад.

– Ладно, молчу, молчу, но давай все-таки сбежим. Потому что я видеть их больше не желаю.

– Нет, ты все же скажи Хаджер, что она может приехать в любое время. И поедем. Ты ведь скажешь ей? – умоляла Суад.

Но, не дождавшись положительного ответа мужа, она принялась за работу. Когда Неджиб попрощался и уже уходил к себе, Сюрейя направлялся в комнату Хаджер, чтобы поговорить с сестрой.

3

В следующий раз они встретились спустя десять дней перед лавкой Бейкера¹⁶.

Неджиб шел в сторону Бейоглу, когда сзади кто-то схватил его за локоть. Обернувшись, он увидел Сюрейю.

– О-о-о, откуда это ты? – спросил он у Сюрейи.

Сюрейя, взяв Неджиба за другой локоть, пошел в сторону Бейкера:

– А ты? Куда ты пропал? От тебя ни слуху ни духу. Оставил нас одних и бросил…

Неджиб не мог найти слов, чтобы извиниться. Они вошли в лавку, Сюрейя спросил что-то у подмастерья, потом пошел впереди, пока они проходили внутрь лавки.

– Вот видишь? – говорил он. – Одни расходы. Мы думали, уложимся в тридцать пять – сорок лир, но на ялы пришлось потратить уже шестьдесят лир.

Сюрейя стал рассматривать шелковые ткани, продолжая свой рассказ:

– Если бы ты только приехал и все увидел сам. И правда, когда ты к нам приедешь? Мы тебя все ждем и ждем. Ах, Неджиб, оказывается, жизнь на виноградниках была настоящим адом. Что это за место! Когда мы увидели дом в первый день, я, честно сказать, красивым его не нашел. По утрам, а особенно по вечерам… А как же красиво там после полудня… Ближе к вечеру мы выходим вместе с Суад. Там есть одна дорога – на краю холма, – которая ведет к самому Каваку. Что там за вид! Какой же великолепный вид!.. Однажды мы пошли в сторону Бююкдере… Мы еще не можем гулять, как хотим, потому как еще не обжились. Сначала надо обустроить дом, потом будем путешествовать дольше… И ты с нами!

– Сейчас май. Самое прекрасное время на Бююкада¹⁷, – хотел поддержать его Неджиб, но Сюрейя только рассмеялся:

– Май – время Босфора, дорогой. Босфор не только в мае очарователен, но и весь год… Думаю, зимой те края тоже прекрасны. Как ветер подует – о Всевышний, Неджиб, какой же там ветер!.. Где еще есть такой чистый, свежий ветер? Ветер на вашем острове дует со Стамбула, собирает тут всю грязь с Босфора и дует в вашу сторону. Ты думаешь, что я преувеличиваю, но, когда приедешь, увидишь, что я прав. С тех пор, как мы туда переехали, я заметил, что я изменился. Поверь, я знаю, о чем говорю. Суад тоже стала совершенно другой. Появилось веселье, жить стало радостнее… По утрам мы сами рано встаем, потом… А знаешь, что я тебе скажу? Больше всего мне там нравится спокойствие… Никакого Фатина, никакой Хаджер… Только мы и больше никого!

– И правда, что вы с ней сделали? – вспомнил Неджиб об обиде Хаджер. – Получилось ее обмануть?

– Да брось ты эту ведьму, – зло ответил Сюрейя. – Поверь мне, Неджиб, ведьмы сейчас – это не ворчливые старухи, а молодые женщины… Ты и представить себе не можешь, насколько ужасными бывают эти женщины, когда им плохо. Я ведь пошел к ней, чтобы помириться. Знаешь, что она мне ответила? «Невозможно»… Она стала наговаривать на мою жену. Да, на Суад. Понимаешь? Постой, давай-ка и сюда зайдем, мне надо купить ленты… Знаешь, эти женские дела никогда не заканчиваются… Но жаловаться нельзя, дорогой. Эти вещи жутко дорогие, но без них и платье не платье…

Сюрейя беззаботно болтал, говоря с легкостью обо всем и не придавая этому особого значения, в то время как Неджиб размышлял о своей жизни, лишенной таких счастливых моментов, как те, о которых говорил сейчас Сюрейя.

– Ну все, мне пора, – сказал Сюрейя, когда они пришли в район Тюнель. Он хотел успеть на пароход в Йеникей, который отходит в четверть седьмого и, пожав руку другу, спросил:

– Итак, когда?

Неджиб колебался.

– Ну я все сказал, – предупредил Сюрейя. – Суад обидится на тебя. Она так готовится! Тебе даже комнату подготовили… Тебе непременно нужно приехать. Я всегда дома. Всего два раза в неделю я хочу приезжать в Стамбул, но пока точно не решил. А еще мы нашли лодку. Если возьмем ее, будем наслаждаться и морскими прогулками. А и правда, ты ведь не любишь лодки! О, уже свисток! Прощай!

Сюрейя побежал в сторону парохода, а Неджиб вслед ему прокричал:

– Не забудь передать привет!

– Не забуду! Не забуду! – прокричал ему в ответ Сюрейя и скрылся в толпе.

«Кто бы подумал, что этот мужчина женат пять лет!» – размышлял про себя Неджиб, удаляясь от места, где они попрощались. Все это противоречило его философии о жизни и браке, но все же было правдой. В мыслях он представлял Сюрейю, представлял ожидающую его Суад и одновременно ощущал горечь предстоящей ночи – той, что он проведет один, в то время как их ночи были наполнены радостью и спокойствием. Вдруг Неджиб воскликнул:

– Ну что же ты! Ведь все это – лишь иллюзия! – И добавил: – Если бы я был на его месте, мне бы в первый же день все надоело… Разве я не был рожден, чтобы быть всем недовольным?

4

Несмотря на все эти мысли, Неджиб в то воскресенье поехал не на Бююкада, а на Босфор.

Пароход, полный народа, желавшего попасть в воды Босфора, отошел от пристани и стал растворяться в голубых объятиях пролива, а на душе у Неджиба становилось невероятно легко. Оглядываясь вокруг, он рассматривал пассажиров – все казались довольными и улыбчивыми. Их жизнь, наполненная весной и движением вперед, казалась ему радостной и очень вдохновляющей. Глубоко вздыхая, он ощущал внутри живость и движение – свежий запах цветущих лугов и ярких цветов наполнял воздух, пробуждая в Неджибе ощущение бодрости и жажду деятельности.

Вся его печаль и трудности остались на темных улицах Бейоглу. Здесь же на каждом лице светилась улыбка. Все женщины, которые помимо прочих пассажиров собрались на верхней палубе, казались ему сегодня невероятно привлекательными и желанными. Дома на берегу жались друг к другу, и то ли от скорости, которую набрал пароход, отчего казалось, будто здания пролетают мимо, то ли от бушевавшей и бурлившей перед его глазами жизни, у Неджиба немного закружилась голова. Когда причалы принимали сходивших пассажиров, пароход делал короткий вдох – и будто становился легче. Только когда на пристани Бююкдере вышли последние пассажиры и пароход опустел, Неджиб собрался с мыслями. Теперь он радовался, улыбался и с бесконечным сладким волнением предвкушал то, как будет встречен: с радостью, без зла и с чистым сердцем. Он думал о том, какое большое счастье его ждет. Но чем ближе он подходил к ялы, тем сильнее становилось волнение и трепет. Он уже заметил Суад и Сюрейю, и его сердце стало биться сильнее.

Первой его увидела Суад. Она помахала ему рукой и позвала в дом. Через секунду в окне появились головы обоих супругов.

– О-о-о! – поприветствовал друга Сюрейя. Дверь открыла прислуга – молодая девушка. Как только Неджиб вошел внутрь, то увидел перед собой сбегающего вниз по лестнице Сюрейю. Это была очень радостная встреча.

