Читать книгу: «Где рождаются чудовища»

Человек, перед которым гасли фонари

Вблизи меня умирал любой свет, кроме солнца. Ночью тени следовали за мной и окутывали плотнее, чем других людей. Тьма играла и подбрасывала новые загадки искалеченному разуму, а Луна в это время подглядывала из-за облаков. Наверное, ей просто было интересно.

* * *

Человек дремал, прислонившись виском к холодному стеклу, и во сне видел кошмар. Он вздрогнул, отстраняясь от своего мутного отражения. Ему не хватало воздуха. Изо рта шёл пар, хотя снаружи стояла летняя ночь. Автобус дёргался и скрипел, но всё же вёз человека домой.

Стоило надеяться, что домой. Человек всегда старался держать в памяти, где он живёт, потому что воспоминания легко терялись после освобождения от сна. Человек и сейчас едва увязывал последние события…

Вчера за ним пришли, его догнали. Даже думать об этом не хотелось.

Человек задрожал, зубы стучали друг об друга. Его истязал зверский холод. Дыхание превращалось в бледный пар. Он заметил рядом с собой движение и оглянулся. На запотевшем окне сами собой вырисовались две горизонтальные линии, похожие на тонкую прорезь.

Это означало, что погоня за ним продолжалась, и пропала разница между сном и явью. Человек попытался стереть линии, но ладонь прилипла к стеклу и провалилась сквозь него. Как в зыбучем песке, чем больше он боролся, тем сильнее увязал. Сон тянул его обратно…

В следующий миг кто-то дотронулся до его плеча. Человек вскрикнул и обнаружил себя скребущим ногтями по обычному автобусному окну, потёртому и исцарапанному. Угол занимала наклейка, призывающая уступать места старикам. На ней изображался абстрактный человек. Из его головы торчали подрисованные маркером кривые рога, а вместо трости он держал огромный бонг. Надпись внизу гласила: «Сатане тоже нужен отдых».

– С вами всё в порядке? – донёсся голос. Обернувшись, человек увидел полное женское лицо с искусанными губами и спадающими кудрями рыжих волос. Внимательные глаза рассматривали его. – Кошмары мучают?

Человека передернуло. Он вспомнил недавний сон, в котором опоздал на последний автобус. Поздно вечером, как сейчас, лучше прокатиться с дьяволом на соседнем сидении, чем возвращаться домой пешком. Человек взглянул на проносящиеся мимо неисправные фонари и вечно сырые подворотни с исписанными граффити стенами, представляя, где и как мог окончиться его путь. Бесконечный город давал массу возможностей.

Автобус ехал по тёмным улицам, обгоняя редких прохожих. Дыхание человека выровнялось. Пар изо рта, конечно, не шёл, как и не было прорези в окне, как и не было много чего остального. Ему всё приснилось.

Тихий надрывный голос, в котором человек перестал узнавать собственный, ответил:

– Да, – и замолк. Девушка выдавила из себя улыбку.

– Это ответ на оба вопроса?

Человек уже забыл, о чём его спрашивали. Он отвернулся. Девушка вернулась на своё место. Он искоса проследил за ней и вздохнул, когда она закрыла глаза в полудрёме. Пусть не лезет в его дела.

Никому лучше не лезть.

Взгляд упал на собственное отражение. Горбящийся силуэт вытирал рукавом куртки пот со лба. На голове чёрный капюшон, за которым не видно лица. Надо быть очень больным, чтобы в это время года так тепло одеваться. Многие пассажиры в шортах и майках пялились на него, как на цирковую диковинку. Человек привык к таким взглядам. Благодаря своей обыденности эти люди могли восторгаться любым проявлением странного. Замени для них актёров театра душевнобольными, и они бы получили больше удовольствия, чем от самой чувственной игры. Безумие для людей – лучшее шоу.

Пассажиры смотрели на него таким взглядом, будто одновременно крутили пальцем у виска. Некоторые перешёптывались. Не дождавшись новых выходок, они потеряли к нему интерес.

К нему обычно никак не обращались, и сам он ни с кем не разговаривал, поэтому со временем забыл своё имя. Он рисовал и подписывал свои картины как «МОР». Может, это и правда было его имя или инициалы, а может, и нет. Он не пытался это узнать.

Мор достал из кармана тёмные очки и надел. Так он меньше видел в темноте. Падающие на лоб и глаза бесцветные волосы тоже помогали не замечать во мраке того, что могло примерещиться.

Горбящийся силуэт в отражении стал едва различим. Это было к лучшему – не знать, как выглядишь. Сложись всё по-другому, он был бы сейчас молод и силен, переживал бы лучшие годы жизни. Но вместо крепкого тела он носил тощую, изношенную оболочку, вместо красивого лица – больную гримасу. Мышление стало инертным, а рассудок не выдержал того, на что Мора прокляла судьба.

Душа же давно сгнила.

* * *

С меня всю жизнь не сходили царапины. Я находил на теле следы, будто в меня втыкали иглу, и не помнил об этом. Я всегда был одинок, и некому было даже причинить мне вред. Но порезы продолжали появляться, и особенно много их становилось после кошмаров.

* * *

Мор отложил мастихин и уставился на подсыхающую картину, скрестив на груди руки. Ужасно. Каждый изъян бросался в глаза, будто его вывели нарочно. Мор взял кисть и стал наводить штрихи, он размазывал масло пальцем, перекрашивал фон, убирал грязь, но всё равно остался недоволен работой.

Он смешал краски в палитре и получил тот же оттенок, какой был у его малокровной кожи. В углу картины он вывел свою подпись: «МОР». Когда краска высохла, буквы посерели.

Через пару дней Мор продал картину. Полученных денег должно было хватить на несколько месяцев спокойной жизни. Никто не видел погрешностей в его работах, кроме него самого.

Покупатели находились сразу. Каждый раз Мор представлялся разными именами, в том числе иностранными, и женскими тоже, и вычурными, и ещё элегантными, нелепыми, знаменитыми. Ему нравилось выдумывать имена почти так же, как рисовать. И он заботился об анонимности. Только иногда он себе позволял сложить очередные инициалы как М. О. Р. Неясно, откуда в нём бралась эта противоречивая тяга заявить о себе.

Он всё время искал в сети новые места для продажи картин и не интересовался, кто именно их покупает. Он не нарисовал ничего, что посчитал бы достойным, но другие приходили в восторг. Слепые люди упускали из виду позорные ошибки и мечтали заполучить больше рисунков, но, получив деньги, Мор исчезал.

Он особенно старался избегать других художников и не откликался на их предложения вступить в любое из множества сообществ. Мор видел в их работах изъяны ещё хуже своих. Бездарные поделки – современный мир был обделён художниками. Если и жил где-то кто-то по-настоящему талантливый, то Мор о нём не знал. Сам он признавал лишь работы Доре, Гойи и особенно Фюзели. Последний знал о человеческом и нечеловеческом мире всё то же, что знал Мор. Об этом говорили сюжеты его картин. Фюзели наверняка тоже снились кошмары.

После продажи последней картины прошла неделя, и Мор создавал очертания новой: в сумерках елового леса огромное существо нависло над тремя людьми у костра. У него была конусообразная голова, белые глаза, как диски Луны, и вогнутые внутрь колени, как у насекомого. Существо пряталось за деревом, и один из путников его заметил. Пока двое других смеялись, он умер от ужаса. Мор пытался поймать этот момент, это выражение. Войти в последний миг жизни и вытащить его на холст. Он уже видел это в своей голове, а теперь пытался воссоздать.

Нарисовать жизнь, даже уходящую, сложнее, чем смерть. Энтропия давалась ему легко, а людям нравилось смотреть на её всевозможные проявления. Созерцать жуткое зрелище и покрываться мурашками от дрожи по всему телу. Безумцы готовы за это платить, и не только за картины.

Мор наклонился к холсту, представляя глаза человека, который умер от ужаса. Жаль, под рукой нет зеркала.

Раздался стук в дверь. За работой Мор не заметил, как наступила ночь, гостей в это время он не ждал.

Помедлив, он отложил палитру с кистью, встал с табуретки и краями ладоней, чтобы не запачкать холст, развернул мольберт к стене. Картину лучше никому не видеть. И чтобы она никого не видела.

– Кто там? – спросил Мор, войдя в прихожую. У его двери отсутствовал глазок.

Ответа не последовало, но у Мора возникло чувство, что стоит вернуться в комнату, раздастся новый стук, и всё повторится. Поэтому Мор один за другим отпер замки, размазывая краску с пальцев по металлическим щеколдам и цепочкам. Ручка тяжело поддалась, массивная дверь отъехала.

В подъезде горел тусклый свет, намного слабее, чем в его квартире. Мор покупал только самые мощные лампочки. Устанавливал лишние розетки в каждой новой квартире, куда переселялся, лишь бы уместить там побольше источников света. Даже под кроватью лежало несколько ручных фонарей. Лампочки работали целыми ночами и иногда днём, пока не перегорали, а случалось это регулярно. Он заменял их новыми. Пару раз случались пожары, из-за которых сгорали картины, вещи, но Мору было всё равно. Главное – это свет.

Не выходя за порог, Мор осмотрел оба лестничных пролёта. Никого.

– Кто здесь? – голос эхом разнёсся по ступенькам вниз и вверх. Мор босиком шагнул на холодный кафельный пол, почувствовал, как грязь прилипает к ступням. Тишина.

Протяжное гудение флуоресцентной лампы над ним оборвалось. Она потухла, оставив Мора беззащитным перед мраком.

Его спас свет из квартиры, протянувшийся до лестничной клетки. Слабая лампочка над ним снова зажглась и начала яростно рябеть, будто ругаясь, а затем с тихим щелчком перегорела. Свет опять погас.

К тому моменту Мор уже захлопнул и запер дверь. Он был готов к подвоху, но сердце всё равно больно билось в груди. Тьма почти его коснулась. К подобному нельзя привыкнуть.

Теперь стоило поскорее вернуться к полотну. Пережитый ужас его вдохновил, и предсмертный взгляд ясно представился в голове. Или правильнее сказать, вспомнился. Пора взять кисти и нарисовать его.

В дверь снова постучали.

Мора пробил пот. Он не двигался, пока испарина не начала застилать глаза. Он вытерся грязной рукой, малюя по лицу болотную палитру красок. К следующему стуку, более требовательному, Мор напоминал первобытного дикаря.

Из многолетнего опыта Мор знал, что его не оставят в покое. Поэтому снова пришлось отпирать замки. Словно в нетерпении, они поддавались легко и охотно, с предвкушением стуча и звякая.

Не зная, к кому обращается, Мор спросил через дверь:

– Кто пришёл?

В решающий момент он передумал открывать, но рука против воли толкнула дверь, желая впустить то, что ждало снаружи. Удар. Последний замок не дал ей отвориться. Мор второй рукой схватил непослушную первую, потянувшуюся к щеколде, но безуспешно. Борьба с одержимостью никогда не оканчивается победой. Он вырвался из собственной хватки.

Поворот, щелчок, нажим, толчок. От пота одежда промокла насквозь, и словно нарочно, чтобы добить его, в открывшийся дверной проём ворвался ветер. Мора точно схватили за горло. Ветер принадлежал совсем другому времени года, потому что подобная метель бесчинствует лишь в лютую зиму. В такую борются со смертью бродячие псы и бездомные люди. Мор задрожал, мучаясь от невыносимого холода.

– Ваша пицца!

Мора точно со всей силы ударили в живот. Ветер разбился о невидимую стену, выросшую за спиной гостя, и стих.

– О, простите, что отвлёк от зарядки. Подкрепитесь чудесной пепперони!

Это был низкий тучный человек со слишком громким голосом, и такой же рыжий, как его яркая униформа. Когда он дышал, то надувался, словно лягушка.

Под потолком гудела флуоресцентная лампочка, привлекавшая мух и комаров. Свет шёл без перебоев.

– Я не заказывал пиццу, – прохрипел Мор. Он откашлялся и сглотнул.

– Мне известно другое, – ответил гость, показывая листок. – Что вы всё заказывали и даже оплатили.

В мясистый бок курьера упиралась отдающая жаром коробка. Мор взял протянутую бумажку с именем и адресом.

– Меня не так зовут. Здесь написано, – Мор запнулся, – здесь написано Мара.

– А адрес? Адрес ваш?

Мор перечитал строчку. Это был адрес квартиры, где он нелегально жил последние полгода:

– Мой.

– Тогда никакой ошибки, – сказал курьер, помещая улыбку между толстыми щеками. – Тем более, мы вас знаем.

Мор потряс головой, словно пытался отогнать бредовое видение. Курьер демонстрировал неестественно белые зубы.

– Меня никто не знает. Я ничего не оплачивал, уходите.

Мор вдруг пошатнулся и схватился за ручку двери. Каждое сказанное слово будто высасывало из него силы. Голос стал слабым, почти шепчущим.

– Хорошо проводите время? – курьер подмигнул. – Съешьте пиццу, наполните желудок, иначе вас стошнит. Вы за всё заплатили карточкой.

– Нет карточки.

– Но вы наш лучший клиент, много лет заказываете у нас пиццу. И лично мы с вами виделись много раз.

Заплетающимся языком, точно на самом деле пьяный, Мор ответил:

– Вы все врёте, пытаетесь меня запугать.

Мор не чувствовал ног. Паркет в квартире стал холодным, как кафель в подъезде. Дрожь не получалось унять, Мор хотел окружить себя раскалёнными лампами и согреться от них, как от костра. Он сделал шаг, ноги тут же подкосились. Твёрдая рука курьера удержала его от падения.

– Боже, сколько вы выпили, дружище?

– Я не пью.

– Тогда что у вас в руках? – он засмеялся.

Мор опустил взгляд, куда показывал курьер. Собственная ладонь сжимала горлышко бутылки, которой секунду назад не существовало. Несколько пурпурных капель пролилось, во рту появился кислый привкус вина.

– Что…

– А, – прервал его курьер, – ничего страшного. По секрету скажу, что я бы сам пригубил, но, – он пожал плечами, – дела.

Его туша пересекла порог, мягко отнимая у Мора бутылку и ставя её на пол. Курьер поморщился.

– Как же много у вас света, – он выключил ближайшую лампу. – Так лучше… О, чудесная картина!

Мор обернулся. Из коридора он видел спальню и своё полотно. Мольберт больше не упирался в стену, а развернулся ровно к двери. На картине появились глаза, которые Мор не успел нарисовать.

– Она незакончена, – просипел Мор, пятясь к стене.

– Но в ней уже есть что-то прекрасное, – курьер отвёл взгляд и положил коробку с пиццей на столик. – Съешьте это, мистер. Очень вкусно.

Он приподнял двумя пальцами козырёк воображаемой кепки и шагнул за порог. Мор задержал взгляд на его толстой шее с рыжим пушком. Жировые складки раздвинулись, как жалюзи, и что-то выглянуло из них.

Мор закрыл глаза и быстро открыл. Он постарался принять увиденное за игру света.

Незваный гость вышел в подъезд и обернулся.

– Ах да, вы ведь не забыли про своего невидимого друга? Надеюсь, он не сожрёт вас этой ночью, – толстяк ждал реакции Мора, тот побледнел. Затянувшееся молчание оборвал смех. Курьер схватился за трясущийся живот. – Вы что, телевизор не смотрите? Это же шутка из одного сериала: там Сэм поспорил с Лили, а затем целую ночь… впрочем, долго объяснять. Хороших снов!

Курьер вышел и захлопнул дверь. Мор трясущимися руками запер замки. Это было нелегко: мышцы размякли, будто он целый день проносил тяжести. Мор включил потушенный толстяком светильник. Лампочка лопнула. Мор заменил её новой, но та не загорелась. Придётся покупать другой светильник, возможно, менять проводку.

Отдышавшись, он с опаской взял бутылку вина и пиццу, отнёс их в спальню. От коробки исходил жар. Усевшись напротив палящих глаз мертвеца с собственной картины, Мор открыл коробку.

Внутри лежала только записка.

Мору казалось, его стирают из реальности. Сознание вылетело из тела и кружилось, как спутник вокруг планеты. Мор прочитал записку и уронил на пол. После этого ему надо было проверить, реально ли хотя бы вино.

Он взял бутылку. Сквозь стеклышко он видел, как на дне что-то плещется. Судя по запаху, действительно вино. Мор наклонил горлышко к стакану с водой, в котором размачивал кисти.

Наружу полилось нечто чёрное и вязкое, комками падая в стакан. Мор отставил бутылку, но стакан продолжил наполняться сам, пока жидкость не перелилась через край. Чёрная лужа поползла по столу и добралась до палитры, кисточек и остальных инструментов. Всё смешалось, и воцарился один цвет.

Жидкость из бутылки оказалась гуашью.

Мор перечитал записку. Первая фраза советовала: «Добавь побольше чёрного».

Ниже было кое-что ещё.

* * *

Я открыл мир, невидимый остальным. Он был настолько ужасен, насколько и захватывающий. Моё сердце замирало от страха, а волосы обесцветились, но любопытство всё равно удерживало меня там всё дольше и дольше. В любой момент я мог заглянуть туда, словно в калейдоскоп. Я всегда оставался незамеченным. Воображал себя шпионом. Или строил из себя Бога, не знаю. Думаю, тогда я был слишком мал, чтобы позволить гордыне такие сравнения. Только повзрослев, начинаешь думать, что можешь с Ним тягаться.

Однажды в том мире со мной встретились. Чей-то взгляд поймал меня, будто заранее знал, что я приду. Те глаза были белыми и пустыми, проницательными и расчетливыми. Они показались мне красивыми, хоть источали беспощадный холод.

Конечно, я испугался, пытался вырваться, но всё было предрешено. Ещё в тот момент, когда белые глаза увидели меня впервые, а я их не заметил. Возможно, они следили за мной с самого начала, как я пришёл. Только ребенок мог подумать, что сможет безнаказанно врываться в чужой мир.

А ведь это было так просто. Только ребенок бы и догадался, как туда войти.

* * *

Автобус ехал слишком долго. Мор боролся со сном, втыкая в подушечки пальцев иглу. Серый металл покраснел, одежда испачкалась. Хорошо, что на чёрном не так заметно.

– Куда направляетесь?

Мор вздрогнул от неожиданности. Снова эта девушка. Ее рыжие волосы пестрили даже сквозь тёмные очки, как цветной объект в чёрно-белом кино.

– Вас это не касается.

– Я же вижу, что вам плохо. Позвольте хотя бы угостить вас кофе, раз не хотите со мной общаться.

Мор отвернулся и сжал губы от боли. Он всадил иглу глубоко себе в ногу, вытащил её и спрятал в карман, кровь растворялась в одежде. Заметь кто-нибудь, чем он занимается, счёл бы душевнобольным.

По-прежнему не глядя на девушку, он сказал:

– Вам лучше держаться от меня подальше.

– Мне так не кажется. Просто вы устали, вот и ходите хмурый. Меня, кстати, зовут Лили.

Мор повернулся.

– Как в том сериале, где ещё Сэм?

Девушка скорчила гримасу.

– Да. Не люблю этот сериал. Он противный.

– Я тоже не люблю, – ответил Мор. Ему подарили улыбку.

– Так что, кофе?

Он искал подвох. Взглянул на застывшее в детском ожидании лицо девушки и не заметил ничего подозрительного.

Мор пожал плечами.

– От одного глотка ещё никто не умирал.

– Отлично! – она хихикнула и хлопнула в ладони. В автобусе почти не осталось пассажиров, но те, что ещё были, покосились на неё. – Сейчас принесу термос, никуда не уходите.

Она пошла к оставленной сумочке. Пока Мор ждал, за окном мелькали вереницы деревьев. Автобус пересекал какой-то парк, больше напоминающий лес. Дорога тоже изменилась: стала шире и тянулась вдаль, лишившись поворотов. Машины больше не мчались навстречу и не обгоняли автобус. Кругом раскинулась глушь. О цивилизации напоминали только нависающие над дорогой фонари.

Может, такой длинный путь и к лучшему. После вчерашней ночи возвращаться домой не хотелось. После того, что произошло, когда ушёл курьер. Это был не сон и не видение. Мор не хотел признаваться себе, что это было.

Лучше прийти домой днём, собрать вещи и скорее переехать. С теми деньгами, что у него остались, будет легко снять новое жильё. Больше он никогда не откроет дверь доставщикам пиццы.

Мор обернулся узнать, почему девушки нет так долго, и не увидел её. Другие пассажиры исчезли вместе с ней. Мор вытащил спрятанную иглу и вонзил в ладонь. Боль доказала, что ему это не снится.

Автобус замедлил ход, съезжая с дороги. Непроглядная тьма за деревьями накрыла землю. Мор встал и подошёл к водительской кабине. Перед пустым сидением сам собой крутился руль.

До Мора всё-таки добрались. Его опять выследили.

Автобус остановился и, прежде чем затихнуть, громыхнул клаксоном. Мор открыл кабинку и проверил, нет ли где ключа зажигания.

Ни ключа, ни людей, ни вещей. Он остался один, зная, что свет в автобусе скоро погаснет.

Мор вернулся в салон, где его уже ждали. На всех сидениях появилось по паре тонких горизонтальных разрезов. Все их словно процарапали когтями. Прорези. Тот, кто это сделал, облокотился об спинку одного из сидений.

– Извини, кофе кончился, – сказала она. Лили улыбалась, обсасывая круглый леденец на палочке. Причмокнув, она вытащила его изо рта. Сквозь прозрачную карамельную стенку Мор разглядел сороконожку, та задвигалась, пробивая себе путь наружу, и вылупилась. Лили положила леденец обратно в рот и прожевала. Хруст и чавканье смешались в один отвратительный звук. Девушка засмеялась, забрасывая в глотку и палочку, которая превратилась в окровавленную иголку Мора. – Вместо кофе тебя ждёт кое-что получше. Оставайся с нами и помни о невидимом друге! Надеюсь, он не сожрёт тебя этой ночью.

Одна за другой начали перегорать лампы. Мор выбежал в открывшиеся двери. Споткнувшись, он упал на пыльную обочину, где его окружила тишина.

Листья не шелестели от ветра, в кустах не копошились зверьки, исчезли все звуки, кроме его прерывистого дыхания. Он подумал, что слышит, как дрожит его тень. Поднявшись, Мор не нашёл тёмных очков. Теперь он видел мир отчётливее и дальше.

Автобус умер, в салоне растёкся чёрный туман. Мор отошёл подальше. Он взглянул на шоссе перед собой, и ему не оставалось ничего, кроме как шагнуть к горизонту. Первый же фонарь на пути замигал и погас.

* * *

Я назвал вход в другой мир Прорезью. Открыл её во время сонного паралича. Это было в детстве, когда я ещё не знал, что у этого есть определение. Всё казалось просто страшным сном.

Во время приступов я видел вещи, которые не могли существовать на самом деле. Слышал голоса, доносящиеся из ниоткуда, но не мог даже пошевелиться. Однажды в таком состоянии я попытался закрыть глаза: сжал их до крошечной щели между веками и увидел другой мир. Я испугался, но то место меня спасло, так мне казалось.

Родители пытались объяснить, что со мной происходит. Говорили, что ничего страшного в этом нет, что это просто такое состояние, а мне всё действительно снится. Я не поверил. Как убедить ребенка в том, чего не до конца понимают даже взрослые?

Позже всё повторилось. И ещё раз, и ещё, снова. От кошмаров во сне я спасался, ныряя в другой мир через Прорезь, и вскоре научился пробираться туда, даже бодрствуя. Там было страшно, но это больше походило на сон, чем настоящие сны.

* * *

 
Сегодня он потревожит твой покой,
Придёт в дом, и ты услышишь вой.
Людские почки в миску свали до краёв,
Ты приглашён на трапезу, и не случайно.
 

Записка тонула на запачканном гуашью полу. Мор поднял взгляд и успел увернуться от летящей в него картины. Кто-то бросил её. Полотно со всплеском рухнуло в липкую лужу.

Следом стали гаснуть светильники: лампочки взрывались, будто кто-то разносил их битой. Осколки раскалённого стекла разлетались рядом с Мором. Температура в квартире резко упала.

Мор искал, где спрятаться, когда на горле сомкнулись чьи-то ледяные руки. Он схватился за них, пытаясь разжать хватку невидимых пальцев. Со стороны казалось, что он сам себя душит. От нехватки воздуха в глазах потемнело, тело обвисло, и он стал напоминать раскачивающегося висельника на эшафоте. Из всех смертей, которые для него могли выбрать, это была не самая худшая.

Мор почувствовал, как его куда-то тащат. Босые ноги волочились по полу, собирая осколки стекла, а затем его бросили на жёсткий матрас на полу, который заменял Мору кровать.

Ледяная хватка разомкнулась, и Мор с жадностью задышал. Тёмные круги перед глазами рассеялись, а потом сверкнула молния.

Нечто навалилось сверху и придавило грудь. Нечто небольшое, как мартышка, но очень тяжёлое. Жёсткая шерсть царапала кожу, пока Мор, задыхаясь от кашля, пытался перевернуться на бок. Лёгкие горели от боли, тело затряслось в судорогах. Оставалось немного до предела, когда муки стали бы невыносимыми, а его рассудок окончательно тронулся.

Мор лишился сознания. Провалился во тьму, где не было ни страха, ни боли, и никто не пытался его задушить. Ему редко счастливилось спать, не видя снов, проводить ночи в пустоте, куда никто не являлся.

К сожалению, забвение было коротким. Едва он очнулся, надежда, что всё происходящее могло быть сном, рухнула. Вместо режущего глаза света в комнате горело всего пара ламп. Их свет потускнел настолько, что ловил только кружащиеся тени. Приглядевшись, Мор понял, что это не тени. Бесы скалили на него злорадные ухмылки, и от их морд нельзя было отвернуться. Тело Мора сковал сонный паралич, мысли перемешались, а часть из них принадлежала не ему.

Всю жизнь ему говорили, что это всего лишь галлюцинации.

Вокруг него сужался хоровод и плясали кошмары, которые приходят к людям по ночам, чтобы напугать людей до смерти.

Снисходительно посмеивались.

Все они живут в Прорези. В мире-сне, где жизнь – это страх.

А затем назвали больным, потому что мальчик отличался от других, и никто не мог объяснить почему.

И пока солнце будет заходить за горизонт, а люди видеть сны, кошмары будут устраивать свои чудовищные вакханалии.

Мор перестал понимать, о чём думает. Остались только борьба с паникой и надежда пробудиться. Ведь всё это было на самом деле сном, но никто, кроме него, не знал, что сны так же реальны, как жизнь. Возможно, в жизни даже меньше правды, чем во сне. Кошмарные существа неистовствовали вокруг, доказывая свою реальность.

Послышался цокот копыт. От тяжелой поступи у Мора зазвенело в ушах, будто неведомый всадник решил проехаться по его мозгам. Каждый шаг превращал извилины в лёд, который крошился на осколки. Что-то неслось галопом из головы Мора наружу, мчалось изнутри него. Оно покидало насиженные владения, и Мор знал, что это существо трясёт злоба.

В комнату ворвался порывистый вихрь. Чудовищных размеров кобыла парила над кроватью Мора, бешено озираясь восковыми глазами. Она будто сошла с картин Генриха Фюзели и сияла, точно посыпанное пеплом серебро. Исходящий от неё бледный свет застыл в воздухе, но не освещал ничего.

Мор знал, что есть места, которые навсегда останутся тёмными, как старые склепы или останки затонувших кораблей. Тьма поселилась там, как теперь поселилась в квартире Мора. Больше здесь не загорится ни одна лампочка, а пламя свечей будет сдуваться отголосками бурана, который принесла за собой кобыла. Вокруг неё носилась метель, такая сильная, что стало нечем дышать. Кудрявая грива, словно вылепленная из снега, вздымалась и хлопала на ветру. Ветер подхватывал заливающихся смехом монстров и раскидывал по сторонам, но одно мохнатое существо размером с мартышку запрыгнуло на кобылу и обхватило её шею мохнатыми мускулистыми лапами.

Буран стих. Началась борьба. Лошадь заржала и встала на дыбы. Она отбивалась, пока чудовища толпой не повалили её. Время на секунду замерло, прежде чем исполинское тело рухнуло на Мора.

* * *

Со временем я лишился тяги и к сну, и к жизни, потому что всюду меня преследовали кошмары. Белые глаза больше никогда не показывались. Это были глаза непредставимого ужаса, и я радовался тому, что больше их не видел. До появления кобылы.

Теперь я знаю, что творилось со мной с самого детства и почему превратилось в катастрофу.

Ответ я получил на следующую ночь после погрома в моём доме.

* * *

Мор шёл посередине шоссе, держась подальше от обочин. За деревьями кто-то прятался, выдавая себя хрустом веток и шуршанием листьев. Их было много, и временами ветер доносил приглушённые смешки. Не трудно догадаться, над кем они потешались.

Темнота поглощала пройденный Мором путь. Каждый фонарь неизбежно гас: некоторые сами, другие ломали специально. Кошмары из темноты даже вырвали один фонарь вместе с куском бетона и утащили в лес. Позже Мор замечал, как из чащи приглашающе подмигивал огонёк. И даже это было не так мучительно, как смотреть на горизонт. Шоссе уходило вверх, и небо вдалеке будто бы краснело, готовясь к мнимому рассвету. Надежда, что это случится, иссякла после первых трёх часов ходьбы, за которые ничто не поменялось. Мор будто шёл по крошечной планете, не в силах догнать солнце.

– Зачем тебе день? Забавы хороши по ночам!

Мужской голос прозвучал так близко, что Мор от неожиданности рванул в сторону. Он оглянулся и не увидел ничего, кроме подкрадывающихся теней веток.

– Мара, зачем ты сгубила бедного человека? За столько лет тебе не стало его жаль?

– Где ты? – прорычал Мор, кружась на месте.

– Мы повсюду.

По лесу прокатился надрывистый хохот многотысячной толпы. Кажется, сам воздух завибрировал. Что-то крылатое пролетело над Мором, со скрежетом протащив по земле злополучный фонарный столб. Тот всё ещё мигал, несмотря на искорёженный металл и прилипшую грязь. Мор отпрянул, едва не сбитый с ног, и услышал рядом хлюпающие шаги, будто в чьи-то ботинки набралась вода.

– Здесь собрались все твои друзья, – сказал голос. – Поприветствуешь их?

В нос ударил запах гнили и сырости, так пахнет разбухший от воды труп. Мор побежал, не оборачиваясь. Со всех сторон его преследовали смешки и топот.

– Мы потратили много времени на твои поиски.

– Что… – Мор задыхался от бега. – Что я вам сделал?

– Брось, Мара, – в мужском голосе появилось недовольство. – Хватит прикрываться человеком. Выйди к нам сама. А он пусть молится, чтобы всё скорее закончилось.

– Человек тоже виноват, Сэм, – вмешался женский голос. – Это из-за него наша девочка сбежала.

– Нет, Лили. Она это и так планировала, человек послужил поводом. Его вина лишь в том, что он полез туда, куда не следовало.

