Читать книгу: «Крылья пепла»

Не начало

Ба́рна тен’Э́лек пробирался вдоль самой стенки, касался рукой, чтоб не потерять дорогу. От дыма и из-за слезящихся глаз видно было плохо. Он заново обошел весь этаж и возвращался, когда за воем огня услышал стоны. Рука провалилась в пустоту.

Спальню младших девочек он уже смотрел, даже тлеющая от жара дверь так и осталась распахнутой. Вошел снова. Одна стена горела, и рыжие языки стелились по потолку, как вода. Желтело, покрываясь пятнами, белье на брошенных постелях… Прижатая ко рту и носу тряпка нещадно воняла. Барна не нашел, чем смочить, и пришлось вытряхнуть подвявший букет из вазы. Вода в ней застоялась, и затхлый, как гнилое болото, запах мешал думать так же сильно, как страх или жар, или…

– Маа… маа… – едва слышно, хрипя и захлебываясь кашлем, тянуло из-под кровати как раз у стены, укрытой огненным ковром, – мама…

У Ба́рны у самого двое было, младшая только ходить начала, болела часто. Потому и сторожевать нанялся на приработок.

Не думал даже. Сунулся ближе к койке, чувствуя, как стягивает кожу на лице. От одеяла уже огрызок остался, и железные спинки кровати раскалились. Вспыхнула хлопко́м подушка. Барна упал на колени, потом на живот и за цыплячью щиколотку выволок из огненного мрака девчонку со светлыми, скрученными от жара волосёнками, с совершенно безумным пустым взглядом, черную от копоти и сажи, в ошметках тлеющей ночной сорочки.

– А-а-а, – закричала она и забилась.

В зрачках плескался огонь, ошалевший от ужаса ребенок пытался вырваться и залезть обратно, и Барна, кляня себя последними словами, ударил. Худое тельце тут же обмякло, сделавшись, как дочкина тряпичная кукла.

Где-то наверху лопнуло разом несколько окон и огонь взвыл, бросаясь, как зверь. Хорошо, что тен’Э́лек встать не успел, только на четвереньки, и спиной почуял, как занялся специально надетый толстый овчинный тулуп. Крутанулся на спину, потом обратно, прикрывая дитя. Подхватил ее под острый локоть и так – ползком и волоком – в коридор.

– Единый Боже, по небу хо́жен, во миру́ сла́вен, во гневе я́рен, – бормотал Барна, пробираясь к задымленной лестнице, отчаянно кашляя и уже почти ничего не видя и не соображая почти. Тряпку он потерял еще там, в спальне, и как теперь в дыму спускаться, было непонятно, один навий, всё равно надышался. – Отведи бе́ды на всякий день и на всякий час, встань с духом нашим духом своим.

Славить и серп класть после молитвослова было не с руки: одной он девчонку держал, другой – стену…

Дернулся, обжегшись оголившимся запястьем, и на пол загремело. Чан для воды, чтоб дети всякий раз на кухню не бегали. Значит, лестница справа… была. Больше нет. Обрушилось разом, и пол под ногами просел. Барна кинулся в сторону, там воспитательская и балкончик, если повезет… Повезло. Сюда огонь еще не добрался, мешало плотно закупоренное узкое окно, но уже вот-вот. Стоило только рвануть на себя медную ручку, как за спиной, толкнув горячим воздухом дверь, заревело.

Тен’Элек, прыгая, уже дурной был от дыма и полуослепший от огня. А когда под спиной хрустнуло, испугался, что сломал. И сломал, да, лелеемую наставницей тен’Дезсо короткоствольную, но разлапистую и колючую багряную сливу, плоды дающую кислые и мелкие, зато цветущую так, что даже у него, Барны, где-то внутри тянуло и екало, как по молодости.

И до чего сладким был воздух тут, снаружи, и холодным казался таким, словно не летняя светлая ночь над Новым Ве́дере, а зима где-нибудь в краю Ллоэтине́.