– Как хорошо, что ты приехал! – поприветствовал его Сюрейя, и вместе они поднялись наверх. И Суад, и Сюрейя сказали Неджибу, что надеялись на его приезд сегодня.

– Но почему? – Неджибу стало интересно.

– Сегодня утром воздух был таким блестящим, таким прекрасным, что Суад сказала: «Возможно, сегодня приедет Неджиб Бей!» Ах, я просто слов не могу найти, чтобы описать всю красоту, всю свежесть здешнего раннего утра. Неджиб, тебе непременно нужно увидеть всю прелесть моря, свежесть и зелень здешних мест, а особенно всю девственность утреннего Босфора! Но мы так расстроились сегодня, потому что думали, что ты отправишься на остров. И все равно не переставали надеяться, – улыбнулся Сюрейя и, посмотрев на жену, добавил: – А Суад даже приготовлениями занималась. Она ведь теперь домохозяйкой стала.

– Я просто пытаюсь привести наше гнездышко цвета слоновой кости в состояние, при котором можно принимать гостей, – возмущенно ответила Суад.

И Неджиб принялся рассказывать, как ночью в Бейоглу он чувствовал себя подавленным, и хотя сегодня и хотел поехать на остров, но, чтобы не видеть там безликих равнодушных людей и чужие сердца, предпочел поехать к своим дорогим друзьям и остаться в их уютном доме цвета слоновой кости.

– Ах, если бы вы видели! – сказал Неджиб. – Если бы вы только видели, насколько несносным стал этот Бейоглу. По утрам еще бывает немного прохладно. Все-таки влажность немного помогает. Но если бы вы знали, как противен по утрам шум уличных торговцев, от которого жутко болит голова и звенит в ушах. А с наступлением полудня становится невозможным ни сидеть, ни стоять. Пыль, солнце, пот… Человеку становится душно, он задыхается, ему не хватает воздуха там… Поэтому эти места кажутся городским жителям деревней. Особенно этот Йенимахалле. И правда, гнездо цвета слоновой кости, не иначе. Далеко, очень далеко… Будто оно спряталось, убежало!.. Ах, как прекрасно, что вы приехали сюда, позабыв об остальном мире!

– Позабыли и позабыты, – с довольной улыбкой добавил Сюрейя. – Не правда ли?

Потом, взяв Неджиба за руку, позвал за собой:

– А сейчас пойдем-ка, покажем тебе нашу клетку! Посмотри на наше богатство. Обязательно пройдем в комнату с балконом, посмотришь на вид!

Поднявшись по лестнице, они вошли в гостиную, которая словно возвышалась над морской гладью. Гостиная была шириной, кажется, с сам дом. Когда они открыли ставни, глаза им ослепил яркий свет. Суад прошла вперед и открыла среднюю дверь, ведущую на балкон. Все трое вышли на свежий воздух. Солнце, не проникая под козырек над балконом, заливало все вокруг белым, ярким светом и наполняло это пространство каким-то затемненным сиянием. Даже тени, отраженные в морских волнах, купались в серебристо-белом свете и, становясь кристально прозрачными, словно смех солнца, мерцали в не сильно ощущавшейся жаре.

– Вообще тебе нужно увидеть вот это! – позвал Сюрейя и указал рукой на противоположный берег Босфора, где раскинулось очень большое и широкое количество воды, протянувшейся от Анадолукавагы через Бейкоз, затем от Пашабахче до Чубуклу, продолжавшейся от Йеникея и до Тарабьи, следовавшее за бухтой у Бююкдере и до мыса Месар¹⁸, и спросил: – Как тебе, разве не похоже на озеро?

– И правда, очень красиво, – ответил Неджиб и прошел до края балкона. Небольшой ветерок ласково колыхал капли морской воды, и под солнцем море казалось вялым, безжизненным – словно серебристая равнина, изогнутая и извилистая. Тянущиеся вдаль берега, добравшись до горизонта, превращались в разные тени и дымки; каждая из возвышающихся на горизонте гор – это оттенки фиолетового, свинцового и желтого, словно силуэты, дрожащие от огня. В конце концов, все это напоминало миражи островов, погруженных в морской свет и исчезающих за горизонтом, – как будто они спрятаны за стеной мягкого неясного пламени. Горы стояли в ряд, словно безмолвные бастионы, силуэты которых подрагивали на белом огне.

– Разве это не прекрасно? – все повторял Сюрейя. А потом со страстью спросил: – А как тебе этот ветер? Спрашиваю тебя, Неджиб, где ты еще найдешь такой ветер? Разве возможно отыскать такой же? Такой чистый, такой кристальный… Ветер, который, как говорит Суад, дует так, словно море пенится? Ради Аллаха, только посмотри на эту радость, на эту свежесть, на эту жизнь… Разве не ужасно было жить в том аду, который называется виноградниками?

Неджиб сел в широкое плетеное кресло рядом с большим цветочным горшком и тоже повторил:

– Прекрасно, прекрасно!

Оба супруга были довольны, их глаза светились счастьем, они улыбались друг другу.

– Это только начало! Каждый день тут будет ознаменован новыми красотами.

Сюрейя посмотрел на Суад взглядом, полным благодарности:

– Ах, когда я думаю о том, что все это стало возможно благодаря тебе… Моя дражайшая женушка…

Сюрейя протянул руки к Суад, чтобы взять ее руки в свои, но она отпрянула от него и зло сощурилась:

– Ну вот! Ты снова это говоришь! Ты опять повторил это жуткое слово.

Сюрейя рассмеялся.

– Что поделать? Я забываю, Суад, – извинился он и повернулся к Неджибу. – Не могу себя сдержать, хоть слово «женушка» – полная противоположность нашей ханым-эфенди.

Неджиб в этом небольшом, тесном семейном собрании, полусонный и охваченный глубокой тоской, тихо произнес про себя с сожалением:

– Да, иметь жену и называть ее только по имени – вот истинное счастье…

В конце концов, Сюрейя взял руку Суад в свою и, повернувшись к Неджибу, сказал:

– Да, мой друг! Отныне мы – счастливые птицы Босфора, сошедшие с ума от счастья… И это счастье даже не мешает нам время от времени ворчать друг на друга… Особенно мне… Только представь, теперь меня ругают за все. Особенно за мою искусность и разные умения…

Суад тут же быстро и взволнованно ответила, чтобы доказать свою правоту именно ему:

– Особенно за это! Он же собрался ходить в контору каждый день!

Сюрейя продолжил шутливо рассказывать Неджибу:

– А что поделать? Разве деньги зарабатывать не нужно? Совершенно очевидно, что родители человеку денег не дают. В то время как человеку нельзя каждый год склонять голову и брать деньги у жены. Аренда дома еще куда ни шло, но вот хлеб для жены…

Суад, словно птица, прилетевшая издалека и пытавшаяся что-то расслышать, наклонила голову и слушала с немного укоризненной улыбкой. Затем внезапно покраснела до алого цвета.

– Если ты продолжишь, если продолжишь… – сказала она и погрозила Сюрейе рукой. Сюрейе же, казалось, стало неудобно держать жену за руку, и он словно хотел избавиться от нее и старался вырваться из ее руки, в его глазах при этом били молнии гнева.

– Разве я не прав, Неджиб Бей? – все же не отпуская руки Суад, спросил Сюрейя. – Ладно, хочешь, чтобы Неджиб нас рассудил?

В конце концов Суад согласилась:

– Хорошо, я уверена в его совестливости. Но сначала расскажу я, – немного заупрямилась она, но потом они все же решили, кто первым начнет свой рассказ.

Суад довольно долго приучала Сюрейю каждый день быть дома, и сейчас она не хотела, чтобы он начинал ездить в Стамбул.