Мор врезался в низкую тучную фигуру рыжего курьера. Огромные лапы схватили его, не дав упасть. Отовсюду доносились верещания, смех и галдёж неведомой толпы, слившиеся в единую какофонию. Кошмары не находили себе места от возбуждения, и лес ожил. Деревья шатались и падали, с них срывали плоды и бросали, рвали листья и грызли кору. Земля дрожала от прыжков бесчисленных пар ног, лап и копыт. Но когда курьер заговорил снова, Мор отчетливо его услышал.

– Вот, Мара, как мы поступим…

Из-за его спины вышла рыжая девушка из автобуса. Она сказала:

– Ты повела себя очень невоспитанно.

Они смотрели на Мора, но обращались явно не к нему. За последние сутки они принесли ему лишь беды. Доставщик пиццы отпустил Мора и похлопал мясистой рукой по плечу.

– Крепись, человек. В некоторых мирах не существует страданий, и скоро ты там окажешься.

– Не обнадёживай его, Самаэль.

– Итак, – сказал курьер, обращаясь уже не к Мору, – ты возвращаешься домой. Сейчас же. Спишем твоё поведение на переходный возраст. Во время последней драки ты показала силу, и вся орава осталась довольна.

По лесу пронёсся одобрительный клич.

– Не беги от самой себя, – сказала Лили. – Твоё место с семьёй.

– НЕТ.

Стук копыт расколол голову Мора пополам. За хвостом бледной лошади тянулся снегопад, который в один миг накрыл лес. Мор почувствовал её гнев, как собственный. Люди не могут так злиться: они загораются и затем постепенно тлеют, как фитиль. Гнев же кобылы был похож на медленную смерть в снегах, долгую и мучительную. Её гнев был как замороженная навеки жажда мести.

Мор поднялся над землёй, перестав понимать разницу между собой и подчинившим его существом. От себя он не ощущал ничего, кроме отчаяния.

* * *

Я понял, что был не один. Всё время с тех пор, как я забрался в Прорезь, во мне пряталось существо оттуда. Кошмары преследовали не меня, а её. Я не видел её белых глаз, потому что смотрел через них. Сквозь её лунные зрачки мне открывался другой мир. Все ужасные видения и сны, что я наблюдал, были её взглядом на жизнь.

* * *

Бар впитал запах пережаренных гренок и грибов. Это было старое место, куда приходили одни завсегдатаи. Новые лица не приживались, как и новое меню, и всякий следующий год люди пили то же пиво, и ели те же грибы и гренки, что и в предыдущем.

Двое мужчин сидели за одним из двух занятых столов и разговаривали.

– Вчера мне приснился тонущий башмак. Как думаешь, это что-нибудь значит? – спросил один у другого. Мужчина, задавший вопрос, напоминал акацию в пустыне: его худая фигура сгорбилась, а голову покрывала копна редеющих волос.

– Что у тебя хреновая фантазия. Все сны только о ботинках, сапогах, туфлях… – проворчал второй.

– Ведь я обувщик. Я целый день только это и вижу.

– Ты и с баб обувь не снимаешь, когда в постель их кладёшь?

– Я говорю о другом. Сны – не просто воображаемые картинки.

– Верно. Иногда они порнографические, – второй мужчина рассмеялся и вытер пот со лба платком.

Знойный день близился к сумеркам, а солнце уходило за другую часть света.

– В нашем роду все мастерили обувь, это врождённый талант. А мой сын недавно ушёл во флот, сам.

– Так как связаны тонущий башмак и твой сын?

– Он ненавидит обувь, для него семейное дело – пытка, и флот стал поводом сбежать. И после сна я боюсь, что море скоро проглотит парня и выплюнет одну косточку. Там, где он сейчас, ему не место.

– М-да, я бы тоже сбежал от такого придурка, как ты.

Оба выпили.

– О, гляди, этот проснулся.

Мор огляделся, не понимая, где находится. Голова гудела, рот связал отвратительный привкус. Между воспоминанием об огромной лошади в его квартире и нынешним пробуждением чернела пропасть.

К нему обратился худой лысеющий человек:

– Ближайшая автобусная остановка – направо, как выйдешь из бара.

– Где я?

– А тебе правда хочется это знать? – усмехнулся второй мужчина.

Мор зажал рот ладонью. Его выворачивало наизнанку. Он справился с этим приступом, но предчувствовал: начнётся следующий.

– Хорошенько ты надрался, сынок, весь день тут лежишь.

– Куда ты хочешь добраться? Я могу подсказать маршрут.

Мору никуда не хотелось, но ему надо было забрать вещи из дома. Придётся туда вернуться. Он назвал адрес тощему мужчине. Тот вытащил из кармана телефон и забегал пальцами по экрану.

– Ты далеко от дома. Но есть прямой автобус, – и он назвал ему номер.

Мор кивнул и выбежал из бара. Снаружи он оставил на стене след из кусочков пиццы.

Тело стонало от жары, а когда подул ветер, стало ломить от судорог. Его снова вырвало. Прохожие обходили его стороной. Мор отошёл в закоулок и присел на горячий асфальт.

Вдруг он улыбнулся. Впервые за невероятно долгое время. Раньше ему не приходилось сидеть на асфальте в подворотне возле бара и приходить в себя. Мор представил себя обычным человеком, который загулял на целую ночь и не жалел ни о чём на утро. Такое могло произойти, сложись жизнь иначе. Мор был счастлив, что поймал этот момент. Вся боль ушла, и следующие мгновения показались блаженством.

Он похлопал себя по карманам, не думая о том, когда вчера ночью оделся и как вообще здесь оказался. В куртке нашлось то же, что всегда было при нём: очки, немного денег, иголка.

Должно хватить, чтобы добраться до квартиры. Оттуда он возьмёт самое необходимое и уедет в другой город.

Мор встал и заковылял к остановке. Желудок бурлил, переполненный пиццей, и не скоро проголодается. Хоть что-то хорошее. Мор взглянул на выглядывающее из-за низких зданий солнце и прибавил шаг. Нужно успеть на автобус.

* * *

Сейчас я сижу на крыше девятиэтажного дома, свесив ноги к собравшимся внизу котам. Они ловят куски мяса, которые я им бросаю. На небе сгустились облака, и моросит дождь, хотя горизонт сияет заревом. Сложно поверить, что ночь всё-таки закончится.

Я оставлю эти записи на крыше и положу сверху кирпич, чтобы их не унесло ветром. Листы промокнут, но текст должен сохраниться. Я надеюсь на это. Позволение записать свои последние мысли – её маленький подарок за годы, проведённые вместе. В остальном она равнодушна к тому, во что превратила мою жизнь. Я ненавижу её за это.

Только что я бросил котам последний кусок курятины, что был у меня дома. Мясо за сутки подгнило, потому что в квартире вырубило электричество. Да, меня всё-таки вернули домой. Мне позволили взять тетрадь и ручку. На их поиски ушло несколько минут, за которые я окоченел от холода. Интересно, а как на других этажах?

Ещё я с удивлением и удовольствием обнаружил свою картину целой. Она оказалась законченной, даже краска высохла.

Глаза то и дело закрываются. Я чуть не сорвался вниз. Мара торопит меня. Только сейчас, в последние минуты, маленький монстр спрашивает моё мнение. Я бы проклял её, не будь она сама проклятием. Сегодня я узнал от неё, что начал думать о самоубийстве ещё подростком, но она отлавливала эти мысли и стирала. Не хотела лишаться убежища, стены которого сама разрушала год от года.

Теперь она недовольна. Ей не нравится, когда её называют ребенком. Как и всем детям. Самоуверенный, злой ребенок, не желающий прислушиваться к старшим. Кто бы мог подумать, что бывают стереотипы, присущие всем мирам.

Кошмары, что мне снились, что меня преследовали, были её семьёй. Я попытался выяснить, почему она сбежала, но Мара не стала говорить. Она само зло, замкнувшееся в себе, и со временем ей предстояло править миром в Прорези. Возможно, как раз этого она не хотела.

Руки уже не слушаются. Маленькому чудовищу надоело ждать. Я всё равно закончу, потому что сейчас у неё нет сил. Её усмирили на некоторое время.

Когда за ней пришли в первый раз в мой дом, она сбежала. Естественно, меня она забрала с собой. Вторая встреча с её родителями закончилась для неё наказанием. Беспомощный ребёнок теперь не может даже насылать видения, хотя раньше делала это без усилий. Скоро я от неё освобожусь. Доставщик пиццы говорил, что мне воздастся в других мирах, но я ему не верю. Всё, чего мне хочется, – это покой.

Пора.

* * *

Женщина курила, облокотившись на подоконник. Она любовалась оранжевыми тучами там, где поднимался рассвет. Ветер сносил капли дождя ей на кожу, и по телу прошла приятная дрожь. Внизу копошились коты, не обращавшие внимания на погоду. Женщина потянулась вперёд, желая рассмотреть, что вызвало у них такой интерес.

Перед лицом что-то пронеслось. Послышался отвратительный треск и животный визг. Испуганные коты удрали, спрятавшись под днища машин, пока любопытство и запах не выманили их обратно.

Дождь усилился, покрывая рябью растущую красную лужу. Женщина часто дышала и крепко держалась за подоконник. Любопытство подстегнуло её взглянуть, что делалось внизу. Она увидела, как животные набросились на тело. Они вонзали в плоть клыки и рвали зубами. Крик женщины не испугал их, а добавил рьяности. Животные знали, что им следовало торопиться, чтобы успеть съесть как можно больше.

* * *

– Он был пьян, когда вы разговаривали?

– Нет, – ответил один из мужчин, худой и лысеющий. – Он казался отстранённым от реальности.

Полицейский занёс это в блокнот.

– Его знатно мучало похмелье, – сказал второй мужчина, более разговорчивый. Он вытер пот со лба платком.

– Что-нибудь в его поведении показалось вам странным?

– Мягко сказано! Парень выглядел так, словно за ним гнался дьявол. Я рад, что он не стал задерживаться: был каким-то полумёртвым уже; одет, словно зима на дворе, хотя солнце вчера так же шпарило, как сегодня.

Полицейский записал показания в блокнот. Он попрощался и вышел из бара, куда, как он только что доказал, заглядывал его мертвец. На этом всё обрывалось. Никаких связей и уж тем более последовательности. Никаких возможных причин, зачем он здесь был.

Полицейский спасся от уличной духоты в машине. Он завёл двигатель и на полную выкрутил кондиционер. Последние сутки жара плавила город, будто под землёй проснулся вулкан.

Дело о самоубийстве придётся закрыть. Оно было странным и раздражало его. Полицейский даже не узнал, кто умер. Личность мужчины не удалось установить ни по отпечаткам пальцев, ни по опросам соседей и свидетелей. Документов тоже не было. Человека словно не существовало.

Когда полиция нашла его квартиру, внутри царил погром: пол застлан побитым стеклом от лампочек, пятнами крови и вина. Видимо, человек ходил босиком по осколкам.

Полицейский вздохнул и отключил кондиционер, пока не стало слишком холодно. Он смотрел фотографии с места преступления. К приезду патрульной машины, тело успели обглодать бродячие коты. Полицейский впервые с таким столкнулся и уже тогда забеспокоился.

Следом шли фото записей, найденных на крыше. Несколько страниц порваны из-за влаги, чернила смылись, но часть удалось прочесть. Они давали основание полагать, что их мертвец был сумасшедшим. По крайней мере, курьер ему точно привиделся – в квартире не нашли других отпечатков.

А вот картина действительно стояла целая и была закончена. Самая жуткая вещь, что полицейскому приходилось видеть в жизни.

Оставалось закрыть дело и перейти к следующему. Если человек с именем Мор действительно видел всё, что описал в тетради, то теперь он получил долгожданное облегчение.

Полицейский поёжился. За открытым окном жара становилась всё невыносимее, а кондиционер в машине давно перестал работать, но холод не уходил из салона. Наоборот, температура упала. Полицейский завёл двигатель и выкрутил руль, выезжая с парковочного места. Солнце ударило в глаза, он сощурился и в тот же момент посмотрел в зеркало заднего вида. Тут же полицейский ударил по педали тормоза.

Он обернулся по воле инстинкта. Его тело понимало, что нужно сделать. Чтобы сердце не остановилось, мозгу требовалось доказать, что глазам всё привиделось. Полицейский посмотрел назад и увидел только пустое сидение. Затем он выбрался из машины.

Внимательный осмотр показал, что внутри салона никого не было. Полицейский тяжело дышал и не решался снова лезть внутрь.

Минуту назад в зеркале заднего вида он увидел человека с бледной кожей, труп которого недавно осматривал и чью историю пытался узнать. Человек словно пришёл напоследок сказать, что эта история уже записана им на мокрых страницах, оставленных на крыше дома. И что каждое слово в них было правдой.

Не в силах пошевелиться

Во сне она падала. Ужасное чувство, когда землю выбивает из-под ног и внутренности перемешиваются с костями. Кожа наэлектризовывается, словно летишь через верхние слои атмосферы, где воздух разрежен настолько, что невозможно дышать.

Но сделать вдох всё равно бы не получилось. Она падала так быстро, что язык прилип к нёбу и загородил дыхательные пути. Если открыть глаза на такой скорости, они, наверное, провалятся внутрь черепа или растекутся, не выдержав давления.

Сон всё не заканчивался, но уже хотелось проснуться.

У других людей падение во сне обычно замедленно, и момент невесомости сладко тянется, словно мёд. Родители говорили ей, что в такие моменты тело растёт, а сны – всего лишь реакция мозга.

Чушь.

Во время своих падений она ускорялась до предела и превращалась в огненный шар. Она разгонялась до скорости света, прорываясь через границу времени, чтобы очутиться в будущем и найти собственные дрейфующие останки.

Если следовать законам физики, тело с ускорением набирает массу. Её же тело свою массу теряло. Рассыпалось, растворялось, расщеплялось.

Во сне она смотрела на это самоуничтожение широко раскрытыми глазами.

Во сне её готовилась схватить длинная чёрная рука. На этом сон обрывался. Перед пробуждением в сознании сгустилась тьма. Она резко распахнула глаза, и тьма слегка прояснилась. Безлунная ночь стянула краски с комнаты. Здесь она жила, её дом был на предпоследнем этаже высотки, и свет низких фонарей не дотягивался до окон.

Сердце бешено колотилось, а в горле пересохло от частого дыхания. Органы больше не исполняли канкан, хотя всё в ней сейчас будто вывернулось наизнанку. Двинешься – и развалишься на части.

Досадно, что теперь она не выспится, а учителя в школе будут отчитывать её за сонливость, как обычно. С момента пробуждения прошло несколько растерянных секунд, пока беспорядочные мысли размещались по местам в голове.

Как любому нормальному человеку ей следовало стряхнуть последние покровы сна и вернуться в реальность. По крайней мере, ей полагалось чувствовать своё тело. Быть в себе. Вместо этого она словно ушла на задворки сознания. Она рассматривала свою комнату с разбросанной там одеждой и мягкими игрушками, будто с заднего ряда кинотеатра. Даже ещё дальше – из помещения, откуда бьёт сквозь кинозал луч проектора.

Там она и сидела: в тесноте катушек с плёнками, где были записаны её мысли. Вдруг проектор запустился и защёлкал механизмами, прокручивая километры лавсановых полос с не виданными ранее кадрами. Кино началось. Ей стало не по себе. Ощущалось присутствие невидимого зрителя, наблюдающего за ней.

К чёрту это, подумала она. Такое продолжение сна ей не нравится.

Попробовав встать, она поняла, что не может пошевелиться. Лежит на спине, и тело точно парализовано. Волосы рассыпались на подушке, одна рука лежала на животе, другая вытянулась вдоль туловища, согнутые колени отвернулись к стене, где из-за края кровати выглядывал осьминог. Это был её рисунок. Щупальца чудовища тянулись к ней, то есть, они действительно медленно двигались к ней!

Она знала, что всё это её воображение. Плоский, сотворённый из красок осьминог не оживёт. Но…

Щупальца застыли перед атакой. Будь под ними нарисованы волны, они бы пенились и разбивались о фиолетовую кожу. Не могли же мифы о свирепости этих восьмиконечных монстров с тремя сердцами появиться без основания?

Что за безумие?!

Она снова попыталась встать, но удалось лишь немного пошевелить шеей. Ей хотелось сбежать из комнаты. Напиться воды, высунуться в окно и подставить голову ветру, а затем тихо и быстро, чтобы не узнали родители, выкурить сигарету или две.

Сразу же после этой мысли она уловила желание, которое чуть не приняла за своё. Кто-то хотел, чтобы она осталась в комнате.

Гротескность происходящего могло объяснить только одно: всё это было сном. Да, конечно, она ещё спала. И не просыпалась с тех пор, как падала со сверхсветовой скоростью. Подсознание учудило над ней розыгрыш.

«Это всего лишь сонный паралич, – подумала она, – я сталкивалась с этим и раньше».

Спящее тело не отзывалось на мысленные команды. Своеобразный бунт в организме, который нельзя подавить. В такие моменты запутавшийся мозг проецирует фантазии из сна на реальность, украшая мир иллюзиями: воображаемые запахи ударяют в нос, кожа чувствует всю нежность и боль сна. Подобное звучит соблазнительно, если во сне, например, занимаешься сексом.

Она видела своё отражение в потолочном бра, и никто не занимался с ней сексом. Она лежала одна на белых простынях.

Послышался стук. Ей удалось повернуть голову к окну и разглядеть ворона. Тот настойчиво стучал клювом по стеклу. Ворон заметил, что на него смотрят, и замер. Он склонился, изучая её чёрным глазом, и недовольно закаркал.

Звук царапал слух и разносился гулким эхом, словно в склепе.

Она не понимала, сон это или ворон настоящий, пока птица не влетела в распахнувшееся окно. Но она всегда запирала окно на ночь, даже в жару.

Зато теперь ясно, что всё это не настоящее.

Сон оказался настолько реальным, что она почувствовала ворвавшийся в комнату холодный ветер. Шторы всколыхнулись, и край прозрачной тюли упал на волосы.

Ворон оглушительно закаркал, вздымая эбонитовые крылья и кружа по комнате. Пернатый посланец словно разрушил барьер, преграждающий вход в её комнату непрошеным ночным гостям. Теперь к ней мог заглянуть кто угодно.

Вслед за вороном выросла луна. Перья птицы окрасились серебром, а глаза сверкнули призрачным блеском. Бледное светило стало раскачиваться на небе, как маятник, и в комнате задвигались тени. Они незаметно соскальзывали со своих мест и подкрадывались к ней, ползли и сливались воедино, проглатывая комнату, как океан берег во время прилива. Тени от ножек стульев, переплетов книг, фарфоровых кукол, полотен картин – всего, что захватил лунный свет, – тянулись к ней. Щупальца осьминога продолжали тянуться к ней. Это тёмное ополчение привело её в ужас. Чем больше она паниковала, тем более изощрённые образы вытаскивал из подсознания мозг, и сегодня он был в ударе.

За рёвом ветра донеслись чьи-то шаги, и она взмолилась, чтобы это оказалась мама. Сейчас дверь откроется, впуская свет из соседней комнаты, и сон развеется. Или, может быть, утро уже наступило, и вот-вот спасительные лучи солнца её разбудят. Пожалуйста, что угодно, лишь бы её вызволили из собственного тела.

Неужели так чувствуют себя больные в коме, подключённые к системам жизнеобеспечения?

Ветер тоже поддался одержимости. Сквозь окно в комнату врывался настоящий шторм, вырывающий с корнями цветы на подоконнике. Всё новые и новые порывы оглушительно хлопали в ушах, надрывая барабанные перепонки. Поднялся невидимый смерч, разрушающий мир. Он сорвал с неё одеяло и вцепился ледяными объятиями. Это было всё равно, как если бы с неё сорвали кожу. Беззащитной перед стихией, ей оставалось лежать обездвиженной, пытаться проснуться и ждать маму. Медленные шаги подступали к двери, отдаваясь в голове накатывающей океанской волной.

После такого понадобится выкурить целую пачку сигарет, пусть только никотин протолкнёт дальше по венам её застывшую от ужаса кровь.

Она боролась, мучилась, но не просыпалась. Мысленные усилия не помогали. Из грудной клетки вырывалось сердце, мозг пульсировал и точно вздулся, больше не влезая в черепную коробку. Становилось всё хуже. Её душевное состояние крошилось, превращаясь в руины.

И тогда к ней пришли. Шаги оборвались. Дверь не шелохнулась, но в комнату всё равно вошли. Это была не мама.

Он сел на стул возле кровати. Свет луны не касался его, будто огибал, но она рассмотрела невероятно высокую, худощавую фигуру с нечеловечески длинными конечностями. У него не было лица, цвета или одежды, только сплошная, но осязаемая тень. Фигура почти касалась сгорбленной спиной потолка, скрестив руки на острых коленях. Пальцы, как веревки, свисали с ладоней. Она заглянула в потолочную бра и увидела себя в море тьмы. Появление Чёрного Человека вычеркнуло из метафизической реальности всё, что она знала.

Она никогда не видела его раньше, но знала имя, словно оно всегда было спрятано в далёком страшном сне. Вытянутая голова на тонкой шее повернулась. Чёрная, затмевающая любую другую тьму пустота вместо лица уставилась на неё.

– Что у тебя в левом кармане? – спросил он.

Но в её пижаме не было карманов.

Даже если бы она могла сейчас говорить, то не выдавила бы ни слова из-за сковавшего горло страха. Голос Чёрного Человека принадлежал другому миру. Он впитал в себя скрипучие шаги в заброшенном доме, куда полезла компания мальчишек, страх одинокого ночного прохожего перед незнакомцем, руки которого спрятаны в карманах, смятение пешехода от гаснущего фонаря, за которым продолжалась тёмная дорога; голос отражал образы из книг и фильмов, которые засели в подсознании и с годами выросли в фобии. Голос проникал под кожу, тёк по венам вместе с кровью и вытряхивал из самой сути человека всю храбрость, оставляя внутри только податливое чувство страха, из которого и лепятся кошмары наяву и во сне.

Её левая рука вдруг ожила и потянулась к бедру.

«Проснись. Проснись скорее», – твердила она себе.

Пальцы забрались в карман. Разрез в ткани показался таким естественным, будто всегда там был. Рука по запястье увязла в несуществующем мешочке, где ничего не могло храниться.

– Что у тебя в левом кармане? – повторил Чёрный Человек.

Она сжала что-то. Маленький шарик размером с крупную жемчужину. Она тут же поняла, что ни в коем случае не должна это отдавать.

Она держала самую важную часть себя. Возможно, ту самую, без которой человек становится серым, как туман во время дождя. Потеряв эту часть, он остаётся существовать только как тень себя.

– Дай мне это.

Проснись, проснись. ПРОСНИСЬ!

Почему он пришёл именно за ней? Из её жизни нечего забирать.

Она до дрожи сжала ладонь в кармане, но непослушная рука всё равно норовила выскользнуть наружу. Чёрный Человек встал, раздвигая границы комнаты, унося стены и мебель во мрак космоса. Пространство рухнуло. Дикое карканье ворона превратилось в песню смерти, ревущий ветер стал музыкой, а тени неистово заплясали. Ансамбль безумия исполнял апокалиптическую оперу, которая сопровождала её в другой мир. А проводник – это Чёрный Человек, желающий взять причитающуюся ему награду. Он был Хароном на реке Стикс, Анубисом в залах Дуата, Папой Легба из призрачной Гвинеи. Чёрный Человек был всем, и теперь она знала о нём всё, хотя раньше не знала ничего.

Она хотела закричать. Или умереть, чтобы с воплем или последним издыханием выпустить из тела часть страха, пока её не разорвало. Но паралич продолжался.

ВСТАВАЙ, ОЧНИСЬ! ВЗМОЛИСЬ ЛЮБЫМ БОГАМ, НО ТОЛЬКО ПРОСНИСЬ.

– Дай мне это!

Голова была готова взорваться от этого требовательного астрального голоса. Чёрный Человек ещё более возвысился, обхватил кровать руками в перчатках из тьмы и поднял. Она снова падала, только на этот раз вверх, и чувствовала, как парит. А сжатая в кулак рука по-прежнему протягивала круглый шарик. Протягивала её душу.

Ей следовало внимательнее следить за своими вещами.

Но она не виновата!

Может быть, но теперь её вещички полетят прямым рейсом в аэропорт ада.

ПРОСНИСЬ!!!

Она чувствовала, как слетает с катушек, по-другому не назовёшь.

Чёрный человек склонил к ней голову размером с грузовик. Тьма пропела:

– ДАЙ МНЕ ЭТО.

Одна рука держала кровать, а другая протянулась к ней. Он хотел забрать то, что с нечеловеческим отчаянием сжимала её маленькая, тонкая рука.

Как же легко будет умереть после таких усилий.

В последний момент, прежде чем пальцы разжались, она проснулась.

Она сорвала голос с первых нот крика и со слезами на глазах вскочила с кровати и ринулась в комнату родителей. Завербованные потусторонними силами тени проводили её, а после заняли свои привычные места.

Родители убеждали её, что это был всего лишь очень страшный сон, такое случается, детка.

Со временем она заставила себя в это поверить.

С запертого окна слетели петли. Их давно было пора менять.

Чёрное вороново перо лежало на сдвинутой с положенного места кровати. Всему найдётся объяснение, если сильно этого захотеть.

На левой ладони ещё долго не заживали глубокие царапины от ногтей, которые она сама себе нанесла, но со временем и это прошло. Никаких карманов в пижаме, конечно, не было.

Но иногда в настоящих карманах пальцы нащупывали что-то, похожее на жемчужину. Девушка вздрагивала, а затем успокаивалась. Ведь главное сокровище осталось при ней, напоминая о полноте жизни.

Кости

Начался дождь, Мартин отвлёкся от работы и увидел, как последние просветы чистого неба затянулись серыми облаками. Из лесной чащи в сторону двух людей стелился туман. Мартин выругался и проклял весь свет за то, что его забросило в такую глушь.

Его брат, Якоб, упорно продолжал копать бесформенную яму.

– Хватит, – сказал Мартин, вытирая пот со лба. Пятна грязи раскрасили лицо, как камуфляж.

– Нет, брат, ещё немного, и мы найдем. Чувствую, вот-вот найдем.

Мартин со стоном выпрямил деревянную спину. Боль сводила онемевшие мышцы, пока он выбирался из ямы.

– За целый день мы ничего не нашли, кроме червей и дерьма. Заканчивай, пока я сам тебя здесь не закопал.

Мартин пнул лежавшую лопату, и та свалилась вниз. Якоб ответил прежним безучастным голосом:

– Теперь ты не сможешь меня закопать – у тебя нет лопаты.

Мартин выругался и подавился кашлем. Он отошёл к ближайшим кустам. Не было смысла спорить с братом, который понимал лишь значение пинков и затрещин. Сегодня он своё ещё получит.

С дождём пришёл холод, хотя над горизонтом ещё висело солнце. Мартин расстегнул ширинку и помочился. От струи пошёл пар.

Обдумав сложившееся положение, Мартин потащился обратно к яме. Кашель гнул его спину, горло саднило. Мартин оглядел прогалину посреди леса, где они с братом рылись целый день. Вывернутая наизнанку земля размякла от мелкого дождя, всё тонуло, словно в болоте. Ещё утром братья намеревались найти в этом месте клад.

Мартин отхаркнул всё, что скопилось у него в горле. До сумерек оставалось чуть больше часа. Темнота не тревожила бы Мартина, будь они в горах: там он и брат нападали на туристов и грабили их палатки, крадя попадавшиеся ценности, но в основном альпинистское снаряжение, которое потом сбывали. Не самое лёгкое и прибыльное занятие, но для них вполне надёжное. Мартин всё это придумал. А думать он умел и делал это за двоих, потому что мозгов у Якоба не было совсем.

В горах они часто работали в темноте. Она могла покалечить или убить, достаточно маленького шага не в ту сторону. Но с гор есть спуск, из них всегда можно выбраться, а лесные дебри – это лабиринт, который хоронит людей заживо. Мартину не хотелось плутать по местным лесам даже днём и с картой.

Сейчас его планом было поскорее добраться до оставленной машины и вернуться в город – туда, где есть свет.

– Якоб, – прохрипел Мартин, стоя у края ямы. – Мы уходим.

По напряжённому лицу брата стекал пот, его взгляд сосредоточился на чёрной земле.

– Я с тобой разговариваю!

– Ещё чуть-чуть, брат.

– Кончай это, здесь ничего нет. В записях была ошибка или ложь.

Якоб промолчал. Ветер усиливался, а серые облака на небе превратились в копоть. Мартин опустился на колени и схватил брата за рукав куртки.

– Я тебе руку сломаю, клянусь!

Якоб пытался отстраниться и боязливо замычал. Мартин был выше, шире и сильнее брата, поэтому собирался просто вытащить его из ямы.

– Здесь нет ничего ценного!

Голубые глаза Якоба остекленели.

– Ты не прав, – сказал он, едва пошевелив губами. – Здесь спрятано сокровище.

Он резким движением вырвался из хватки Мартина и с такой яростью заработал лопатой, что копай он у дерева, то выкорчевал бы его. Якоб сжал губы, и во вспышке молнии на мгновение его лицо стало совершенно белым и нечеловеческим.

Начался ливень, Мартину пришлось отступить под ближайшую крону дерева. Ревущий ветер сносил к нему холодные капли.

Сквозь дождевую завесу Мартин смотрел на Якоба. С тем всё было ясно: братец окончательно слетел с катушек. Этого стоило ожидать – он всю жизнь был ненормальным. Вспомнить только, как он застывал на одном месте и часами пялился на стены с облупившейся краской или на рваные обои. Он видел в их линиях узоры и лица, о которых потом всем рассказывал, и его было не остановить. Часто это выводило из себя его слушателей.

Якобу повезло, что после его рождения отец свалил и не вернулся, иначе бы Якобу доставалось от него даже больше, чем от Мартина. Единственное, чем брат заслуживал право на заботу и содержание, так это послушанием. Он был очень исполнительным и откликался на команды, как хорошо дрессированный пёс. Сегодня же в нём что-то сломалось.

Мартин опомнился и бросился спасать от дождя их вещи. Он взял оба рюкзака и переносной ящик с инструментами, затем отнёс всё в сухое место. Мартин перебирал вещи в рюкзаке Якоба и достал записную книжку в кожаном переплёте, из-за которой они здесь оказались.

Неделю назад они наткнулись на палатку туриста. Он был один и почти не сопротивлялся. Мартин избил его до потери сознания и так и оставил. Якоб помог забрать вещи.

Когда они осматривали добычу, то обратили внимание на эту книгу. Из неё братья узнали, что турист был археологом и искал древние неизученные места. Одно из них находилось неподалёку в лесах.

И Мартин поверил, что это могло оказаться правдой. Ведь разное старьё действительно лежит всюду под землей и стоит огромных денег. Как было не попытать счастья. Тем более, думал тогда он, что вылазка не отнимет много сил. Они с братом сели в машину и поехали.

