Читать книгу: «Лужа»
Это был один из немногих сохранившихся московских двориков, замкнутый меж двух домов , образующих букву «П». Наверное, только потому, что эти дома и их дворик глубоко запрятались в хитром сплетении московских улиц и переулков, их не коснулась еще резвая рука застройщиков. Жители этих домов, не смотря на свой статус старожилов или коренных жителей района, казались теперь каким-то инородным населением среди благоустроенных улиц с новыми высокими домами с огромными окнами и торжественными парадными, сверкающими по вечерам многообразием света, из подземных гаражей которых выезжали всевозможных марок новехонькие машины. И все же они существовали, эти дома и их дворик. И здесь тоже по вечерам зажигался свет в окнах, и протекала совсем другая, но все-таки жизнь. Многие старики уже умерли, оставив жилье своим молодым отпрыскам, и те уже успели совсем состариться, и даже умереть. Ну а следующие поколения владельцев по-разному встроились в новую жизнь. Некоторые упорно продолжали донашивать свое жилье, но многие, выбившись в другой уровень жизни, сдавали свои квартиры.
В этих двух пятиэтажках с зажатым между ними тихим двором жила весьма разношерстная публика.
Цветы в глиняных горшках с подоконников подъездов давно исчезли. Но появились новые детали уже нового времени и нового типа населения.
Двор также опустел. Нет, дети и теперь, конечно, жили в этих домах, но их уже не выпускали вот так просто поиграть во дворе. Практически при каждом ребенке должен был быть взрослый человек. Ну а так как времени у современных людей на такие пустяки оставалось все меньше и меньше, потому и дети гулять стали намного реже.
Собак и то мало кто выгуливал здесь. Сначала умерли собаки, потом их хозяева, те самые старики, ушли следом за своими питомцами. А те, что еще доживали свой век, держали только кошек. Часто можно было увидеть в окне двоих наблюдателей за внешним миром. И выражения на лице хозяина или хозяйки и на морде питомца чаще всего совпадали.
Новые же жильцы, что жили на съемных квартирах, не заводили собак, избегая лишних хлопот. Они вели жизнь замкнутую и обособленную. Живя в квартирах на одной лестничной клетке, соседи друг друга не знали иногда даже в лицо.
Итак, и оба дома, и старый двор, и старожилы со своими кошками тихо доживали свой век, моля о том, чтобы прогресс не слишком торопился к ним. Но шансов было немного, дома эти затерялись в самом центре города, а значит занимали очень лакомый кусочек этого города.
В одном из этих домов на первом этаже жил старик. Жизнь его была долгой, такой долгой, что он успел забыть, как она начиналась. Он и голос жены уже забыл. Как же давно она отправилась туда, куда он сам вот уже сколько лет ждет приглашение. Дети? Сын тоже успел поседеть и облысеть, и пузо вырастить, и даже развалить собственную семью. Да и дочь, изрядно потрепанная годами и заботами, теперь живет и мечется между хозяйством, трудными детьми-подростками, ворчливым мужем и собственными болячками. Нет, она конечно же не забывает старика-отца, все бедная держит на контроле. Он давно себе запретил жаловаться дочери, жалея ее и ее время. Много ли ему и Рузвельту надо? Николай Валентиныч жил со своим котом таким же старым, как он сам, как говориться: душа в душу. Рузвельт даже внешне стал сильно походить на своего хозяина. А может быть это хозяин теперь походил на своего кота. Рузвельт еще котенком приблудился к ним, и добросердечная жена, отмыв чудище, полюбила его, сделав своим третьим ребенком. Видно из ревности, их внук-подросток с заносчивым характером и придумал имя новому члену семьи. Дед и бабушка, быть может, и возражали бы, да кот почти молниеносно принял имя и с готовностью буквально приносился на зов. Теперь же Рузвельт, тоже старик, на зов хозяина сначала открывал один глаз, потом другой, подергивал лениво ухом и шел лишь при настойчивом приглашении. Однако успел он приобщиться к привычке старика-хозяина смотреть в окно. Так и проводили они теперь свои долгие часы одиночества, видно, в ожидании того, кто позовет их в «даль светлую».
Окно квартиры Николая Валентиныча выходило во двор, вернее в дальний угол двора. Эта часть двора всегда была немного дикой. Скамейки и детская площадка находились в противоположном конце. Кусты и деревья в заброшенной части двора разрослись за долгую жизнь и обеспечили плотной тенью это место. Асфальтовая дорога, что огибала двор и разделяла пространство между двором и тротуаром перед домом, отчего-то именно в этой своей части почти всегда проседала, и на ней появлялись трещины, и образовывалось углубление. А с каждой новой зимой это углубление все глубже вдавливалось в землю. Старик однажды вдруг вспомнил, как он еще в далеком детстве представлял себе любой вырытый котлован ходом в подземный мир. Его, тогда маленького несмышленыша, картина, что рисовалась в воображении, завораживала и, как магнитом, тянула к котловану. Вот и теперь этот старый «несмышленыш» тоже не мог подолгу оторвать взгляд от ямы, что высвобождалась из-под снега после каждой зимы.