– Да разве можно сейчас каждый день ездить в Стамбул, когда наш гость только приехал на эти луга, в эту весну? Ведь побыть здесь так полезно для нас, – жаловалась она.

– А почему бы и не ездить? – отвечал Сюрейя, ведя себя как жестокий ребенок. Он все еще держал Суад за руку и улыбался.

Когда на пороге балкона показалась служанка и тут же исчезла, Суад вынуждена была искать другие способы самостоятельно вырваться из этой ситуации.

– Нет-нет, мы не можем тебя отправить! – говорил Сюрейя. – К тому же оставить гостя одного и уйти…

– Ну раз это необходимо ради домашних дел… – произнес Неджиб.

– Это мне и надоело, – тут же резко ответил Сюрейя. – С тех пор, как мы приехали сюда, дела этого ненавистного дома все никак не заканчиваются. Я не желаю так. До самого вечера мы сидим дома, вечером же она под предлогом дел по хозяйству исчезает. Разве нет у меня права ездить каждый день в контору?

– У меня же дела, – обиделась на его слова Суад. Наконец, поняв, что обидами ей ничего не добиться, она вынуждена была умолять: – Ради Аллаха, оставь эту идею!

Она наклонила голову, и в глазах ее блеснули слезы, она смотрела умоляюще, губы дрожали, и с них срывались мольбы:

– Я пойду, оставь меня! Ради Всевышнего, оставь!

Сюрейя не отпустил ее, пока она не поклялась, что быстро вернется. И когда двое мужчин остались наедине, Сюрейя вытянулся в кресле и, смотря в потолок, грустно произнес:

– Вот так, мой друг. Но клянусь тебе, без нее я умру.

Они помолчали. Ветерок касался легким поцелуем спокойных волн, которые закатывались в гальку на берегу и создавали тихий успокаивающий шум. Этот звук так гармонировал с блеском моря, что казалось, будто шум этот издает именно блеск моря.

– Значит, так у вас каждый день? – спросил Неджиб.

– Да, но не только так. Встань и посмотри! Какая красота вокруг, какая красота!

Неджиб внезапно с горьким сожалением вспомнил, что сегодня ему все-таки придется вернуться в Бейоглу, и, сказав «Вах-вах!», сообщил об этом Сюрейе. Тот вскочил со своего кресла:

– Что? Невозможно! Клянусь, этого не может быть! Если человек приезжает к Босфору и сразу же хочет уехать обратно – он совершает настоящее преступление, за которое ему полагается всякое наказание.

Неджиб рассказал о данном слове и просил его простить, однако Сюрейя был неумолим:

– Не отпустим! Это невозможно! Суад на это никогда не согласится!

Решив, что этих слов было достаточно, чтобы уговорить Неджиба остаться, он продолжил рассказывать то, на чем остановился. Сюрейя начал описывать их жизнь тут.

Вообще-то он любил утро. Они спали в комнате над гостиной, и сначала появлялось солнце – не то адское солнце, не то черное, дымное солнце, которое заставляет людей сгибаться в три погибели, чтобы спрятаться от него, а чистое и свежее, как юная девушка, – освещало комнату и словно говорило: «Просыпайтесь!» Всю ночь море напевало им тихую колыбельную, иногда сердито грохоча, пенясь, но чаще всего оно оставалось таким спокойным, усталым и смирным, как ягненок… Суад каждое утро просыпалась вместе с этим солнцем, вскакивала и открывала окна. Тогда вместе с утром в их комнату, в их сердца врывались сама жизнь, радость, юность – да все, абсолютно все! – и все это было лишь в этом солнечном свете, лишь в звуках моря… Они купались в лучах солнца, которое, словно живое, согревало их своим дыханием, смешивая зной с прохладной свежестью моря… Сюрейя не мог насытиться именно этим.

– Иногда Суад берет зонтик, а я – трость. И вместе мы выходим на прогулку. Здесь нет никаких рощ или перелесков, но там, позади дома, есть небольшая пастушья тропа, ведущая в Кавак. Оттуда видно Черное море, и этот вид многого стоит!

Если бы не эта одержимость Суад домом, они ушли бы еще дальше, но она упрямилась и непременно находила, что приготовить собственными руками на каждый их обед или ужин и за чем проследить. Впрочем, после этого прекрасного утра, сидя за столом напротив жены и спокойно, с душевной теплотой вкушая еду, он не мог нарадоваться своей жизни.

Насладившись моментом, Сюрейя подмигнул и с улыбкой начал расхваливать послеобеденное время:

– Ты так думаешь? Значит, ты еще не знаешь прелести полудня?!

После полудня они выходят сюда, на балкон, и растягиваются на креслах из камыша. Воздух стал жарче, но море внизу все еще хранило прохладу. Мелодия его волн была настолько манящей, что казалось, будто ты и правда погружаешься в изумрудные воды. Блаженство, рожденное этой прохладой и мягким теплом, постепенно достигало такой степени, что они скользили по грани между сном и явью, пребывая в сладкой дремоте. Так проходит часа два, а затем они отправляются на прогулку. Вечером, запрыгнув в коляску, они едут в сторону Бююкдере…

Потом ночь. Самые изящные, самые нарядные и спокойные ночи Стамбула. Нет нужды в ярком свете, потому как в море отражается настолько расслабляющий и в то же время оживленный свет небесных тел, что они, погруженные в тень, остаются в состоянии блаженного оцепенения. В те мгновения море, небо и дальние поля приобретают неописуемую красоту.

Сюрейя растянулся и, разводя руками, делал паузы, медленно рассказывал что-то, перескакивая с одной темы на другую, а Неджиб молча его слушал. Наконец Сюрейя заключил:

– Вот и вся наша жизнь. Клянусь, я и не подозревал, что могу быть так счастлив!

В этот момент раздался голос Суад:

– Надо быть благодарным, благодарным…

– А ты вместо того, чтобы быть благодарной, посмотрела бы лучше сюда, – сказал Сюрейя, вставая со своего места, и добавил, указывая рукой на Неджиба: – Вечером он уезжает!

– Не может быть! Ты шутишь! – удивленно произнесла Суад. Сюрейя подтвердил свои слова, а затем рассмеялся:

– Вот это новости! Он разрушил все планы Суад! Кто знает, сколько всяких приготовлений она сделала под видом молодой домохозяйки!

Суад была занята тем, что ответить Неджибу, но в то же время, повернувшись к мужу, сердито сказала:

– Как прекрасно бывает иногда молчать!

Неджиб все повторял с печалью, что остаться не сможет.

– Да что же мы так настойчивы! – сказал Сюрейя весело и, подмигнув, добавил: – Дальше настаивать не будем. Кто знает! Это же все-таки Бейоглу.

Наконец Суад согласилась, но с условием: сегодня Неджиб уедет, а завтра обязательно вернется.

– Ну конечно, – сказал Сюрейя, – весна ведь заканчивается.

Они давно хотели поехать на Бейкозские луга, но все ждали его приезда. Неджиб все твердил, что не сможет приехать раньше среды, но они настаивали. В конце концов, решили встретиться в среду.

Увидев тень служанки, Сюрейя воскликнул:

– Еда? Бежим, бежим… А то еда обидится на нас!

Суад, спускаясь вниз, заметила, что единственный недостаток этого дома – необходимость идти на нижний этаж к столу. Сюрейя, шагая впереди, сказал:

– Если ты еще раз уговоришь своего отца и вытянешь у него пару сотен лир, мы наконец купим дом своей мечты.

Они все дружно рассмеялись.

Войдя в столовую, Сюрейя тут же уселся на свое место, развернул салфетку и торопливо заговорил:

– Ну скорее, скорее… Еда уже ждет наших комплиментов. Вы только посмотрите – уже почти час!