Мартин замахнулся и бросил книгу в лес. Сам он без сил упал на землю и прижался спиной к дереву. Кашель не давал передышки, вдобавок у него разболелась голова. Боль распространилась на виски, переносицу, лоб, затылок, темя. Болели даже глаза. Мартин лёг на землю, накрыл руками голову и застонал.

Он не помнил точно, но был крошечный шанс, что в его рюкзаке лежали обезболивающие таблетки. Мартин дотянулся до своего рюкзака. Чтобы его открыть, пришлось бороться с заевшей молнией. Запутанным путём его рука проникла в потайной карман, в ладонь легка рукоятка старого «кольта».

У Мартина кружилась голова, он не мог сосредоточиться, забыл то, что хотел сделать и зачем взял оружие. Он поднимался медленно, чтобы от резкого движения его не стошнило.

Пистолета словно и не было в руке, Мартин его не чувствовал. Не понимая, что будет делать, он вышел под дождь и пошёл в сторону ямы.

Якоб увяз в размокшей почве. Он сгребал её и перекидывал через край ямы. Его мышцы уже должны были лопнуть от такой тяжелой непрерывной работы. Мартин не понимал, как тщедушное тело брата до сих пор стояло на ногах.

Он подошёл к краю ямы, снова опустился на колени и схватил брата за куртку. Якоб сопротивлялся, а когда Мартин подтащил его к себе, ударил наотмашь лопатой.

Мартин разжал хватку, чтобы увернуться.

– Тебе жить надоело? – спросил он.

Якоб ответил:

– Я должен, это очень-очень важно. Я обещал.

– Кому ты обещал? Что?

– Она меня зовёт. Она хочет, чтобы я продолжал, – сказал он, и кучка влажной земли полетела Мартину под ноги.

Ветер срывал листья с деревьев, и казалось, вокруг прогалины образуется смерч. Мартин заметил, что его кожа побледнела. Несколько секунд он рассматривал свою руку, прежде чем понял, что держит Якоба под прицелом. Из памяти исчез момент, когда он поднял пистолет.

Нетвёрдая рука качалась, пальцы онемели.

– Вылезай, – сказал Мартин. Оружие было снято с предохранителя. – Твою мать, я не шучу.

С новой волной усилившейся головной боли Мартина охватило чувство правоты и уверенности в себе. Глаза вдруг заволокла пелена, он впал в смятение от переполняющих сознание мыслей. Мартин ничего не слышал за громом и ветром, но перед выстрелом до него донёсся звук глухого удара со дна ямы.

* * *

Руки Мартина повисли вдоль туловища, сам он дрожал. Пальцы выпустили пистолет, и тот с хлюпаньем упал в грязь. Мартин навис над ямой, а Якоб вцепился в лопату, словно она служила ему единственной опорой.

Мартин стрелял? Но в кого? Якоб забыл о последних часах жизни. Единственное, что связывало его с тем временем, это головная боль, которая до сих пор его мучила, но сейчас ослабла.

– Брат, что с тобой? – спросил Якоб.

Его голос будто пробудил Мартина, тот огляделся и втянул носом холодный воздух, не обращая внимания на дождь. Он забыл о выроненном пистолете и спрыгнул в яму. Якобу показалось, что земля под ними прогнулась.

Мартин быстро двигался. Он выхватил лопату из трясущихся рук Якоба и соскрёб немного земли. Под их ногами появилась деревянная доска, на которой барахтались потревоженные черви. Мартин продолжил расчищать место.

– Принеси лом, – сказал он.

– Мне холодно, – отозвался Якоб больным голосом.

– Пошевеливайся!

Якоб понимал, что брат сердится. Даже хуже – он зол. Они не были хорошими братьями, но Якоб никогда не ощущал от Мартина настоящей угрозы. Сейчас он испугался.

В голове всё смешалось больше обычного. Последние несколько часов казались сном, из которого не удавалось вырваться. Якоб с трудом вылез из ямы, прикрыл голову руками и поплёлся в сторону деревьев. Он рухнул под крышу листьев, совершенно разбитый. От холода хотелось зарыться в землю, лишь бы согреться. Все тело болело, хотелось из него вырваться.

Что произошло? Якоб не понимал, он хотел остаться под деревом и отдыхать. Его заставил подняться только страх, что он не выполнит поручение, отчего брат сильнее разозлится. Возможно, ударит его. В детстве Якоба часто били сверстники, но Мартин всегда его выручал и колотил других в ответ.

Якоб встал и пошёл искать их вещи. Он, видимо, забыл, где они лежат, и плутал в тумане между деревьев. Когда он нашел вещи, то достал из ящика с инструментами лом и побежал к брату.

К тому времени Мартин почти откопал клад, который они искали. Это был длинный прямоугольный ящик. Якоб уже протягивал брату лом, но в последний момент отдёрнул руку, как если бы перед ним выпрыгнула акула.

– Ты что творишь? – спросил Мартин с гневом и удивлением.

– Брат, присмотрись, – Якоб застыл, его губы задрожали, – под тобой гроб. Мы раскопали чью-то могилу.

Мартин опустил голову, несколько секунд он словно обдумывал сказанное, а затем рассмеялся. Он подошел к краю ямы, но остался внизу. Якоб отступил, хотя Мартин не мог до него дотянуться. Кроме головы, тело брата скрывала земля.

– Ты забавный, братец, – сказал Мартин с улыбкой, которая выглядела фальшивой. – Надо радоваться, с этой находкой наша жизнь изменится.

Мартин протянул руку.

– Просто отдай мне лом, и я обо всём позабочусь.

Брат плохо скрывал своё нетерпение, он вообще не походил сам на себя. Мартин всегда действовал прямо, без уловок.

Тут Якобу пришла мысль, что перед ним другой человек. Но разве мог кто-то подменить брата? Якоб пытался понять, что происходит и как поступить, выудить из головы верную мысль. И хотя сейчас преимущество было на стороне Якоба, он понимал, что брат всё равно заберёт у него лом.

Якоб собрал остатки сил, чтобы дать отпор, приготовился бежать или отбиваться, сделать хоть что-нибудь и… не смог. Воздух точно потяжелел и спёрся, лёгкие забились ароматом плесени. Якоба замутило.

Нельзя открывать гроб, нельзя тревожить мёртвых. Почему брат хочет сделать всё наоборот? Якобу хотелось быть как можно дальше отсюда. Быть в их старом доме, вместе с матерью, которая всегда нальёт стакан молока.

Мартин следил за ним, дождь размыл очертания его лица. Видно, что брат сдерживал напряжение и хотел только получить ключ от гроба, на котором стоял. И если Якоб его ослушается, то произойдёт нечто нехорошее.

Якоб подошёл к краю ямы и протянул лом, Мартин тут же его выхватил. Рука Якоба безвольно обвисла, как парализованная, а брат уже пытался пристроить лом между досками. Щели оказались настолько плотными, словно их не было, а гроб являлся цельным куском древесины.

Якоб побежал прочь от этого места с тяжелым воздухом. Он вернулся к оставленным рюкзакам. Прислонившись к дереву, он сполз к земле. Ему требовалось чуточку отдохнуть, иначе он развалится.

Якоб закинул назад голову и увидел над собой прячущуюся в ветвях птицу. Якоб расплылся в улыбке, выставив ей напоказ зубы. Он стал нашёптывать: «Чик-чирик, чик-чирик». Птица не соглашалась. Чик-чирик.

Он пожалел, что родился без крыльев, хотя в детстве мама рассказывала, что на небесах у него вырастут большие белые крылья. Ему хотелось улететь прямо сейчас, но, как он ни старался, крылья не отрастали. Поэтому он решил отпустить хотя бы разум и уснул.

Когда его разбудил ликующий голос брата, солнце уже скрылось.

– Якоб! Иди сюда, почти получилось! Я хочу, чтобы мы сделали это вместе.

Якобу казалось, что его одежда и кожа покрылись инеем. Чувства притупились, а телом он управлял будто издалека. Якоб глубоко вдохнул, пытаясь по запахам понять, жив ли он. В носу перемешались ароматы грибов, сырой почвы и древесины, все такие чистые и сильные, что голова закружилась. Он заставил тело подняться и направился в нужную сторону.

Якоб подошёл к краю ямы.

– Наконец-то, – тёмный силуэт Мартина обернулся к нему. – Ты уснул что ли? Спускайся и помоги мне.

Мартин стоял на коленях и нажимал на лом, всунутый под крышку гроба. Щель становилась всё шире. Якоб поскользнулся во время спуска и свалился на Мартина.

– Аккуратнее, идиот! Хватайся со мной и дави изо всех сил.

Якоб послушался, и они оба навалились на лом. Дерево сопротивлялось. Оно не желало гнуться, не соглашалось с тем, что должно треснуть. Мартин прикладывал все силы, черпал их из неведомых запасов, которые у обычного человека уже давно бы иссякли. Он стиснул зубы, издавая хриплое рычание.

Дерево не выдержало и поддалось. Когда это случилось, Якоб рухнул без сил и заплакал, будто своими руками убил что-то живое.

* * *

Мартин вскрикнул, схватившись за голову. Головная боль чуть не разорвала его, прежде чем отступила. Ему показалось, что из уха течёт кровь. Плеча что-то коснулось. Мартин вздрогнул и отстранился, наткнувшись на грунтовую стену ямы. Над ним склонился Якоб и положил руку ему на плечо.

Мартин обрадовался, что брат рядом. Последнее, что он помнил, это как наставил на него пистолет, а дальше всё было смутным и чёрным.

– Почему мы до сих пор в этой канаве? – пробормотал он. – Я помню, что ты вёл себя, как чёртов зомби.

– Ты тоже, брат.

Рядом что-то заскреблось, глухой звук доносился из ящика, который они откопали и на котором сейчас лежали.

Братья замерли, открытые дождю. Якоб заскулил и прижался к Мартину, накрыв голову руками. Он что-то нашёптывал, вернее, щебетал. Чик… чирик.

Мартин не отрывал взгляда от дряхлого ящика и прислушивался. Что это шумело? Это могло быть какое-нибудь животное. Возможно, крот, у них есть когти.

– Якоб, чёрт, приди в себя. Испугался жучков-червячков. Вставай.

Под досками снова что-то заскреблось, намного дольше и с удвоенной силой. Что-то царапало себе путь наружу. Раздался неровный, корёжащий звук, словно ручная пила резала по дереву.

В сгущающейся ночи Мартин успел увидеть, как к его ногам прикатился огромный, длинной в человеческую ладонь гвоздь.

Мартин задохнулся, он искал выход, но с четырёх сторон на него давили грунтовые стены. Они казались слишком высокими и неприступными, как у крепости. Мир сжался до кусочка чёрного неба над их головами. Этим видом всё и заканчивается, когда тебя кладут в могилу.

Раздался треск, словно от разбитого костяного алтаря. Кости перемешались, но будто сами собой начали складываться обратно. У Мартина чуть не вырвалось сердце, пока он не понял, что это от холода стучат зубы Якоба. Его младший брат тихо стонал, и Мартину нужно было что-то придумать, чтобы вытащить их отсюда.

Первое, что Мартин сделал, – решился наклониться вперёд и поднять гвоздь. Он был кованный, без резьбы и примитивный. Железо покрылось многолетним слоем ржавчины. Может, это сокровище и было здесь зарыто? Древние гвозди и прочие инструменты. Возможно, этот гвоздь был зарыт в земле или вырвался прямо из гроба, который они взломали.

Снова заработала ручная пила, опять раздался деревянный скрежет, похожий на разламывание костей. На глазах Мартина новый гвоздь протиснулся из гроба наружу, будто его выдрала невидимая и очень сильная рука.

«Этого не может быть, – твердил про себя Мартин. – Это сейчас не происходит. Этого просто не может быть».

В воспоминаниях всплыло, как он мальчишкой шатался по стройкам в поисках работы, и везде, где он был, складывалась непрерывная чудная мелодия из ударов молотков, шуршания пил и катящихся по фанере гвоздей.

Мартин и Якоб хором издали вопль, когда их подняло в воздух. Крышка ящика приоткрылась, хотя братья сидели на ней. Она отодвинулась в сторону и снова упала. Мартин увидел, что находилось внутри. Увидел истлевшую ветошь неясного цвета, открывшуюся дождю. Ткань лохмотьев сморщилась и зачерствела, как хлеб. Они напоминали ночную рубашку и облегали чахлое тело с молочной кожей.

На теле не было никаких следов разложения, точно его положили сюда недавно. Мартин пытался вспомнить, не была ли земля уже рыхлой, когда они с братом начали копать.

Нет, не была. Тогда, может, девушку забальзамировали? На неподвижной груди лежали аккуратно скрещенные руки, прикрытые длинными прядками золотистых волос.

Гроб казался слишком тесным даже для такого маленького тельца, будто нарочно сколочен так, чтобы его сжимать. Мартин зачарованно разглядывал труп девушки, но не мог увидеть лица. Он пригляделся и понял, что её голова перевёрнута лицом вниз.

Мартин трясся, поднимаясь на ноги. Он не отрывал взгляд от гроба. Где-то далеко в его мыслях проносились разумные причины всему: и почему открылся гроб, и почему девушка так хорошо сохранилась, и какого чёрта её так жестоко убили, сломав шею. Но обдумать это как следует у Мартина не было времени. Он хотел оказаться с братом на асфальтированной дороге, подальше отсюда, и больше не вспоминать эту ночь.

Якоб ни на что не реагировал.

– Чик-чирик.

– Дурак, вставай!

Мартин заставил брата подняться, с трудом подсадил его и помог вскарабкаться из ямы наверх. Там Якоб опять рухнул на колени и уставил бессмысленный взгляд на Мартина.

– Чик-чирик.

Мартин полез следом, поскользнулся и свалился обратно. Гроб вздрогнул, сердце бешено заколотилось. Движения Мартина стали резкими и необдуманными. Он искал опору, упёрся руками в крышку гроба, и в этот момент на его ладонь легла белая рука. От её прикосновения волоски на коже Мартина будто заиндевели. Кровь в венах загустела, и сам он застыл, как ледяная статуя.

Девушка поднималась из мёртвых. Её волосы падали на грудь, лица так и не было видно. Мартин завопил. Он вырвался из хватки окоченевшей руки и бросился назад. Он прыгнул и полез наверх, уже перевалился за край ямы, когда услышал позади хруст. Это хрустели шейные позвонки.

Он не собирался оборачиваться.

Но безумное влечение твердило, что не стоит бояться. Призрачные слова в голове звучали неразборчиво, но так убеждённо и страстно, будто только они имели значение. Резкая боль смешала всё в голове у Мартина, и он обернулся.

Сломанная шея перестали хрустеть. Мартин уставился на молодое девичье лицо. Ему улыбались ясные голубые глаза. Девушка протянула к нему свои открытые ладони, словно предлагала за них взяться.

Мартином овладело желание прикоснуться к изящным пальцам. Было темно, но он всё равно видел их. Мысль подойти к девушке притягивала, из памяти Мартина вылетали последние минуты жизни. Он забыл, сколько уже тут стоит и смотрит на неё. Забыл, что всё ещё сжимает в кулаке гвоздь от её гроба – засов, который сам сломал.

Мартин отшатнулся, наткнулся спиной на брата и чуть не упал. Нога Мартина что-то задела. Он вспомнил о пистолете. Когда он отвёл взгляд от девушки, по нему ещё сильнее ударила головная боль, но он выдержал. Мартин зарылся в земле, как крот, ища пушку.

Семь вспышек осветили прогалину посреди туманного леса. Дальше Мартин жал на курок, извлекая холостые щелчки. Он стрелял почти в упор, не мог промахнуться, но девушка по-прежнему стояла с протянутыми к нему руками.

Она встала босой ногой на крышку гроба, сделала это легко и не глядя, глаза смотрели только на Мартина. Он против своей воли опустил пистолет. Девушка поманила его к себе пальцем, и Мартин сделал шаг, собираясь упасть в могилу. В последний момент его оттолкнули.

– Беги, – это был голос Якоба.

У Мартина слипались глаза, как после сна. Брат спрыгнул вниз, девушка с золотистыми волосами мгновенно оказалась рядом и подхватила его обмякшее тело. Она заботливо поддерживала ему голову и приникла ближе, словно хотела получше рассмотреть его лицо.

Мартин увидел, как брызнула кровь. Платье девушки стало красным, она вцепилась зубами в шею Якоба и прижала его к себе, как любовника. Мартин услышал чавканье.

Его охватил первобытный ужас. То же самое чувствовали древние люди, отгоняющие тлеющим огнём монстров из темноты. Теперь Мартин понял, что чудовища до сих пор живы и по-прежнему хозяйничают во тьме. Мартин не мог помочь брату, не осмелился снова бороться.

Покойница прервала трапезу, устремив на Мартина чудовищные глаза. С двух рядов изогнутых, как у тигровой акулы зубов капала кровь. Выпирающие скулы подняли кверху уголки губ. Натянутая кожа, казалось, вот-вот порвётся.

Больше Мартин ничего не видел, в том числе путь, по которому нёсся сквозь лес. Острые ветки высекали на коже алые борозды, камни бросались ему под ноги. Мартин спотыкался и падал, но его это не останавливало. Он продолжал бежать, подгоняемый безумием. Он не думал о том, как спастись. Двигалось его тело, а разум умер, отказавшись принять недавний ужас.

Мир утонул в ночи. Осенний холод загнал зверей в норы и заставил уйти из леса всех людей, кроме него одного.

Нога Мартина вдруг шагнула в пустоту. Он скатился по крутому склону. Его позвоночник сломался в нескольких местах, но всё обошлось почти без мучений. Пока он падал, зажатый в руке гвоздь угодил ему под грудь, и острый конец вонзился в сердце. В конце же спуска его голову ждал камень, раскрошивший череп. На этом для Мартина всё закончилось.

* * *

Якоб долго не мог проснуться. Даже когда открыл глаза, то думал, что ещё спит. Мышцы забыли о недавней боли, но он замёрз. Поначалу Якоб решил, что ослеп, потому что не видел даже своих рук, близко поднесённых к лицу.

Однако скоро он успокоился, стоило очертаниям деревьев выступить из тьмы. Изувеченная поляна вдруг стала такой яркой, словно солнце решило вернуться на небо. Дождь прекратился, и Якоб, к своему удивлению, отличал цвета посвежевшего воздуха от дыхания затаившихся зверей. Он никогда бы не подумал, что мир в темноте может быть таким красочным.

Странно, разве он не мёртв? Он ведь сидит в гробу, пускай и чужом. Этот был слишком мал и тесен, а свой бы подходил ему по размерам, так ведь? Якоб вспомнил, как пожертвовал собой, чтобы спасти брата. Вот Мартин обрадуется, что он всё-таки остался жив.

Из чащи вышла девушка, которую выкопал Якоб. Со своими золотыми волосами она походила на сказочную Златовласку. Её глаза, как и его, наполняла лазурная голубизна. Мокрые волосы свисали до лопаток, рваное запачканное платье висело на талии, обнажая молодые груди. Якоб смутился. Златовласка волочила что-то за собой. Она остановилась перед могилой и бросила это вниз. К Якобу упало тело Мартина, а на колени опустилась его голова с треснувшим, будто яичная скорлупа, черепом. Якоб коснулся залитого кровью лица и поначалу не мог понять, что всё это значит.

А, затем постепенно, правда нашла путь в его несмышлёную голову, и Якоб прочувствовал всю боль осознания. В играющей красками тьме раздался его короткий, почти удивлённый всхлип. За ним последовал другой, и вот прорезались первые слёзы.

Якоб ревел, как ребёнок. Внутри образовалась пустота, и с ней стало будто тяжелее носить своё тело. Девушка всё это время неподвижно возвышалась над ним, как статуя. Она шагнула в могилу и медленно опустилась, плывя по воздуху. Когда она оказалась рядом, страдания Якоба постепенно схлынули.

Златовласка устроилась бок о бок с ним. Она не шевелилась, не трогала его, не говорила, пока Якоб не пришёл в себя достаточно, чтобы самому сказать:

– Ты убила его?! – взвыл он. Девушка помотала головой. Якоб снова зарыдал, на этот раз тише. Потом спросил: – Ты убила… меня?

Она только взглянула на него сквозь мокрые пряди волос.

– Но я мёртв? Кто я?

Она ответила:

– Ниа сом ниака чарод.

Якоб ничего не понял. Её голос был молодой и живой, совсем обычный. Она прильнула к нему.

– Пу кру.

Якоб опять ничего не понял, но в голову проник ясный образ, в котором он пьёт кровь Мартина. Якоб замотал головой и отпрянул. Златовласка пальцем проткнула шею трупа и оттуда потекла тёплая густая жидкость. Якоб попытался встать, но крепкие несгибаемые пальцы схватили его за волосы и заставили присосаться к ране. Он отплёвывался, пока не проглотил первые несколько капель…

И больше не останавливался, пока не иссушил тело брата до конца.

Якобу стало настолько хорошо, что ушло даже презрение к себе за плохой поступок. По венам разливалось тепло, и только это имело значение в холодном мире. Якоб хотел выпить ещё, но Мартин больше ничего не мог ему дать. Всю жизнь брат оберегал его, а теперь оказал последнюю услугу.

Якоб обнял труп и уложил в тесный гроб.

Девушка тронула Якоба за плечо и повернула к себе:

– Наэ минс повдок.

На его недоумевающий взгляд Златовласка высунула язык, на котором осталась кровь, и провела по нему пальцем. Она положила окровавленный палец ему в рот. Якоб всё понял. Она хотела научиться говорить на современном языке людей. Якоб с энтузиазмом покивал. Удивительно, он будет кого-то учить!

– Всё вокруг так странно, потому что мы на небесах? У меня вырастут крылья?

Его новая сестра нахмурилась, словно переводя речь, а затем кивнула.

Первый полёт

В мой сон вмешивается телефонный звонок. Я переворачиваюсь на другую сторону кровати, чтобы отыскать под подушкой мобильник.

– Алло? – отвечаю я.

– Приезжай, тут творится что-то ужасное. Мне страшно.

Я узнаю этот голос. Мы вместе учимся и переспали однажды. В трубке слышится грохот.

– Страшно? Что? Ты накурилась? – спрашиваю я.

– Нет, помоги мне! Тут вещи двигаются сами собой и двери хлопают. Я слышу шаги. Мне страшно выходить из комнаты.

Я пытаюсь разглядеть время на электронных часах. Оранжевые цифры показывают четвертый час ночи. За окном бушует метель.

– Как, по-твоему, я доберусь? Метро закрыто, на дорогах сугробы.

– Я не знаю… – она в растерянности. – Можно взять такси! Пожалуйста, вызови такси! Ты мне очень нужен.

– Еще тебе нужно проспаться, – отвечаю я.

Дрожь в её голосе кажется мне еле сдерживаемым смехом.

– Я говорю правду! Господи, поверь же. У меня в квартире что-то есть, и оно вот-вот придёт за мной.

– Позвони кому-нибудь подоверчивее.

Я уже убираю телефон, как вдруг голос на другом конце шипит:

– Ты приедешь ко мне, или я сама к тебе наведаюсь!

– Прекрасно. Не споткнись на пороге.

Я бросаю мобильник на кровать и протираю заспанные глаза. Белая луна подкрашивает шторы своим светом. Вдруг за дверью слышатся шаги. Это мама проснулась и идёт в туалет. Шаги затихли возле двери в мою комнату.

– Мам? – зову я, затем, не получив ответа, громче. – Мам?!

– Нам нужно поговорить. Жду тебя на кухне, – шаги удаляются.

Чушь какая-то. Что ей в голову взбрело?

Просто она не в духе, говорю я себе. Из-за того, что я поздно возвращаюсь домой, а может, ещё из-за чего. Хочет провести воспитательную беседу.

Но не в середине же ночи. Может, послать всё и лечь спать? Нет, так я лишь сделаю хуже. Лучше сходить…

Я встаю и сонно шагаю к двери. После двух странных разговоров в голову лезут идиотские мысли, становится не по себе. Неужели бывшая подружка умудрилась меня напугать? Хороший спектакль она разыграла.

Я подхожу к двери, секунду колеблюсь, открываю и переступаю порог. Ничего необычного: всё тот же коридор и прихожая. Я поворачиваюсь в сторону кухни, но кое-что замечаю. Мой взгляд переносится к двери в комнату матери. Она закрыта. Мама всегда оставляет дверь открытой, когда выходит. А ещё петли на ней ужасно скрипят, но сегодня ночью я ничего не слышал…

Я подхожу и открываю дверь. Тишину нарушает писклявый скрип. Я вхожу, вижу под одеялом свернувшееся клубком тело. Штора чуть приоткрыта, и прицельный лунный свет падает на подушку, где бледнеют светлые волосы матери.

Раз она здесь, с кем я тогда разговаривал?

Я захлопываю дверь, сразу же подпирая её стулом. Сердце бешено колотится: в квартире посторонний. Наверное, грабитель.

Я оборачиваюсь, и вижу, что кровать уже пуста, а дверь балкона теперь распахнута. Я не двигаюсь с места и не понимаю, что делать дальше. Как? Что происходит? Но ничего не остается, кроме как пойти на балкон.

Я вхожу. Меня окутывает зимний ветер, проникший через открытое окно. Я ничего не слышу за его свистом, а когда оборачиваюсь, вижу несколько фигур в комнате. Одна из них – моя мать, другая – бывшая подружка, с которой я учусь. Третьего человека я не узнаю. Это высокий мужчина. Бывшая подружка делает ко мне шаг, улыбается и говорит:

– Не споткнулась.

Она набрасывается на меня, подхватывает, и мы улетаем в ледяную ночь.

Поездка до Луны

Луна в первой четверти освещала изъеденную впадинами грунтовую дорогу. У Ноя заурчало в животе от запаха эвкалиптов, чьи кроны нависли над ним. В прибрежном лагере, откуда шёл Ной, часто готовили супы из разных листьев и трав, так что теперь Ной ощущал вокруг себя аромат полевой кухни.

Ной часто оглядывался. В нём росла тревога. Он привык к шуму леса, будь то стрёкот сверчков, уханье сов или жужжание комаров, но не выносил этого без размеренной мелодии волн. Даже во время шторма пенящийся океан сохранял некую гармонию. Теперь водная стихия берега Австралии осталась далеко позади и смолкла.

Среди шелеста кустов и хруста веток Ной различил тихий визг. Он замер, но звук не повторился. Ной пытался расслышать ещё что-нибудь, кроме своего колотящегося сердца. За последние недели в лагере Ной часто натыкался на разорванные трупы животных, убитых крупным кабаном. Бешеным, судя по беспричинным следам бойни, и старым (а значит, сильным), судя по линяющей серой шерсти.

Ной выждал минут пять, но так больше ничего не услышал. Он поправил лямки заканчивающегося у земли походного рюкзака и отправился дальше. Шатающиеся колесики рюкзака оказались бесполезны на бесформенной дороге, и вся тяжесть груза легла на плечи и спину Ноя. С собой у него было всё, что имело значение, и немного еды, чтобы дотянуть до ближайшего островка цивилизации.

На небе мириады звезд складывались в созвездия. В этой части Австралии ярче всего горели Южный крест и Центавра. Ной поглядывал на них, отвлекаясь от однообразного ландшафта.

Когда он впервые попал на покрытый белым песком пляж, где провёл несколько месяцев, его светло-русые волосы едва доходили до мочек ушей. Теперь, выгоревшие на солнце, почти рыжие, они торчали во все стороны вьющимися клочками, слипшимися от пота. Отпущенная борода скрывала загоревшие щёки.

Он отправился в путь на закате, и земля крутилась под ногами уже часов шесть, всё дальше уводя Ноя прочь от старой жизни. Первые проблески зари готовились взойти над горизонтом. Ночи сейчас были короткие.

В нос вдруг ударил металлический запах, голова закружилась. Пока Ной вытягивал сорокакилограммовый рюкзак из очередной ямы, по усам и губам растеклась кровь. Ной вытер её, не останавливаясь. На остановки не было времени. С таким тяжёлым грузом ему не протянуть и километра под солнцем, поэтому Ной думал, как ему поступить дальше.

Ной вздрогнул, когда рядом раздалось хрюканье, и чуть не потерял равновесие. Впереди из-за деревьев вышла туша, по форме и толщине напоминающая винную бочку. У Ноя перехватило дыхание. Вытянутое рыло с сопением вбирало воздух. Шерсть на спине взвилась, как грива. На расстояние в несколько метров от животного разило мочой. Вепрь повернулся к человеку.

На нижних клыках темнела запёкшаяся кровь. Ной знал, что кабаны не нападают на людей, если те не представляют угрозы, но легче от этой мысли не стало. Ной перебирал в памяти приёмы самообороны, которым научился в лагере во время охоты. Времени не хватило. Вепрь взревел и напористо задышал. Из пасти брызнула слюна. Животное весом в два центнера приготовилось к убийственному прыжку.

Ною крышка. Он не успеет стянуть рюкзак, чтобы броситься в сторону. Ноги будто залило цементом, он не мог двигаться, в ушах зашумело. Сейчас он умрёт.

Вепрь истерично завизжал.

Из-за спины Ноя ударил ослепляющий белый свет, прорезавший ночь. Грохот мотора заглушил визг кабана. Обезумевшее животное помчалось в лес мимо Ноя. Он разглядел свалявшиеся комки серой шерсти с застрявшей в них листвой и грязью. Зверь исчез в кустах.

От напряжения и страха вес рюкзака перестал чувствоваться. Всё произошло так быстро, что мозг успевал лишь реагировать, не осознавая. И сейчас Ной обернулся скорее инстинктивно, чем из желания узнать, что спасло ему жизнь.

Он защитил ладонью привыкшие к темноте глаза, щурясь от слишком яркого света.

– Здорово, парень, – донёсся из-за белой пелены бойкий голос. – Подожди, сейчас верну тебе зрение.

Раздался скрип, и луч света отвернулся в сторону.

– Здорово, парень!

Проморгавшись, Ной разглядел жёлтый внедорожный мотоцикл, у которого фара светила с силой промышленного прожектора. За рулём сидел невысокий, улыбающийся во весь рот юноша. Его кукурузного цвета волосы были сплетены в тонкие дреды. Под мышкой он зажал жёлтый шлем.

– Вижу, у тебя выдался тяжёлый денёк, определённо, – юноша понимающе покачал головой. – Знаешь, у меня тоже день был странный. Точнее, ночь. Но больше день. Вроде вот всё идёт, как обычно, и тут – бам! – и уже всё с ног на голову. Ну, ты понимаешь, как это бывает, – он вздохнул, – веселье.

Ной растерялся от этой болтовни. Незнакомец взял шлем в одну руку, поплевал на стекло и вытер об майку. Взметнувшаяся от копыт кабана пыль ещё не улеглась, а юноша вёл себя так, будто ничего не заметил.

Ной не понимал, откуда взялся этот человек, ведь он приехал со стороны дороги, ведущей обратно к Берегу – в лагерь. Больше вокруг ничего не было: только лес, пляж и пустынная водная гладь. А Ной знал, что парень точно не с Берега.