Девчонка захныкала и завозилась в руках. Глаза все еще плыли слезами и болели так, будто их вынуть пытались, но Барна разглядел склонившееся над ним лицо дородной Аготы, сменной няньки. Она вцепилась в тлеющий рукав тулупа и тащила его за этот тулуп прочь от полыхающего приюта.

Жалко тренькнули окна первого этажа, огненные щупы выстрелили наружу и вверх, с треском просела непонятно на чем державшаяся до сих пор крыша, и сразу сделалось почти тихо.

– Ба́рна… тен’Э́лек, – сквозь глухой шум и звон в левом ухе пробился голос одной из младших наставниц, – дайте мне девочку, вы ее сейчас придушите.

Он не глядя сунул ребенка в протянутые руки и стал с остервенением сдирать с себя прикипевший к спине тулуп, и куртку, и жилет… Перчатки снимал – выл. Не понять уже было, где его кожа, а где свиная. Кто-то лил ему воду на руки и заматывал смазанной заживляющей мазью холстиной. От резкого травяного запаха плакать хотелось, и он плакал – дым все еще выходил слезами.

– Ма… кха-кха… – горло драло, как сливовыми колючками, и он зашелся кашлем, пачкая повязки черным и вязким, – малая, кхак, живая?

– Живая и даже ожогов нет! – ошеломленно воскликнула младшая наставница, пытающаяся напоить трясущуюся, как в припадке, девочку. – Вы просто чародей, тен’Элек…

– Навий тебя за язык, дурында! – от возмущения даже голос прорезался, и в ухе шуметь престало. Чуть дальше голосили и хныкали, бегали, суетились, ругался кто-то. – Единому взывал, его помощью. Слава.

И наконец, завершая молитву, серп положил как следует: пальцами вниз по переносице – «рукоять», а от подбородка слева направо полукругом над грудью – «острие». Вокруг заславили тоже. Вразнобой, но это же не главное, главное…

– А…

– Все успели, Барка, все. На-тка вот, – и подошедшая Аго́та сунула в лицо кувшин с питьем. – Наставник Илий с Сариком и старшими парнями даже архив успели вынесть. Только куда нам теперь всем без крыши? Этот дом давно приюту отдали, больше века как.

Но Барна уже не слушал, глядел на девчонку, что из огня выволок, и мерзко становилось в груди. Не светлые волосы, тусклое серебро, серое, будто седина. И сквозь это серое – ухо торчит уголком. Знал он это эльфячье отродье. Ее и еще четырех таких. Кто их только в приют принял. Оставили бы на улице, и пусть выживают, как хотят, а лучше – не выживают. И он ради этого едва живьем не сгорел? Единый, за что испытываешь!? Чуть своих дочек с жёнкой не осиротил!

– Тьфу, гнусь эльфья, – Барна сплюнул под ноги вязкой черной слюной. Девчонка, вдруг обернувшаяся на его голос, дернулась, как он сам, когда за чан от воды зацепился, привычно вжала голову в плечи и потянулась рукой к остаткам волос – уши прятать. Что уж теперь… Прячь не прячь, а все равно наружу вылезет.

Тен’Элек, кряхтя, поднялся и, похрамывая в скукожившихся от жара и сделавшихся сразу меньше ботинках, поковылял прочь от пожарища. Домой. Теперь работу еще искать. Жалко, удачное было место.

Часть 1. Баллады

Не напрасно меч носи, но в похвалу добродетельным, неразумным же в наказание.1¹

Уложения Хранителей.

Вспомни, что ты принял и слышал, и храни.

Послание Единого

Глава 1

Новый Ведере

Дядюшка То́ма, шаркая растоптанными до неприличия домашними туфлями, надетыми на заскорузлые старческие пятки безо всяких носков, подобрался к двери и тихонько приоткрыл глазок. За дверью, на расхлябанном крыльце, топтался мальчишка-почтарь. Он, пыхтя, пытался сунуть в щель для писем то, что принес. Битком набитый ящик сопротивлялся. Письмо вкусно хрустело новехоньким пергаментом, мялось, но и только. Наконец, отчаявшись, парень присел и подсунул конверт в едва заметную щель под дверью.