– А во сколько мы обычно обедаем? – спросила Суад.

– Известно… – ответил Сюрейя. – То есть? Вы хотите сказать, что мы едим с точностью хронометра? Нет нужды заставлять это повторять. Да вознаградит Аллах ваши старания, но я молюсь, чтобы это рвение не превратило наш дом в сумасшедший. Домохозяйство – мерило безумия… Вот вам и новый диагноз для врачей.

Суад с укоризненным взглядом промолвила:

– Накопилось!

Сюрейя, накладывая еду и постоянно поглядывая на Неджиба, продолжал:

– Что? Безумие?

– Нет, – Суад покачала головой. – Грехи и несправедливость.

Неджиб вставил:

– Омлет – восхитителен!

– Будь воля повара – нам и есть-то было бы нечего, – рассмеялся Сюрейя. – Слава Аллаху, есть наша хозяйка… Она себя не жалеет, но своему муженьку… Ой, «мужу» хотел сказать! Ой, опять не вышло – Сюрейе, Сюрейе!

– В рай можно попасть только через терпение, не правда ли, Неджиб Бей? – Суад посмотрела на Неджиба. – Прошу вас, не становитесь таким несносным мужем, когда женитесь. Иначе…

– Иначе что же будет? – с насмешкой спросил Сюрейя.

– Иначе… Иначе… – Голос Суад звучал неуверенно. – Иначе не сделаете вашу жену счастливой.

– О-о-о! – воскликнул Сюрейя. – Всего-то? Я думал, будет что-то поважнее… Неджиб, как и я, знает, что в браке женщины – это полный ноль. Если уж говорить о чем-то по-настоящему непостижимом, так это то, как при всей твоей старательности мясо умудрилось превратиться в угольки.

– Раз уж спокойствие мужей так важно, – с улыбкой промолвила Суад. – Давайте мне вашу порцию… Бедные женщины!

Неджиб возразил:

– Наоборот, бедные – мужчины, Суад! Те, кто понимает, что такое женщина, знают: истинно несчастны именно мужчины. Если бы вы знали, насколько бесплодной, черствой, иссохшей становится жизнь мужчины без женщины – настоящая черная пустыня… Многие это знают, но потом забывают. – Он замолчал на мгновение, затем продолжил с горькой искренностью: – Женщина одним своим присутствием наполняет мужскую жизнь свежестью и силой. Даже если отбросить духовную близость, одно лишь ее физическое существование – уже защита, опора… Вы только что рассказывали о своей жизни здесь. Вы говорили, как наполняете каждый час радостью, развлечениями – а я в это время думал о своих двадцати четырех часах, похожих на бесконечный ад. Скажу прямо: я задыхаюсь до смерти.

Остальные молчали.

– Вы не знаете, как удушающе невыносима жизнь в Бейоглу – даже в сезон развлечений. Сначала она кажется пестрой, многоцветной. Кажется, вокруг все оригинальны и неповторимы. Но на деле – до тошноты однообразны. О Всевышний, до чего же однообразны! Лица настолько одинаковы, что вся эта жизнь – словно вылеплена из показной подделки, из холодной, желчной имитации… Ни капли искренности, ни грамма душевности. Каждая встреча – это соперничество, борьба, вражда. Ты пожимаешь эти руки, но вместе с этим ты не уверен, что ее хозяин не подставит тебя при первом же удобном случае. Ты слышишь голоса, не знаешь наверняка, что за твоей спиной этот голос не разразится самыми подлыми, самыми несправедливыми смешками и клеветой. Лицемерие, высокомерие, самовлюбленность, эгоизм… Под властью этого волчьего голода все лица искажены, все взоры замутнены. Здесь успех одного возможен лишь тогда, когда другого растоптали. Зависть и злоба… Никто никого не уважает. Все – от одежды до произношения французских слов – становится поводом для издевок и насмешек. И на этих вечно лживых неестественных лицах глаза усмехаются над губами, губы – над подбородком… Короче говоря, мерзость одна.

– Тем не менее, – сказал Сюрейя, пытаясь разрезать мясо. – Ты не можешь отрицать, что женщины там прекрасны!

– Да, особенно когда они идут по тротуару, то кажутся куклами из магазина… Гуляющие лицедейки театра Бейоглу… Все они такие. Забыли свою настоящую жизнь, как актрисы, и сами лишь играют роли. Если будешь искать их души – лучше уж снаряди экспедицию на полюс, толку будет больше. Знаешь, какие женщины поистине прекрасны? Те, у которых чиста душа. Говорю тебе серьезно, Сюрейя. Цени свое счастье.

Сюрейя искоса взглянул на раскрасневшуюся Суад. Их взгляды встретились, и они долго молча смотрели друг на друга.

– Ах, если бы все были такими, такими счастливыми! – сказал про себя Неджиб, вставая из-за стола. Если бы он находился в другом месте, это его пожелание выглядело бы глупо и смешно. Но в этой атмосфере счастья и искренности все его дурные наклонности и привычки словно растворялись. Он забывал о своей темной, подлой, предательской жизни, незаметно для себя менялся, превращаясь в другого – хорошего – человека, и потом с удивлением замечал это.

«Ах, люди… Человеческое сердце – загадка с сотней тысяч отгадок, но разгадать ее невозможно! – думал он. – Неужели и добро, и зло так заразны?»

Когда они снова вышли на балкон и устроились в плетеных креслах под сенью зелени, Сюрейя предложил:

– Давай хоть одну сигарету выкурим, пока Суад не пришла! – И протянул портсигар Неджибу.

Едва они закурили, как появилась Суад. Не выходя на балкон, она с порога воскликнула:

– Ужас! Кошмар! Опять этот дым? Опять?

Так завязался спор о табаке. Суад терпеть не могла курение, а Сюрейя, напротив, яростно его защищал.

– Нет, Сюрейя, вряд ли это стоит таких жарких речей, – вмешался Неджиб. – Если бы я был женат и моя жена жаловалась на сигареты…

Сюрейя с подозрительным взглядом перебил его:

– Опять ты что-то замышляешь, Неджиб?

Тот рассмеялся и закончил:

– Я бы с радостью выбросил сигарету из рук, пачку из кармана, а эту дурную привычку – из своей жизни!

Сюрейя с наслаждением затянулся сигаретой, медленно выпуская дым.

– Прекрасная мысль! Вот только один недостаток – она неосуществима.

– Без малейшей жертвы ничего в жизни не достигнешь.

– О нет, я не говорю о жертвах! – испуганно возразила Суад.

И пока разговор не перешел к фортепиано, они обсуждали виноградники и их обитателей. Беседа получилась веселой: то и дело всплывали имена Фатина и бей-эфенди и будто слышался голос Хаджер. Потом Неджиб попросил Суад сыграть:

– Пусть я хоть на час приобщусь к той идиллии, что описал Сюрейя. Пусть и в моей жизни будет такой день!

Суад с сожалением призналась, что давно не подходила к инструменту, ее ноты перепутались, а пальцы не слушаются. Но в конце концов уступила.

Мужчины остались на балконе. Звуки фортепиано лились из гостиной. Сюрейя, напомнив о часе, который они ждали, в который ветер вдруг стихает и дневная прохлада тает, уступая зною, и все вокруг словно замолкает, тихо произнес:

– Видишь?

Море, неподвижное, как зеркало, лежало под жарким солнцем свинцовой тяжестью. Жара дрожала в воздухе, зыбкая, изменчивая. Дремота окутала их так плотно, что пейзаж виделся лишь сквозь тяжелые веки.

А из дома доносились то переливчатые, как бегущие вниз капли, то нарастающие волны перемешанных друг с другом звуков, то отдельные ноты, замирающие в воздухе. Сейчас только эти звуки музыки полностью занимали Неджиба, погруженного в счастливую дрему.