– Вижу, ты не разговорчивый, – продолжал незнакомец. Он огляделся. – А тут безлюдно. Честно говоря, я хотел спросить у тебя дорогу. Подскажешь?

Ной подумал, что над ним издеваются, но искренний взгляд парня убеждал в обратном. Сердце Ноя замедляло разогнанный адреналином ритм. Дар речи вернулся.

– Смотря куда тебе надо, – сказал Ной. Ответ показался более нелепым, чем вопрос. Словно они переговаривались на заправке, разминая спины после долгой поездки, а не стояли ночью посреди заброшенной дороги.

– Туда, где луна светит ярче всего, – улыбнулся юноша. Ной решил, что за такой улыбкой девушки сами кидаются к нему в постель. – А вообще я проголодался. Есть тут поблизости забегаловка?

У Ноя вырвался нервный смешок. Он уже собирался сказать парню, что тот не в себе, и тут за мотоциклом зажглись два новых столпа света.

Незнакомец обернулся:

– Сейчас познакомишься с моей обузой.

Желтоватые лучи фар выглядели реальными, хотя Ной и отказывался верить, что это происходит на самом деле. По кочкам грунтовой дороги скакала машина, оглашая окрестности могучим грохотом. В проступающих очертаниях угадывался пикап. Четырёхместный грузовик притормозил рядом с юношей. Под слоем пыли и грязи проступала малиновая краска, местами облезшая, бампер отсутствовал.

– Вот и ты, наконец-то, – из бокового окна со стороны водителя показалась голова. – Тебя подбросить?

Голос принадлежал человеку с очень бледной кожей и чёрными волосами. Он выглядел молодо, хотя почему-то Ной решил, что незнакомец намного старше.

– Язык проглотил? Можешь положить ладонь на капот – лёгкий ожог тебя взбодрит.

Ной не понял, шутит он или нет. Его лицо не выражало особых эмоций и выглядело хмурым.

– До тебя, походу, доходит как до луны. Ты едешь с нами или нет?

Ной подумал, что перед ним разыгрывают спектакль, но не успел это обдумать. Ноги подкосились, а мир покрылся тёмными пятнами. Ной схватился за воздух в поисках опоры. Когда он открыл глаза, парень с дредами уже держал его под плечо и помогал идти. Ной пробормотал:

– Пожалуй, поеду.

– Ты серьезно?! – с лица юноши впервые исчезла улыбка. – Сядешь в машину к нему? Ты же видел, как он водит. Ему на роду написано гробить своих пассажиров. Думаешь, почему я на байке? Чтобы держаться подальше от этого маньяка.

Он подождал, как отреагирует Ной, но тот снова пошатнулся.

– Эх, – юноша повернул голову к машине. – Лохматый, помоги мне его втащить!

С заднего сидения донеслось ворчание, но больше Ной ничего не разобрал. Копившаяся усталость выбила землю из-под ног, и Ной провалился в туман.

* * *

Ной проснулся из-за дыма. Слипшиеся от сна веки не желали раскрываться. Спина затвердела от тупой боли, стёртые мозоли на ногах горели. Остальные мышцы просто молили о пощаде и просили больше никогда их не задействовать.

– Видишь, Бо, ты его разбудил, – послышался голос человека с бледной кожей. Он всё так же сидел за рулём.

Сзади донесся лающий смех. Ноя потряхивало в липком сидении, пахнущем газировкой. Слышалось пыхтение мотора. Наконец Ной открыл глаза. Жёлтые фары тускло освещали асфальтированную дорогу, уходящую к холмам. Через лобовое стекло открывался вид на звёздное небо. Луна только поднялась, и её неполный лик начал путь от одного края горизонта к другому. Кругом простиралась пустыня и катились перекати-поля. Кроме кактусов с поднятыми к небу стеблями да выгоревшей на солнце травы, здесь ничего не росло. Волнообразная дорога растянулась вдаль на многие километры, неизвестно, где берущая начало, и неизвестно, куда ведущая.

– Крепко спишь. Тебя не было целые сутки, – сказал водитель. Он откинулся в кресле, одной рукой держа руль. – Мы хотели разместить тебя сзади, где поудобнее, но Бо не захотел делиться местом.

Новые сгустки дыма заполнили салон, глаза защипало. Ной обернулся. Темноту рассёк длинный столп огня из выкрученной на всю мощь зажигалки. Золотой свет осветил просторное пассажирское сидение с множеством разводов и пятен. Дно салона скрылось под горами мусора. И в центре сидел голиафовских размеров человек с гигантской копной каштановых волос, выбивающихся из-под кепки. Козырёк едва не загорелся от пламени, которым здоровяк прикуривал косяк марихуаны.

Он несколько раз глубоко затянулся. Клетчатая рубашка на нём была расстёгнута, и пепел от косяка посыпался на волосатую грудь.

Ной повернулся к водителю. Белизна его кожи бросилась в глаза еще сильнее, чем прежде. В отличие от парня на байке и обкуренного громилы, он был одет не по погоде: чёрные джинсы, чёрная заправленная футболка и чёрная кожаная куртка.

В голове прокручивались события последних дней, выстраиваясь в правильном порядке. У Ноя вырвалось:

– Рюкзак!

– Он в кузове. Оттуда ничего не выпадет.

Напряжение не отпустило Ноя. Он хотел спросить, не заглядывал ли кто внутрь, но прикусил язык.

– Мы ничего не трогали, – сказал водитель.

Ной облизнул засохшие губы и кивнул. У него остались вопросы, но торопиться с ними не стоило.

– Я уже понял, что ты не из болтливых, – в интонации не было ни упрёка, ни одобрения, ни желания поддержать беседу. – Если хочешь поесть, найди что-нибудь на полу. Вода в бардачке.

Ной чертовски хотел есть. Желудок как по команде громко заурчал, не уступая шуму мотора. Бутылка воды опустела, едва Ной к ней приложился. Водитель достал из-под сиденья ещё одну. Покончив с ней, Ной вытер намокшую бороду и принялся разгребать мусор в поисках еды, не думая о том, как это выглядит со стороны. Наконец под руку попался нетронутый гамбургер. Порывшись ещё, Ной нашёл шоколадный батончик.

Ему стало лучше, в голове прояснилось. Сзади гигант в кепке докурил дурь и припал лицом к окну. Можно только догадываться, в какие безумные формы складываются для него звезды.

Приоткрылось боковое окно. Потоки воздуха растрепали всем волосы и проветрили салон от дыма.

– Имя-то у тебя есть? – спросил водитель.

– Ной.

– Занятное имя.

Хоть они и выглядели на один возраст, к Ною вернулось ощущение, что он ещё ребёнок по сравнению с этим человеком. В нём чувствовался заточенный внутренний стержень того, кто слишком рано повидал всю скорбь и отраду жизни. Ною стало интересно, кто перед ним.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– Не окажись вы там, меня бы порвал в клочья вепрь.

– Ах, да, тебе повезло.

– И вы подвезли меня. Точнее, подвозите.

– Куда тебе надо, кстати?

Ной задумался. А правда, куда ему? И куда едут эти парни? Да и где они вообще?

«Туда, где луна светит ярче всего», – так сказал один из них, который с дредами? В этом есть смысл. По крайней мере, других вариантов всё равно нет.

– Никуда, в общем-то. С прошлой жизнью я покончил, а новую ещё не начал.

– Как и мы, – водитель протянул ему руку. – Гизмо. Можешь звать меня так.

– Занятное имя.

Оба едва заметно улыбнулись. Их путешествие началось.

* * *

– Слушай, – Ной залез обратно в машину после короткой остановки, – почему ты сказал «наконец-то», когда увидел меня? Мы, кажется, не знакомы.

Это был не самый интересующий Ноя вопрос, но надо же с чего-то начать. Не прошло и минуты с их знакомства, как он узнал имена остальных спутников Гизмо. Торчка-великана называли Бомбо, а парня с дредами – Сид. Ной давно не встречал людей с ещё более необычными именами, чем у него самого.

– Нам везёт на попутчиков в самых непредсказуемых местах. Я ждал, что мы кого-нибудь встретим.

Ной покачал головой.

– Как вы вообще оказались на той дороге? С той стороны, откуда я шёл, и приехали вы, она упирается в океан. Даже не знаю, вела ли она куда-нибудь.

– Некоторые вещи не имеют конца.

Мимо пронёсся байк Сида. Красная точка фары быстро удалялась. Гизмо щёлкнул выключателем на потолке, и в салоне зажёгся свет. Ещё щелчок – и свет потух. Повторив это несколько раз с разными интервалами, Гизмо оставил фонарик гореть.

– Азбука Морзе? – догадался Ной. – И что ты ему сказал?

– Что он сосунок.

Сзади рассмеялся Бомбо. Он поднял с пола коробку с печеньем и начал уплетать содержимое с такой жадностью, словно это его последняя в жизни трапеза.

В голове Ноя всплыли воспоминания о первых днях на Берегу, когда в любой палатке лежала заначка с марихуаной. От неё голова шла кругом. Резкий, похожий на ментол запах соблазнял не хуже женщин.

Если бы на женщин в пылу страсти набрасывались так же, как на еду после выкуренного косяка, то браки рушились бы гораздо реже.

– Слушай, я не лезу в ваши дела, но…

– Лезь, – перебил Гизмо. – Мы бродяги – вечно в пути. Ведя такую жизнь, запрещено замыкаться в себе. Язык сам развяжется рассказать какую-нибудь историю, а уши с удовольствием послушают другую.

– Так вы путешествуете?

– А как ещё можно оказаться в глуши, из которой мы тебя вытащили? Мы находим самые неприметные дороги. Это магия, – на этом слове он сделал паузу, даже Бомбо перестал жевать, – в каком-то смысле. Скитальцы, что нам попадаются: каждый из них – целый мир. И всё зависит от того, куда свернуть на следующем повороте. Иногда мы выбираем путь, но чаще лишь следуем ему.

Ной зачарованно слушал. Когда он плёлся по безжизненной дороге в никуда, то обдумывал, как ему жить дальше. То, что описал Гизмо, походило на план. Ною это понравилось. Слова звучали как-то правильно.

– Но чем вы живёте? Надо же откуда-то брать деньги на бензин, еду, – Ной запнулся. Только сейчас ему пришло в голову, что троица может оказаться преступниками.

– Ты побледнел, – сказал Гизмо. – Остынь. Мы, конечно, не ангелы, но не настолько ужасны, как ты сейчас подумал.

– Тогда кто вы?

Гизмо пожал плечами.

– Никто. Повседневный труд и жизнь в дороге несочетаемы. У нас нет банковского счёта. Но мы нашли способы зарабатывать и при этом никому не вредить.

Новые факты об этих чудаках сбивали Ноя с толку. Словам Гизмо хотелось верить, и Ной не сопротивлялся его вкрадчивому голосу. Он молчал, догадываясь, что всё остальное ему расскажут, если сочтут нужным. Так и случилось.

– Города, – начал Гизмо, – в котлах, где одновременно варятся столько судеб, всегда находятся места для выплеска эмоций. Бои без правил, например. В них правит наш непревзойдённый Бомбо, – он посмотрел в зеркало заднего вида на великана. – Даже размеры не отражают истинную силу его кулаков. А когда уже ни у кого не остаётся сомнений, что он непобедим, появляется Сид, – Бомбо опять засмеялся. – Думаю, ты уже догадался, кто тот единственный человек, делающий ставку на него. Разумеется, иногда всё идёт не по плану, но мы странствуем достаточно долго, чтобы не попадаться и вовремя уносить ноги. Часто меняем страны. Иногда материки.

– Неужели выигранного таким образом хватает на жизнь?

– Нет, конечно. Но мы много чем перебиваемся. Предвещая твой следующий вопрос: нет, я не беспокоюсь, что ты настучишь в полицию. Всё, что случается в дороге, остается на ней. Раскрытые тайны возвращаются под замок, а об их существовании напоминает только поднявшаяся из-под колёс пыль. Так устроена Дорога, – последнее слово он произнес так, словно говорил о чём-то живом. – Этого не понять, пока не отдашь себя – на время или навсегда – странствию.

Слова проникали в душу, заставляя кожу покрыться мурашками, а волосы наэлектризоваться. В груди что-то билось. Не сердце, что-то торжественное. Ной понял. Ему хотелось понять.

Гизмо вжал педаль газа в пол, и Ной удивился, как их развалюха развивает такую скорость. Он искал, за что схватиться, и выпрямил ноги, как солдат на марше, вдавливая себя глубже в липкое сидение.

Пикап набирал чудовищную скорость, достойную погонь в стиле Джеймса Бонда. Ной поискал на приборной панели спидометр, и результат не утешил – стрелка мёртвым грузом висела на нуле. Машина догнала байк Сида и поравнялась с ним. Звёздная ночь незаметно сменилась предрассветными сумерками, окрасив мир мягкой синевой.

Сид помахал Ною. На такой бешеной скорости это выглядело пугающе. Шлем с солнцезащитным забралом скрывал лицо, но Ной был уверен, что и сейчас широкая улыбка не сходит с физиономии парня.

Пикап и мотоцикл вписывались в длинный дугообразный поворот. Они миновали своеобразный проход между холмами, и за ними открылся вид на дальнейший путь. От увиденного у Ноя отвисла челюсть. Дорога вновь извивалась, уклоняясь к югу, а параллельно ей, на востоке, из-за хребтов заснеженных гор солнце уже дарило миру первые лучи. У далёких белых вершин парили худые облака, сторожащие вверенную им границу. По мере того, как солнце пробуждалось от сна, снежные вершины гор охватывал пожар.

И как Ной мог не знать, что такая красота находилась всего в дне пути от Берега?

– У-у-у, – послышался сзади Бомбо. Он припал к окну и с детским восторгом взирал на открывшийся вид.

С трудом Ной отвёл взгляд, оценивая предстоящий маршрут. На фоне утренней пустыни выделялся маленький городок. В небе над ним висела луна, словно не желавший уходить гость.

– Только скитальцы видят подобное, – нарушил тишину Гизмо. – Они идут, и путь им освещают звёзды и луна, а когда самый тёмный час остаётся позади – небо победоносно вспыхивает, – он сбросил скорость, машина направлялась в город. – В утреннем свете мы и находим временные пристанища. Некоторые находят в них даже дом. Каждое новое место – новый шанс остепениться. Сойти с Дороги.

Бомбо издал протяжный звук. Нечто среднее между вздохом и бурчанием. В глазах Гизмо Ной на секунду увидел что-то, от чего защемило сердце: печаль долгого бремени.

– Остановимся там на день, а ночью снова в путь. Если захочешь, мы высадим тебя, и наши пути разойдутся.

Ною показалось, что Гизмо прекрасно знает, что тот никуда не уйдёт.

– Посмотрим.

* * *

Прежде чем они нашли мотель на окраине, пришлось проехать через весь город. Гизмо вёл пикап по широким двухполосным улицам, и на заре выходного дня город ещё не проснулся. Гудящие в тишине фонарные столбы напоминали шахматные ладьи. У обочин в ряд выстроились припаркованные машины. Лишь в редких окнах домов горел свет.

Взгляд Ноя прилип к невысоким, двух-трёхэтажным зданиям. Их разделяли узкие переулки. Всё казалось непривычным. Дорожные знаки, которых Ной никогда не видел; разметка улиц другого цвета; таблички с утренним меню возле закусочных, где цены указывались в американских долларах, а не австралийских. Даже язык был немного чужой. Ной предположил, что город совсем новый, построенный по западному типу. Очень легко было представить здесь американский Дикий Запад: достаточно заменить современные автомобили лошадьми и завалить дороги навозными кучами.

– Приехали, – прервал все размышления Гизмо. – Почувствуйте землю под ногами.

Они остановились напротив длинного одноэтажного здания с пристройкой, напоминающей конуру пса-переростка. В центре пустой парковки справляла нужду дворняга.

Моторы затихли. Все четверо спутников собрались рядом, разминая затекшие мышцы.

– Мы с Сидом снимем комнату. Бомбо, Ной, разгрузите пока вещи.

– Гизмо, у меня нет… – начал Ной, но его оборвали.

– Мы тебя подвезли, мы позаботимся и об отдыхе. Забудь про деньги.

Ной медленно кивнул, не уверенный, как ему ответить на щедрое предложение. В результате он промолчал.

Гизмо и Сид направились в сторону «конуры»-пристройки. Проходя мимо Ноя, Сид подмигнул ему. Ной улыбнулся и поднял вверх большой палец.

Бомбо снял с кузова тент и принялся разгружать вещи. Он поднял сорокакилограммовый рюкзак Ноя, как пустую картонную коробку. Ной бережно принял свои вещи.

Скоро из «конуры» вышел Сид.

– Сходите к командиру. Там один вредный старикашка жмётся сдавать нам комнату.

Сид присел на корточки и стал ощупывать шины байка, а Ной и Бомбо пошли к пристройке. Ещё с улицы послышались крики. Входя внутрь, Бомбо пригнул голову – дверной проём и потолок оказались для него низковаты.

– …И имейте в виду, если на вас поступит хоть одна жалоба, то вы уберётесь отсюда немедленно, иначе вас вышибут копы! А я их вызову, не сомневайтесь!

– Разумеется, – сказал Гизмо.

– Со мной шутки плохи – у меня есть друг в полиции. Я даю вам ключ только при условии, что этой же ночью от вас не останется даже запаха. Вы…

Низкий человек опешил при виде Бомбо. Судя по недозаправленной рубашке и перепутанным пуговицам, его только что подняли с постели. Под примятыми волосами пряталась лысина. Он окинул вошедших прищуренным взглядом, как человек, следящий за потенциальными ворами. На его бейдже Ной прочёл имя «Ронни».

– Поставьте свои имена под нашими, – сказал Гизмо, кивнув на раскрытый перед хозяином журнал.

– Не «поставьте», а укажите полные инициалы, сегодняшнюю дату, номера телефонов и подпись. У меня всё по регламенту.

Бомбо шагнул вперёд, как зомби. Он сгорбатился над стойкой с кассовым аппаратом и маленьким звонком (видимо, такие существовали в каждой гостинице, даже в тех, где были бесполезны) и завозил ручкой по бумаге. В его состоянии письмо давалось ему с трудом.

В задней части помещения находилась спальня, занятая голым матрасом. На скомканном одеяле валялся порножурнал. Ронни проследил за взглядом Ноя и закрыл дверь.

Бомбо отложил ручку. Когда Ной приблизился, на стойку перед ним опустилась морщинистая рука.

– Не хитри, парень.

Ухмылка хозяина говорила, что ему нравилось производить таким образом впечатление на приезжих. Ной кивнул и опустил взгляд. На последних занятых строчках журнала были указаны имена: Габриэль, Бартоломей, Алистер. Пожалуй, троица переусердствовали с выбором псевдонимов. Впрочем, как и с теми именами, которыми представились Ною.

Ной вписал себя, и спустя пару минут ключ был у них.

– Не потеряйте, – буркнул хозяин.

– Конечно.

– И не создавайте проблем в городе. Здесь всё тихо, и лишнего шума никто не хочет. Тем более, от приезжих, – повторил он.

Спутники вышли. Сид ждал их, сидя на байке.

– Если я спустя годы стану таким же, как этот старикашка, пристрелите меня.

– Почему ты называешь его стариком? – спросил Ной. – Вряд ли ему больше сорока.

– Потому что душа его уже состарилась. Она сочится желчью.

Ной задумался.

– Забудьте. Достаточно, что ключ у нас, – сказал Гизмо и взвалил на себя часть общего багажа. Сид взял одну сумку, великан подхватил остальное. Все уставились на Ноя.

– Я вас догоню, – он выдавил улыбку, надеясь, что та выглядит естественно. – В моём рюкзаке хрупкие вещи, я сперва хочу всё проверить. Не ждите меня.

– Как скажешь. Наша комната в самом конце.

– Я первый в душ! – Сид рванул с места. Бомбо пробурчал что-то неразборчивое и поплёлся следом за Гизмо.

Оставшись один, Ной облегчённо выдохнул. Знойный ветер растрепал ему волосы. Город спал, и наблюдать за Ноем могли только далёкие горы. И всё-таки не стоит забывать об осторожности. Особенно сейчас, когда рядом новые спутники. Ему не хочется их разочаровывать.

Фантазия уносила Ноя всё дальше от пустыни, к живописным морям и городам, новым людям, которые повстречаются на пути. На Дороге. Где Ноя примут таким, какой он есть, и больше не придётся притворяться. Главное, продержаться сегодняшний день, а дальше всё получится. Обязательно получится.

Ной оттащил рюкзак в тень пикапа. От предвкушения по телу прошла приятная дрожь. Ной подумал, как давно не стоял на настоящем асфальте. Он провёл по нему рукой, к пальцам прилипли песчинки. Прохладная земля согревалась в свете нового дня. Убедившись, что за ним никто не следит, он потянул молнию.

От ударившего в нос запаха пришлось отвернуться, глаза заслезились. Сваленные вместе человеческие головы уже разлагались. Их волосы слиплись от засохшей чёрной крови и переплелись в сложный узел. Искривлённые гримасами лица были белые, как луна. Ной старался выдержать взгляды мёртвых глаз. Кто-то смотрел с удивлением, другие с ужасом. У одной из женщин во рту не хватало половины зубов, на губах застыл отчаянный вопль.

Дыхание Ноя участилось, лоб покрылся испариной. Он натянул на рот и нос футболку, чтобы легче дышалось. Ной водил руками по холодной плоти тех, кто был всей его жизнью на Берегу, там, на белом песчаном пляже, куда съехались многие люди в поисках лучшей жизни, на пляже, по которому они прогуливались каждый день, раня ноги об острые ракушки.

Ной задержал дыхание и трясущимися руками поднял одну из голов. Погладил её. Грязные пряди волос скрывали красивое лицо девушки с крошечным шрамом на щеке.

На обрубке шеи остались синяки от удушья. Ной поцеловал холодные губы. От запаха гнили его чуть не вырвало, но он не отпускал голову. Ною хотелось увидеть лицо девушки в лучах огненного восхода, как он любил смотреть на неё при жизни. Восход ей шёл.

Словно лунатик, Ной почти покинул укрытие пикапа, но вовремя пришёл в себя. Он вернулся в тень, прижимая голову к груди и озираясь. Ни души. От страха быть пойманным хотелось забиться под днище машины. Руки сами, словно не доверяя Ною, положили останки девушки в рюкзак и застегнули молнию. По щекам текли слёзы.

Ной сел и прислонился спиной к пыльному колесу. Осталось чуть меньше суток, прежде чем запах разложения станет слишком явным. Нужно придумать, как без лишнего внимания избавиться от рюкзака. Сегодня же.

Ной встал и направился в комнату мотеля, так и не заметив прищуренный взгляд, провожающий его из пристройки.

* * *

– А-а-а!!!

Ной вскочил с кровати. Одеяло связалось на нём смирительной рубашкой. Глаза резал свет ламп, чьи абажуры валялись на полу. Стены превратились в театр теней, где главная роль отводилась носящемуся, как торнадо, Сиду. Он захохотал и плюхнулся на кровать Ноя. Тот наконец справился с одеялом и отмахнулся от протянутого гамбургера.

– Я тут повеселился. Проще дойти пешком до Луны, чем разбудить тебя. На вот, кусни. Тут несколько слоёв забегалочного мяса и тонна острого соуса, чтобы скрыть дерьмовый вкус. Получилось неплохо!

В творившемся безумии у Ноя не получалось сосредоточиться. Из выкрученного на всю громкость радио лилась музыка. Комната тонула в завораживающем женском вокале, поющем о богах и монстрах. Шатаясь, словно контуженый, Ной вырубил все источники света и шума. Музыка оборвалась, но вместо тишины в комнате повисло шипение телевизора, на который Ной в суматохе не обратил внимания.

Маленький экран с помехами показывал прогноз погоды. На географической карте несколько туч сливались в одну. Ной уже собирался надавить на кнопку выключения и застыл. Сквозь белую рябь ему показалось, что он видит очертания Северной Америки. Тихий океан омывал западное побережье.

Какой смысл показывать такой прогноз погоды в Австралии?

– Ты не знаешь, от чего отказался, – Сид так резко вскочил с кровати, что чуть не сшиб Ноя. Юноша выключил телевизор и запихнул в рот остаток гамбургера. Капля соуса раскрасила белую простыню.

Ной осознал, что снаружи стемнело, и через окно в комнату пробивается лишь свет фонаря.

– Сколько я спал? Когда я ложился, солнце только поднималось.

– Ага, ты весь день продрых.

Сид зажёг одну из ламп и вернул на место абажур. Комнату окутал мягкий зеленоватый свет. Рюкзак Ноя по-прежнему стоял в углу ванной, где в крошечном помещении умещались туалет и душ. Он пошёл туда.

– А где остальные? – спросил Ной из ванной. Он открыл кран в раковине и под шум воды проверил, не тронут ли рюкзак.

– Осматриваются в городе, изучают людские души, всё, как обычно. Я походил с ними какое-то время, а потом вернулся. Это не городок, а обитель скуки. Тут даже Макдональдса нет.

– Когда они вернутся? – Ной ополоснул лицо и уставился на нервное отражение в зеркале.

– Кто знает. Надеюсь, никогда!

Ной справил нужду и вернулся в комнату.

– Мы же собирались уехать ночью.

– Не парься, сейчас только вечер, – Сид сделал кувырок через кровать и свесился головой к полу. – И у меня есть идея, как его скрасить!

Из тумбочки прикроватного столика появилась бутылка текилы и два лимона. Ной сразу хотел отказаться, но увидел другую возможность. От содержимого рюкзака не получалось избавиться, пока вся троица находилась в номере. Теперь, раз остался только Сид, у Ноя созрел план.

– Хорошо, но после мы пойдём искать Бомбо и Гизмо, если они не вернутся.

Ной надеялся, Сид не задумается о том, что спутники могут вернуться в номер в их отсутствие. Сейчас главное было выманить Сида.

– Годится. Я разливаю.

Ной взял стакан. Когда они вчетвером покинут город, всё прочее останется в прошлом. На этот раз навсегда. Он исправится.

А пока небольшой отдых пойдёт на пользу. В свете последних событий выпить ему просто необходимо.

– У тебя случайно нет соли? – спросил Сид.

* * *

Очередной стакан стукнулся о столик. Ной пил мало, и разум оставался ясным, но тело расслабилось. Сид наполнил стаканы остатками текилы, часть пролилась на пол. Он засмеялся и взмахнул рукой. Пустая бутылка разбилась о стену.

– Мы не произнесли ни одного тоста. На твоей родине это принято? Там, где я родился, не толкали тосты во-о-бще-е. Надо это исправить. Поэтому мы не выпьем, пока не придумаем тост.

За время их разговора Ной услышал множество историй о странствиях троицы. Порой настолько нереалистичных, что его пробирал смех. Сид травил свои байки с такой страстью, словно сам в них верил.

– Ну всё, – сказал он, – твоя очередь. Расскажи, какого чёрта ты делал на той дороге?

Внутри Ноя всё рухнуло. Над ним нависли мёртвые взгляды людей из рюкзака. Он знал, что не вспомнит ни как обезглавливал трупы, ни что его спровоцировало. Тогда он впал в транс, такой же, как сегодняшним утром. И очнулся уже на дороге, волоча за собой остатки рассудка и дюжину голов.

И сейчас стало ясно, что ему не хочется с ними расставаться.

Ной боролся с помутневшим рассудком, который пытался найти отговорки, чтобы оставить головы. Сохранить старых друзей. Эта внутренняя борьба сводила с ума. Мысли не слушались и звучали в голове сами по себе. Убеждали. Описывали, как будут выглядеть черепа Гизмо, Бомбо и Сида в общей куче.

Всё оборвалось. Бушующий внутри пожар потух так же внезапно, как обрывается шторм в море. Призраки ушли. Ной снова стал цельной личностью. Опустошённым и перепутанным, но самим собой. Сид ждал ответа, подперев подбородок руками. Он не обращал внимания, что Ноя бросило в холодный пот.

– За той дорогой был океан. Я жил на берегу. А потом ушёл.

– Решил поиграть в Робинзона? Давай, выгладывай.

Как кусочки мозаики, Ной вновь сложил в голове воспоминания о днях на Берегу. Соврать Сиду, что их не было, он бы не смог.

– Нас было около тридцати.

– И кому пришла в голову идея вас всех собрать?

– Не знаю, никому. Случилось так, что в один момент те, кому это было нужно, просто обо всём узнали. Всё походило на волну. Она появилась и росла. Горстка людей, не знавших друг друга, собралась ради одной цели.

– Какой?

Ной в последний раз задумался, стоит ли продолжать.

– Спрятаться от жизни. Не было никого, кто пришёл бы туда счастливым. Эти люди хотели уйти от мира, с которым потеряли связь. И я в том числе. Мы жили в палатках, строили примитивные дома, сами добывали еду. Делали всё, чтобы поскорее забыть прошлую жизнь. Некоторые уходили. Пешком, по той самой дороге. Не всем понравилось жить, как отшельникам.

– Я полюбил это место и людей, – продолжил Ной. Собственный рассказ настолько увлёк, что он слышал только шум накатывающих волн. – Это как после жизни в приюте обрести семью. Презрение и предрассудки остались позади. Мы жили почти в утопии.

– Кто начинает так думать, совершает огромную ошибку.

Ной вздохнул.

– Верно. Общества рушат женщины.

– А вот теперь ты говоришь истину.

– Мой мир разрушила всего одна. В её волосах лучи солнца отражались золотом, а когда они выцвели, то стали похожи на янтарь. Шрам на щеке напоминал полумесяц. Она была рождена для того, чтобы танцевать под руку с ветром.

Текила скатилась по горлу. Ветер с улицы пробрался в комнату через окно. Ною захотелось вырваться из четырёх стен и дышать свежим воздухом, пока не закружится голова.

– И, разумеется, она выбрала кого-то другого, а не тебя, – сказал Сид.

Ной помолчал. И так было ясно, каков ответ.

– И тогда я ушёл. Так было лучше для всех.

– Ну вот и тост: за победу над призраками прошлого, – он тоже выпил. – Итак, наших спутников всё нет, а значит, давай их найдём. В путь!

Ной поспешил к двери. На улице фонари ловили тени случайных прохожих. Взгляд Ноя приковало небо. Как и пару дней назад, он искал знакомые созвездия и удивился, когда не обнаружил ни одного. Словно он находится в другой части земного шара.

Решив, что ему померещилось, он несколько раз с силой сжал и раскрыл веки. Не помогло. Небо оставалось чужим.

– Догнал! – Сид повис на плечах Ноя. – Теперь расслабься, дорога сама выведет нас туда, куда надо.

Они пошли, и Ной позабыл о странном небе. Это было не важно. Сейчас мысли занимал план избавления от улик в рюкзаке. Когда мотель потерялся из виду, Ной остановился.

– Мы оставили дверь незапертой.

Сид отмахнулся.