Острый уголок воткнулся аккурат между отклеившейся подметкой и верхом туфли дядюшки Тома. Вот если б не это, и не стал бы почтенный книжник спину гнуть. И ящик бы с письмами с двери не сорвал, неловко повернувшись. Но очень уж пергамент пах хорошо, да и выведенное каллиграфическим почерком его полное имя на конверте привлекло взгляд.

Красиво написано, уверенно, четко, ровно. Это ходить дядюшке То́ма было тяжело, а видел он распрекрасно, получше иных молодых. И слышал так же. И нос его никогда еще не подводил. Спина только проклятущая и ноги. Не болели, но мышцы будто каменели и отказывались двигаться с прежней живостью, которую тело все еще помнило.

Тело помнило, голова подводила. Что давно было, вспоминалось хорошо, будто вчера только случилось. А вчера напрочь могло потеряться, вываливаясь иногда на поверхность, как эти вот нетронутые письма из ящика, что рассыпались по пыльному, неизвестно сколько нечищенному ковру.

Этот новый конверт То́ма тен’Лойц открывать не стал. Другой открыл, совсем старый и желтый, подмигнувший из россыпи не поблекшей ни на гран цветной печатью, поскольку раньше еще можно было свободно купить марк-краску из Земель.

«Уважаемый мастер-книжник тен’Лойц, Тома. В свою очередь, как меценату и опекающему приюта «Спокойное светлое» сообщаем вам, что в связи с недавним пожаром, напрочь уничтожившим здание, приют расформирован и воспитанники отправлены в несколько прочих заведений, сообразно наклонностям и возрасту. С прискорбием сообщаем также, что пожертвованные, а тем паче отданные вами в аренду книги спасти из огня не удалось. Надеемся на ваше великодушие. Ниже прилагаем список мест, куда отправлены опекаемые лично вами воспитанники с примесью старшей крови.

С уважением, бывший директор-наставник бывшего приюта «Спокойное светлое» тен’А́ндриз, Илльз.

14 кресеня 10 года от Сошествия небесного огня».

* * *

Лло́тин

Эйт вышел во двор и прислонился спиной к столбику крыльца. В голове немного шумело. Затем и вышел. Глушить боль вином было так… по-людски, но он не человек и никогда им не был, видно, поэтому и не сработало. Хмельное веселье держалось недолго, оставив ломоту в висках, мерзкое послевкусие во рту, шум этот вот. Мысли оставались ясными. Боль тоже осталась.

Противоположный столбик, близнец того, что служил ему опорой, треснул вдоль. Когда-то ажурная резьба, не лишенная гармонии и изящества, затерлась от множества касаний и набившейся пыли, рисунок едва угадывался. С ним было так же. Тот, кто ушел, ушел навсегда. По приказу ли, по велению долга или по зову сердца – причина не важна, важно время. Теперь оно почти вышло, но Эйт, в погоне за собственным спокойствием, потерял то, что должен был оберегать. Клятва не нарушена, но и долг не уплачен. А в голове шумит, и он не знает, как быть дальше.

Злой осенний ветер бросил в лицо волосы, забрался под куртку, выбивая из-под рубашки остатки тепла. Немного зябко, но так спокойнее.

Черное крыльцо таверны смотрело на хозяйственный двор с косоватыми воротами, за которыми тянулась унылая задняя улица. Даже не мощеная. В выбоинах и лужах.

Обходя лужи, по обочине пробиралась фигура в старом мешковатом пальто. Сбитые башмаки, серый платок, тележка старьевщика. Девочка-подросток подошла к воротам, подняла что-то с земли у забора, чтобы отнести на оставленного на другой стороне улицы колесного уродца.

Посмотрела.