А весной эту дыру латали рабочие, бранясь и разговаривая на своем языке. Но дожди и машины снова делали свое дело. И уже к апрелю яма была готова. И теперь в ней плескалась темная и грязная лужа. А старик с котом ждали, когда вода либо вся впитается в землю, либо просушится ветром. Вот тогда их взгляды упирались в ее глубину. Но потом ее вновь либо дождь, либо поливочная машина заполняли водой. Старик погружался в воспоминания детства, это в старости лучше всего удается делать. А вот о чем думал кот? Да кто ж его знает, ведь он же все-таки кот! Так бы все и продолжалось до скончания дней, отведенных старику, если бы не одно обстоятельство.
С недавних пор обоих наблюдателей с первого этажа заинтересовал один субъект, проходящий мимо их окна дважды каждый день, утром, и когда сумерки сгущаются и все ниже спускаются к земле. Причем это происходило в любую погоду. Все бы ничего, человек, как человек. Утром на работу, вечером домой. Если бы не одно странное обстоятельство. В сумерки он всегда останавливался перед той вмятиной в дороге, которая так и не исправлялась никакими ремонтными работами. Сначала он долго смотрел на нее, тихонько раскачиваясь. Потом делал шаг вперед и оказывался посередине, и долго там стоял. И когда уже внимание и старика, и кота ослабевало, в какой-то момент человек этот исчезал. Старик долго всматривался в сгущающиеся сумерки, но ничего разглядеть так и не мог.
Старика так раззадорило это обстоятельство, что даже все свои дела выстроил вокруг главного теперь события в жизни. Однажды он поделился своей новостью с дочерью. Она внимательно выслушала рассказ отца, грустно вздохнула и, подойдя к своему бедному старику, погладила его по голове:«Ты у меня совсем одичал от одиночества. Вот потеплеет, буду приезжать выгуливать тебя».
Старик хитро переглянулся с котом, который при ее словах вдруг всполошился и уселся прямо перед хозяином, глядя не мигая ему в глаза. Они-то друг друга понимали, эти два старых ребенка. Разгадывая тайну странного прохожего, Николай Валентиныч поневоле становился Коленькой, Колькой мечтающим и размышляющим над котлованом. И в эти моменты он точно знал, куда девается его знакомый «незнакомец». Когда он вспоминал Николенькины фантазии, он ему страшно завидовал. А потом, размышляя опять об этом странном человеке, начинал ему сочувствовать, догадываясь о том, что влекло его туда. Тогда Николай Валентиныч тяжело вздыхал и шел на кухню пить чай, Рузвельт тихо плелся за ним с чуть подрагивающим от удовольствия хвостом.
Наконец и в Москву вновь ворвалась теплая, сиренево-пушистая весна. Дочь Николая Валентиныча, проведя целый выходной у отца, перемыла ему все окна, забрала в стирку пыльные и потускневшие занавески и распахнула окна щедрым жестом, впустив шалунью весну. Теперь уже никто не опасался за Рузвельта. Этот мудрый старец нынче довольствовался только созерцанием, сидя на подоконнике, раскрытого настежь окна. Ему уже хватало своего внутреннего мира, да еще их общего мира с таким же старомудрым хозяином.
Теперь лужа, которая постоянно образовывалась в той яме то из-за дождика, то из-за полива дороги, была гораздо лучше видна старику. Он, потирая руки, заступал на свой пост, как только собирались сгущаться сумерки. Старик заметил, что весной, когда день стал длиннее, его знакомый передвинул время своего появления под окнами. Вот хитрец, не хочет, видно, быть замеченным! Не зря старик за ним следит! Есть все же тайна!!
А загадочный пешеход продолжал следовать каждодневным маршрутом утром мимо лужи, потом мимо окна старика. А вечером вновь мимо его окна прямиком к луже. А там опять повторялась та же история. Человек, оказавшись в луже, стоял какое-то время, а затем исчезал. И как старик не силился не отрывать взгляда от этого человека, все равно наступал момент, когда, пусть на считанные доли секунды, все же внимание отвлекалось. И тайна вновь торжествовала.
За время дежурств у окна, за период отслеживания человека с тайной, Николай Валентиныч даже помолодел: в глазах заблестело детское любопытство, и ноги стали проворнее шаркать по квартире, даже привычки того, еще молодого, Николаши вернулись, он прежним заученным жестом ладони с раздвинутыми в стороны пальцами вновь стал закидывать назад совершенно белые теперь уже остатки прежней шевелюры. Это заметила даже дочь и удивленно, но вместе с тем и иронично покачивала головой, чуть заметно улыбаясь. Да что говорить про старика, если Рузвельт, как в резвой молодости, опять с места умудрялся взлетать на подоконник, и ему, бедолаге, теперь тоже было не до сна.
И так бы и тянулась, наверное, эта история, если бы не новое обстоятельство, вклинившееся в эту ситуацию.
В последнее время в их дворе появился пес, грустный, немного облезлый, худой, но с благородными повадками и с остатками признаков породистости. Все это вскоре заметил Николай Валентиныч, разглядывая пса в часы досуга, то есть в часы, когда главный объект наблюдений отсутствовал. Пес этот тоже чаще всего шатался именно в этой тихой части двора. Старик теперь решал дилемму, можно ли кормить этого пса. И решив в пользу голодного, как только дочь распечатала после зимы окна, собрался просить ее принести специально для псины подходящей еды.