– Какая разница? – он икнул. Ной ожидал долгих препирательств, но вышло наоборот. – Хотя ладно, командир бы не одобрил. Возвращаемся.

Ной удержал Сида.

– Один я справлюсь быстрее, а ты пока проветрись тут. Давай мне ключ.

Ной ждал, пока Сид проверит многочисленные карманы длинных шорт. Ничего не найдя, он развёл руками:

– Упс! Должно быть, забыл в номере.

Ной оставил Сида ждать на тротуаре и пошёл обратно. Всё оказалось проще, чем он думал. Осталось вернуться в номер и без лишнего шума протащить рюкзак до примеченного утром мусорного контейнера. Контейнер стоял за углом здания и был виден только со стороны пустыни. Если бы Ной специально не осматривал местность, то сам бы его пропустил. Он спрячет головы внутри.

Рюкзак наверняка провонял слишком сильно. Позже Ной придумает, как его «потерять» в дороге.

Спустя пятнадцать минут он вернулся к месту, где оставил Сида. Юноша испарился. Пытаясь отдышаться, Ной шёл по тротуару и споткнулся обо что-то. Там, где секунду назад ничего не было, лежала вытянутая нога Сида. Тот сидел на тёплом асфальте, прислонившись к стене здания.

– Закрыл дверь? – сонно спросил он. Ной кивнул. Он не мог понять, как проглядел спутника, лежащего прямо перед ним. Ной мог поклясться, что секунду назад тротуар был пуст. – Тогда помоги мне встать, а то задница уже онемела.

Они пошли вперёд. Улицы вели через перекрёстки и переулки, и за всё время ни один прохожий не удостоил их взглядом. Ною не терпелось покинуть город и навсегда забыть о том, что здесь произошло, но всё будто замедлилось.

Ной ускорял шаг, и Сид начинал отставать. Медленно проезжали машины, из окон которых звучала одна и та же радиостанция с неторопливым блюзом. Курильщики возле баров бесконечно долго тянули сигареты. Они как бы говорили Ною: спешат только дураки.

– Слушай, у меня вопрос, – впервые заговорил Сид с начала прогулки. Они бродили уже около получаса, и путь им указывали только собственные тени.

– Да?

– Та красотка с Берега. Ты в неё втюрился, а когда не получил, тебе пришлось свалить. Стоила она того?

– Смог бы ты каждый день видеть любимую женщину с другим? Стать изгоем, ведь каждый знает, как ты облажался?

– Я спрашиваю про другое: стоила ли она того?

Ной об этом не задумывался, когда вырезал лагерь. Но это был последний раз, когда он так погорячился. Теперь он будет спокоен, и всё пойдёт отлично.

– Почему ты спрашиваешь?

– Да так, – Сид улыбнулся, – много я таких историй слышал. И для меня по-прежнему загадка, насколько часто они происходят не напрасно.

Внутри Ноя заговорил голос, который когда-то принадлежал ему, а сейчас стал чужим. Ной потерял его задолго до того, как попал на Берег. Потерял ещё во времена, когда его голос исказили первые слова ненависти ко всему на свете. Сейчас голос сказал всего несколько слов: «Лучше бы ты умер, чудовище».

– Нет, она того не стоила.

* * *

Бомбо и Гизмо сидели за крошечным столиком у стеклянной витрины кафе, поедая гамбургеры. Надпись перед входом в заведение гарантировала «самое вежливое обслуживание в городе». Когда Ной и Сид вошли, женщина за стойкой смерила их недовольным взглядом и, фыркнув, ушла обслуживать других клиентов. Температура в маленьком кафе поднялась до экваториальной из-за жара с кухни. Воздух пропитался запахами мяса и вонью горелого масла.

– Командир! Как у вас погодка? – спросил Сид, подсаживаясь за стол.

– Дождь обещают, – Гизмо кивнул на соседнюю часть улицы. – Тут есть заправка. Зальём полный бак и отправимся дальше. Ты с нами, Ной?

Ной кивнул. Гизмо подошёл к стойке, чтобы расплатиться, и фыркнувшая на Ноя женщина как раз возвращалась с кухни с очередным заказом. Когда она увидела Гизмо, на её лице промелькнуло удивление, какое бывает, когда с трудом узнаёшь старого знакомого. Странно, ведь он сидел у неё на виду.

В пути до мотеля все молчали, один Сид напевал песню со словами на непонятном языке. Ной стиснул зубы от напряжения, борясь с желанием поторопить спутников.

Он первым вышел на парковку, и мигающие красно-синие огни полицейской машины зарябили в глазах. Ной подумал, что может успеть повернуть назад, но зазевавшийся Бомбо сшиб его с ног.

Две фигуры в форме обернулись на шум. Рядом с ними стояла женщина в обтягивающих до талии джинсах. Густой макияж неудачно скрывал синяки под глазами. Маленькая, с торчащими сосками грудь выпирала под узкой майкой. Офицеры переглянулись. Один из них просунул большие пальцы за ремень, на боку качнулась кобура с пистолетом. Другой жестом подозвал их.

– Если вы остановились в этом мотеле, вам придётся ответить на несколько вопросов.

Снова этот чудовищный акцент. Ной поднялся с земли, вспоминая, где мог проколоться. Зачем бы ни явились копы, он не даст им повода себя заподозрить.

Теперь первым шёл Гизмо, остальные следом. Глаза Сида озорно блестели.

– Проблемы, офицеры? – спросил Гизмо.

– Я офицер Томпсон, – вместо ответа сказал крупный лысый мужчина. Его отвисший живот накрывал пряжку на ремне. Он указал на молодого напарника. – Это офицер Ригс. Для начала назовите ваши имена.

Гизмо назвал себя фальшивым именем и начал перечислять остальных. Ной уже забыл об этом. От мысли, что они могли проколоться на такой мелочи, сердце забилось сильнее. Молодой коп вышел вперед.

– Закройся. Пусть остальные сами назовут свои имена.

Он смерил Гизмо вызывающим взглядом. Офицер Томпсон с неохотой встрял:

– Спокойнее, Ригс. Мы хотим оставить у приезжих только хорошие воспоминания о нашем городе, – молодой полицейский отступил. – Но соблюдём формальности. Пусть каждый назовет своё имя. Сам.

Память никого не подвела. Даже Бомбо впервые произнёс нечто членораздельное. Томпсон сверился с блокнотом.

– Документы?

– Нас ограбили на дороге, – ответил Гизмо. Ригс сплюнул.

– Что ж, с этим мы ещё успеем разобраться… Перейдём к делу. Пропал владелец мотеля, в котором вы поселились. Эта… дама, – он кивнул на женщину в обтягивающих джинсах, – видела, что кто-то… пожалуйста, покажите, кого вы видели?

Она указала пальцем на Ноя.

– Его.

– Она видела, как вы покинули комнату менее часа назад, а затем… Впрочем, пусть эту часть она тоже расскажет сама.

Помявшись, женщина начала:

– Ну, я была тут поблизости. Там, на углу. Ждала, э-э, своего парня. Ронни. Ну и пока ждала, видела, как этот бородатый, – она снова кивнула на Ноя, – вошёл в мотель, а через пять минут выбежал оттуда. Весь какой-то взвинченный был. Короче, подозрительным мне показался. А Ронни всё не появлялся, хотя я уже и в дверь стучалась, ну и…

– И сколько Ронни тебе платит за такие встречи? – хихикнув, спросил Сид.

На лице молодого копа промелькнула радость задиры, нашедшего повод для драки. Он схватил Сида, пытаясь заломить ему руку, но Бомбо легко его оттолкнул. Ригс покраснел. Щёлкнула застёжка на кобуре.

– Стоять! – рявкнул Томпсон. Дрожащая проститутка нырнула ему за спину. Оба офицера держались за пистолеты. – Я уже имею право арестовать вас всех, и сделаю это. Приезжаете в город без документов, называетесь, я уверен, фальшивыми именами, пьянствуете, – он посмотрел на Сида, – а теперь нападаете на офицера. Сейчас вы не в наручниках только потому, что я хочу знать, где Ронни. Когда я приехал, эта шлюха ломилась к нему в дверь. В это время он всегда дома и ждёт, пока я его навещу. Ещё пару часов назад мы говорили по телефону, и он предупреждал меня о вас.

В повисшей тишине слышалось только напористое дыхание людей.

– Вы заподозрили в его исчезновении нас? – спросил Гизмо.

– Догадливый говнюк, – сказал офицер Ригс.

Томпсон вытащил пистолет.

– Ригс, дуй к машине и вызови подмогу. А мы с гостями прогуляемся до их номера. Постарайтесь не натворить глупостей, парни, – щелчок предохранителя дал понять, что он не шутит. Женщина за ним отошла на несколько шагов. – Тебя я тоже не отпускал, дорогуша. Пока я не разберусь, куда пропал Ронни, никто не уйдёт. Теперь шагайте. Все.

Томпсон сопроводил их до комнаты. Пока Ной возился с дверью, дуло пистолета сверлило в спине дыру. Ной вошёл первым и включил свет. Царивший бардак украшала разбитая лампа и осколки бутылки на полу. Томпсон приказал всем выстроиться вдоль стены, словно для расстрела.

Полицейский осмотрел комнату. Вернувшегося напарника он встретил притворной улыбкой.

– Что ж, Ригс. Проведём практический урок. Что в комнате кажется тебе подозрительным?

Офицер огляделся.

– Кровать, сэр? Из всех она единственная заправлена, хотя при этом в комнате погром.

– Именно. Либо кто-то слишком трепетно относится к постельному белью, либо что-то скрывает. Сними-ка.

Ригс стянул одеяло. На белой простыне размазались красные пятна.

– Бинго, – сказал Томпсон.

– Эй, это ж просто соус, – сказал Сид. – Капля соуса с гамбургера.

– Если это не следы от бифштекса с кровью, то у всех вас проблемы. И здесь явно не капля.

Он был прав. Пятно, что оставил Сид, затерялось среди множества других. Томпсон не отрывал мрачного взгляда от простыни. Чёрное дуло целилось в Ноя, представляющего, с какой легкостью пуля проходит сквозь органы и кости, а затем с фонтаном крови вылетает с другой стороны.

– Итак, куда ты спрятал тело? Я и так догадываюсь, где оно, но даю шанс признаться. Бедняга разнюхивал здесь что-то и попался тебе, так? Он говорил мне, что собирался проверить твой рюкзак. Ронни зашёл в номер, пока вас не было, а потом ты вернулся. Возможно, эта встреча была неожиданностью для вас обоих. Ронни не был силачом, даже ты мог убить его. У тебя было всего несколько минут, чтобы замести следы. Ты быстро сообразил. Правда, с простынёй перестарался.

Его раскололи. В горле застрял ком ужаса. По глазам Томпсона Ной понял, что тот выстрелит. Что бы Ной ни сказал – ему конец. Ни враньем, ни правдой уже не спастись.

Ригс вытащил из кобуры пистолет.

– Чего молчишь, говнюк, язык проглотил? Говори, а не то я сам…

Прогремели выстрелы. Первые секунды Ной ждал, как подкосятся ноги, и он рухнет замертво. Но он стоял, а на пол брызнула чужая кровь. Женщина кричала, пока не кончился воздух в лёгких. К тому моменту Ной выбежал с тремя спутниками из комнаты, несясь к пикапу.

Когда Бомбо бросился на молодого офицера, две пули разворотили его руку и живот. Каждый из полицейских сделал по выстрелу. Ригс повалился под тяжестью великана. Бомбо единственным ударом по голове лишил офицера сознания. Гизмо набросился на Томпсона и принялся его душить.

– Проклятые ублюдки, – выдавил офицер на последнем выдохе. Пальцы на пистолете разжались.

– Ты прав.

Гизмо душил его, пока не лишил сознания. Поднявшись, он прокричал:

– Вещи в руки и бегом!

Ной пришёл в себя от шока и увидел, как Гизмо хватает его рюкзак. Перед глазами мелькнули щёлкающие челюстями головы. Он лишился последнего шанса выкрутиться из этой истории.

Из-под колёс вырвалась пыль, и пикап помчался по автостраде. Город проводил их воем полицейских сирен. Кровь Бомбо растеклась по заднему сидению. Он стонал. Сид снял с себя майку и приложил к ране. Его байк остался на парковке.

Они покидали город, как беглецы.

– Скоро остановимся у заправки, – сказал Гизмо. Ной мечтал забрать себе чуточку его спокойствия.

– Откуда ты знаешь, что она там будет? И как нам заправиться с полицией на хвосте?

Ответа не последовало. Ной паниковал, но от молчания спутников стало легче. Меньше всего ему хотелось обсуждать произошедшее с Гизмо. Он наверняка обо всём догадался. Не мог не догадаться. Почувствовал гнилостный запах, пока нёс рюкзак. Остальное складывалось, как дважды два. Новая жизнь закончилась, не успев начаться.

Луна в небе усмехалась Ною неполным ликом.

* * *

– Как тебе звёзды, Ной?

Он вздрогнул. На заднем сидении откинулся измазанный в крови Сид и ослепительно улыбался. Бомбо лежал без сознания, истекая кровью. Создавалось впечатление, что до его ран никому нет дела. Пропитавшаяся кровью майка давно валялась на полу. Новую повязку никто не наложил.

– О чём ты?

– Об их красоте, о чём же ещё? – Сид хихикнул. – Многие звёзды давно сгинули, но их свет продолжает указывать нам путь в ночи. Это же прекрасно! Я сам, как звезда: давно мёртв, но по-прежнему виден другим.

Улыбка превратилась в оскал, Ноя передернуло. Он отвернулся к покрытому белыми точками небу, на котором снова сияли чужие созвездия. Как такое возможно? Не могли же они переместиться на другой материк.

Оглушительный раскат грома разнесся по округе. Дождь обрушился так резко, будто они оказались внутри тучи. Холмистая дорога поднималась вверх, и когда они миновали вершину, Ной не поверил своим глазам. Мёртвые земли пустыни, что были раньше вокруг, сменились густым еловым лесом. От часто мелькающих молний зарябило в глазах. Ной больше ничего не разглядел за усилившимся дождём. Только впереди горел какой-то свет.

Ной оглянулся, стараясь не встретиться с кем-нибудь взглядом. Полицейские мигалки отстали.

– Почти приехали, – сказал Гизмо. Стрелка топлива вошла в красную зону. – На твоём месте я бы не пытался убежать, Ной. Всё равно Дорога опять сведёт нас вместе.

Ной не собирался убегать. Если он это сделает, то последуют новые убийства. Он не сможет удержаться. Лучше поскорее умереть, пока собственные мысли принадлежали ему. Гизмо и Сид наверняка его убьют.

Бензин почти кончился. Гизмо отпустил педаль газа и позволил машине самой катиться с горки. Источником света впереди оказалась заправка. Они подъехали к единственной свободной колонке. На двух других висела табличка «Не работает», а третью занимал покрытый ржавчиной «Мустанг» с классическими, как на картинках, полосками на крыше и капоте. Водителя не было.

Гизмо и Сид хлопнули дверьми, даже не взглянув на Бомбо, Ной тоже вышел. Снаружи гремели капли дождя, своим звучанием напоминая аплодисменты. Воздух наполнился озоновой прохладой. Мир мерцал, превратившись в световое шоу.

– Заполняй бак, а я поищу что-нибудь для Бомбо, – сказал Гизмо, направляясь к примыкающему магазинчику. За опущенными жалюзи горел свет.

– Вряд ли ты найдёшь там дурь, – Сид вставил заправочный «пистолет» в бак, насвистывая веселую мелодию. Кажется, он старался подстроить ритм под раскаты грома. С его рук и обнажённого торса стекала кровь.

Кем были его спутники? Какого чёрта они не пытались спасти своего друга? Может, они какая-то секта или культ, а все эти рассказы о Дороге – часть их религии? Как ещё объяснить такое безразличие к происходящему.

Ною было страшно. Но настоящий ужас пришёл, когда раздался третий за эту ночь выстрел.

В окне магазина на заправке мелькали тени. Из распахнувшейся двери выбежал чернокожий человек. Он держал пистолет и локтем сдавливал шею Гизмо. Ноя заметили.

– Эй, ты, не рыпайся!

Дуло пистолета металось от виска Гизмо к Ною. Грабитель заметил и Сида. Тот поднял голову, стряхивая с пистолета в бак последние капли.

– Да тут собралась целая вечеринка!

– Заткнись! – грабитель заметался. – Я забираю вашу тачку. Шелохнётесь – завалю!

– Но у тебя же есть своя тачка, парень, – Сид кивнул на «Мустанг». – Зачем тебе наша?

Грабителя это разозлило.

– Чё? Я сказал, что забираю вашу тачку, падла! Заткнись, или я продырявлю твою тупую башку!

Ной взмолился, чтобы их догнала полиция, хотя уже не верил, что это возможно. Даже с Томпсоном и Ригсом было бы больше шансов выжить, чем с этим отморозком.

– Машина останется у нас, – сказал Гизмо. Его спокойствие вместе с кривляньями Сида выводило Ноя из себя. Неужели они не понимают, что их всех могут перестрелять?

Словно назло, Сид и Гизмо по очереди произнесли:

– Мы видели твоё цветное личико. Неужели теперь ты отпустишь нас?

– Стоили несколько баксов жизни того парня за прилавком?

Ярость в глазах грабителя говорила, что сейчас он выстрелит. Вдруг Гизмо ударил его затылком по носу, хлестнула кровь. Оба закачались в странном танце, в котором Гизмо пытался вырваться из цепкой хватки, а грабитель удержать равновесие. Их ноги переплелись. Ной видел, как два тела согнулись пополам, и оба схватились за ствол.

Короткая вспышка слилась с отблеском молнии. Гизмо упал на мокрый асфальт с дырой в черепной коробке. Кусочки мозга застряли у него в волосах. Чернокожий тяжело дышал, вытирая с лица кровь. Он переступил через труп и прицелился в Сида.

– Ты следующий, сука.

Из пикапа выбрался Бомбо. Он чесал окровавленными пальцами места, где должны были быть дыры от ран.

– А ты что еще за фрик…

До этого момента Ной думал, что всем странностям, которые происходили с ним в окружении троицы, есть объяснение. Он не понимал, что всё время видел то, что хотел видеть, притворяясь, будто с ними всё нормально. В следующий миг он наконец стал свидетелем невозможного. От увиденного у него вырвался вопль ужаса.

Чернокожий уставился на Ноя, прежде чем понял сам. Он обернулся и закричал.

Гизмо больше не лежал на земле. Кровь продолжала стекать по его лицу и шее. Белая кожа делала его похожим на призрака. Из дыры в голове вытекала слизь.

От ужаса глаза чернокожего вылезли из орбит. Он попытался выстрелить, но Гизмо поймал его руку и вывернул запястье. Пистолет стукнулся об асфальт. Сид и Бомбо наблюдали.

– И стоило оно того? – снова спросил Гизмо, прежде чем сомкнул пальцы на горле чернокожего. Шея хрустнула со звуком ломающейся ветки. Обмякшее тело грабителя сложилось на земле.

Ной вышел под дождь на автостраду, растворившись во тьме. Через плотные тучи пыталась пробиться Луна. Троица последовала за Ноем.

– То, что ты видишь, взаправду, Ной, – начал Гизмо. – Мы не хотим тебя убивать. И так слишком много трупов для одного дня. Но нам придётся побыть вместе ещё какое-то время.

– Что за ад здесь творится?! – Ною хотелось потерять сознание и хоть на время забыть этот кошмар. Желанию броситься прочь препятствовал только страх, что его догонят.

– Мы всё тебе объясним, но сначала ты должен сесть в машину. Знаю, тебе хочется убежать. Многим хочется. Но мы всегда будем находить друг друга. Куда бы ты ни пошёл, в какую бы глушь ни забрался – мы всё равно встретимся. Так это работает. Пока мы не проясним пару вещей, ты не найдешь покоя.

– Он не врёт, парень. Люди с дырой в башке слов на ветер не бросают.

Бомбо согласно хмыкнул, постучав себя по животу, куда попала пуля. Троица нависала над Ноем, как вершащие судьбы боги. Мысли стёрлись, и Ной побежал. Три пары глаз смотрели вслед удаляющейся фигуре.

– Этот совсем псих. Думает, что не псих, хотя на самом деле уже слетел с катушек.

– Ты сам давно перестал дружить с головой.

– Я хотя бы не прячу в мусорных контейнерах трупы глупых старикашек. А ты что думаешь, Бо?

– Б-р-р…

Под ногами Ноя плескались лужи. Он бежал по дороге, ничего не видя. Огни заправки исчезли, но горевшие от боли ноги всё равно несли его вперёд. Спустя многие километры он рухнул. Распластался на мокром асфальте и сквозь смыкающиеся веки успел увидеть приближение жёлтых фар.

* * *

Как и в прошлый раз, его разбудил дым. На заднем сидении Сид и Бомбо курили дотлевающий косяк. Ной попытался открыть дверь, чтобы выпрыгнуть, но та не поддалась. Машина ехала по сухому асфальту под светом луны, и вид за окном сменился полями пшеницы с одной стороны и лесом берёз с другой.

Шли минуты, может, часы, но никто не проронил ни слова. Жизнь подходила к концу. Не ясно как, но Ной это чувствовал. Он исчезал, как горсть песка, просеивающаяся сквозь пальцы. Страха уже не было, только смирение.

– Кто вы? – тихо спросил он, глядя на дорогу.

– Люди, – ответил Гизмо. Ужасная дыра в голове исчезла, и место раны обросло волосами. – Я считаю, что по-прежнему люди.

– Правда, очень старые люди. Мы покоряли Новый свет, парень, – донеслось сзади.

Ной хмыкнул. Одна его часть, та, кем он был до начала истории, расценила это как шутку. Но другая, видевшая пустыни, леса и горы, которые сменяли друг друга слишком часто и быстро, знала, что Сид сказал правду.

– Всё это чушь, – сказал Ной. – Не знаю, что здесь происходит, но это не может быть по-настоящему.

– Ты даже не представляешь, сколько раз мы слышали подобное, – засмеялся Сид.

– Мы говорим правду, и ты это знаешь. Нет смысла сопротивляться, – Гизмо умолк, пока не задал вопрос, который Ной боялся услышать всё путешествие. – Что у тебя в рюкзаке? Труп?

В наступившей тишине было некуда деться. Ной не ответил и не поднял взгляда.

– Поэтому мы и наткнулись на тебя. Это как магнит. Нас притягивает к самому худшему.

– Я… Я не понимаю. Уже две ночи я словно плутаю по складу с декорациями. Небо, звёзды, город, заправка, даже чёртова погода сменяется, будто мы на какой-то сцене. Я даже понятия не имею, на каком сейчас материке.

– Евразия, судя по всему. Так ты хочешь узнать, почему мы встретились?

– А у меня есть выбор?

Гизмо промолчал. Ухабистая дорога подбрасывала машину. По крайней мере, можно не бояться, что их поджарит молния.

– Когда-то мы действительно переплыли Атлантический океан, чтобы основать первую английскую колонию в Новом свете. Роанок, слышал когда-нибудь это слово?

– Это легенда о пропавших колонистах.

На заднем сидении хмыкнул Сид.

– Никто даже близко не догадался, что там произошло на самом деле.

– Мы были во второй группе колонистов, – продолжил Гизмо. – Первая не справилась и в довесок развязала войну с кучкой индейских племен. Погибшим, в общем-то, повезло. Смерть оказалась для них меньшим из зол.

Он сделал паузу. Его глаза остекленели, как у мертвеца.

– Вместо оставшихся колонистов нас встретили их разбросанные по берегу кости и развалины поселения. Стоило нам ступить на землю, поднялся ветер. От него не удавалось спрятаться даже в джунглях, словно он витал по отдельности вокруг каждого из нас. А ещё он разносил гул. Свист в ушах стоял, как во время шторма, но листья на деревьях едва колыхались. Вначале всего один из нас услышал в этом непрекращающемся гуле шёпот. Тот парень говорил, что в глубине джунглей кто-то кричит, и ветер доносит обрывки его слов. Все только посмеялись над ним. Никто не хотел замечать того, во что не могли поверить. На следующий день парень погиб. Индейцы напали, пока он рыбачил, и выложили из его органов символ своего бога, а тело набили камнями и переломали все кости. Когда мы нашли его, то обезумели от ярости. Мы заставили лидера экспедиции отплыть обратно в Англию за подмогой. Путь туда и обратно должен был занять три месяца. Остальные колонисты разобрали оружие и приготовились к бойне. Мы полагали, что легко продержимся против туземцев, которые даже не знали о порохе. Тем временем гул усилился. День за днём он становился громче, и вскоре будто разносился у каждого в голове, – Гизмо надолго замолчал. – Вместо трёх месяцев подкрепление прибыло через три года. К тому моменту на острове не осталось живых колонистов.

Голова Сида появилась между Ноем и Гизмо.

– На самом деле, хватило всего месяца. Знаешь, краснокожие обожали красть тела убитых. Они снимали с них кожу и насаживали на ритуальные столбы. А затем танцевали! Представляешь? Страх оказаться на таком столбе был хорошим стимулом драться, – глаза Сида блестели, как у хищника, поймавшего добычу. – Мы вырезали одно племя, затем другое. Но шёпот, который раньше мучил одного, теперь пришёл ко всем. Голос зазывал всё глубже в джунгли. Обещал, провоцировал, соблазнял, – Сид щёлкнул пальцами, – и мы пошли! Как свиньи на бойню. Индейцы устраивали засады, мы отбивались. По ночам люди вставали во сне и уходили в чащу. Никто не считал выживших и не хоронил мёртвых. Но мы дошли. Оглушённые бесконечным гулом, мы вошли в деревню этих голожопых засранцев. Там были женщины и дети. Наверное, они не ожидали, что у нас получится так долго продержаться. И вот, после третьей бойни от колонистов осталось только несколько потерянных душ. Они сидят рядом с тобой.

В салоне было тепло, но Ноя зазнобило. Кожа побледнела, а кровь будто свернулась прямо в жилах. Сид зашёлся гиеньим смехом и откинулся назад. Машина вдруг повернула. Ной не заметил, как пшеничное поле исчезло, и они поехали по чистому зелёному бездорожью. Вокруг было только море из травы.

– Нас прокляли, – сказал Гизмо.

– Представь наши рожи, когда, уснув под полной луной среди мёртвых индейцев, мы проснулись в лепрозории, окружённые толпой прокажённых. Они-то нас и растерзали в первый раз. Наверное, приняли за демонов. Умирать тоскливо, Ной. Тебя будто вышибают из собственного тела, и ты растворяешься в пустоте. Зато воскрешение почти как наркотик. Вспыхиваешь заново, ощущая, что ты есть.

– Нет, – Ной спрятал лицо в ладони. Дикость была самым слабым словом, описывающим его чувства. – Это невозможно. В мире так не бывает.

– Бывает, парень, – Сид хлопнул его по плечу. – Скоро мы поняли, что не можем умереть или разделиться. А еще чуть позже, что можем оказаться, где пожелаем. В любой части света, Старого и Нового. И – о, Господь! – как нам это понравилось! Жизнь превратилась в Дорогу, которую бесконечно прокладывало Время и где из-за любого поворота по желанию появится новый мир. Для остальных людей мы стали невидимками, а те, кто всё-таки замечал нас и общался, скоро забывали. Что бы ты сделал, окажись с такой властью, а, Ной? Уверен, веселился бы на всю катушку!

– Подвох мы осознали не сразу, – Гизмо открыл окно, впуская в салон прохладный ветерок. – Сперва казалось, что это не более чем стечение обстоятельств. Вспомни, Ной. Сварливая официантка в забегаловке, владелец отеля, которого ты убил, те копы, которые собирались нас линчевать. Не попадись нам они, попались бы другие. Люди с отравленными душами. А может, это мы обнажаем их зло, пока находимся рядом. Кто знает? Представь жизнь, в которой все тебя ненавидят. Год за годом ты бродишь по миру и видишь лишь зло. А иногда Дорога насильно заводит в тупик, где ждут существа, как ты, Ной. Убийцы, предатели, сумасшедшие. Мы становимся проклятием для них, как они – для нас. Теперь это происходит каждое новолуние. Должно быть, мир утопает в мерзавцах, а прекрасное космическое явление подчищает самые загаженные места. Луна несёт послание. И кару.

Слёзы текли к губам. Вкус соли напомнил об океане. Ной простонал:

– Почему вы просто не убиваете их сразу? Зачем весь этот цирк и мучения?

Гизмо чуть улыбнулся:

– Поначалу мы так и делали. Нам нравилась наша жизнь, ведь можно было творить всё, что взбредёт в голову, и оставаться безнаказанными. Кто станет на такое жаловаться, даже обречённый вечно жить со злом? Но… возможности мира скоро кончились, а новые появлялись так медленно и столь скоротечно исчерпывались… Мы испробовали всё. Уже спустя столетие нас одолевали отчаяние и скука. Мы провели года в поисках способа себя убить. Выкачивали из тел всю кровь, морили себя голодом, пока не оставались одни кости, прыгали в бездонные пропасти. Даже тщетно вернулись на опустевший Роанок. И всё впустую, – Гизмо перестал следить за дорогой и повернул голову к Ною. – Кто бы мог подумать, что нас спасут психопаты. Вместо того чтобы поскорее избавиться от очередной жертвы новолуния, мы оставили его как домашнего зверька. И знаешь, путешествовать с ним оказалось крайне интересно. А со следующим ещё и забавно, – Гизмо не отрывал безумного взгляда от Ноя. – Копаться в их мозгах, спорить, как они себя поведут, да просто слушать их – вот настоящая потеха!

– Послушать жизненную философию Джека-потрошителя или Зодиака дорогого стоит, – вставил Сид.

– Мозг убийцы – единственная в мире вещь, которую нельзя полностью изучить. Некоторым до сих пор удаётся нас удивлять.

Ной опешил:

– Так всё это игра? Вы просто… развлекаетесь?

Никто не ответил. Ной понял, чего от него хотели. Его спутники ничем не отличались от встреченных ими за сотни лет убийц. Они были даже хуже. И расплатились за свои злодеяния персональным адом, в который затянули и Ноя. Он просто очередная их история, и наверняка не самая интересная. Они не отпустят его, пока не получат, чего хотят. Не позволят умереть, пока не услышат рассказ.

И Ной рассказал. Сперва повторил всё, чем поделился в номере с Сидом, и добавил подробностей. О том, как скрылся на Берегу от полицейского розыска. О том, как понял, что окончательно сошёл с ума. О том, как безответная влюбленность сподвигла совершить массовое убийство. Он вспоминал и описывал убийства до Берега: жестокие, пугающие, вызывающие ненависть. Он вспомнил даже о том, что почти забыл. Как убивал в самом начале. О самой первой соседской девочке из детства, которая однажды вышла ночью из дома, чтобы поиграть с ним. Воспоминания лезли одно на другое, и Ной продолжал говорить, не осознавая, было ли так на самом деле или в память влезло воображение. Он говорил, пока не пересохло в горле.