Треугольное личико, бледная кожа… Глазам на лице места было много, вот они и заняли сколько смогли. Странные, Взглянуть бы на них при свете… Хотя Эйта и эти глаза разделяло несколько шагов размокшего от осенней воды двора и унылая деревянная ограда, казалось, что в глубине, там, где радужка проваливается омутом зрачка, что-то перетекает, плавится…

Пошатнулся, схватился рукой за перила, но старое дерево подалось и поехало, увлекая за собой.

Земля встретила радушно, хоть и жестковато. Эйт развернулся на спину и посмотрел в темное ватное небо. Тошно, мутно, никак. Оскорбившись на совсем не поэтичное сравнение, облака плюнули в лицо горстью воды.

За красивостями – к менестрелям и сказителям, к авторам песен и баллад… Как же там было?

Дождь рыдает на стекла. Ночь

От луны отколола край.

День затерт среди тысяч звезд.

Над макушками облачных стай

Солнце село…2¹

Баллада была хороша, исполнение – так себе. Даже он лучше пел. Слышал бы То́миллен… Что бы сделал? Ничего. Давно уже ничего. То́миллену и при жизни было глубоко начхать, как коверкают его песни. Зато они, эти его песни, остались. О поэтах, как водится, помнят куда дольше, чем о воинах.

Кто-то вышел на порог, распахнувшаяся дверь пустила по двору мутный желтый свет, запах жареного мяса, вина, гул голосов и треньканье расстроенной лютни.

– Ве́йне! Ты там живой?

Фре́дек. С чего ему вздумалось беспокоиться?

– К сожалению, – отозвался Эйт, подумал и подложил под голову руки.

Так смотреть в небо было удобнее: редкие капли не норовили плюхнуть прямо в глаз. Правда, теперь в поле зрения попадал край острой крыши и дымоход, но это не слишком портило вид на вечернее небо, скорее, добавляло унылого очарования.

– Чего лежишь? Мокро же!

Ве́йне пожал плечами. Делать это лежа, с завернутыми за голову руками, оказалось неудобно. Еще и рукояти мечей как-то неудачно сместились… А до этого нормально было.

– Там мясо твое стынет, и вина я свежего принес… Эйт?! Эйт, слышишь? Вот придурок. Спишь что ли?

Нежданный благодетель шумно сплюнул и вернулся в таверну. Дверь закрылась. Стало совсем темно. И мокро, да. А там мясо. Ради мяса можно и подняться. Всё-таки он сюда поесть пришел, а не вино пить.

Но было лениво, словно морось вытягивала силы. И обратно не возьмешь. С водой у Ве́йне было еще хуже, чем с пением.

Глава 2

День с самого утра был такой же гадкий, как гадкая погода. Так всегда случалось, как только Эйт оказывался ближе к Землям. И чем ближе, тем гаже делалось. Что за окном, что внутри. Как бы Эйт ни старался, как бы ни противился, примерно раз в два-три года его выносило сюда, в Лло́тин, и, что странно, в одно и то же время. Будто он бесконечно бежит по кругу, а неумолимая судьба тычет его носом туда, где он важное потерял. Потерял, да. В тот самый день потерял больше, чем мог вообразить. Но понимал Ве́йне о том, что именно это за день, только к его середине.

Едва приходило осознание, Эйт безостановочно брюзжал, задирался со всеми, хамил почём зря. Сегодня не исключение.

Сцепился с Ха́фтизом, едва до ножей не дошло, хотя уже давно отлично работал с ним в паре. Ха́фтиз умел договариваться о найме куда лучше, потому что уши у него были обычные, несмотря на то, что старшая кровь в роду отметилась, сумеречные. Тёмно-фиолетовые, чуть раскосые глаза выдавали. Но Ха́фтиз приноровился так их щурить, что легко сходил за южанина. Смоляные вьющиеся волосы и темноватая для центральных земель кожа тоже тому немало способствовали.