Это началось с фрагмента из «Травиаты», но Неджиб не помнил продолжения. Мелодия звучала словно андалузская серенада. То хрустальные переливы, то скорбные тягучие мотивы, то страстные взлеты, обрывающиеся усталым отчаянием… Все его мечты и грезы растворились во тьме. Он перестал понимать, чувствовать, помнить – словно перестал существовать.

Внезапно пробили часы, и он вздрогнул. Сюрейя дремал в кресле с закрытыми глазами. Фортепиано все еще звучало, и мелодия его была похожа на стон, медленная, проникнутая невысказанной тоской.

Неджиб вошел в гостиную, чтобы поблагодарить Суад. Увидев его, она улыбнулась:

– Я играла ужасно, не так ли?

Молодой мужчина молча покачал головой, не соглашаясь с ней. Закончив игру, Суад снова начала жаловаться на забытые ноты, на пальцы, путающие даже хорошо знакомые ей мелодии.

– А еще ноты, – продолжала она. – Вы бы видели, в каком они состоянии. Невозможно ничего найти. Как тетради у негодных учеников. Многое я не нашла, и все жутко перепуталось, когда я искала. Не знаю, где остальные, потерялись или остались в особняке.

Неджиб просмотрел ноты – в основном это были фантазии и попурри из известных опер, но в таком потрепанном и неполном виде, что он мысленно решил привезти из Стамбула несколько новых сборников. Тут ему снова вспомнилось, что ему предстоит туда ехать. Он взглянул на часы:

– О-о, половина пятого! А в котором часу пароход?

Под встревоженным взглядом Суад он замялся:

– Уверяю вас… – начал он и принялся перечислять все причины, вынуждающие его уехать, точнее, те оправдания, что он сам себе придумал.

Выглядевшая убежденной его доводами, Суад сказала:

– Давайте мы хотя бы проводим вас до Тарабьи. – Затем она позвала супруга, но, не получив ответа, повысила голос: – Эй, эй, бей! Ты спишь?

Теперь поднялся ветер, тент с одной стороны балкона трепетал и шумел, а море, гармонично плескаясь, звенело непрерывной радостью.

Когда Сюрейя проснулся, то, одобрив идею Суад, весело сказал:

– Как чудесно, как чудесно!

Но затем, заявив, что поступок Неджиба – не что иное, как предательство, добавил:

– А теперь давай отправляйся-ка ты в ту унылую, пыльную жизнь, на которую сам же жаловался с утра. – И, подмигнув Суад, шутливо продолжил: – По правде говоря, это уму непостижимо! Готов поклясться, что ты не сбегаешь сегодня ночевать к своей сестрице, используя все свои дипломатические таланты… В этот пыльный Бейоглу, в эту опутанную паутиной квартиру… Не так ли?

Неджиб, смущенный присутствием Суад, пытался остановить Сюрейю красноречивыми взглядами и знаками.

– Так вы решились, бей-эфенди? – спросила Суад. Затем она удалилась, чтобы собраться. Сюрейя тоже вышел, чтобы переодеться.

Оставшись один, Неджиб с удивлением думал о том, как сильно он сейчас тоскует по Бейоглу, который еще утром сам же так яростно проклинал. Тогда он был искренен – и сейчас чувствовал себя искренним. Эта способность принимать столь противоположные позиции, оставаясь при этом честным с самим собой, занимала его, как неразрешимая загадка. Ему казалось, что его сердце – не двуликое, а столикое, словно матрешка, в которой спрятано много других таких же матрешек.

Первым вернулся Сюрейя.

– Я готов, – бодро сказал он. Когда спустилась Суад, они стали обсуждать то, какой дорогой лучше пойти. Суад предлагала идти до Бююкдере, а там сесть в коляску. Сюрейя же предпочитал плыть на лодке, минуя шумный базарный район. В конце концов, они сошлись на середине: до Бююкдере было решено плыть на лодке, а там уже пересаживаться в коляску.

По дороге, проезжая луга, Сюрейя, заметив, что до парохода еще есть время, велел кучеру свернуть на дорогу вдоль дамбы. Пока они ехали меж деревьев и лугов, Сюрейя заговорил о жизни за городом – словно рассказывал о каком-то далеком, невозможном покое.

– Мне такое никогда не подойдет, – возразил Неджиб. – Мне нужны суета, гул, веселье до потери сознания.

Сюрейя же с преувеличенным восторгом описывал тихую, размеренную жизнь в поместье, заявив, что ради этого готов пожертвовать всей напыщенной роскошью города.

Неджиб, заметив, как Суад смотрит на мужа, вдруг сказал:

– Да… У тебя ведь есть спутница, готовая последовать за тобой даже туда…

Тут Суад повернула к Неджибу глаза, полные нежности, и в ее взгляде было столько глубокой, теплой любви, что ему показалось, будто душа его тает. На миг внутри у него все счастливо затрепетало.

«Да, за таким взглядом человек отправится на край света, – подумал он. – И в пустыни, и в горы…»

А чем же была его собственная жизнь, как не пустыней? Без тени, без воды, без оазисов, даже без миражей… Да, даже без миражей… И все же порой самые незначительные улыбки, даже чужие взгляды наполняли его поэтическим восторгом, заставляли жаждать самопожертвования.

«Ах, противоречия, противоречия… – думал он. – Я будто и не человек вовсе, а какое-то уравнение!»

При прощании Суад повторила:

– До среды, не так ли, Неджиб Бей?

А Сюрейя добавил:

– Приезжай пораньше, съездим на дамбы.

Так и решили: в среду вечером он приедет, а на следующее утро они отправятся на Дамбы.

Неджиб, протиснувшись сквозь толпу на пароходе, подошел к поручням, чтобы еще раз увидеть супругов. Суад в черной чадре, из-под которой виднелись ее хрупкие плечи, с маленьким красным зонтиком в руке, и Сюрейя, высокий и стройный, опирающийся на трость, – они выглядели так счастливо и прекрасно, что он, лишившись того умиротворения, что испытывал рядом с ними, теперь, глядя на них издали, почувствовал себя чужим. Сейчас он жалел, что уезжает.

Махнув им в ответ, Неджиб с досадой подумал:

«Какой же я дурак!»

Их фигуры все уменьшались и уменьшались и, когда они превратились в маленькую точку, его радость сменилась отчаянием, а затем и вовсе тоской.

Теперь он думал о ночи в Бейоглу, которую предпочел этому прекрасному вечеру, о женщине, с которой должен был встретиться, – и эта ночь показалась ему пошлой, а женщина – пустой. Он даже размышлял, не будет ли предательством забыть данное обещание и не приехать.

– Вот он я, – сказал он сам себе. – Нерешительный, безвольный, пустой…

Затем покачал головой и рассмеялся:

– А мне еще говорят – женись!

5

Сюрейя и Суад с самого первого дня были связаны взаимной страстью и душевной открытостью. С тех пор, как они переехали на Босфор, их сердца раскрылись и они постоянно жаждали новых впечатлений. Сюрейя иногда вел себя по-детски восторженно, даже безумно. А Суад, чувствуя в своем сердце теплоту, нуждалась в этом – ей было необходимо это успокаивающее, ласковое волнение. Она много трудилась, чтобы сделать их жизнь упорядоченной и красивой. Она мечтала построить жизнь, в которой не было бы места усталости, и, видя плоды своих усилий, радовалась, когда Сюрейя вновь становился таким же пылким и жизнерадостным. Молодая женщина хотела, чтобы в их доме у него не было ни малейшего повода для недовольства. Первые дни, наполненные хлопотами, обустройством и наведением порядка, постепенно сменились привычным ритмом, день шел за днем, похожим на предыдущий. Но даже в этой размеренности чувствовалось возбуждение и радость молодоженов – особенно по сравнению с их последними днями в особняке на виноградниках.