И всё кончилось. Гизмо надавил педаль газа, машина оказалась на грунтовой дороге и вошла в поворот. Колеса провалились в песок. Впереди на песчаный берег бросались волны и раскинулся бесконечный океан, в котором отражалась луна. Ветер уносил белый песок, обнажая острые ракушки. На берегу стояли покосившиеся палатки. Ной вернулся туда, где всё началось.

– Приехали, – сказал Гизмо. Он залюбовался видом. – Да, это место стоит того, чтобы умереть. И прежде, чем ты уйдешь, я хочу знать: что всё-таки в рюкзаке? Я, честно, не заглядывал внутрь.

Для Ноя вопрос прозвучал уже из другого мира. Он уже покинул тот и теперь вернулся в свой.

– Головы некоторых из тех, кто здесь жил.

– Зачем? Почему ты нёс их?

– Я… Наверное, не хотел расставаться с последними друзьями, что у меня остались.

Сид покрутил у виска, Ной этого не видел. Ему было достаточно знать, что троица сама обезумела давным-давно и, более того, понимала это. Их безумие было долговечным и имело за собой природу, которую не сможет испытать ни один человек. Безумие же Ноя подходило к концу.

– Ты можешь идти. – Щёлкнул замок на двери. – По твоему лицу вижу, что больше мы не увидимся. Прощай.

Ной вышел. Никто не провожал его взглядом. Пикап дал задний ход, зарываясь колёсами в песок. Жёлтые фары осветили высокие эвкалиптовые деревья и выхватили изъеденную впадинами грунтовую дорогу. Грохот мотора оборвался, стоило машине скрыться в зарослях.

Рюкзак Ноя валялся рядом. Мысли всплывали и говорили о чём-то своём, шум волн их почти заглушал. Ной потащил рюкзак к кромке воды, где недавно лепил замки из песка. Он чуть не споткнулся о тело. Песок давно впитал разбрызганную кровь. Запах гниения нескольких дюжин трупов не мог унести даже солёный ветер. Люди лежали там же, где и погибли: спящие в палатках и в самодельных хижинах, пытающиеся сбежать или борющиеся до смерти.

Ной подошёл к воде и упал на колени. Подсохшие слёзы снова текли по щекам. На это раз от счастья. Вечный покой скоро прервёт муки.

Одну за другой он достал из рюкзака головы и бережно разместил их на песке. Все лица повернулись к океану. Они выстроились вдоль береговой линии, словно стражи. Или зрители. Ной чувствовал, как на него смотрят. Все, кроме одной, со светлыми волосами и шрамом на щеке. Её место в его объятиях.

Холодная вода накрыла ступни. Ной медленно переставлял ноги, держась белого отражения на воде. Дрожь ушла, как и всё прочее. Мысли замерзали вместе с телом. Стоя по пояс в воде, Ной в последний раз обернулся. Лица друзей провожали его улыбками. Ной помахал им. Когда вода добралась до шеи, его губы поцеловали мёртвую плоть возлюбленной. Тело обмякло и скрылось в воде, похороненное под луной.

Очередь

На двери звякнул колокольчик. Войдя в белый зал аптеки с пустующими прилавками, я обвёл взглядом две длинные очереди к кассам. Все, кроме меня, мяли в руках бумажки с рецептами. Я откашлялся и пристроился в конце. Меня знобило, и я не стал расстёгивать пальто, грея руки в карманах.

Впереди меня стоял кавказец с жёлтыми от никотина усами. Я переносил вес с одной ноги на другую, подхватывая нетерпеливое настроение толпы. Затем пустил в ход все приёмы, призванные поторопить время: почитал названия лекарств, размял поясницу, проверил точность секундной стрелки на часах, незаметно убедился, что застёгнута ширинка и так далее. Когда дело дошло до сведения и разведения мысков ног, я обнаружил белый кафель под слоем растаявшего снега. Грязь копилась в аптеке с начала дня, а уже был поздний вечер.

Мне хотелось сгрести эту бурую жижу в комок и швырнуть кому-нибудь в лицо. Общественные нормы запрещают такие поступки и относятся к ним предосудительно, а по мне, так это акт свободы. То, что я пережил сегодня, давало мне право получить лекарства сразу, а не в очередной раз становиться пленником очереди.

Ещё утром я был здоров, горло не першило, а нос различал запахи. Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих, но доконал меня именно он. В какой-то момент каждый доходит до своей критической точки.

Мне не трудно вспомнить, что произошло сегодня. Это повторяется изо дня в день. Проснувшись, я слонялся по квартире, дожидаясь своей очереди в ванную после жены. По пути на работу я отстоял очередь к автобусу, покрывшись за это время слоем снега. Перед входом на вокзал я мёрз в очереди за билетом на электричку, а позже задыхался от людских запахов в очереди к турникетам метро. Далее – непреодолимые толпы и очереди к вагонам поездов, к переходам между линиями всё того же метро. Потом очередь на новый автобус. Очередь на пропускном пункте в офис. Очередь на разговор к начальнику. Очередь в буфет во время обеда. Очередь к микроволновке. Очередь к кофемашине. Очередь в туалет, потому что работала только одна кабинка! Очередь, очередь…

У соседней кассы начался скандал. Кто-то помалкивает, а те, кто давно не ощущал вкуса к жизни, вмешиваются в спор. Типичный пример поведения в очереди. Это люди, которым нужно и вместе со всеми посмеяться, и вместе со всеми поспорить.

Я в очереди на повышение. Уже полгода. Моя младшая сестра с ребёнком стоят в очереди на квартиру. Ещё я пишу рассказы, и они ждут своей очереди в редакции. Это занятие – единственное, что приносит мне удовольствие, и стоит намного большего, чем мирские стремления всех прочих, кого я знаю. В том числе и тех, кто стоит передо мной в очереди. Обыватели. Сами не понимают, чего хотят, и всё равно путаются у меня под ногами… Но я отвлёкся.

На работе меня истощила очередь из поручений. К тому же, пришла моя очередь быть дежурным по кухне. В конце дня маятник, которому подчинена моя жизнь, качнулся в обратную сторону, и я отправился домой. Мой путь не изменился, с той разницей, что к названным очередям добавилась очередь на оплату счетов, очередь в банк, за продуктами, за цветами для жены, за кормом для кошки…

И вот, дома я встретил жену и понял, что заболел. Я решил, что запишусь к врачу и проведу выходной в очереди на приём. А пока, не отыскав лекарств дома, я снова пришёл сюда.

В очередь.

Звякнул дверной колокольчик, я обернулся. В зал вошёл высокий мужчина в расстёгнутой куртке, худой, но с неестественно пухлым лицом. Однако больше всего меня удивила рубашка, заправленная в строгие брюки. Шёлковая материя лоснилась на свету от собственной дороговизны, а чёрный фон украшала россыпь жёлтых звёзд и полумесяцев. Такой рисунок подошёл бы детской пижаме, но никак не деловой рубашке.

Его нога почти не сгибалась. Он дохромал до скопления людей, улыбнувшись всем.

– Кто последний в аптечку? – спросил он таким довольным тоном, будто встал в очередь за жалованием. Никто не удостоил его взглядом – скандал к этому моменту ещё не утих. Я неуверенно поднял руку.

Он шагнул ко мне, подтягивая за собой больную ногу.

– Тогда я за вами, – его улыбка всё сияла.

Странный тип.

Я кивнул и вернулся к своим мыслям. Вспомнилась очередь в ЗАГС. После свадьбы мы с женой провели медовый месяц в домике на пляже Борнхольма, но перед этим – в очереди за загранпаспортом и очереди в аэропорту. А после очередь в гостиницу. И на завтрак тоже очередь… Она нигде нас не отпускала.

Даже когда я умру, мне придётся дождаться в гробу своей очереди на кладбище. А потом очередь в другой мир.

Тем временем скандал исчерпал себя. Из аптеки вышел один посетитель, спустя минуту – второй. Соседняя очередь двигалась быстрее, но мужчина с пухлым лицом и в лоснящейся рубашке не ушёл от меня. Мне показалось, что он украдкой наблюдает за мной, и скоро я в этом убедился.

– У вас красивая рубашка, сэр, – сказал он.

Он назвал меня «сэр»? Он, что, иностранец? Хотя мне понравилось, как он это сказал. С уважением. Но это была лесть, а я не люблю льстецов. Я ношу дешёвую белую рубашку из полиэстера и хлопка, которая хорошо сидит на фигуре, только если ссутулиться. Что я и делаю.

– Заискивание не играет на пользу вашим манерам, – ответил я, возможно, с некоторой надменностью. Вообще не стоило так резко реагировать на безобидную вежливость, но я был не в духе. Всё-таки среди моих немногих прав в повседневной жизни было и право на грубость.

– Может, хотите мою? – не смутившись, спросил хромой.

– Что?

На его толстых щеках появились ямочки.

– Рубашку. Я готов уступить её вам.

– Это шутка?

– Нисколько. Я хорошо разбираюсь в людях, и мне показалось, что вы незаурядный человек. Хотелось сделать вам комплимент, но раз я вас разозлил, примите в качестве извинений мою рубашку.

Его речь сбила меня с толку. Этот шут явно измывался надо мной, и после некоторого колебания я ответил:

– На ней нелепый рисунок. Я бы ни за что не надел такое посмешище.

Хромой расхохотался. От его гомерического смеха я втянул голову в плечи и злился, что он заставил меня почувствовать стыд за него. Я ждал, что все посетители аптеки обернутся и посмотрят на нас с осуждением, но никто не шевельнулся. Даже ближайший ко мне кавказец только и рассматривал свои ногти и отгрызал разочаровавшие его кусочки. Меня одновременно успокоило и поразило их мещанское безразличие.

– Ваша правда, сэр, – хромой стёр слезу и вроде успокоился, – ценю вашу прямолинейность.

Он даже покраснел от удовольствия. Или у него проблемы с сосудами.

Я промолчал в надежде, что этот хмырь наконец отцепится.

– У вас усталый вид, – снова сказал он. Я понял, что игнорировать его не получится, а очередь всё не двигалась.

– Послушайте, кем бы вы ни были, я не желаю вас видеть и слышать.

– Желаете. Я уверен, что каждая встреча в жизни происходит не просто так. Мы встретились, потому что вы желаете поговорить с кем-то близким вам по духу. Нужно лишь дать себе волю. Так дайте.

– Чушь, – решив, что это на него не подействует, я добавил: – Весь день я провёл в очереди. При этом пострадало моё здоровье. Но даже это не так ужасно, как потеря времени, которое я мог бы провести с большей пользой, чем трепаться тут с вами.

– Тогда перейдём к делу. У меня есть вопрос, который взорвёт ваш мозг, сэр, и вы забудете про время, – он отвесил важный поклон. – Повторюсь, что сразу распознал в вас созидательное начало. По вашей речи видно, что вы личность высокая и независимая, заслуживающая особого отношения.

Что-то изменилось в моём отношении к нему. На этот раз я не счёл его слова издевательством, и от такой неожиданной похвалы мне захотелось пригладить свой галстук. Мне всё больше нравилось, как он зовёт меня «сэром».

– Что ж, я действительно…

– Будьте со мной честны, – перебил он, – как с самим собой. Скажите, что причиняет вам так много страданий?

Я сразу нашёл ответ, словно давно всё обдумал. Те слова, что я собирался произнести, были самыми сокровенными для меня. Не знаю, что заставило меня их озвучить – подкормленная гордость, скука или порыв откровенности с незнакомцем, на которого готов вывалить все проблемы и больше никогда не увидеться.

– У нас так мало времени перед смертью, а его отнимает всякая ерунда. Все эти… – я убедился, что меня больше никто не слышит, и перешёл почти на шёпот. – Все эти люди создают непроходимый затор. Они тонут в рутине и топят тех, кто чего-то стоит. Таких, как я. А ещё пытаются унизить, будто это я слабак, раз не могу устроить свою жизнь лучшим образом. Но разве возможно лучше жить, когда большинство надавливает на меньшинство? Из-за этого кажется, будто все мы живём по очереди. Успеваем вынырнуть из толпы и отхватить от жизни ещё не обглоданный кусочек, прежде чем опять застрянем в очереди.

Хромой слушал меня. С его лица пропало весёлое выражение.

– У вас занимательные мысли, – он, не отрываясь, смотрел на меня. – Мне ясна ваша логика. То есть, говоря по-простому, вы считаете, что нужно избавиться от всех ненужных людей?

Я окаменел, услышав его голос на этот раз. Он произнёс фразу с холодной интонацией. Слова будто застряли у меня в мозгу и повторялись, отскакивая от стенок черепа: «Избавиться от людей».

Звякнул колокольчик, кто-то вышел. Моя очередь ожила и тяжёлой поступью слона двинулась вперёд, все разминали затёкшие мышцы. Хромой подтолкнул меня, выводя из оцепенения.

– Не задерживаемся, сэр.

– Отойдите от меня, – сказал я, но подчинился. Меня держал в плену взгляд неумолимых серых глаз, точно таких же, как у меня.

– Вы знаете, что не такой, как все, – продолжал хромой. – Вы лучший. Вы так же чисты, как белая рубашка на вас. Так почему бы не заявить о себе? И больше никто не скажет, что вам не хватает силы воли изменить свою жизнь. Это быстрое и простое решение.

Да что он заладил с этими рубашками? Я уже собирался сказать ему об этом, как вдруг понял, что моё пальто по-прежнему застёгнуто на все пуговицы. Хромой не мог знать о цвете моей рубашки, даже воротничка не мог видеть. «Избавиться от людей». Какого чёрта?

Я услышал, как снаружи взорвались петарды. Очередь из хлопков, следующих один за другим, стремительно прошла и резко оборвалась. Эти звуки напомнили мне кое-что. Эта вещь появилась у меня недавно, я купил её в даркнете. Почему я о ней забыл? Она сейчас со мной? «Избавиться от людей». Боже, какая навязчивая мысль.

– Как заявить? Что это значит? – спросил я, уже не сомневаясь, что имею дело с сумасшедшим, и даже сомневаясь в трезвости своего рассудка.

– Вы уже знаете как. Вы попробовали сегодня. Когда вы вернулись домой, то обо всём заявили своей жене.

Из меня точно вышибли дух.

– Откуда ты знаешь про мою жену, псих ненормальный? – теперь я сам взрывался, как петарда. – Мы с ней даже словом не перемолвились, пока я был дома!

– Верно. Вам и не нужны были слова – у вас было всё необходимое, чтобы освободить её. Вы и сейчас носите это с собой. Просто расстегните пальто и используйте это. Давайте же. Вам не нужно стоять в очереди, чтобы жить так, как вам хочется. Избавьтесь от преград и начните прямо с тех, кто сейчас перед вами.

И тут незнакомец исчез, буквально испарился, а ко мне вернулась память о вещах и событиях, которые ранее казались тёмными пятнами.

Слегка растерянный, я огляделся. Люди в аптеке смотрели на меня как-то странно. Мне не понравились эти взгляды. Похоже, они не заметили или их не волновало, что мой сосед по очереди пропал. «Избавиться от людей». Я заново прокручивал в голове наш разговор с незнакомцем, смотря на тупые, враждебные лица толпы, и постепенно на меня снисходило понимание. Ранее я злился на хромого, но его слова сломили моё бессмысленное сопротивление. С ним боролся вовсе не я, а принципы табуированного общества во мне, которые он помог окончательно выкорчевать. Хромой говорил, что нужно дать себе волю. Так я и собирался поступить, чтобы освободиться и больше не слушать никого, кроме себя.

Мне стало жарко. Я расстегнул пальто, взял висевший на ремне пистолет-пулемёт и сказал всем:

– Хватит!

Снова начали взрываться петарды. Приближались новогодние праздники.

Посетители аптеки по очереди упали. Я прошёл за кассу, хлюпая ботинками по полу, и нашёл нужные лекарства. Звякнул колокольчик.

Я вышел на улицу и вытер подошвы об снег. В наступающей ночи горели фонари и проносились фары машин. Я закутался в пальто и заторопился домой, не помня, желал ли когда-нибудь попасть туда так сильно. Перебегая дорогу, я даже не поглядел по сторонам. Частые прохожие не знали меня, не замечали во мне перемен и просто шли дальше по своим делам. Я их отпускал. Мне не было до них дела. Главная награда за мою сегодняшнюю смелость ждала впереди.

Дрожащими руками я попал ключом в замок и отпер дверь. Кошка выбежала в подъезд, я запер за ней. Цветы, что я купил, лежали на полу рядом с не дышащей женой.

На ходу я перекусил тем, что лежало в не распакованном пакете с продуктами, после чего вырвал шнур домашнего телефона, разбил мобильный и закрылся в комнате. На случай, если кто-то меня побеспокоит, я положил на писательский стол свой «Узи». Автоматическая очередь будет лучшим ответом незваным гостям. Автоматическая очередь… Неплохо! Я немедленно это записал, а затем творческий процесс пошёл сам собой, как и должно быть.

Поздний час перестал меня пугать, как раньше, потому что от тупой работы я тоже освободился. А сама мысль о том, что завтра и все следующие дни я смогу заниматься тем, чем захочу, что я переступил через других людей и их рамки, давала мне покой и наслаждение.

В голове завыли сирены, словно принадлежащие полицейским машинам.

Гость

Его терпение улетучивалось с каждым броском карты.

– Ты и правда не умеешь играть, – зевнула она.

Они валялись на кровати с жёстким матрасом без простыни, и гость отходил после уличной стужи. Алкогольное опьянение прошло, но не желание погреть руки на бёдрах и груди девчонки. Вместо того чтобы распознать намёки и перейти к делу, она выставила его дураком. Как ни странно, чем больше в нём копилось тихой злобы, тем больше он возбуждался. Сил терпеть не осталось. Пора показать малолетке, с кем связалась, и будет лучше, если она сама раздвинет для него ноги. Он бросил свои карты и выхватил её.

– Хватит на сегодня игр.

– А я думала, ты пришёл поиграть. – Девчонка прильнула к нему, потянувшись за своими картами. Вот оно, наконец-то! Его член мгновенно встал.

Когда её тёплое дыхание коснулось его губ, дверь в комнату со скрипом отворилась.

– Ах, моя детка!

Девчонка обо всём позабыла, стоило в комнату войти кошке с пепельной шерстью. Та уставила зелёные глаза на гостя. Розовый язык облизнул нос. Животное подхватили и сжали в объятиях.

– Поспишь здесь, – сказала девчонка гостю, – завтрак пока откладывается.

Она выбежала из комнаты, прежде чем он успел отреагировать. Какой ещё сраный завтрак за полночь? Из коридора в комнату прилетели подушка и свёрнутая в комок простыня – только тогда дверь захлопнулась.

Испытав подобное, убеждаешься, что все женщины сумасшедшие. Когда он выходил с ней из бара, покачивающейся и хохочущей, то ожидал, что к настоящему моменту их потные тела будут стонать и изгибаться под одеялом, но стоило им войти в квартиру, от её флирта осталась разве что улыбка, а ноги связались в узел, словно у девчонки начались месячные.

Он несколько секунд раздумывал, что ему сделать дальше. Гость мог встать с кровати и пойти за хозяйкой квартиры, а дальше всё зависело от её сговорчивости, но своё он бы получил в любом случае. Он мог легко это провернуть, но…

Хер с ней.

Дура не стоила тех проблем, которые повлечёт перепихон с ней. А ему достаточно и того, что не придётся всю ночь слоняться по холодным улицам. Гость взглянул на предоставленную ему кровать.

Он взбил подушку и сразу отбросил на пол. В воздух поднялось плотное облако пыли. Твою мать, что девчонка с ней делала? Затыкала шахту для вентиляции? Откашливаясь, он открыл окно и дождался, пока комната проветрится. Потом закрыл обратно, успев замёрзнуть, и выключил свет.

Осталась гореть только луна. Кровать скрипнула под весом гостя, и он заворочался в поисках удобной позы. Матрас был словно набит камнями. Или костями тех, кому оказали такое же гостеприимство, как ему.

Сон не приходил. Гость прокручивал в голове прошедший вечер. Он отработал шесть часов в гардеробной концертного зала и получил деньги. Во время смены он познакомился с девчонкой. Они пошли в бар, много выпили и потанцевали. Он предлагал снять номер в отеле, но она настояла приехать к ней домой. С того момента всё и пошло через жопу.

Гость не был привередлив, но квартира вызвала в нём гадливость. Затхлый воздух разбавлял запах дешёвого освежителя из баллончика; лампочки свисали с потолка на голых проводах и давали блёклый свет; когда гость собирался помыть руки в ванной, краны жалобно застонали, не проронив ни капли.

Странно, но даже это не отторгало так, как отсутствие растений. Квартиру словно давным-давно запечатали и не приходили сюда. По полу катались свалявшиеся комки пыли, но даже маленький кактус убедил бы гостя в том, что здесь кто-то живёт. Или он так думал, потому что его собственный дом мать заставила растениями, а он слишком привык к их виду.

Гость перевернулся на другой бок и фыркнул. Бывают места и похуже. Тут не пахнет дерьмом и не бегают тараканы; даже плесень вроде бы нигде не растёт. Дом вообще был скупо обставлен: из вещей в комнате, где он спал, стояли только кровать и стол. На последнем под толстым стеклом лежали фотографии. На всех чёрно-белых снимках позировал ребёнок, в котором можно было признать его новую знакомую.

Кое-что гостю показалось странным. Снимки выглядели слишком старыми, будто снятые на древний фотоящик. Перед таким требовалось неподвижно стоять несколько минут, а под чёрной тканью скрывался фотограф. Девчонка не могла родиться в те времена.

Сквозь старые окна влетел грохот несущегося по рельсам состава. Уголки губ гостя мечтательно приподнялись. Будь на улице потеплее, он бы пошёл на вокзал, влез в электричку и так бы ехал до утра, больше ни о чём не вспоминая. Ему нравилось ездить за город, там у него хорошо прочищались мозги. Но раз сейчас он здесь, то всё равно может заставить себя не думать о всякой херне.

Мечтая, он закрыл глаза. Приятный ход мыслей тут же прервался. В голову стали лезть тревожные образы, в том числе воспоминания из детства. Гость открыл глаза, вглядываясь в темноту и различая границы комнаты. Что-то его потревожило. Он посмотрел на обшарпанную дверь со следами от кошачьих когтей.

Хватит, сказал он себе. Раз не вышло потрахаться, следовало хотя бы насладиться сном.

Смутное беспокойство раз за разом отвлекало его и возвращало взгляд к двери. Какое-то время за ней слышался шум. Девчонка ещё ходила по дому и с чем-то возилась. Ни разу за это время он не услышал щелчка выключателя. Она бродила в полной темноте, пока не хлопнула дверью другой комнаты, куда он так и не заглянул. С тех пор тишина.

Если кому и удавалось переспать с этой чокнутой, то наверняка такому же психу.

Его бедра что-то коснулось. Гость запутался в простыне и чуть не вскрикнул, но вовремя понял, что это в кармане вибрирует телефон. Он вскочил с кровати и включил свет. Единственная лампочка в комнате проснулась и заморгала. Сердце бешено билось, но скоро выровняло темп. На экране телефона высветилось сообщение от матери: «Перезвони. Ты где?»

Он совсем про неё забыл. Сколько он уже не был дома? Гость нажал кнопку ответного вызова, но линия оказалась занята. Бросив попытки дозвониться, он стал набирать сообщение: «Всё хорошо, я в гостях, буду дома ут»

Села батарейка.

Он выругался и сунул телефон обратно в карман, затем передумал и выложил на стол вместе с документами, кошельком и наручными часами. Пора уже расслабиться и выспаться. Однако снимать одежду он не стал.

Гость в очередной раз выключил свет. Сквозь неплотное окно в комнату просачивался холод. Гость завернулся в простыню и почувствовал, что от неё разит мочой. Сука! Отвратительно. Ткань явно использовали как подстилку для кошки и заодно вместо половой тряпки.

Отшвырнув простынь, он сунул руку под голову и подтянул колени к груди. Придётся спать так.

В коридоре что-то заскреблось, прямо возле его двери. Гость не пошевелился, только бросил боязливый взгляд на дверь. Всё затихло. Что происходит? Он не так много выпил, чтобы ему мерещились звуки.

Гость решил, что сегодня в последний раз ночует в незнакомой квартире. Особенно в квартире сумасшедшей девки. Лучше помогать себе рукой, чем в погоне за тёлками вляпываться в такое дерьмо.

Через минуту скрежет повторился. Гость приподнялся на кровати, готовый встретиться с чем угодно, и вдруг всё понял.

Кошка, ну конечно. Он уже ненавидел её больше, чем хозяйку. Животное упорно просилось внутрь, и вскоре гость сдался.

Он встал и вздрогнул. Древний паркет показался ему настолько холодным, словно под половицы набросали льда. Гость прошёл до двери, взялся за ручку и застыл. В голове промелькнула безумная мысль: что если за дверью не кошка? Его передёрнуло – не только от холода. У него вспотели ладони. Вспомнился один из детских кошмаров, который мучал его наяву и во сне. В темноте ему мерещилось нечто, что наблюдало за ним и всегда улыбалось. Оно хотело обмануть его этой улыбкой и заманить к себе, хотело заставить покинуть неприступную крепость из одеял и подушек. Гость не помнил, как выглядел монстр, который его пугал. Помнил только улыбку. Время от времени она ему до сих пор мерещилась.

Внутренний голос отчитал его.

Боже, куда подевались твои яйца? Там просто грёбаная кошка. Впусти её наконец!

В кровь хлынул адреналин. Он представил, как рвёт на себя дверь, и оттуда бросается чудовище с широким оскалом. Оно улыбнётся ему, прежде чем осуществит то, чего пыталось добиться много лет.

Открой эту сраную дверь!

Гость весь вспотел. Он сжал губы в тонкую линию и проклял сегодняшнюю ночь, а затем резко распахнул дверь.

Кошка сидела на задних лапах и глядела на него. Зелёные глаза точно подсвечивались изнутри. Она зашла в комнату, гость прикрыл дверь. Всё было в порядке.

Он лёг спать, не обращая внимания на животное. Кошка стала рвать когтями матрас, явно поставив себе цель свести человека с ума. Наигравшись с матрасом, она принялась царапать его джинсы. Гостя мучило желание схватить её за шкирку и вышвырнуть из комнаты, но он сдержался.

Без какой-либо причины животное перестало играться и свернулось спать у человека на животе. К удивлению гостя, ему стало спокойнее. Он позабыл о страхе и холоде и смог уснуть. Ночь стала спокойной и обычной.

Пока он спал, его укусили.

Гость распахнул глаза и оглядел пустую комнату. Спросонья он не понял, что происходит. Кошка сползла с живота и спала у него под боком. Гость присмотрелся к своему запястью и увидел в лунном свете кровь. От его движений кошка оживилась. Она подошла ближе и вдруг принялась зализывать шершавым языком его рану. Гость отнял руку и увидел на запястье след от человеческих зубов.

Он вскочил с кровати. Древний паркет заскрипел под ногами. Воздух пропитался настолько гнилостным зловонием, что стало тяжело дышать.

Гость встал в квадрат белого света, проникавшего через окно. Кошка запрыгнула на подоконник и следила за человеком. Сука, твою мать… Кто его укусил? Может, всё-таки кошка? Нет, её пасть не такая огромная. Проклятье… Он присмотрелся к следу от укуса. Прикус очень похож на человеческий, но не мог же гость сам себя укусить во сне. А больше никого в комнате не было.

Его парализовал страх, не хватало решимости даже сделать несколько шагов и включить свет. А кошка всё таращилась на него, так внимательно, словно по гостю полз паук, которого она хотела съесть. Да что происходит?

Вдруг гость понял. Кошка смотрела не на него, а на что-то позади. В тот же момент он ощутил за спиной чужое присутствие.

Оно не дышало и не двигалось. Знало, что он не осмелится обернуться, поэтому само сделало первый шаг. Боковым зрением гость уловил выглядывающую из темноты улыбку.

– Время завтракать, – сказала девчонка, которую он подцепил в баре. – Но сначала поиграем?

В лунный свет вошёл не человек, а бесформенная плоть. Она была живой. Огромный ком массы переливался в воздухе, удерживаемый неведомой силой, и крик гостя утонул в этом месиве. Оно показало человеку смутные, словно отражения в луже, сцены из кошмарных снов. Перед ним разворачивались десятки, сотни фильмов ужасов, только они были настоящими. Главные роли в них исполняли дети.

Из плоти существа торчали металлические и костяные отростки, клешни и когти; с разных сторон она обросла шерстью, чешуёй, хитином или панцирем; из его глубин выныривали клыки, чудовищные морды, тысячи пар хищных глаз, и всё они где-то кому-то являлись во сне. Существо представляло из себя совершенный аттракцион ужаса, врывающийся в детские грёзы и населяющий их кошмарами. А если дети просыпались, то существо следовало за ними. Оно наблюдало за их кроватями из тёмного угла комнаты и старалось завлечь к себе.

Как когда-то пыталось завлечь гостя улыбкой. Она то вытягивалась в череду тонких и длинных, как соломинки, зубов, то морщилась в обветренные губы старухи, а иногда блекла. Так она пряталась, чтобы ребёнок выбрался из-под одеяла поискать её.

Это была такая же широкая улыбка, как у Чеширского кота.

Бесформенная плоть поглотила гостя. Он пропал в ней и уже внутри понял, что был здесь много раз. Каждый попадает сюда, когда спит. А он, везунчик, попал наяву. Впрочем, понятия яви для него больше не существовало.

Он видел сны, гигантское море снов. Девчонка тоже была здесь. В её улыбке он узнал ту самую, что пугала его в детстве. Но творцом этого мира была не она. Тут хозяйничало что-то, не имеющее в основе человеческую природу. Девчонка же раньше была такой же, как и гость, – человеком. Она жила очень давно. Кошмары тоже стареют и отмирают от этого мира, и им нужно пополнение. Когда-нибудь он тоже выберет себе замену.

Девчонка шепнула:

– Давай, поиграй с ними.

Он пошёл играть. Нашёл ребёнка, который ещё не спал, и вошёл в его комнату. Он следил из темноты и улыбался. Ребёнок спрятался под одеяло. Этого малыша не обмануть старым трюком. Со временем гость придумает что-нибудь новое и более манящее.

Он пошёл дальше, к следующему ребёнку, и на этот раз попал в его сон. Он поймал свою волну. После этого он плыл всё дальше и дальше. Многие дети пугались и просыпались, и тогда он шёл к новым. Ночь была долгой, и он проводил её в гостях. А когда наступит день, кто-то из малышей проснётся, а кто-то нет. Сам он больше не проснётся. Теперь он жил в новом мире, который умрёт только с окончанием ночи. Но ведь ночь никогда не заканчивается: она плывёт по земному шару, прогоняя отовсюду день. Ночь никогда не заканчивается.

И он сможет гостить у кого-то вечно.

Море не прощает

С носа судна доносится крик: «Прямо по курсу рифы!»