Теперь у пары стариков появилась новая забота. А у пса устойчивая привычка в послеобеденное время топтаться под окном. Как оказалось, все трое были натурами очень пунктуальными и педантичными. Старик с котом уже много лет обедали всегда в одно и то же время, в пятнадцать минут третьего. Ровно в два часа старика некая сила поднимала с места и волокла на кухню. Разумеется, что и кота та же сила да еще и запах влекли туда же. И ровно через четверть часа челюсти обоих приходили в движение. А через тридцать минут под окном уже восседал пес, время от времени, роняя капли слюны. Идиллическая картина должна была бы тешить старика. Но! Беспокойный старик страдал. Пес был, явно, без дома. Взять бы его к себе, да не так все просто. Рузвельт стар и эгоистичен, не переживет. Он и в теперешней ситуации следит за пожирающим свой обед псом, нервозно подергивая хвостом и клацая зубами. Да и сам он стар, а с псом гулять надо.
Так и протекали теперь дни всех троих отшельников. Но в один из теплых весенних дней, как раз после обеда, разразилась первая весенняя гроза. Бедного пса она загнала под узенький навес невысокой пристройки в конце дома, прямо напротив знаменитой вечной лужи. Старика гроза вынудила закрыть окно. Дождь так колотил по стеклу, что создавалось впечатление, будто стоишь перед водопадом. Только вода и больше ничего не видно. Николай Валентиныч прилег на диван с книгой, но такая монотонная погода больше располагала ко сну. В его ногах, уютно свернувшись в мохнатый комок, пристроился Рузвельт. А во дворе буйствовал дождь. Особенно резвился он в знаменитой луже, он ее превратил почти что в озеро, порывистый ветер еще и волны по ней гонял. Прошло некоторое время, гроза, сотворив свое нехитрое начало, растворилась где-то в облаках, ветер наконец выдохся, да и дождь потихоньку сначала присмирел, потом просто временами стряхивал на землю последние капли и наконец полностью улегся и побежал веселыми ручьями по дорогам и тротуарам. Переполненная лужа отмылась от грязи и сверкала, переливаясь мягкими бликами.
Какой-то тревожный сон внезапно разбудил старика. В комнате было уже темно и очень душно. Николай Валентиныч нащупал ногами тапки, встал и пошел открыть окно. Рузвельт тоже всполошился, зевнул, растянув пасть от уха до уха, от души потянулся, оставляя где-то далеко позади себя задние лапы, грузно спрыгнул с дивана и поплелся вслед за хозяином к окну.
А пес отважно пережидал грозное выплескивание содержимого туч под своим сомнительным укрытием. У него то пол головы с ухом становились мокрыми, то задняя нога и хвост. Прижаться всем корпусом бедному так и не удалось. И теперь, когда гроза отбушевала, запасы воды тоже были исчерпаны, нагло разрывая сумеречную мглу, пробился последний луч уходящего дня. Он игриво врезался в туман, поднимающийся от влажной земли, разбиваясь на тысячи мерцающих матовым перламутром крупинок. Пес повел чутким носом, вылез из укрытия и резкими вздрагиваниями разбросал вокруг остатки дождя. Мохнатая шерсть теперь торчала во все стороны.
Николай Валентиныч заметил бедолагу и, обращаясь к своему напарнику по дозору, назвал пса дикобразом. В этот момент вдруг откуда ни возьмись прямо перед окном появился их незнакомец. Он шел, понурив голову, совершенно мокрый, без зонта, с такой же мокрой сумкой. Незнакомец шел прямо к заветной луже.
К счастью, туман после дождя уже почти весь рассеялся, лужа поблескивала в темноте. Незнакомец подошел вплотную к луже и уставился прямо в ее центр. Старик глядел на него, мокрого, одинокого и отрешенного, и чувствовал, как у него ныло что-то в груди. Он перевел взгляд на Рузвельта, тот жадно всасывал в себя влажный и ароматный воздух. Старику резко захотелось прижать к себе это мохнатое и горячее существо. Но не тут-то было! Кот не любил делиться своим пространством, а уж посягать на себя он даже и любимому хозяину не мог позволить. Вежливо огрызнувшись, Рузвельт все же отстранился.
Николай Валентиныч задумался. Ему вдруг вспомнилось, но не детство, а трудный, прыщавый период, когда кажется, что весь мир ополчился против тебя, или же, наоборот, никому нет до тебя дела. Вспомнился опят котлован, что вырыли недалеко от школы, и как он, долговязый подросток, не мог оторвать взгляда от вырытой ямы. Тогда его мысли все глубже и глубже погружались в воображаемое чистилище.
Ах да, чистилище! Старик резко стряхнул с себя минутную задумчивость и тотчас перевел взгляд на лужу. Того мокрого незнакомца там не было. Вот черт! Опять момент пропустил! Самый важный момент! И тут он обратил внимание на пса.
Клокастое чудище в преданной позе сидело на самом краю лужи, уставившись в ее дно. Интересно, почему пес не ушел?