Неджиб стал еще одним источником радости в этой их жизни. Его присутствие словно дополняло их счастье, потому как он помог построить это их новое существование. Супруги с восторгом встречали его, когда он приезжал, и придумывали нелепые предлоги, чтобы задержать его подольше.

В тот раз, как и договорились, он приехал на вечернем пароме в среду. Он сказал, что останется до утра пятницы. Супруги восприняли эти два дня как большой праздник. Еще до приезда Неджиба они начали строить планы. Они хотели съездить и на Дамбы, и в Бейкоз.

– Сейчас Дамбы такие прекрасные… – говорила Суад.

– А еще бейкозский луг! – подхватывал Сурейя.

Они сразу же стали обсуждать, куда поедут на следующий день. В конце концов, все трое сошлись на том, чтобы отправиться рано утром на Дамбы.

Они легли спать пораньше, чтобы встать на рассвете. На следующее утро, когда солнце только поднялось из-за холмов, все трое уже были готовы. В утренней тишине они сели в экипаж, заранее заказанный и ожидавший у ворот.

Это майское утро и поездка на Дамбы наполнили их поэтическим восторгом, словно они отправились в сказочное путешествие. Свежесть утра, буйство зелени в конце мая, не тронутые ветром, застывшие в воздухе ароматы лугов и виноградников – все сливалось в единую гармонию.

Дорога вела их сквозь зеленые тени, дальше – через леса, где могучие деревья переплетались ветвями, а рощи поодаль стояли как темно-зеленые великаны, погруженные в тишину. Лучи солнца пробивались сквозь листву, и слышалось переливчатое щебетание птиц.

Когда они вышли из экипажа, их охватило чувство страха, им показалось, будто они вот-вот исчезнут в этом огромном лесу. Затем они увидели пруды – величественные, внушающие благоговейный трепет, но в то же время манящие, словно звенья, связующие их с самой жизнью.

Домой вернулись они уже в первом часу, уставшие, но с ощущением утренней чистоты. Единственное, что они сейчас чувствовали, – это сильная усталость и зверский голод.

– Еды! Еды! – гремел Сюрейя.

Когда им подали обед, мужчины тут же бросились к столу. Сюрейя, вбежав первым, радостно воскликнул:

– О, клубника! – И повернулся к Суад: – Откуда это?

Та улыбнулась:

– Разве не говорят: «Ешь клубнику, но не спрашивай, где ее собрали»?

Аромат спелых ягод затмевал даже запах цветов на столе.

Сюрейя, обращаясь к Неджибу, сказал:

– Видишь, дорогой мой друг, все лучшее – в женщинах! – А затем, с напускной важностью вытирая рот, добавил: – Даже упрямое стремление все превращать в тайну…

После обеда они обсуждали планы на вторую половину дня. Вдруг Сюрейя всплеснул руками:

– Ох! Я же заказал на сегодня парусную лодку!

Он все говорил, что любит кататься на лодке и давно мечтал прокатиться под парусом. И вот, наконец он договорился о лодке, которая сегодня должна прибыть из Моды¹⁹. Если она ему не понравится, ее могут вернуть обратно, но он не хотел сегодня нарушать данное обещание.

– Если хотите, идите гулять без меня, – предложил Сюрейя. – Я подожду здесь.

Но они отказались:

– Тогда поедем завтра утром!

Неджиб напомнил, что ему нужно возвращаться.

– Тогда ты останешься! – настаивал Сурейя.

Неджиб колебался, но Сюрейя уже решил:

– Тогда заставим тебя остаться!

И сказал, что свяжет Неджиба, если тот еще раз заговорит об отъезде.

Послеобеденное время прошло в ожидании и в разговорах о лодке. Сюрейя долго и с воодушевлением рассказывал о лодке:

– Море в пене… Ветер шумит в ушах… Паруса хлопают друг о друга… Лодка, словно пьяная, льнет к волнам… Это не полет и не плавание – это нечто неописуемое! Это что-то такое…

Сюрейя восторженно размахивал руками, так и не найдя подходящих слов. Затем он схватил бинокль и принялся изучать бухту Пашабахче.

– Только бы не оказаться в море в штиль! – заметил Неджиб.

Сюрейя, уже начавший терять надежду, отложил бинокль на стул.

– О да… Без ветра лодка – как мертвец. А если еще и солнце припекает… Невыносимо!

– А течение? – спросила Суад.

Тут Сюрейя пустился в рассуждения о ветрах Босфора, о бризах. Ему нужна была именно лодка, а не большое парусное судно. У лодки есть весла – в крайнем случае можно грести, другого выхода нет.

– Но с большим парусником все иначе! – продолжал он. – Если в открытом море застигнет штиль, ты во власти течений. Если есть течение – будешь двигаться боком, как краб. Если нет – будешь жариться на солнце в ожидании ветра. Но здесь, на Босфоре, ветер никогда не стихает!

Говоря это, он указал рукой на порывы ветра, яростно налетавшие с Черного моря.

– Кто знает, как в такую погоду лодка сможет прийти!

Затем Сюрейя задумался о коварных мысах и течениях.

– Однажды, – рассмеялся он, – мы два дня пытались пересечь Босфор!

Разговор о лодках постепенно затих, словно угасающий ветер. Сюрейя, уже не говоря ни слова, снова взял бинокль и не выпускал его из рук.

– Она уже не придет, – переглянулись Неджиб и Суад.

– Если лодка и не придет, тебе все равно от нас не сбежать, бей! – сказала Суад. Вместе с Неджибом они намеренно лишали Сюрейю последней надежды. Затем Суад завела речь о Бейкозе – кто знает, как там сейчас прекрасно! В такой ветер особенно стоит посмотреть на луга.

– Если мы упустим эту возможность… – с напускным укором взглянула она на Неджиба, а потом вдруг спросила: – Вам скучно, Неджиб Бей?

Тот улыбнулся и подмигнул:

– Пожалуй, немного…

– Может, обратимся к музыке?

Это предложение было принято с благодарностью. Они перешли к фортепиано, а Сюрейя остался на балконе.

Едва зашла речь о музыке, Неджиб с досадой вспомнил о том, что забыл о нотах, которые хотел купить!

«Но последние два дня я провел в таком блаженном забытьи, что у меня совсем не было времени подумать об этом», – оправдывался он про себя.

Теперь же, под влиянием проведенных здесь дней, он осознал: возвращение из этого мира – из дома Сюрейи и Суад, где он видел уважение и любовь, – в шумный Бейоглу и жизнь там казались ему настоящим крахом.

«В следующий раз обязательно не забуду», – твердо решил он про себя.

Просматривая ноты, он заметил, что у Суад не хватает нескольких опер Верди, а также, конечно же, не было и пары самых новых произведений. Он отметил для себя и те, что пришли в негодность, чтобы заменить их на новые.

Суад, пробежав пальцами по клавишам, спросила:

– А какие произведения вы любите?

Неджиб, перебирая ноты, пробормотал:

– Только не романсы!

И рассказал, почему равнодушен к этому жанру. Выбрав из стопки несколько листов, он положил их перед Суад.

– «Ла Гран Виа»?²⁰ – прочитала она.

– Прекрасно! – обрадовались они оба.

Оба обожали это произведение.

– В нем есть все, – сказал Неджиб. – Игривость, стремительность, грусть, томление… Каждая струна души отзывается.

От «Ла Гран Виа» они перешли к «Фаусту», сравнивая вальсы из этих двух произведений. Затем зазвучали марши – сначала из «Риголетто», потом, по выбору Неджиба, более оживленные – из «Трубадура» и «Аиды».