На глазах несчастного моряка его жена падает за борт, и он бросается следом в чёрную пучину. Море проглатывает его и смакует, а затем отрыгивает обратно. Оно уже насытилось одной прекрасной душой, а моряка, что носит имя Ричард, оставляет на милость рока. Девушка с каштановыми волосами в жёлтом, как нарцисс, платье тает в глубинах вод.

На Ричарда обрушиваются волны, много и часто, как землёй забрасывают свежую могилу. В охваченном бурей небе бронзовые тучи пульсируют от молний. Эхом на весь мир звучит перекат игральных костей, и Ричард цепляется за кусок корабельной обшивки. Он держится за него обеими руками, слыша сквозь шипенье пены загробный смех. Дьявол выбросил на костях три шестерки. Он дарит Ричарду жизнь как выкуп за душу, что уже утонула.

Спасения нет. Корабль вне поля зрения. Захлебнулись крики пассажиров, но вместо того, чтобы взывать к Богу, Ричард выкрикивает имя жены. В нём остаётся надежда, что её дух услышит его и всплывёт, чтобы спасти от безумия.

Но нет. Разве у его собственной души есть шанс на спасение, раз он не предотвратил смерть любимой? О, Надин. Надин! Это ты была достойна поклонения, а не боги пустых религий. Фресками с Твоим ликом следовало украсить все храмы на Земле. Как посмела природа отнять тебя у меня!

Горечь утраты разбавляется гневом, который придаёт сил. Ярость Ричарда невозможно выместить, и ему кажется, что он сможет бесконечно сражаться с морем. Обожжёнными солью глазами он пытается разглядеть горизонт, ведь где-то близко должна находиться земля. Солнечная африканская суша, куда они с Надин держали путь. В глубине материка, в диких саваннах отдалённой французской колонии они бы жили вместе, недоступные прочему миру. Там исполинские тени толстых стволов баобабов охлаждают землю, одинокие акации встречают закат в зелёной пустыне и пёстрый животный мир участвует в круговороте жизни. Это рай, который их не принял. Там они собирались построить дом и жить счастливо.

Теперь же Ричард пробивается сквозь волны, твёрдые, точно скалы, а Надин… Он бросает отчаянные взгляды в надежде заметить жёлтое платье и кофейного цвета волосы, точно пропитанные ароматом пряностей. А может, увидеть хотя бы одну из белых перчаток, что она носила. Её поиски – это отказ признать, что последнее чудо света исчезло навсегда.

Тело Ричарда не знает отдыха в безграничном хаосе. Мысли становятся всё бессвязнее, и постепенно вода вымывает из него все эмоции. Он дрейфует по морю целую вечность и понимает, что обречён. Раз его не прибило к берегу, то отнесло обратно вглубь Средиземного моря. Дар жизни оборачивается проклятием из-за голода и жажды. Последнее сводит Ричарда с ума, как и тысячи моряков до него: всюду так много воды, которую нельзя испить. Но в его силах прервать мучения. Он может пойти ко дну. Сначала струсив от подобной мысли, Ричард вскоре принимает её как единственный выход. Лучше так, чем ждать милости от акул.

Выбрав смерть, Ричард отпускает доску. Он смеётся, почти триумфально, что срезал путь до загробного мира, где, возможно, встретится с Надин, если ангелы его примут… И тут новый бросок костей заглушает гром.

Ричарда цепляет нечто и тянет за собой. Дьявол снова обыграл человека и послал чудовище продлить его страдания: проглотить живьём и оставить перевариваться в бездонном желудке. Ричард барахтается в воде, то всплывая, то проносясь по поверхности. Наконец ему удаётся открыть глаза и оценить положение.

Щупальца монстра, которые он представлял, оказываются бечёвкой. Основная её часть скрепляет плот, такой громадный, что вместилась бы пара слонов, из центра торчит покосившаяся мачта с хлопающим парусом.

Он спасён. Всё-таки спасён. Подтягивая себя к плоту, Ричард не испытывает радости или горя. Он сосредоточен и подчинён инстинкту выживания. Рывком он взбирается на плот, ничего не слыша за боем сердца в ушах и слабо видя из-за разъедающей глаза соли.

До Ричарда так и не находится никому дела, пока он беспомощно откашливается, но чужое присутствие ощущается всё сильнее. Он бьёт ладонями по ушам, чтобы прочистить их от воды и протирает глаза.

Ожидая встретить людей, Ричард видит сборище диких тварей. Лишь однажды ему доводилось видеть кого-то настолько ужасного. На этом ковчеге ревут проклятия на языке, отдалённо напоминающем французский. Солёный воздух пропитан кровью. Ричарду кажется, что он узнаёт искажённые яростью лица – это пассажиры и члены экипажа корабля, на котором они с Надин плыли в Африку. Приглядевшись, он меняет мнение.

Ричард скитался по морю не более одного дня. На этом плоту люди же дичали не меньше недели. Должно быть, какой-то другой шторм сгубил корабль этих страдальцев, и всё это время их души подтачивали голод и варварские набеги волн. Все выжившие в синяках и ранах, с выбитыми зубами и некоторые с выколотыми глазами. От одежды остались рваные лохмотья. По размеру плота видно, что раньше здесь вмещалась толпа, теперь же осталась дюжина самых крепких мужчин, сражающихся за уходящую из-под ног землю. Они метают друг на друга сумасшедшие взгляды, размахивают ножами и багровыми досками. Все они заражены неизлечимой болезнью под названием бешенство.

Ричард в страхе отползает назад, но сразу его рука нащупывает пустоту, а под ней пенится вода. Некуда бежать, негде прятаться. Ричарду мерещится, что над плотом открылись врата ада, описанные Данте, и высеченные над входом буквы срываются со своих мест и оплетают его. Ричард оглядывается на смыкающиеся пасти волн. Он колеблется, раздумывает, не прервать ли череду страданий, пока не поздно. Ведь один раз он уже решился это сделать.

В последний момент тяга к жизни оказывается сильнее смерти. Ричард поднимается с колен и для равновесия расставляет пошире ноги. Он добровольно становится в очередь на бойню.

Кажется, никто не замечает его, все заняты дракой или перевязыванием ран. Ричард делает несколько шагов в направлении мачты. Там будет шанс затаиться, притворившись трупом, и там его не смоет волной за борт. После всех испытаний судьбы Ричард надеется на удачу, но вместо неё к нему оборачивается молодой парень в форме солдата, из пасти которого показываются осколки зубов. В его глазах крови больше, чем на мундире. Он направляет на Ричарда винтовку с красным штыком, словно средневековый копейщик, и бросается в бездумную атаку.

Ричард замирает в оцепенении. Штык направлен ему в сердце, лишь слабо бьющееся с тех пор, как сгинула в волнах Надин. Вдруг кто-то нападает на Ричарда сзади и тем самым оказывает услугу. Ступор проходит, когда ему сдавливают горло. В задубевшие мышцы Ричарда льётся огонь. Он и неизвестный кружатся в неуклюжем танце. Ричард пытается сбросить напавшего, чувствуя его гнилое дыхание, а затем неожиданно освобождается. Ухо оглушает предсмертный крик. Волна подбрасывает плот. Ричард падает вместе с солдатом, пытающимся вырвать штык из своей жертвы. Ужас сдавливает грудь, и Ричард с трудом глотает воздух. Он отползает в сторону, но ещё один мертвец вдруг падает перед ним, как лезвие гильотины. Тем временем солдат встаёт, бормоча проклятия, из которых Ричард узнаёт о собственной скорой судьбе. Его плотью собираются утолить голод, и метафоры в этих словах нет. Ричард отбивается и больше от испуга, чем из расчёта, попадает солдату ногой в колено. Тот издаёт яростный вопль, но удерживает равновесие. Он похож на адское исчадие, неряшливо обтянутое в человеческую кожу и наряженную в людскую одежду.

Ричарда охватывает понимание, развязывающее узел страха. Перед ним не человек – люди не способны творить друг с другом подобное, лишь зверь. А зверь, бросающийся на человека, должен быть убит.

Ричард кидается твари под ноги, переставая видеть рядом с собой другие сражающиеся фигуры. В ходе короткой борьбы солдат оказывается на спине. Он роняет винтовку со штыком, Ричард её подбирает. Его жизнь как моряка окончилась. Раз он взялся за нож, то теперь он мясник, и единственный способ выжить – это кромсать.

Штык проникает в солдатскую шею и находит выход с обратной стороны. Целое мгновение длится умиротворяющая тишина. Кажется, эта победа должна потушить пожар безумия на плоту, но нет. Ричард встаёт и борется со следующим зверем, а затем снова и снова… как охваченный яростью берсерк. Ричард не лишает жизни только тех, кого сталкивает за борт. Даже шторм не столь яростен, каким был в эти минуты он, но и шторм рано или поздно заканчивается.

Когда Ричард открывает глаза, кругом лишь трупы. Ветер утих, морская вода промыла ему раны. От боли в мышцах почти не шевельнуться, и Ричард долго лежит, прислонившись спиной к мачте, собирая себя по кусочкам. Он упал без сил и сознания, когда одолел последнего зверя. А из всех чувств оживило его только одно.

Голод.

Ричард не ел и не пил около двух дней – столько уже длится его путешествие на тот свет. Бронзовое небо всегда одинаковое, и ход времени давно потерян. Ричард понимает, что экономить силы бессмысленно, и заставляет мышцы ожить. Он выпрямляет негнущееся тело, чтобы найти провиант. Плот качается под ногами, мёртвые тела переворачиваются с бока на бок. Поиски скоро прекращаются. Резня бы не началась, останься здесь хоть хлебные крошки.

Внезапный страх охватывает Ричарда. Он оборачивается, затем опять, крутится, словно окружённый стаей волков. С момента как он очнулся, его тревожит странное чувство, что за ним наблюдают. С моря. Само море. Он до сих пор не задумывался, сколько действительно провёл там времени, когда бросился за Надин. Он так мало помнил, словно стал частью стихии, время для которой не имеет значения.

Ричард с трудом отводит взгляд от гипнотизирующих вод и смотрит на бронзовое небо. Оно представляется ещё одним течением, перевёрнутым миром, который на линии горизонта соединяется с тёмным морем. И так повсюду на триста шестьдесят градусов. Слишком велик простор и слишком малы люди. От осознания бесконечности пространства вокруг у Ричарда кружится голова.

Когда Ричард приходит в себя и перестаёт шататься, его желудок пожирает сам себя от голода. Ричард хватается за живот и падает на колени. Желание поесть становится настолько сильным, что Ричард подползает к ближайшему телу и поднимает его окоченевшую руку.

Наклоняясь, Ричард каким-то образом видит себя со стороны. Длинные чёрные волосы облепили лицо, на щеках борода, хотя он не помнит, чтобы отращивал её до крушения. Сгорбленное тело трясётся от предвкушения пищи, но страшнее всего смотреть на его лицо. За хищным оскалом невозможно узнать прежнего моряка.

Ричард касается треснувшими губами холодной плоти и отстраняется с воплем ужаса и презрения к себе. Из глубины его сознания, а может, из глубины морских вод или небесных просторов слышится хохот. Это сам дьявол измывается над ним или само море? Ричард не выносит этого и плачет.

Мертвецы один за другим падают за борт. Ричард избавляется даже от клочков их одежды. Только тогда хохот затихает. Желание насытиться человеческой плотью не утихло, но исчез соблазн. После исступлённой работы он падает у мачты и больше не шевелится. Солидная часть плота уже погрузилась под воду, он разваливается, как и человек на нём.

От голода Ричард забывает даже голос Надин. Он больше не слышит её шёпот и не видит улыбки. По крайней мере, он умрёт, не запятнав себя людоедством.

Перед гибелью Ричард видит приближающийся корабль, который перевезёт его душу в загробный мир. Он встречает судно благодарной улыбкой. Всё закончилось.

Он долго не может открыть глаза, чтобы понять, попал в рай или ад. Потом сквозь пелену он видит расплывчатую фигуру со стетоскопом на шее. Фигура качает головой и советует другой неведомой сущности заранее сколотить гроб. Пропасть беспамятства вновь смыкается над Ричардом.

Но, вопреки прогнозам, безнадёжный пациент оживает.

Ричард по-прежнему на Земле, а туманными сущностями оказываются капитан судна и врач. Они узнают его историю и относятся с пониманием. Ричард, конечно, не может рассказать им всего. Он с хмурым согласием принимает жизнь, невзрачную каюту, а также лишний офицерский камзол вместо лохмотьев. До конца плаванья он предоставлен сам себе, и его вводят в курс дела: корабль из Франции перевозит поселенцев и военный гарнизон в колонию поселенцев. У Ричарда едва не вырывается смешок, когда он узнаёт пункт прибытия. Африка.

Отросшие волосы он решает собрать в хвост, а бороду подстригает. Ричард остаётся в одиночестве и целыми днями бродит по палубе. Погода беспокойная, небо вечно тёмное, но скоро к нему возвращается умение понимать прелесть жизни. Он выпутался из безнадёжной передряги, о которой можно сложить целую легенду, и в конце концов достигнет негритянских берегов. Ричард выставляет напоказ морю улыбку. Теперь ему ни вода, ни сам дьявол не страшны!

Он почти у цели. Ради неё Ричард многое выдумал и долго притворялся, только приплыл он сюда не ради дома в саванне, о нет. Он никогда не воспринимал мечты Надин всерьёз, хотя временами поддавался её энтузиазму. Удивительно, как этой женщине удалось его охмурить. Воистину, все они колдуньи.

Ричард вспоминает о прежних днях. Что это были за дни! Сначала он скрывался от долгов в Англии, затем во Франции от виселицы. Он перебивался в местах, мало отличимых от средневековых «дворов чудес», откуда добропорядочному обывателю было не выбраться с головой на плечах. Однако изредка Ричард осмеливался заходить в кабаки. В одном из них к нему и прилипла Надин – то ли мойщица, то ли медсестра, уже не вспомнить. В любом случае, руки у неё были ужасные, зато личико – загляденье, и Ричард не удержался завести себе такую пассию на время плаванья. Сама же она будто видела в нём другого человека и верила каждому слову. Купила на последние деньги новое платье с перчатками, сделала модную причёску, как у настоящей дамы; по её прихоти они даже обвенчались за несколько часов до рокового отплытия. Ричард не слушал клятв, которые давал.

Может, к лучшему, что она погибла, так и не узнав правду. Она так в него влюбилась, что всё равно бы умерла из-за расколотого сердца.

Пришли свежие новости. Капитан говорит, что из-за ветра плаванье продлится дольше. В одиночестве Ричарда терзают слабые отголоски хандры по Надин. Это начинает ему докучать. Позже он зальёт эту историю джином в каком-нибудь африканском кабаке, а сейчас неплохо бы скрасить путешествие другим способом.

Он задался целью найти привлекательную пассажирку, но она сама находит его. Фигурка тонкая, как у журавля. На девушке жёлтое платье, точно такое же, что носила Надин, похожие белые перчатки, а красотой она даже превосходит её. Приятное сходство определяет его выбор. У неё уже есть поклонник – какой-то страдалец, подобранный в море, но Ричард всё равно соблазняет её своим бандитским нравом и красотой шрамов. Ведь именно этого не хватает целомудренным и приличным на вид птичкам.

Начинается сказка. Девушка греет ему постель, а в перерывах между блаженством, пока Ричард восстанавливает силы, заговаривает его своим ангельским голоском. Кажется, будто они были знакомы раньше. А какая она влюбчивая – Ричард сразу узнаёт этот взгляд. Словно пара звёзд упала с неба. Она сама себе будто сочиняет рассказ, описывает их романтическую историю: как бедная девушка отправляется вместе с любимым в путешествие и тот берёт её замуж, а в конце они строят вместе новый дом. Вскоре Ричард решает, что птичка взаправду верит в собственную выдумку. Что ж, тем хуже для неё.

Но пока душу отводить так сладко, что он решает оставить девушку при себе. На время.

Наконец-то корабль приближается к берегам Африки. Чёрные стены туч закрывают горизонт, но судно избегает встреч с ними. Любое время суток выглядит одинаково. Эта неопределённость уже надоедает: так долго не видеть ни солнца, ни луны – ужасно. Ричард грезит, как скоро сойдёт на сушу и впредь не приблизится к воде.

В последний вечер плаванья – кажется, это вечер – Ричард стоит на корме, до боли сжав пальцами борт, и плюёт в тёмные воды. Маленький реванш стихии за все лишения и беды.

На плечо ложится рука в белой перчатке, нос втягивает запах пряностей. Птичка привязалась к нему намертво. Он дёргает плечом и советует оставить его в покое. В последние дни она приелась Ричарду, к тому же ещё тот поклонник-моряк всё время ошивается рядом. Пусть вместе провалятся к дьяволу.

И тут он слышит слова, которые менее всего желал бы услышать.

– …беременна.

Он хмыкает и отвечает, что ему не нужны отпрыски, и если она не врёт, то может делать с ребёнком что захочет. Он до сих пор даже не взглянул на неё, но словно на себе ощущает, как бледнеет её кожа и сбивается с ритма сердце. Розовые губы дрожат. После долгого молчания ей удаётся вымолвить:

– Расскажу капитану…

Её перебивает шум волн. Ричард ощеривается в улыбке, затем смеётся. Птичка смотрит на него, насупив брови, а глаза увлажняются. Она не знает, что ей чувствовать. Позже она одумается, и её ждёт покорное отчаяние, но сейчас она жаждет отмщения. Ричард вдруг понимает её власть над ним. Всякий раз, когда они лежали на прибитой к полу кровати, то говорила в основном она: о баобабах, акациях и пёстром животном мире. Он отвечал скупо, временами рассказывая хвастливые истории. В том числе о вещах, из-за которых он бежал сюда из самой Англии.

Он наговорил много лишнего. Ричард представляет, как могут дальше развиваться события. Слова женщины для умного мужчины ничего не стоят, но капитан не преминет задать Ричарду пару вопросов. В его интересах поймать преступника и присвоить все почести. Ричард может удачно солгать, но капитан всё равно может задержать его в порту. Когда по телеграфу придёт описание разыскиваемого преступника, то Ричарду повезёт, если его казнят прямо там, а не отправят обратно через море…

На лице девушки появляется злорадная ухмылка, но её губы дрожат. Ричард оглядывается – они одни. Он смутно отдаёт себе отчёт в том, что делает. Он рывком поворачивает девушку спиной к себе и хватает одной рукой за талию, а другой зажимает ей рот. Они неразрывно прижимаются друг к другу. Со стороны они наверняка походят на влюблённых, любующихся пейзажем. Борт давит девушке на живот. С сумасшедшим страхом она дерется, пытаясь закричать, и от осознания собственного бессилия борется ещё неистовее.

Тут ветер доносит крик с носа корабля. «Прямо по курсу рифы…» Ричард не обращает внимания.

Может, он бы нашёл другой выход, но привыкшему убивать трудно остановиться. Ричард сжимает хватку ещё сильнее, делает резкое движение и боковым зрением улавливает, что рядом кто-то есть. Он оборачивается: это её поклонник, что ошивался рядом, не примирившийся с поражением. Ричард успевает заметить в его руке пистолет, прежде чем раздаётся выстрел.

На все следующие события требуется несколько секунд. Ричард размыкает хватку, ещё не вполне веря, что пуля прошла мимо. Птичка, кажется, будто застывает на мгновение, а затем переваливается через борт. Её падение – самое долгое, что Ричарду приходилось наблюдать в жизни, а её крик оглушителен. Кажется, что он продолжается и после того, как воды вбирают в себя её тело, будто кричит само море, и именно от этого, а не от ветра поднимаются волны. На мгновение Ричард уверен, что отовсюду на него обращён страшный взгляд убитой. Он слишком обескуражен, чтобы удивиться тому, что делает дальше поклонник. Тот проносится мимо и прыгает за борт следом за девушкой. Проклятый безумец.

Ричард остаётся один и пытается отдышаться. У него колет в сердце, его внезапно охватывает слабость. Что ж, он только что избежал смерти, а те двое пусть идут ко дну. Ему плохо не от горя – просто дают о себе знать раны после кораблекрушения. Ричард на ходу поправляет офицерский камзол и быстро уходит с кормы. Конечно, крик девушки был только его фантазией. Он ведь сломал ей шею, прежде чем бросил за борт. Теперь нужно поторапливаться и убрать из своей каюты все следы её недавнего присутствия.

В тот же момент корабль встряхивает, и хруст его остова звучит столь же доходчиво, как звук ломающегося позвоночника. Мир стремительно преобразуется, будто художник наносит новые мазки на готовую картину. Секунду назад вокруг было пусто, а теперь пассажиры и экипаж роем вылетают на палубу. Толпа подхватывает Ричарда и собирается на шканцах. От капитана все узнают, что судно село на рифы и больше с них не сойдёт.

Звучит приказ покинуть корабль. Всем удаётся сохранять спокойствие, пока на воду спускаются шлюпки. Видно, что их слишком мало. Из двух сотен человек мест едва ли хватит на четверть. И конечно, первыми спасается элита, включая капитана. Он говорит, что берег совсем рядом, и через сутки на помощь остальным придёт корабль. Далеко не все согласны с таким решением. Ричард пытается проскользнуть мимо живого заграждения из военных, не имея билета в виде знатного происхождения и власти, но его отталкивает молодой солдат. Ричард бьёт его и лишает половины зубов. Вместе со случайными выстрелами на корабль открывается путь панике.

Когда ко всем возвращается разум, палубу украшает десяток трупов. Шлюпки отчалили, унося с собой обещания прислать помощь. Ричард снимает офицерский камзол и смешивается с толпой.

В отличие от людей, море не даёт обещаний. Бронзовые тучи густеют, а ветер рвёт паруса. С каждым часом мнимое спокойствие среди пассажиров и экипажа уступает страху быть поглощёнными волнами. Слышно, как всё громче стонет остов, пока не раздаётся ужасный треск. Часть команды спускается в трюм. Быстрее, чем они возвращаются, разносится слух, что корабль вот-вот расколется пополам.

Новую волну паники удаётся сдержать, подключив всех к работе над плотом. Старшие по званию офицеры бросают приказы и угрозы, поддерживая дисциплину. Их старания сходят на нет, когда волны начинают таранить корабль, словно стая китов, и приходится срочно спустить плот на воду.

Сотня душ перебирается на наскоро сколоченную посудину, слишком хлипкую и неуправляемую. Солдаты, моряки, колонисты, офицеры, торговцы, их дети – и не всем достаётся место. Некоторые остаются на рушащемся корабле добровольно, чтобы дать шанс другим; некоторые умоляют вернуться за ними. Для беглецов их крики и собственные угрызения совести перестают иметь значения, когда шторм настигает плот. Волны берут на себя управление.

В первую ночь самых незадачливых забирает море. Ричард пробивается к мачте и сам незаметно помогает паре несчастных сойти с рейса. Даже хорошо, что его жёлтой птички здесь нет, её тонкая душа либо навсегда бы изменилась, либо погибла. Шторм временами затихает, отдавая мокрых людей на растерзание ветру. Невозможно встать или сесть так, чтобы не касаться другого человека. Очень скоро от людей начинает пахнуть мочой и калом. Из-за невозможности поспать у многих начинаются головные боли. Костюмы и платья превращаются в грязные обмотки. На многочисленных лицах можно увидеть какие угодно эмоции, кроме равнодушия. Мужчины ведут несмолкающий спор, который удаётся сдерживать только видом винтовок. Споры становятся ожесточённее, когда все узнают, что порох у солдат отсырел.

На глазах Ричарда сквозь толпу, толкаясь и смеясь, проходит мужчина с цилиндром на голове и с бутылкой коньяка в руке. Он делает последний глоток и прыгает в море.

Уже ко второй ночи заканчивается провиант. На плот забирается голод, вытесняя остатки цивилизованности. В третью ночь плот ломается и теряет значительную часть досок. В четвёртую вспыхивает драка, и на пятую самые сильные сбрасывают за борт мёртвых, раненых, больных и безумных. Всё это время буря не даёт плоту причалить к берегу. Многие верят, что её напускает сам дьявол.

Выжившие борются за место у мачты, как гладиаторы на арене. Беспринципность помогает Ричарду продержаться долго, но он уже не помнит себя. Разум оставляет его на время, чтобы не повредиться ещё больше. Мир в глазах Ричарда выглядит расплывчатым и нереальным. Мысли заняты разве что паранойей, что за ним непрерывно наблюдают. Так продолжается, пока в одной из драк он в голодном порыве кусает за руку человека. Челюсть заклинивает, как несмазанный механизм, она не разжимается, пока жертва не вырывается сама, потеряв кусок мяса. Все видят, с каким наслаждением Ричард жуёт.

О том, что происходит дальше, не рассказывают историй. Звери выпрыгивают из человеческих шкур, Ричард лишь смутно понимает, что происходит в последующие часы или день. В какой-то момент его сталкивают в воду. Тогда охлаждённый разум возвращается и с ужасом осмысливает своё положение. Ричард захлёбывается в волнах. В голову возвращаются воспоминания того, что он натворил, и их невозможно вытерпеть.

Перед смертью ему вспоминается Надин. Наивная девчонка, последовавшая в неизвестность за бандитом. Она излучала счастье за них обоих. Тут Ричард вспоминает, что ведь она тоже была беременна. Странно, что это забылось. Что он чувствовал, когда бросился вслед за ней за борт? Его душа необратимо прогнила, раз от такого важного воспоминания остался лишь отрывок.

Но этого оказывается достаточно. Раз он пытался её спасти, значит, всё-таки любил свою женщину. Единственное существо, видевшее в нём не только зло. Может, он и бросил бы её потом, но не тогда. Не тогда!

Через раны в теле уходят последние силы. Ричард рад, что это конец. Если загробный мир существует, то хоть мёртвым он попробует вымолить прощение у Надин. И у другой девушки в жёлтом платье. Даже у того моряка, который так же, как и он когда-то, бросился в воду за любимой.

Переход в другой мир оказывается не таким священным, как описывается в книгах. Его подхватывают и, несмотря на ожидания, тянут вверх, а не вниз. Приём не слишком гостеприимный, потому что дальше ему задают несколько пощёчин. Под давлением на грудь выходит вода из лёгких. Ричард не понимает, к чему столько забот о трупе, но сознание уходит быстрее, чем он возражает.

Ожидания Ричарда обманываются, когда он открывает глаза. Он снова в каюте. С одной стороны кровати хмурится капитан, а с другой качает головой доктор. К удивлению обоих, им приходится связать ожившего пациента. Он требует, чтобы его лишили жизни, мелет что-то про искупление, и им приходится вколоть бедолаге морфий. Его оставляют наедине с собой.

Ричард проводит время в мучениях. Для этого не нужны раскалённое железо и клещи. Только память. Раз за разом он видит свои преступления, и всё более отвратительными они кажутся. Когда сил не остаётся даже для мыслей, Ричард засыпает, собираясь покончить с собой в следующий раз, когда откроет глаза и будут развязаны руки. Сейчас нет сил.

Он открывает глаза и видит ангела в жёлтом платье, корпящего над его телом. Она меняет повязки и обрабатывает раны. После лёгкого испуга от его пробуждения, она улыбается, с губ слетают обнадёживающие слова, что он поправится. Ричард спрашивает имя у прелестного создания и получает ответ: «Надин». Ах! Как она похожа на ту Надин, которую он потерял. Те же волосы цвета кофейных зёрен, платье, как раскрывшийся бутон, и белые перчатки.

Каждый раз, просыпаясь, Ричард застаёт её. Она беседует с ним много дней, пока выхаживает, и Ричарду становится легче переносить прошлое. Он отказывается умирать. Весёлый смех заполняет пустоту, прогоняя зло из души.

С тех пор мысли Ричарда занимает только Надин. Когда он выздоравливает, то продолжает встречаться и говорить с ней, прогуливаясь по палубе. По его свободно падающим на плечи волосам расползлась седина, голос охрип, морщины придают взгляду усталый вид, но рядом с Надин ему кажется, что он такой же, как прежде. От неё он узнаёт, что корабль везёт поселенцев в колонию, куда он давно держит путь. Надин описывает африканские саванны и свой будущий дом под тенью толстого ствола баобаба.

Когда Ричард бродит по палубе в одиночестве, память гнёт ему спину. Но рядом с Надин он забывает о прошлом. Он дивится невероятной схожести этой Надин с его, как во внешности, так и в характере. Они сближаются настолько, что постепенно Ричард замечает груз на её душе. Он спрашивает об этом. Надин берёт с него обещание хранить секрет. После данного слова Ричард узнаёт её историю.

Надин отправилась в колонию за любимым мужем, бегущим от правосудия. Он выдал себя за офицера, чтобы попасть на борт. Этот побег разделила она и третий член семьи, о котором муж пока не знает. Но скоро она всё расскажет, хоть и боится. Надин верит в их будущее счастье. Верит, что они начнут всё заново на другом континенте. Ведь любовь меняет всё.

Ричарду кажется, что часть этой истории выдуманная. Возможно, Надин было стыдно в чём-то признаться. А ещё его терзают сомнения по поводу мужа Надин, и вот однажды он видит этого человека. Внешность мерзавца: длинные волосы собраны в хвост, чёрные, как у ворона, и острая борода. По взгляду ясно, что он скорее потопит корабль со всем экипажем, если это потребуется для спасения собственной шкуры. У Ричарда копится ненависть к этому получеловеку. Не сумев смолчать, он пытается указать Надин на его истинную сущность. От влюблённых часто ускользает правда, но Ричард-то видит, какое горе скоро познает Надин. Он умоляет её, пока не поздно, бросить злодея.

Надин не понимает, как Ричард может говорить столь ужасные вещи. К нему не прислушиваются. Тогда он действует решительнее, и его предложение звучит торжественно: пусть Надин разорвёт связь с мужем и выйдет за него, Ричарда. Он защитит её и дитя, отдаст им собственную любовь, силу и жизнь.

Надин отвечает ему слезами. Их встречи прекращаются.

Сменяются мрачные дни и чёрные ночи, судно преследует буря. Ричард не может уснуть от дурного предчувствия. Отчаяние съедает его, как черви яблоко. Он представляет рядом с собой Надин и грезит о счастье. После всех грехов он не заслуживает радостной жизни, но разве он не может попытаться всё исправить? Сделать чью-то жизнь лучше?

Ребёнок. Надин по-прежнему не рассказала тому мерзавцу о ребёнке? Теперь сам Ричард был бы рад такой новости, будь он на месте мужа. Теперь он действительно был бы рад.

Подобные фантазии не покидают Ричарда. Чем больше он представляет, тем чётче становятся образы. Временами ему кажется, что он и правда теперь вместе с Надин. Они женаты и счастливы. Да и так уж ли далеко это от правды? Им почти ничто не мешает сделать сказку явью. Только одна помеха.

Ричард словно раздваивается. Он мысленно примеряет на себя шкуру мужа-офицера и понимает, какие мысли кроются в голове этого чудовища. Сколько всего этот мерзавец может наделать, если Надин вместе с ребёнком покажутся для него слишком большой обузой. К Ричарду приходит первое и самое страшное предположение, от которого перехватывает дыхание. Невозможно, чтобы тот преступник убил её. Ему не хватит подлости. Но…

Но разве сам Ричард не решился однажды на подобное?