Шло время, сумеркам на смену спустилась ночь. Света, горящего в окнах, не хватало, лужу поглотила тьма. Николай Валентиныч лег спать в эту ночь с тяжелыми мыслями.
Утро в этой квартире уже давно начиналось очень рано. Старикам часто не спится. С исчезновением забот и обязанностей, исчезают, как правило, и желания, и сон. Но первым, что произошло в это утро, случилось неожиданное желание выйти из дома.
Николай Валентиныч уже больше года не выходил из-за одного инцидента. Однажды по дороге из магазина ему стало плохо и он упал. Старик расшиб себе ногу и ударился головой о скамейку, на которую он пытался присесть, почувствовав, что с ним что-то не так. Пришлось даже признаться дочери, так как требовалась помощь при залечивании ноги, да и внушительный синяк в районе виска тоже скрыть бы не удалось. Так был наложен запрет на самостоятельные вылазки. Магазины дочь частично взяла на себя и подключила соцработника. А вот выгуливать своего «заключенного» времени ей не хватало.
Родилось желание, значит ему надо дать развитие! Так решил Николай Валентиныч, и это решение его даже взбодрило. Все утро он шаркал по квартире, что-то невнятное напевая себе под нос. Кот некоторое время помотался за ним, но быстро выдохся и залег на любимый диван. Закончив все утренние хлопоты, старик выглянул в окно, убедился, что день выдался отличный.
Выйдя из подъезда, Николай Валентиныч втянул в себя свежий утренний воздух, пропитанный весенними ароматами. Ему даже захотелось расправить плечи, приосаниться. Правда, это уже не получилось, засиделся старик. Но походкой вполне уверенной он отправился ни куда-нибудь, а прямо к луже. Под ярким солнцем лужа вовсе не просыхала, а очень уверенно, будто зеркало, отражала нависшие над ней ветки сирени и сквозь них ажур голубого неба. Николай Валентиныч в задумчивости стоял, уставившись в самую середину лужи. Там было точно глубже, чем по краям. Но что за этой глубиной, разумеется, видно не было. Он все стоял и смотрел в ее середину, а годы, как лишняя шелуха слетали и слетали с него. И вдруг прежний Николаша взял и шагнул вперед. Да черт с ними, с туфлями, высохнут! Внутри туфель захлюпала вода, но он не обращал на это никакого внимания, он путешествовал там где-то, куда мог попасть только в детстве. Но тут он вспомнил, что это еще был и ход в другой, мрачный, неведомый мир, мир Кольки-подростка.
Старик очнувшись, нервно обернулся, украдкой окинув окружающие лужу окна, и вышел из лужи. Туфли и брюки по щиколотку были мокрыми, с них грустно стекала вода. Оставляя смешные, мокрые следы, Николай Валентиныч зашаркал к своему подъезду. По счастью он никого не встретил на своем пути, чему теперь был очень рад. Пока дома он приводил себя и мокрую прихожую в порядок, маленький мальчик и подросток его покинули. Но мысль о тайном ходе в тот хмурый мир, куда приоткрыл дверь он еще подростком, затаилась в его голове. Когда уборка и переодевание были закончены, и старик уселся в кресло, Рузвельт, что наблюдал за всем происходящим издалека, осторожно пошел в прихожую. Старик усмехался, слыша как кот , царапая половик когтями, исследовал остатки следов и отфыркивался. Но видно не поняв, что стряслось с его хозяином, разочарованный Рузвельт вернулся в комнату, уселся на ковер перед стариком и уставился на него. А, не дождавшись разъяснения, зевнул от души и улегся, положив морду на тапок Николаю Валентинычу.
Николай Валентиныч сидел теперь в глубокой задумчивости в своем кресле. Мысли его, успокоившись, блуждали около той двери, что когда-то была приоткрыта прыщавым подростком. Старик теперь то приоткрывал ее, пытаясь заглянуть, а то захлопывал. Это занятие его не радовало, скорее подавляло. И тут он вдруг вспомнил о своем незнакомце. А он-то какую дверь там открывает, куда он пытается уйти? Этот вопрос в нем вызвал отчетливое беспокойство.
Николай Валентиныч встрепенулся и посмотрел на часы, время дежурства у окна приближалось. И он, и конечно сразу же Рузвельт потянулись к окну. Не успел старик открыть во всю ширь окно, как увидел голодные глаза приваженного пса. И тут только он вспомнил, что сегодня совершенно забыл про обед. Но и голод ведь совсем не мучил! Стареет старик. Да, и Рузвельт, похоже, тоже забыл про еду.
Пес, как видно, в ожидании своего обеда здесь уже давно околачивался. Деликатная псина! Обедать уже было поздно, и кормить Рузвельта уже не было времени. А вот бедному и деликатному нахлебнику причитающуюся сардельку принести надо. И старик поспешно зашуршал на кухню. Мудрый Рузвельт, все понимая без слов, только презрительно уставился в преданные глаза пса. Запыхавшийся Николай Валентинович только и успел вернуться и бросить псу еду, как вдалеке вдоль дома замаячил «незнакомец».