– А теперь поплачем! – предложил Неджиб, играя «Травиату».

Зазвучали «Прощай, прошлое», «Так рано умереть», «Ах, быть может…».

– С Верди все становится другим, – заметил Неджиб. – Но у вас есть не все его произведения.

Суад задавала вопросы о жизни композиторов, которых плохо знала, а Неджиб делился известными ему подробностями. Так получилось, что музыка смолкла, и разговор продолжился без нее.

Оба сошлись на том, что нет в мире ничего прекраснее музыки. Для Неджиба самые сладкие моменты жизни были не только те, когда он был счастлив, но и те, когда музыка опьяняла его, затрагивая струны души с необычайной силой.

С грустью он признался, что не может в полной мере оценить таких мастеров, как Глюк, Гайдн или Бетховен, – для понимания их музыки требуются годы специальной подготовки.

Когда они вышли на балкон, было уже около семи.

– Ну что, где же парусник? – рассмеялись они.

Раздраженный Сюрейя проворчал:

– Кто знает, может, ночью прибудет!

– Теперь он точно не сможет держать нас в заточении, – поддразнила Суад.

– Конечно нет, пойдемте! – согласился Неджиб.

На этот раз они отправились в Кавак. Сюрейя то и дело оглядывался, осматривая берег.

– Лодку высматриваете? – рассмеялся Неджиб.

– Уж точно не на бейкозские луга смотрит! – с легким укором заметила Суад.

– Жаль, мне бы хотелось их увидеть, – вздохнул Неджиб.

– Так мы же завтра туда и отправимся! – вспылил Сюрейя.

Но Неджиб собирался утром вернуться в Стамбул. Начались уговоры: Сюрейя и Суад искренне, от всего сердца просили его остаться еще на день. И их просьбы были настолько теплыми и искренними, что Неджиб согласился. Ведь если он вернется, то снова погрузится в свою тоску, не правда ли?

Утром Неджиба разбудил шум – Сюрейя громко разговаривал с кем-то. Подойдя к окну, он увидел у пристани лодку и двух мужчин. Те жаловались, что из-за ночного штиля им пришлось грести веслами от самого Бебека.

Лодка была белой, с обшивкой из гладких досок, нос и корма одинаковой формы. На длинном рее висел огромный парус. Чистота лодки и паруса пришлась Неджибу по душе и, когда Сюрейя предложил ему опробовать ее, он согласился.

Ветер был легкий, однако лодка шла хорошо. Мужчины направились к крепостным укреплениям, затем повернули к Каваку. Сюрейя, желая показать свое мастерство, встал у руля.

– Интересно, выдержит ли? – озабоченно пробормотал он.

На обратном пути Сюрейя был доволен. Неджиб, оставив его торговаться с лодочниками, вернулся в дом. Суад стояла на балконе.

– Ну как? – спросила она. Неджиб похвалил лодку. – Погода не всегда такая спокойная, – заметила Суад, объясняя, что в волнующемся море на лодке не походишь.

Вернулся Сюрейя:

– Пообедаем и отправимся в Бейкоз на лодке.

Он арендовал ее до самой зимы. Теперь они увлеченно прикрепляли на нее маленький флажок. Сюрейя то и дело поглядывал на небо, радуясь усиливающемуся ветру.

После обеда, выйдя на балкон, он нашел ветер идеальным и начал уговаривать остальных отправиться сразу, нарушив прежнее решение подождать еще пару часов. Но Суад и Неджиб настаивали на том, чтобы выйти не раньше четырех, придумывая разные предлоги для задержки. В конце концов Сюрейя сдался – лодка не смогла отправиться в море раньше четырех.

– О, какая большая! – воскликнула Суад, сев в лодку.

Лодка, казавшаяся снаружи небольшой, внутри оказалась просторной и удобной. Когда лодочник поднял паруса и судно, подхваченное ветром, быстро понеслось к бую, солнце с Бююкдере стало припекать так сильно, что Суад раскрыла зонтик.

Это был маленький зонт в шахматную клетку – черно-белую с сероватым оттенком. Неджиб смотрел на него с каким-то трепетным восхищением, словно в глубине души его волновала вся эта женская утонченность – зонтик, чадра, перчатки… А потом его взгляд упал на руки Суад, державшие зонтик, – маленькие, будто птичьи, – и он замер, потрясенный их поэтической грацией.

В открытом море волны становились все выше. Лодка бесстрашно взмывала на гребни, и в глазах Суад появилось облако тревоги и какого-то страдания. Но когда они обогнули буй и, взяв курс на мыс Серви, поставили паруса по ветру, качка прекратилась.

Теперь и Суад, и Неджиб, и Сюрейя были безмерно счастливы. Их убаюкивал шум волн, омывавших борта, и монотонно-мелодичный плеск воды. Менее чем через полчаса они уже подходили к Хюнкар-Искелеси в Бейкозе.

Пока Суад и Неджиб высаживались, Сюрейя, все еще полный энтузиазма, остался помогать лодочнику. Спутники наблюдали за ним с пристани. Затем все трое направились к лугу.

Сначала ветер донес до них дыхание луга – прохладный, свежий, влажный аромат, в котором смешались запахи трав и цветов. Вскоре они увидели часть луга: издали он казался полем желтых нарциссов. Но по мере приближения стали заметны и другие цветы – красные, лиловые, белые. Сочная зелень, сквозь которую пробивалось буйство красок, колыхалась под ветром. Каждый порыв приносил новый аромат, и казалось, будто по лугу пробегают те же трепетные волны, что и по воде на Босфоре.

– Ах, как прекрасно! – восклицали они, продвигаясь все дальше.

Когда они подошли к величественным деревьям, окаймлявшим большую дорогу, перед ними во всей своей широте расстилался луг. Бескрайний, как море, колышущийся под ветром, он вызвал у них чувство безграничного восторга и изумления. Первым их ощущением была радость – радость, рожденная прекрасным изумлением.

Молодые люди шли по лугу, дрожа от желания погрузиться в эту зелень, лечь и катиться по траве. Они были опьянены щедростью весны, ее ароматами и красками. Они все шли, и перед ними открывались новые горизонты: холмы на другом берегу реки, извилистая тропинка, терявшаяся в деревьях, возвышения, выглядывающие друг из-за друга, ивы, отбрасывающие тени на берег.

Речка то шептала, то вздрагивала, то пряталась в травах, то углублялась и текла так тихо, что ее почти не было заметно. Иногда после долгого и беспрерывного кваканья лягушки вдруг воцарялась тишина, а затем раздавались их одинокие вздохи.

Среди сочной зелени луга пестрели ромашки, желтые, лиловые, красные цветы. То тут, то там они сливались в однотонные волны – то белые, то сиреневые, то золотистые. У берега, под плакучими ивами, трава блестела, словно расстеленный ковер.

– Давайте присядем, – предложил Сюрейя.

– Надо даже прилечь! – пробормотал Неджиб.

По правде говоря, он жаждал слиться с этой землей, с этими травами. Его мучило неодолимое желание – то самое, что он всегда испытывал перед лицом прекрасного, – желание исчезнуть, умереть. И сейчас это желание терзало его сильнее обычного.

Он смотрел на Суад, опирающуюся на зонтик, грациозно шагающую впереди и поддерживаемую мужем, – и его охватывала дрожь. Ему не хватало женщины, которая всегда и везде принадлежала бы ему с такой же преданностью и нежностью. Он хотел стонать, пасть и умереть от этой жажды.

Все его любовные истории были отравлены ядом. Парочка женщин, готовых когда-то отдать жизнь за один его взгляд; несколько девиц, в чьих чувствах он сомневался – то ли к его деньгам, то ли к нему самому; четыре-пять дам, валявшихся у его ног, как животные, забравших его молодость… Все это оставляло после себя лишь горечь, отвращение и презрение.