Ха́фтиз, не сдержавшись, съездил Эйту по роже и словом напутственным наградил. Эйт тоже не поскупился на слова, он же как бы бард. Ничего, к ночи Ха́фтиз отойдет. Он отходчивый. И сам Эйт тоже отойдет. Вот прямо сейчас, потому как нос потек и рубашку замарал, а ему через час на какое-то бабье сборище. Переодеться надо и личину поблагостнее нацепить, не то опять ни сребника не заработает, не говоря о драконах, а карман уже дно показывает.

Зимой в торговом деле простой, и редко когда подворачивалось что-то стоящее, вот и приходилось зарабатывать на отбивные рожей, которую ему прямо перед выходом попортили, и голосом. И кейта́рой. Знал бы То́миллен, ржал бы уже в голос. Из него, Ве́йне, певец, как из лошади канарейка. И играет он примерно, как упомянутая лошадь копытом – пальцы к мечу приучены больше, чем к струнам, и так всегда было. Но всё же лучше, чем сегодняшний бард у Фредека.

Так день и прошел. А вечером вернулся Эйт от наместника. Вернее, от наместниковой жены с подругами, устроившими чаепитие и возжелавшими эльфийских баллад в непосредственно эльфийском исполнении и непосредственно на эльфийском.

Эйт не заметил даже, когда его перестало раздражать, как коверкают речь, и сам стал говорить и петь так же. Чтобы понимали. Однажды с какой-то дури, да и пьян был в туман, наплевав на всё, пел как надо и голос вплетал, потом спать не мог – снилось и мучило. Прошлое. И долг – прежде всего. Оба долга.

Так и оказалось, что, напевшись про любовь скучающим дамам, сидя в корчме и внимая неумелым руладам наёмного музыканта, Ве́йне всё больше мрачнел.

Потом кто-то попросил, чтоб он сам сыграл, и еще кто-то. Эйт сразу отпирался, но понял, что проще уступить, тогда отстанут. Ворчал, крутил колки на раздолбанной лютне, потом плюнул, бросил инструмент на колени горе-менестрелю и ушел наверх.

Народ помолчал с минуту и вновь зашевелился, забрякал кружками, и смеяться снова стали. И даже не заметил никто, как он спустился со своей кейта́рой, сел в углу на высокий табурет у стойки, куда свет почти не падал, и выплеснул в зал скопившуюся боль.

Не то чтобы нарочно, но и в себе держать уже сил никаких не было. Довольно на сегодня лицемерия.

Из снов и забытых песен,

Рождаются крылья пепла.

И пламенем падают с неба.

Путь прожигая к сердцу,

Которого нам не вложили,

Которого мы не просим,

Которое нам не по силам.

Ведь то, что в себе мы носим —

Из камня, железа и боли,

Из снов и забытых песен.

Когда отцветает терновник

Рождаются крылья пепла.

– Ну вот что ты за тип, Ве́йне, тебя петь просили для радости, а ты мрака нагнал, – медленно проговорил вдруг взявшийся совсем рядом Ха́фтиз и кружку на стойку поставил. Полную.

– Я предупреждал, что не хочу, – сказал Эйт, хватил поднесенное залпом, послушал, как шумит в голове, оставил инструмент в углу и пошел на задний двор.

Ха́фтиз посмотрел вслед и только головой качнул. Он как раз тут с Ве́йне и познакомился, лет с десяток назад. Впечатлился, как Эйт на спор влетевшего в зал жука к бочке кинжалом пригвоздил. Бочку, правда, проткнул и за пиво платить пришлось, так они его и выпили же. А потом вместе нанялись в один обоз, так и пошло. Но это Хаф Эйту говорил, что из-за жука, а на самом деле из-за кейта́ры и за то, как Ве́йне петь мог. Не голосом, душой. Хаф небом готов был поклясться и землей живой, что точно слышал, как ветер Эйту подпевает. Хотя какой ветер в корчме. Окна открыли, проветрись от чада, вот с улицы и свистело. Вроде. А вроде и подпевало.