Теперь Николай Валентиныч хорошо себе представлял размеры сегодняшней лужи и степень ее углубления. И сердце его гулко забилось в груди, но не по-стариковски, а как в юности. Он, опираясь на подоконник, стоял и улыбался почти по-детски, немного с опаской, в ожидании.
Как обычно уже почти родной субъект все так же отрешенно шел к своей заветной луже. О чем он думал по пути, что его влекло или толкало на такое почти безумное действие? А, быть может, этот толчок произошел уже давно, а он все еще по инерции ходит и ходит по одной и той же тропинке, не замечая, что можно и свернуть или просто пойти в другую сторону.
Думая обо всем этом, добрый и наивный старик рассеянно следил за своим объектом и, конечно, опять задумался в самый неподходящий момент. Когда он спохватился, было уже поздно, человек исчез. Но тут внимание Николая Валентиныча привлек все тот же знакомый пес. Псина сидела на краю лужи, и хотя было уже трудно разглядеть, но старик точно знал, что взгляд пса упирался в то самое место углубления. Николай Валентинович тихонько позвал его, даже осторожно посвистел неожиданно для себя, вспомнив молодость. Собака даже не повернула морду, сидела, как вкопанная.
Сумерки сменились густой тьмой, в окнах понемного гас свет, стало прохладно. Ночь мягко опускалась на город, на старенький двор, зажатый меж двух потрепанных временем домов, стоящих буквой «п». Николай Валентиныч вздохнул на этот раз почти с горечью и стал закрывать окно. Сонный Рузвельт развернулся из калача, в котором он уже давно дремал на подоконнике, потянулся, потерся мордой об руку хозяина, мол, не грусти, и грузно почти сполз на пол. Оба старика пошли коротать ночь. Комната через некоторое время погрузилась в тихую и немного грустную дрему.
Как всегда, и старик, и кот пробудились раньше, чем рассвет понял, что пора открывать дверь в новый день. Как только стало светло, и можно разглядеть место с лужей, Николай Валентиныч проверил, как там обстоят дела. Лужа пребывала в гордом одиночестве. Но утро потихоньку раскручивалось, дома и двор ожили, вскоре все пришло в привычное движение. Вот уже и такой знакомый, даже почти родной «незнакомец» отправился по своему утреннему маршруту. Все шло, как обычно, в этот день и в последующие несколько дней только с новым дополнением. Теперь пес, пообедав под окном старика, далеко не уходил. Он, казалось, тоже сторожил общего знакомого. Завидев его, пес чинно сопровождал до лужи и оставался на краю сторожить до темна. А что было потом, старику было не видно. Ночь, как известно, своими секретами делиться не любит. А идти в темноте выяснять старик побаивался, он уже не только знал, что стар, но и ощущал это в полной мере.
И вот в один из таких дней, покормив своего дворового питомца, Николай Валентиныч задумался. Вначале он и сам толком не понял о чем, мысли как-то сами блуждали в глубине, хаотично открывая двери в хранилище памяти, уже давно забытых чувств и ощущений. Старик не сопротивлялся, он почти по-детски отдал себя во власть этому процессу. Опыт долгой жизни подсказывал, что все это не зря. Приближался час дежурства, старик это понял по псу. Пес начал нервно вздрагивать и суетливо бегать рядом с лужей. Потом он радостно рванул в ту сторону дома, со стороны которой был вход во двор с улицы, и откуда каждый день шел тот, кого ждали теперь уже трое. Кот, что безмятежно дремал на любимом диване, тоже всполошился и засеменил к окну. Немного потолкавшись у окна, оба заняли удобные позиции. Кот не любил попусту транжирить время, поэтому, пока за окном никого не было, лишь только раздавались детские голоса из дальнего участка двора, он лег поудобнее и зажмурил глаза. Он включил свое энергосбережение. Николай Валентиныч так не умел. Все-таки он же не кот! Так он сам рассуждал и нервно ерзал на стуле, стоящем почти вплотную к окну. Ждать было недолго, вот прошел мимо знакомый угрюмый незнакомец, а за ним пес. К счастью стояла ясная погода, на небе ни облачка, и сумерки еще только собирались сгущаться. Лужи конечно не было уже видно, но судя по тому, что незнакомец встал в привычной позе в обычном месте, там и была лужа. Старик изо всех сил всматривался в магическое место, он точно видел все это время своего незнакомца. И тут его отвлек пес, который сидел позади незнакомца все это время, он коротко тявкнул и прошелся, видно, вдоль лужи. Николай Валентиныч вновь перевел взгляд в центр лужи, где пока еще можно было бы разглядеть. Но там уже никого не было. И еще в доказательство к этому, пес вдруг протяжно завыл. Из одного из окон, что тоже выходило на это место, кто-то высунулся и прикрикнул на собаку. Умный пес, извиняясь, поджал хвост и уши, но не ушел. Он опять сел у края лужи и стал ждать.
У Николая Валентиныча еще сильнее заныло в груди. И от чего же так мучаются на этом свете эти пустынные души? Одиночество, неведома его судьба.
И вот еще этот пес-сопереживатель!