«Жениться?!» – Неджиб вспомнил четырех или пятерых замужних женщин из своего прошлого.

«Жениться!» – про себя повторил он и лишь презрительно пожал плечами.

Они дошли до каменного моста на другом конце луга, где перед ними открылась новая тропа, тоже тенистая.

– Давайте пройдем и здесь! – предложила Суад.

Это была дорога на Токат²¹. Неджиб поведал, что за ней есть огромный лес, и рассказал, что бывал здесь и раньше.

Вокруг простирались сады, наполненные щебетанием веселых зябликов. В тишине слышалась песнь ветра, касающегося листьев.

Повернув назад, они спросили у встречного прохожего о тропе на другом берегу речки и пошли указанным путем. Это была едва заметная тропинка среди холмов, окруженная молодыми ивами, рядом с которой звенел, как птичья трель, тонкий ручеек.

Отсюда открывался новый вид: величественные деревья вдоль дороги, извивающаяся змеей лента реки, все краски и волны луга, трепещущие в дремотной истоме. Чем дальше они шли, тем больше веселились, щебетали, словно птицы, но Неджиб, вопреки обыкновению, не разделял их радости. В его душе, как это часто бывало, в самый разгар веселья поднималась мрачная, гнетущая тоска.

«А я?.. Что же я?» – терзался он. Почему он всегда был таким? Он понимал, что покой и умиротворение – всего лишь иллюзия, что все его страдания порождены его же воображением и желаниями, но не мог ничего поделать с собой. Это бессилие вызывало в нем ярость.

Сначала его охватывала прекрасная мечта, стремление к чему-то высокому и чистому, готовность отдать жизнь за пустяк. Но потом это стремление разбивалось о реальность, пробуждая в нем болезненную чувствительность, превращавшую любую красоту в рану. Холодно, почти враждебно анализируя жизнь, мир, людей, свою душу и сердце, без капли поэзии, он приходил к отчаянию и унынию, понимая, насколько отвратительны его желания, смешны стремления, жалки достижения, как грязна всякая радость и покой, как бы прекрасно они ни выглядели.

«Ах, если бы я только мог стремиться к той чистой красоте, что иногда волнует мою душу! – думал он. – Если бы я, как все, видел жизнь просто, глазами, полными первозданной, чистой красоты… Если бы жизнь не исковеркала меня, не впилась в меня когтями и зубами…»

«Но все же…» – говорил он себе. Да, он знал: как бы ни нуждался он в покое и поэзии, в его душе живет столь же глубокая жажда бури, тьмы и тайны. Зная, что после периодов спокойствия ему вновь понадобятся молнии и гром, он покорно опускал голову и повторял: «Но все же…»

Сейчас, среди этого буйства природы, среди влажной, плодородной земли, трав и цветов, ароматы которых проникали в самое сердце, все его чувства обострились, и его трясло от жадного волнения. В то время, как все вокруг цвело и благоухало, перед ним шла пара перешептывавшихся влюбленных, а в глубине его души вместе с отвращением к своей жизни, омерзением к своему одиночеству, бесплодными потребностями существования без женщины клокотала мучительная жажда покоя.

Но его ум, парализующий все его стремления, уже начал работать: он думал, что даже если бы он, в отличие от Сюрейи, и построил счастливый брак, то все равно изобрел бы себе страдания, да и кто знает, какие грязные и горькие неожиданности встретились бы ему в этой жизни.

«Да кто знает, что там в вас прячется? – думал он про себя. – Какие качества в вас спят или спрятаны очень-очень глубоко?»

Ах, если бы Суад и Сюрейя, идущие впереди и изредка оборачивающиеся на звуки ударов его трости по траве, на его редкие замечания и даже веселый вид, догадались, что творится на душе у Неджиба – с каким отвращением они бы отвернулись от него! И сам он чувствовал к себе то же омерзение, и это было его главной мукой.

Его разум тут же возмущенно подсказывал: «Но ведь у каждого в жизни бывают моменты, которые другие сочли бы отвратительными!» Однако больше всего его убивало то, что он сам был для себя худшим судьей. Ничто не мучило его сильнее, чем невозможность уважать себя. В те моменты, когда он боялся самого себя, когда с дрожью и отвращением заглядывал в темные глубины своей души, он думал: «Ах, до чего же грязная загадка таится во мне!» Неджиб ощущал в себе две души: одну – чистую и светлую, другую – кровавую и оскверненную. Внутри у него без умолку звучал голос совести, называвший его «чудовищем».

Видеть вокруг зло было не так мучительно, как обнаруживать его в себе. При огромной жажде ко всему возвышенному Неджиб не мог отречься от этой скверны – что уж говорить о других? Он пытался бежать от самого себя, но невинность и пошлость, словно скованные одной цепью, вечно боролись в нем. Даже самые заурядные дурные поступки, которые другие совершали по естественному побуждению, давались ему с трудом – он мучился до, во время и особенно после того, как поступал подобным образом.

– Вы что-то притихли, – внезапно к нему обернулась Суад.

Неджиб, смущенно ища оправдание, ответил:

– Я изучал эту тропу. – А затем добавил: – Кажется, она ведет к тому холму, который мы видели по дороге… Как он называется? Сервибурну, кажется?

– Это там? – Суад указала зонтиком куда-то в сторону.

– А! Сервибурну! – воскликнул Сюрейя, стараясь вставить только что сорванный цветок в петлицу своего сюртука. – Пойдем туда? Кажется, время у нас еще есть.

Когда они поднялись на холм, то увидели, что ветер стих, а море раскинулось перед ними серебристой дремлющей гладью. По мере того как они шли, взгляду их открывались холмы, переходящие в отроги, а затем и в горы – все до единого покрытые нежным зеленым ковром. Отсюда вид простирался вплоть до Хисара и Каплыджа, между которыми, теряясь в дымке, извивалась голубая лента Босфора.

Солнце над Тарабьей было не просто ослепительно-белым, оно напоминало безграничную, бесформенную адскую печь, раскаляющую горизонт. С берега доносились мерные звуки проходящего буксира, а теплый воздух застыл в безветренной дремоте.

– О-о! – воскликнула Суад, подойдя к высокому склону.

Все последовали за ней. У мелководья она показала на каменные глыбы. Здесь, на песчаном дне цвета бутылочного стекла, морские волны серебрились и переливались. Вода была настолько прозрачной, что можно было пересчитать каждый камешек на дне. По мере удаления от берега море меняло цвет с зеленого на голубой, а за красным бакеном, ближе к противоположному берегу, оно переливалось всеми оттенками – то зеленым, то лиловым, то синим.

– Вот это точно опасный мыс! – смеясь, сказала Суад, указывая на камни у берега и скрытые под водой скалы. – Все корабли боятся этого места во время страшных босфорских штормов!

– Даже лодки? – поинтересовался Неджиб.

Сюрейя, стоявший у пристани Бююкдере и любовавшийся отражением прибрежных домов в зеркальной глади, обернулся и рассмеялся:

– Пожалуй, только лодки!.. Даже в штиль… Особенно в штиль… Взгляните-ка!..

Он широким жестом обвел горизонт, показывая на гладкое море и безветренное небо. Суад смеялась, поглядывая на Неджиба:

– Наш мореплаватель, кажется, собирается составить карту местности…

Сюрейя пожал плечами:

– Вы забываете, что лодке нужен ветер, чтобы плыть и везти нас. А теперь подумайте, как мы отправимся в путь… Ни малейшего дуновения.

Суад поджала губы:

– Вам нужно поработать веслами… Ибо всему миру известно, что если в этом деле и есть совершенно невиновные, так это Неджиб Бей и я.