Эйт не боялся, что его кейта́ру кто-то возьмет. Все здесь знали, можно запросто рук лишиться или еще чего, что под меч подвернется. Эйта, что на старом наречии значило «сейчас», не зря Эйтом звали. Это слово чаще других от него и слышали. «Сейчас», – говорил он и мог валятся еще полдня перед тем, как взяться за обещанное или сделать всё сразу же к удовольствию или неудовольствию собеседника.

А еще он был Ве́йне – болтун, что для барда, в общем-то, не редкость. Вот только скор он был не только на слова и ловок не только струны перебирать. Последний, кто в корчме Фредека потянулся к его кейта́ре, даже сообразить не успел, как два кинжала пригвоздили руку к скамье, на которой лежал инструмент. Потом твердые, совсем не бардовские пальцы тычком впечатали голову в стол, а к кадыку прижалось острое, как бритва, лезвие.

Меч у Эйта тоже был не один, только второй никогда не покидал ножен. Во всяком случае, этого не видел никто из тех, кто Ве́йне хоть как-то знал. И мечи свои Эйт за собой таскал, как иное дитя игрушку-соньку. Однажды из парильни на ор во дворе в одном венике выскочил, а оружие при нем, прямо на мокрой спине.

Метательные кинжалы, изогнутые, литые, прятались у Эйта в наборном поясе, чернеными узорчатыми рукоятками наружу. Так хитро, что непонятно было, где украшение с гравировкой, а где кинжал. Пояс старый, эльфийской работы, еще тех, старших эльфов, про которых только сказки остались и немного такого, как этот пояс. Многие думали, что и меч, который Эйт ото всех прячет, такой же древний.

Ха́фтиз не раз просил Ве́йне сменить пояс и ножны, хоть тот и носил мечи рукоятями вверх, по-людски, а не вниз, как эльфы раньше носили. И одежду выбирать попроще. И смотреть иначе.

– Не выпячивай, что ты эльф, людей это бесит, и с ними становится на порядок сложнее договариваться. А ты как нарочно.

– Даже если я в смоле перемажусь по уши, всё равно, при всем желании, не смогу впятить то, что я эльф. Эти самые уши в первую очередь и выдадут.

– Но зенки наглые мог бы и не таращить.

– Не хочу. Они меня не ради моих зенок нанимают, а чтоб их собственные на месте остались.

– Ну не скажи-и-и, – протянул Ха́фтиз и похабно, со вкусом рассмеялся.

Часто случалось, что заключив заказ на сопровождение обоза от купца, Ха́фтиз чуть позже получал еще один, персональный, для Ве́йне, от купцовой жены, сестры, дочери… Ве́йне иногда снисходил. Редко, но бывало. И как он их выбирал – одному Единому известно, потому как Ха́фтиз системы не улавливал. Эйт смотрел, а потом либо кивал, либо уходил. Чаще уходил. А потом пару дней молчал или обзывал сводней и мамашей.

Сегодня приятеля прижало особенно сильно. Глаза стали холодными, стылыми, будто само это место из него душу тянуло. Ха́фтиз не понимал, почему Эйт постоянно возвращается сюда. День зверем ходит, полночи пьет, спит пару часов, а на рассвете тащится за городскую стену, лезет на торчащий прыщом холм и сидит там на холодных камнях, пока в уши ветром не надует до синевы. Ха́фтиз за ним пару раз увязывался, но прелести сидения на ветру так и не понял. Оба раза едва дождался, пока вернулись.

Как бы Ве́йне среди ночи на свой холм не отправился. Из ворот не пустят, а этот если упрется – быть беде. Проследить за ним, что ли? Значит, самому не спать. Что ж он долго-то так? Целую реку за это время напрудить можно.

– Эй, Фредек, давай уже поесть, кишки склеились, и это… Ве́йне со двора кликни или пошли кого, долго он там что-то.