Николай Валентиныч нервно зашаркал по комнате. Надо что-то сделать! Так дальше продолжаться не может! Он все мерил и мерил шагами комнату и громко сопел. Рузвельт, разбуженный создавшейся суетой, учиненной стариком, теперь недовольный и сонный сидел на подоконнике и, наверное, решал как поступить. И, конечно, он поступил по-кошачьи мудро, он теперь уже грузно, но все еще ловко спустился с подоконника и переместился на диван, где почти молниеносно заснул. Ну или, по крайней мере, сделал вид.
Ночь для Николая Валентиныча прошла тяжело. Все его мысли, казалось, перемешались. Ему не нравилось такое плотное сосредоточение неприкаянных. Он давно уже понимал, что когда-нибудь кто-то первым уйдет, либо он сам, либо Рузвельт. И тогда оставшийся и станет неприкаянным. А теперь еще двое подвалили, один в луже себя топит, другой, лохматый и одинокий топит там последнюю надежду.
Лужа! А что если все-таки там, в глубине, что-то есть? Вспомнил детство старик и улыбнулся либо во сне, либо наяву. Он теперь часто и сам не понимал, спит он, или бредит. А что если вся наша жизнь, это просто бред, ну или греза? Это уж как кому нравится.
Утро начиналось хмуро. Старик тоже встал хмурый с тяжелой головой. А Рузвельт и вовсе вставать не собирался, услышав шум, производимый стариком, он нервно задергал кончиком хвоста, сложился поплотнее в клубок и еще крепче зажмурился. Видно, предался своим грезам.
А у Николая Валентиныча в голове созревал план. Прошло несколько дней, похожих друг на друга, что казалось это тянулся один бесконечный день. Правда, ночи были разными. Все мысли, что днем крутились в голове старика, ночью оживали и становились реальными, он уже и сам порой не мог их отличить от действительности. Итак созревший план надо было реализовать. Весь день Николай Валентиныч прокручивал в голове каждый шаг, каждое слово. Потихоньку подполз вечер, стало смеркаться. День стоял жаркий, вечер принес желанную прохладу. Легкий ветерок деликатно шуршал листвой. Пес уже топтался в дозоре. Рузвельт тоже уже сидел на окне. В груди у старика стучало почти юношеское сердце. Жизнь вдруг сразу наполнилась смыслом. Он ожил каждым уголком своего существа, дышал глубоко и просторно, почти как в юности. В руке он сжимал свой очешник. Николай Валентиныч собрался, выдохнул последние сомнения и аккуратно сбросил из окна очешник на тротуар. Раздался легкий хлопок, пес вздрогнул, хотел было подбежать проверить, не обед ли его упал, но остановился и завилял хвостом. Ожидаемый объект уже приближался. Старик высунулся из окна и запричитал, стараясь привлечь внимание своего незнакомца. Но он вовремя понял, что этот удрученный человек вряд ли обратит внимание на его причитания. И, недолго думая, старик взволнованно и громко окликнул пешехода. Тот удивленно стал озираться по сторонам. Старик замахал руками, пес радостно залаял и рванул к окну. И только тогда этот странный человек задрал голову и посмотрел на окно и старика, и кота, стоявшего рядом с выгнутой взъерошенной спиной, всполошившегося из-за неожиданной ситуации. Человек этот подошел поближе и вопросительно посмотрел на старика. И тут Николай Валентиныч вошел в роль, так тщательно отрепетированную и вчера, и ночью. Он вытянул руку и указал на свой очешник, якобы нечаянно смахнутый с подоконника. Потом он попросил молодого человека поднять его и принести ему в квартиру. При этом усердно извинялся и объяснял, что не выходит по нездоровью и старости на улицу. Незнакомец и в этой ситуации вел себя немного странно. Сначала он слушал молча, так и оставшись с задранной кверху головой. Потом тоже молча наклонился и поднял очешник, Протер его ладонью и дал понюхать псу, топтавшемуся все это время около него. Потом он резко развернулся и пошел к подъезду, пес тоже пошел за ним. Старик уже в спину обоим выкрикнул номер своей квартиры. Через минуту зазвонил домофон. Все шло совершенно необычно, даже Рузвельт, ленивый Рузвельт вдруг резво спрыгнул с подоконника и почти что понесся в прихожую. Николай Валентиныч открыл дверь подъезда и тут же начал открывать дверь в квартиру. На пороге оказались двое, человек с очешником и пес. Рузвельт зашипел, но тут же смолк и просто посторонился. Умен котяра! Николай Валентиныч никогда в его уме не сомневался, не зря же кот этот был его любимым собеседником.
Теперь надо было действовать строго по плану. Сначала старик отказался забирать протянутый очешник через порог. Он радостным и широким жестом пригласил зайти в квартиру. Зашли оба, но старик и не возражал. Пес ведь тоже был частью его плана. Убедившись, что хозяин окончательно сбрендил, Рузвельт гордо направился в комнату и быстро занял свое любимое место на диване, причем улегся в позу, в которой он в юные годы сторожил какую-нибудь муху, беспечно ползающую рядом.
А в коридоре началась борьба с несговорчивым и стеснительным спасителем очечника. Но старик был непреклонен, и наконец оба вошли к комнату, за ними робко проскользнул и пес. Рузвельт теперь с грозной силой бил хвостом по дивану. Но на его возражение никто и не собирался обращать внимание, даже обезумевший от счастья пес.
Конечно Николай Валентиныч усадил гостя пить чай, сославшись на то, что одинокому старику не стоит отказывать в такой малости. За чаем Николаю Валентинычу никак не удавалось разговорить гостя. Явно, этот человек был замкнутым и не собирался делиться своими секретами. Старика то ли от горячего чая, а скорее от волнения бросило в жар. Ему стало душно, и он встал из-за стола и подошел к окну. Вечерняя прохлада освежила моментально его мозг, старик увидел мерцающую огнями из окон лужу и весело вернулся к столу. Гость уже хотел уходить, но Николай Валентиныч вдруг резко и неожиданно спросил его, заметил ли он вечную лужу в этом конце двора. Гость от неожиданности вздрогнул и снова сел. Он как-то весь ушел в стул, лицо его помрачнело, а глаза стали совсем непроницаемыми. Повисла долгая пауза. Николай Валентиныч понял, что в этот вечер у них уже не получится диалога. Тогда он сам для того, чтобы исправить положение, порассудил об этой вечной луже, озвучил все то, что не раз говорил сам себе. Потом и он замолчал, стало понятно, что пора прощаться. Николай Валентиныч уже в коридоре, как бы между прочим, спросил гостя, где он живет. Мужчина вдруг очень просто ответил, что живет он тоже рядом с этой лужей, сказал и ухмыльнулся. Уже на самом пороге Николай Валентиныч вдруг спохватился. Они ведь оба даже не представились друг другу. Он сообщил свое имя и, многозначительно перешагнув порог и оказавшись уже на лестничной клетке, протянул руку. Незнакомец-гость пожал ее, тихо ответив, что его имя тоже Николай. И он быстро сбежал по лестнице к дверям подъезда. Старик торопливо закрыл за собой дверь квартиры и зашаркал к окну. Надо было удостовериться, куда именно теперь отправится Николай младший. А там, уже пройдя мимо окна, Николай шел прямо к луже, и за ним семенил пес. Старик совсем о псине забыл. А пес-то какой! Не простой, почти интеллигент, сидел с ними незаметно и ушел деликатно. На улице было уже почти совсем темно, когда они свернули к луже, разглядеть их было невозможно.
Рузвельт, как только непрошеные им гости покинули его жилище, отправился на проверку своей законной территории. Он тщательно исследовал и обнюхал весь коридор, затем место, где сидел, а потом и даже лежал большой зверь. А на стул, на котором сидел Николай, Рузвельт даже взгромоздился, и покрутившись на сидении, потеревшись о спинку стула, наконец улегся на него, скрутившись большим клубком.
А взволнованный старик уже метался по комнате в поисках способа разгадать тайну лужи. Вдруг он заспешил в коридор, быстро, не по годам, натянул туфли, накинул на себя первое, что попалось на плечи и вышел из дома. Рузвельт, всполошившийся неожиданным поступком хозяина, лениво полез на подоконник. Теперь он сидел перед открытым настежь окном и наблюдал за своим беспокойным другом. Николай Валентиныч в туфлях, пижамных брюках и в теплом зимнем пуховике, крадучись, подбирался к той самой луже. Хвост кота, как маятник отсчитывающий мгновения, мотался по краю подоконника, кончиком задевая за батарею. Разглядеть теперь даже ему было уже невозможно. Темнота покрыла весь угол двора.
Николай Валентиныч тихо подкрался к заветному месту, лужа в темноте чуть поблескивала, Николая там не было, а перед лужей сидел пес в напряженной позе и не сводил глаз с того места, где должно быть стоял Николай. Эх! Опоздал! Надо было быстрее соображать! Старик потоптался еще немного, потом окликнул псину, тот встрепенулся и подбежал к своему кормильцу. Старик, все еще ломая голову над лужей, рассеянно потрепал ухо пса. И, пообещав ему все уладить, поплелся домой. Пес за ним не пошел, похоже, он все же сторожил лужу.
Следующий день прошел в ожидании вечера. Вечером все повторилось, как обычно. И так повторялось еще на следующий и на следующий день. Наконец старик пошел на решительные действия. Когда в очередной такой вечер Николай поравнялся с окном старика, и увидев его, поздоровался, Николай Валентиныч попросил его зайти хотя бы на минутку. Прямо с порога он спросил пришедшего, что значит для него лужа. Николай улыбнулся и сказал, что таким образом он материализует свое ощущение. Старик буквально силой потянул его за рукав в комнату, усадил в кресло, а сам сел почти вплотную напротив. Он ждал пояснений. Молодой человек посмотрел как-то очень серьезно прямо в глаза своему странному новому знакомому и грустно улыбнулся. А потом очень просто и тихо сказал, что его все всегда и везде «сажают в лужу». Он закоренелый неудачник. Вот что значит для него лужа. А за ней очередной провал! Вот с этим он и живет, и что он думает, что ему там и место. Последние слова прозвучали с надломом, как отметил про себя старик. Николай Валентиныч внимательно посмотрел на своего собеседника. Перед ним сидел еще совсем молодой, но уже такой истерзанный и «помятый» человек. Он сам помнил, как жесткая жизнь попыталась его, подростка смять, запихнуть в ту самую дверь. Но есть же выход! Всегда можно найти выход! Это старик понял за свою долгую жизнь.
Николай-младший, видя, что старик о чем-то задумался, стал собираться уходить. Его и удивляло и забавляло странное поведение старика, но при этом он впервые в этом большом и «глухом» городе почувствовал тепло и безопасность. Николай уже целых три года жил в этом огромном, ярком и безразличном городе, вдали от забытого богом маленького, невзрачного городка, от дома, заполненного криками, руганью и вечной нехваткой денег, жил с кучей своих проблем, и вот впервые на него кто-то посмотрел, как на человека. Но зачем?! Надо было уходить. Николай Валентиныч опомнился, тоже вскочил с места. В его возрасте это выглядело немного смешно, но трогательно. Они распрощались. Молодой человек, наверное, пошел к своей луже. Старик в этот вечер не стал дежурить у окна, что просто потрясло Рузвельта, уже сидевшего в дозоре в ожидании хозяина. Он тоже потихоньку перебрался на диван и вовсе отвернулся от этого странного мира, упершись мордой в мягкий подлокотник дивана. А Николай Валентиныч еще долго шаркал по комнате, обдумывая свои мысли. Ему теперь стало все ясно, он знал, что ту чертову дверь во владения Аида надо захлопнуть. Надо помочь Николаю ее захлопнуть. Но как?! Ночью ему этот вопрос так и не дал вздремнуть. А утром он призвал к себе на помощь Кольку-подростка, ему ведь удалось эту тяжеленную дверь закрыть.
Утро раскручивалось, как обычно, и все же как-то по-особенному. В голове созревал план, но что это был за план, голова старика еще не знала.
Все шло как обычно, череда дежурных дел, время суток сменялось в обычном порядке. Сумерки подоспели в положенное время. В привычный час старик пришел к окну, за ним поплелся и Рузвельт. Вскоре мимо окна засеменил пес навстречу возвращающемуся с работы Николаю. Потом они оба поравнялись с окном. Николай кивнул Николаю Валентинычу, старик и даже Рузвельт поспешили ответить. Когда те оба оказались у лужи, Николаю Валентинычу открылся план, созревший в голове. Он, даже не переодевая тапки, забыв накинуть на себя что-нибудь, с давно потерянной резвостью почти побежал к луже. На краю сидел верный сторож-пес, в самой середине лужи стоял спиной к нему бедный изгой общества. Старик, с трудом переводя дыхание, окликнул его. Тот испуганно обернулся, но так и остался стоять. Тогда старик решительно шагнул сам в эту злополучную лужу. И, не дав молодому человеку опомниться, заговорил. Так они оба и стояли в этой луже, и Николай-старший рассказывал Николаю-младшему о своем котловане, о своих проблемах ранней юности и еще об этой луже с вечным углублением, которая ему вернула все эти воспоминания. Они оба даже не заметили, что теперь они топтались в луже уже втроем. Верная псина, фыркая и брезгливо перебирая лапами, тоже стояла рядом и пыталась поймать их взгляды.
И тут Николай Валентиныч вдруг весело сказал, что он знает выход, что этот самый пес не просто пес, что он спасет Николая. Николай удивленно уставился на старика. Да-да! Это Спаситель! Его можно и короче звать, Спас например. Неспроста же пес все это время здесь дежурил.
Старик сказал все это, облегченно вздохнул, развернулся и захлюпал тапками прочь.
Ночью его бил озноб, болело в груди, а в душе бушевал праздник. Утром пришла дочь, он впервые не ответил на ее дежурные звонки ни вечером, ни утром. Он их даже не слышал может быть из-за «праздника», а может и из-за озноба. Дочь отпросилась на работе и прибежала прямо с утра. В этот день и на следующий, оставшись с ним, она не давала ему вставать, делала все сама и лечила старика. На все ее вопросы получала невразумительные ответы. Особенно на вопрос по поводу совершенно мокрых тапок, валяющихся в коридоре.
К концу третьего дня, прежде чем лечь спать, дочь заботливо укрыла отца и удивленно спросила, чему он так загадочно улыбается. Он уже сквозь дрему сказал, что она, лужа, его все-таки решила забрать. Дочь, пожав плечами, пошла ложиться спать. Рузвельт тоже уже не первый день все время лежал, ничего не ел и вставал только пить и в туалет. В эту ночь он, как обычно, свернулся в ногах хозяина и чувствовал приближение конца.
По прошествии четырех дней в квартире Николая Валентиныча раздался звонок. Дверь открыла женщина. Николай, извинился, сказав, что ошибся.
В этот вечер жильцы этих двух домов, те, что любят смотреть в окно, видели человека выгуливающего свою собаку. А тем, мимо чьих окон они проходили, этот человек и пес, трудно было не обратить внимание на понурый вид обоих и на то, что человек часто высмаркивал нос и вытирал глаза платком. Видно было, что они дружно грустили. Здорово, они все делают дружно, думали смотрящие и немного завидовали им.
01.05.25