В вечерних сумерках вот-вот должен показаться берег Африки. Большинство пассажиров отдыхают в своих каютах, солдаты несут службу на постах. Утомительное плаванье почти окончено. По палубе, прижимаясь к стенам, крадётся Ричард, за поясом у него спрятан украденный револьвер. Он приходит на корму и видит то, от чего млеет. Рука сама по себе достаёт оружие.

Муж Надин прижимает её к борту, зажав рот. Ричард его окликает. Их взгляды сходятся и жалят друг друга взаимной ненавистью. Ричард нацеливает револьвер на врага, метя в голову, и одновременно с выстрелом разражается гром.

Рука его подводит, он промахивается. Но убийца размыкает хватку и отступает. Надин спасена! Ричард роняет дымящееся оружие и мчится к ней, забыв про врага, вместо этого давая волю потоку успокаивающих слов.

Когда Ричард пытается дотронуться до любимой, рок обманывает его.

С носа судна доносится крик: «Прямо по курсу рифы!» На глазах несчастного моряка его жена падает за борт, и он бросается следом в чёрную пучину. Море привычно закутывает Ричарда в саван из тёмных вод и дальше вновь повелевает его судьбой. Этот заведённый порядок тянется уже давно, с тех пор, как он был молод и впервые совершил непростительный поступок. Для него уже нет шанса что-либо изменить, но в конце жизни, когда его кости наконец надломятся от старости, не в силах больше выдерживать наказание, море откроет ему его настоящую историю проклятого человека, и Ричард поймёт, что будь у него шанс на искупление, он бы распорядился им лицемерно, без жалости к другим. Он бы повторил свой бесчеловечный выбор, который затянул вокруг его шеи петлю. И он узнает, что даже у прощения есть предел. А пока…

На Ричарда обрушиваются волны, так много и часто, будто землёй забрасывают свежую могилу.

Волна

1

По крыше машины стучал ливень. Мутные огни встречных фар вселяли в Лен надежду, что она не единственная оказалась в такой заднице. Хотя вряд ли поблизости у кого-то ещё под капотом лежало пять килограммов героина.

Она сбавила скорость, высматривая поворот в Блэкпул, где ждал заказчик. Дворники гоняли по лобовому стеклу дождевые волны – сквозь них дорогу было едва видно. В колонках играл тёплый сёрф-рок в исполнении «Бич Бойз». Лен подпевала, пока не заметила, что её голос дрожит. Руки крепче сжали руль. Надо собраться. Она нуждалась в спокойствии так же, как наркоман в дозе: нельзя было даже в мыслях допускать, что она может провалить эту работу. Она напомнила себе, что деньги от сделки покроют долги, в которые пришлось влезть ради школы для брата.

Лен бесило, что с начала поездки всё шло наперекосяк. Такие задания и раньше шли не по плану, но сегодня она собрала просто флэш-рояль из неприятностей. Дерьмовая погода, бешеная срочность, риски, а о чёртовом городе, куда требовалось доставить товар, она слышала первый раз в жизни. Как назло, теперь у неё не было и карты. Разве что шина ещё не прокололась, и запаски у неё, конечно, тоже не было… Чтобы избавиться от этих мыслей, Лен в очередной раз попыталась оживить не работающий телефон с навигатором.

– Следовало проверить батарейку прежде, чем перевозить товар в другой город, не так ли, тупица? – сказала она себе и бросила телефон на пассажирское сидение. Некоторое время Лен провела в молчании, а затем со всей злостью ударила по рулю. – Чтоб тебя!

От самобичевания отвлёк долгожданный поворот в Блэкпул. Лен сразу же приободрилась. Она проехала знак, едва различимый из-за дождя, и вырулила с шоссе на прямую дорогу до города. По крайней мере, так она помнила по Гугл-картам. Дорога сузилась, подпуская ближе лесную чащу. Лен боялась, что по «закону Мёрфи» ей загородит путь рухнувшее дерево – тогда она опоздает на встречу, и сделка точно накроется. Скоро Лен и в правду пришлось затормозить, но не из-за дерева.

Странно, что босс не предупредил её об этом.

Впереди кончалась земля и начинался мост, под которым бушевал океан. Дальше ничего не было видно. Лен опустила боковое стекло, задрала кожаную куртку до головы и высунулась под дождь.

За мостом сквозь свинцовую стену ливня удалось рассмотреть побережье острова. Лен бросился в глаза высунувшийся в океан пирс. Она провела взглядом по его контуру и увидела рядом безжизненное колесо обозрения. Металлическая конструкция походила на громадный скелет, поднятый бурей из подводной могилы. За ней находился город. Весь остров, словно маяки, усеивали огни зданий.

Лен залезла обратно в салон. Она уже положила ногу на педаль газа, но заколебалась. Она попыталась вспомнить, что видела на картах, прежде чем в телефоне сел аккумулятор. Наверное, просто не обратила внимания, что конечная точка маршрута – это остров. Но странно выбирать для сделки такое изолированное место, откуда почти нет путей отхода. Это не в стиле её босса.

– Стоп.

Лен сказала это вслух, чтобы прервать цепочку мыслей. Она лезет не в своё дело. Откуда ей вообще знать, что крутится в головах у шишек, заправляющих этим бизнесом. И тем более, куда ей судить об их планах. Её дело – лишь перевозить товар. Лен уже не терпелось покончить с этим заданием и получить свои наркокурьерские.

Лен оставила окно открытым, чтобы освежить спёртый воздух в салоне. Двигатель заурчал, машина тронулась, и сразу взревели тормоза. Со стороны города, бешено сигналя, пронёсся автомобиль. Лен чуть не прикусила себе язык и выругалась. Дальше она вела машину только с черепашьей скоростью. В середине пути над мостом поднялась пенистая волна и разбилась на дороге. Лен видела, что уровень воды добрался до самых перил моста. Разумеется, новый всемирный потоп должен был случиться именно в её смену. Лен подняла боковое окно с ощущением, будто задраивает шлюз подводной лодки. Шум дождя оборвался, а «Бич Бойз» всё напевали сладкими голосами пляжные хиты 60-х. Вряд ли бы им понравилась такая погодка.

Огни города приближались, всё так же размытые дождевой пеленой. Дворники не справлялись, и по-прежнему не было видно ни хрена. Придётся спросить дорогу у местных, иначе она проездит тут до ночи.

Лен уже съезжала с моста, когда ремень безопасности сдавил живот и грудь. Удар, словно от попадания пушечного ядра, пришёлся на пассажирскую дверь и снёс машину с дороги. Кузов завалило на левый бок, а голова Лен проверила на прочность стекло. Ей крепко врезало. Так её за целую жизнь не били ни в одной потасовке. Треск разлетающихся осколков прозвучал одновременно со скрежетом мнущегося металла. Мир несколько раз перевернулся, и Лен повисла в кресле вниз головой, задыхаясь от потрясения. Всё случилось настолько быстро и неожиданно, что даже боль пришла не сразу.

До темнеющего сознания доносились монотонные сигналы аварийки и волнистые голоса «Бич Бойз». Лен вырубилась и, как ей показалось, спустя секунду очнулась от удара, точно машину толкнул бульдозер, но в зеркале заднего вида она увидела только разбитое окно и вливающуюся в салон воду.

Все звуки заглушил бой сердца в ушах. Каждый удар требовал от неё срочных действий. Лен упёрлась одной рукой в крышу салона, а другой отстегнула ремень. Она упала на затылок, мокрые волосы прилипли к лицу, как пиявки. Она изворачивалась в тесном пространстве, словно в гробу, и заметила вывалившийся из бардачка шестизарядный револьвер. Лен схватилась за ствол и сбила рукояткой осколки с пассажирского окна. Она выползла наружу.

Дождь хлестал с такой силой, что вдавливал тело в землю, не давая подняться. Теперь мысли занимал только героин. Поэтому Лен ломала ногти об асфальт, пытаясь до него добраться. Она представила, что случится с ней и братом, если товар не дойдёт до заказчика – и поползла быстрее. Её одежду порвали осколки стекла, но всё это было не важно. Главное спасти порошок, главное спасти порошок…

Она повторяла это, пока не облокотилась на всё ещё горячее днище автомобиля и сумела встать. Из-под развороченного капота вывалилась синяя спортивная сумка. Лен оттянула молнию и убедилась, что все пять килограммовых свёртков целы. Положив в сумку револьвер, Лен заковыляла по дороге мимо обломков машины. Из виска сочилась кровь. Огни зданий гасли один за другим вместе с её сознанием. Ноги вдруг подкосились, как будто их поймали в лассо. Лен упала, успев защитить лицо руками, и в полубреду продолжала ползти вперёд. Стало тяжело, сзади на неё будто что-то навалилось и придавило к земле.

Перед глазами замаячили извивающиеся тени, заполняя собой всё пространство. Песня «Бич Бойз» кончилась, и наступило помутнение.

2

Сон был сырой и шумный. Её качало на волнах под нависшим грозным небом. Солнце скрылось за тучами. Солёная вода прижигала раны. Волны росли, относя Лен к вращающемуся колесу обозрения. Кабинки со скрипом покачивались, вместо пассажиров черпая из воды рыб. На ржавых балках зажглись, подсвечивая водоросли, лампочки, похожие на жёлтые луны. Ржавый островок радости посреди океана приглашал всех желающих пришвартоваться к нему и прокатиться в удобных, разящих плесенью креслах. Прибитая к колесу волнами, Лен увидела, что кабинки наполнены обглоданными останками. Но не рыб, а людей. Груды костей лежали под человеческими черепами, пустые глазницы которых украшали жемчужины. Все скелеты повернулись к Лен. Она барахталась в воде, плывя прочь и захлёбываясь от набегов растущих волн, но течение так и тянуло её обратно к колесу обозрения и мертвецам. Двери кабинок приглашающе распахнулись.

От её крика лампочки в нетерпении замигали.

– Всё в п-порядке, успокойтесь, – донёсся из глубины вод дрожащий голос.

Лен очнулась, обрадованная мыслью, что ей удалось вырваться из кошмара, и тут же пожалела. Реальный мир был ещё хуже. В первую очередь давала знать о себе голова: рана на виске болела так, точно её облили кислотой. Под черепной коробкой развернулась ковровая бомбардировка. По измятому, растоптанному мозгу маршировали батальоны боли.

– П-потерпите. Доктора нет, и мне пришлось самой накладывать швы. Лекарство сейчас подействует.

Из одежды Лен чувствовала на себе только тонкую рубашку до колен. Было ещё одеяло, но это не спасало от холода. Лен разлепила веки и не увидела никаких цветов, словно попала в чёрно-белый фильм. Гнетущая серость завладела комнатой, из окна унылый свет падал на пустые белые стены и в тон им пластиковый шкаф. Кто-то прикрыл зеленоватые шторы, стало темнее. Лен уронила голову на другой край подушки и заметила капельницу.

Движущееся синее пятно загородило весь обзор и торопливо проговорило:

– Ой, нет-нет-нет. Вам нельзя двигаться…

Над койкой хлопотала девушка лет на двадцать младше Лен в синей форме медсестры. Красивое лицо увяло от усталости, светлые волосы блекли при таком освещении. Лен с несвойственной поэтичностью подумала, что девушка напоминает оторванный от солнца бутон цветка.

– Где я? – прохрипела Лен, приподнимаясь на локтях. Её чёрные волосы, уже высохшие, рассыпались по плечам.

– Вы в больнице Силэнда, – ответила медсестра. Синяки под глазами говорили, что предыдущую ночь она провела без сна. – Слушайте, вам правда нельзя двигаться. Сотрясение мозга может вызвать серьёзные когнитивные расстройства и нарушения в…

Конвейер слов просеивался через опустошённую голову, и под чудовищную мигрень Лен осознала, в какой заднице всё-таки оказалась.

– Какой к чёрту Силэнд, – сказала Лен, усилив боль собственным голосом. – Не Блэкпул?!

От её крика тонкая фигура девушки вытянулась стрункой. Она сцепила одну руку на запястье другой, точно провинившийся ребёнок, и с испугом наблюдала, как Лен пытается удержаться в сидячем положении. Преодолев оцепенение, медсестра приподняла спинку койки. Лен снова легла и выдохнула.

– Не знаю, как вам объяснить. Это небольшой городок, поблизости много таких же одинаковых…

– Ну надо же…

Колокольный звон в голове стих до терпимой вибрации. У Лен вырвался истерический смешок.

Она перепутала проклятые города. Ну надо же.

Лен искоса бросила быстрый взгляд девушке за спину. На соседней кровати лежала сложенная с гостиничной аккуратностью одежда и синяя сумка.

Сердце забило тревогу, переходящую в панику.

Она попалась. Попалась в грёбаной больнице. Именно сейчас, когда почти обеспечила им с братом годную жизнь.

НУ НАДО ЖЕ, ЧЁРТ!

Медсестра отступила от Лен, всё так же сцепив одну руку на запястье другой. Она отвернулась к окну, пряча лицо. Должно быть, в этот момент Лен выглядела устрашающе.

Молчание открыло дождю путь в комнату. Ветер подхватывал капли и барабанил ими по окнам, требуя, чтобы его впустили. Гром раскатывался по небу, словно бросая вызов всем, кто его услышит. Под эти звуки Лен торопливо изучала своё тело. Она сжала под одеялом трясущиеся руки и приказала себе успокоиться. Подвигала всеми суставами, которые могла задействовать лёжа. Тело ныло от боли, но, похоже, нигде не сломалось. На внутреннем сгибе локтя в вену зарылась игла катетера. Лен коснулась виска и нащупала пластырь. Представила под ним вплетённые в кожу чёрные швы и засохшие кровавые комочки.

Больше не носить ей коротких причёсок. Вообще ничего не носить ближайшие лет десять, кроме тюремной формы.

От этой мысли закружилась голова. Лен стиснула зубы и зажмурилась. С закрытыми глазами карусель слегка замедлилась. Возможно ли, что девчонка не вызывала полицию? Нет, не стоит даже надеяться. Она наверняка обыскала карманы Лен в поисках документов, которые на самом деле остались в разбитой машине, а когда их не нашла, то полезла в сумку.

Боже, если ей дадут срок, то Лен выйдет из тюрьмы, когда Дэнни уже станет совершеннолетним. Что с ним будет? Если он пойдёт по её стопам, Лен будет себя ненавидеть до конца жизни. Если у неё получится долго прожить. Что будет с ней, когда босс узнает о её поимке? Узнает, что она облажалась. Возможно, если молчать и всё отрицать, ей помогут, её вытащат…

Нет, нет, нет, нет, ну почему, почему…

Ей конец.

Новый раскат грома привёл Лен в чувство.

Она не сядет в тюрьму, только не сейчас. Надо что-нибудь придумать, любое безумство, только бы появился шанс. Лен разыгрывала в голове сценарии, как ей спастись, и каждый из спектаклей заканчивался трагедией. Придумать, придумать…

Лен должна сделать что-то немедленно, и раз она осталась наедине с испуганной девчонкой, этим нужно воспользоваться.

Оставалось только убедительно изобразить бесстрашие.

– А вещички мои у тебя? – спросила Лен у медсестры.

– Д-да. Вот, на соседней кровати. И я высушила вашу одежду.

– Какая забота, – она осклабила неровные зубы в улыбке. – Как тебя зовут?

– Руби. Руби М. Келли.

– Неподходящее имя для больницы. Слишком вульгарное, не находишь? С таким бы в кино сниматься.

Руби натянуто улыбнулась. В её годы такой улыбке впору смотреться на обложке выпускного альбома колледжа.

– А вас? То есть, вы помните своё имя? Травмы головы часто вызывают временную потерю памяти.

Лен помнила, только редко называла.

– Не вспомню, пока не поможешь мне ещё немного приподнять койку. У меня сейчас шея отвалится.

Лен показалось, что медсестра и не сдвинется с места, но фигура с безупречной осанкой приблизилась к ней и всё сделала.

– Джин. Джин Брукс, дорогая, – она поймала влажную от холодного пота ладонь Руби и по-мужски сжала. – Послушай-ка, сколько я уже здесь? Как вообще сюда попала?

Девушка попробовала высвободиться. Лен не отпускала.

– Вы пробыли здесь всю ночь. Местный школьный учитель вчера вас подобрал на дороге. Привёз и сразу уехал.

– И куда же он так торопился?

– Отпустите мою руку, – заскулила Руби.

– А я думала, ты хочешь познакомиться поближе.

Лен заставила девушку наклониться и оглянулась на дверь. Пока никого.

– Вынь катетер из моей вены и постарайся не дрожать так сильно. И не шали – я могу сжать твою ручку слишком крепко, – сказала Лен, хотя про себя сомневалась, что ей хватит на это сил. Девушка могла бы легко вырваться, но страх крепко удерживал её.

Лен сжала зубы и не проронила ни звука, пока её разъединяли с катетером. Толстую длинную иглу она прижала к шее медсестры, как нож. Девушка вздрогнула.

– Теперь я отпущу твою руку, и ты чертовски медленно дотянешься до моей сумки. Вот та-ак, неплохо. Положи её на кровать и сядь напротив.

Глаза девушки увлажнились, но она послушалась. Лен оттянула молнию, и в ладонь лёг шестизарядный револьвер. Она проверила барабан.

– Вытрись, – сказала Лен. У Руби на шее багровел след от иглы. – Не бойся, мы подружимся.

– Вы убьёте меня? – тихо спросила девушка.

Лен усмехнулась:

– Было бы преступлением лишать мир такой красоты.

– Пожалуйста, нет! – девушка забилась в истерике, и в первый момент Лен показалось, что у неё начались конвульсии. Голос сорвался на жалобный вой. – Я не вызывала полицию. Их нет. Никого нет. Боже! Нет ни электричества, ни отопления. Ничего! Прошу, оставьте меня…

– Эй, успокойся. Что значит, нет электричества? Вчера горели огни.

– Никого, никого… Зачем я только… Зачем…

Руби заревела и согнулась пополам, коснувшись лбом коленей. Изящная спина выгнулась, как у балерины, и содрогалась при каждом всхлипе. Лен ждала от девушки подобной реакции и одновременно злилась на неё и жалела.

– Красотка, мы же на одной стороне, – сказала Лен. Фраза растворилась в громких стенаниях. – Да послушай же меня, чёрт!

Девушка проглотила очередной всхлип и сдерживала новые приступы. Она спрятала лицо в ладонях. Плечи тряслись от рвущейся на волю истерики.

– Если мы в одной команде, тебе не стоит бояться. А я очень хочу, чтобы мы были в одной команде. И в команде нужно доверять друг другу, верно? Поэтому первое, что ты мне объяснишь, это почему я ещё не в наручниках.

Руби потребовалось время, чтобы отдышаться.

– Город эвакуировали из-за наводнения, – прошептала она.

Это Лен не удивило. Она не видела из окна улицу, но если ливень не прекращался всё время, что она лежала без сознания, то снаружи сейчас был настоящий потоп.

– Раз так, тогда почему ты ещё здесь?

Руби подняла покрасневшие глаза. После истерики её белая кожа теперь пылала, словно обгоревшая на солнце.

– Из-за вас, – она всхлипнула, но не поддалась новому порыву зарыдать. – Больницу эвакуировали в последнюю очередь, я помогала переносить пациентов. Вас доставили слишком поздно, когда остались только я и один из докторов, но он сбежал. Испугался, что остров может отрезать от суши.

Наступило молчание. Слова вызвали в Лен двойственные чувства. Сперва она даже не поверила девчонке, хотя тут же решила, что та не способна лгать. По крайней мере, в нынешней ситуации.

– Чёрт… – Лен поколебалась и опустила револьвер, – ты что, девочка-филантроп?

Она шмыгнула носом:

– Я практикантка.

Лен взглянула на выход из палаты. В её воображении дверь уже множество раз вышибли копы.

– Выходит, мы остались вдвоём?

– Этот город обречён. И я тоже…

Лен словно освободилась от сжимавших её тисков. Напряжение спало, волна облегчения захлестнула её, подействовав не хуже обезболивающего.

Пронесло! Просто фантастическое везение, такого даже в кино не представишь. Судьба посмеялась над ней и сжалилась. Лен никогда не верила в Бога, но сейчас была готова поклясться ему в чём угодно и исполнять это до конца жизни…

…Сразу после того, как она уберётся из этого проклятого городка.

– Не драматизируй, красотка, – сказала Лен. – Нам пора уходить. Только, – её ноги зашевелились под одеялом, – не поможешь мне надеть штаны? Не хотелось бы уходить в больничном халате и без любимых трусиков.

Лицо медсестры стало совсем пунцовым.

– Вы предлагаете… Как…

– Так же, как ты их сняла. И это не предложение. А ещё нам нужна тачка, – она выжидающе уставилась на Руби.

– Моя припаркована у фасада…

– Такой ответ я и хотела услышать. Теперь приступай, – она кивнула дулом в сторону сложенной одежды, – если тебе станет легче, представь меня беспомощной старушкой, за которой необходим уход.

Лен отшвырнула одеяло. Из синяков и ссадин на её теле можно было составить физическую карту Земли. Вытерев слёзы, Руби помогла ей одеться. Лен опустила ноги на холодный пол и в нерешительности замерла, пока не продрогла до костей. Попытка встать оказалась такой же трудной задачей, как решиться на прыжок с парашютом.

Когда Лен выпрямилась, её чуть не вырвало.

Она держалась за Руби, привыкая к новому положению в пространстве. Каждый шаг отзывался болью во всём теле и требовал больших усилий. Лен вспотела, словно закованная в тяжёлые средневековые доспехи. Руби достала из кармана больничных штанов пузырёк с таблетками.

– Метамизол натрия. Снимет боль.

– Могла бы раньше догадаться, – раздражённо бросила Лен и, морщась от горького вкуса, проглотила несколько таблеток. – Я прострелю тебе ногу, если решу, что ты подсунула мне снотворное… И раз нам предстоит долгое путешествие, заглянем сперва в туалет.

Прежде чем они вышли из палаты, Руби по требованию Лен обрисовала ей детальный маршрут до лестницы и оттуда до машины. Лен была уверена, что девчонке не хватит духу что-нибудь выкинуть или как-нибудь схитрить, но следовало держать всё под контролем.

Лен взяла в правую руку револьвер, перекинула через плечо сумку. Они вышли в тёмный коридор вымершей больницы. Здесь оказалось холоднее, чем Лен ожидала. Двери в большинство палат были распахнуты, внутри стояли брошенные в спешке кровати на колёсах, а из каждого окна открывался одинаковый вид на захлёбывающийся город. Инвалидные коляски и носилки замерли у стен. Примятые подушки и матрасы ждали возвращения пациентов, но от тех остались только запахи старости и болезней вперемешку с лекарствами. Один раз Лен уловила запах рвоты. Должно быть, у пациента сдали нервы.

Лен сама боролась с тошнотой, считая палаты, которые они прошли. Уже не меньше десятка, а проклятая лестница была даже не близко. Перекинутая через плечо сумка с героином била по бедру, не давая заживать синякам. Каждые несколько метров девушки останавливались на передышку. Лен с трудом перебирала ногами, и часто Руби брала на себя большую часть её веса.

По коридору пронеслось короткое эхо.

– Ты слышала?

– Что?

– Совсем рядом, – Лен обернулась, – будто что-то упало.

– Единственное, что тут может упасть, это вы.

Лен посмотрела в серьёзные глаза медсестры:

– А я уж подумала, ты научилась шутить.

Они пошли дальше. Холодный коридор всё больше напоминал психиатрическую лечебницу, населённую призраками. Дождь лил в открытые окна, образуя на подоконниках и полу лужи, ветер рвал шторы. Лен сдерживала в себе беспокойство, пока снова не донёсся странный звук.

– Вот, опять. Совсем близко. Ты не могла не слышать, красотка. Хватит прикидываться.

– Если вам нравится меня пугать – пожалуйста. Но так до первого этажа мы никогда не доберёмся.

Лен нахмурилась и крепче сжала револьвер. Ходи она здесь одна, то у неё сдали бы нервы. Покинутый коридор казался полным ловушек, где в любой момент можно было провалиться в яму из безмерной тьмы. Разыгравшееся воображение оживляло тени вокруг. Раньше Лен часто сталкивалась с ощущением, будто за ней следят. В основном это случалось во время сделок с сомнительными клиентами и во время собственных халтурок на улице. Но однажды чувство слежки застало её даже в школе Дэнни, будто кто-то из учеников был замаскированным копом.

Нелепо, конечно, поэтому чаще всего Лен не придавала таким своим бзикам значения, но сейчас было иначе. Паранойя разыгралась настолько, что коридор, да и всё здание казались Лен декорациями, как в кино, и что повсюду были спрятаны камеры, а стены могли двигаться. Лен мерещилось, что из-за стен выглядывали бесчисленные пары глаз. Какие-то маленькие хитрые существа наблюдали за ней.

Лен охватило чувство уязвимости перед всем миром.

«Откуда у нас в доме этот белый порошок, Лен? Что это?»

Голос донёсся сзади. Лен обернулась и никого не увидела. Всё, как в кино. Словно опять сдвинулись бутафорские стены, а любопытные пары глаз скрылись от её внимания. Вон там, в темноте, разве не эта зазевавшаяся тень только что шевельнулась?..

– Дэнни?

– Кто? Что вы сказали? – спросила Руби.

«Я попробую белый порошок, а?» – голос прокатился по коридору и звучал так гулко, словно доносился из колодца.

– НЕТ! Не прикасайся к этой дряни!

Лен бросилась назад, на голос, но маленькие хитрые существа только засмеялись в своих убежищах за стенами. Руби едва удержала от падения Лен и сама чудом устояла на ногах. Страх Лен передался Руби. Та боялась, что увидит то, что испугало Лен. Она не допускала мысли о привидениях или чём-то подобном, но в этот момент её обычно рациональное мышление дало сбой. Лен в свою очередь боялась, что больше не услышит голос, который её позвал. Она крутила головой и искала.

К её облегчению и ужасу, владелец голоса уже был здесь. Он сидел на полу коридора, преграждая путь к лестнице. Из проёма палаты на него падал серый дневной свет.

– Дэнни! Что ты здесь делаешь? Какого чёрта!

– Господи, с кем вы разговариваете? – Руби оглядывалась по сторонам, поддаваясь панике. Лен не обращала на неё внимания. Все мысли сосредоточились на щуплой подростковой фигуре.

Брат сидел на коленях спиной к ней, сгорбившись и опустив голову. Он корчился, словно пытался вырваться из смирительной рубашки. Лен увидела, что его терзает жгучая боль, и потеряла связь с реальностью. В её внутренний мирок, недоступный никому, кроме единственного оставшегося члена семьи, ворвался холод. Это ведь мучается её братик. Братик, которого она в последние годы всё чаще оправдывала перед слишком часто меняющимися директорами школ, и который всё больше становился похож на неё саму.

– Дэнни? – позвала Лен и обомлела. Пол под братом был весь покрыт засохшей кровью, и его любимые вельветовые штаны прилипли к чёрной луже.

Дэнни выпрямил спину и обернулся. Стали видны его анемичные руки, на которых проступали серые вены, точно вместо крови в них закачали грязную воду. От следующего, что увидела Лен, она лишилась способности кричать. Грудная клетка брата была проломлена, а кости торчали наружу. Дэнни запустил руку внутрь себя и оторвал от безжизненных капилляров сердце. На вид оно уже давно перестало биться, начав гнить.

«Я хочу попробовать этот белый порошок», – сказал он своим новым погрубевшим голосом, которым так гордился и перед всеми кичился. Жадный взгляд брата застыл на героине, рассыпанном дорожкой на сердце. Дэнни наклонился и втянул через ноздрю наркотик: «Класс!»

Руби с нарастающей истерикой спросила, на что смотрит Лен.

Коридор уменьшился в размерах, осталось только расстояние между Лен и Дэнни. Опустошительный ужас калечил её изнутри, выскребая все чувства, кроме страха. Разум покинул её, и она придавала значение только тому, что происходило перед её глазами. Это причиняло более страшные муки, чем могли вызвать телесные пытки.

Тело Дэнни дёргалось в конвульсиях. По вине Лен обрывалась ещё одна жизнь. К Лен пришло непереносимое осознание потери, ведь больше никто не назовёт её сестрой.

Вдруг брат замер. Из его носа потекла кровь. Он слизал её с губ и ощерил в демонической улыбке красные зубы. Щуплый мальчик с торчащими наружу костями встал напротив Лен. Он вытащил из кармана хорошо знакомый ей предмет, до которого она боялась даже дотрагиваться. Дэнни сорвался с места и побежал на неё, занеся над головой медицинский шприц.

Лен не знала, что делать, но рука сама подняла револьвер и прицелилась в брата. Осталось спустить курок.

– Стойте! Зачем вы это делаете?! Там ничего нет. Прекратите! – кричала Руби.

Дэнни почти до неё добрался. Лен не смогла выстрелить, потому что спусковой крючок оказался слишком тугим. Ей не хватало сил. Лен оттолкнула медсестру и сама бросилась в сторону. Дэнни пронёсся между ними, проткнув иглой воздух. Он пробежал ещё немного, будто играя с воздушным змеем, затем плавно развернулся для второго захода. Лен пятилась назад с тщетной надеждой на побег, но провалилась в одну из тёмных палат, как Алиса в кроличью нору. Извивающиеся тени выхватили её из коридора и обняли холодными щупальцами. Револьвер выпал.

«Класс! Класс! Класс!» – восклицал Дэнни из темноты. В спину Лен вонзилась игла. «Прокатимся, Лен? Прокатимся на колесе обозрения?»

Целая стена огромного здания больницы снялась с креплений и рухнула вниз, впуская свет в палату. Лен открылся вид на высящееся над городом колесо обозрения. Кабинки аттракциона затряслись, смалывая в труху обглоданные кости.

Лен закричала.

3

Руби прижалась к стене. Страх врылся в неё так глубоко, что всё тело дрожало. Револьвер скользнул к её ногам, как шайба по льду. Она, не думая, схватила его, помчалась к лестнице и оставила позади два пролёта, прежде чем остановилась. В темноте она почувствовала себя защищённой, темнота не пугала её, в отличие от доносившихся сверху воплей.

У её похитительницы случился припадок, иного объяснения быть не может. Эта женщина страдала там одна, мучимая кошмарами наяву, невыносимо страдала. На мгновение Руби стало её жаль.

Она спустилась ещё по нескольким ступеням, уже не испытывая такой уверенности в том, что делает. Она колебалась. Из-за кого?! Руби остановилась, опершись рукой на перилла, и врезала по ним ногой, ненавидя себя за мягкотелость.

Чокнутая заслуживает всего, что с ней сейчас происходит! После всех её издевательств и пошлых намёков – пусть страдает. Руби будет всё равно, даже если та женщина сойдёт там с ума. А пока Руби нужно просто прийти в себя и добраться до машины.

Медсестра вслушивалась в эхо, доносившееся из коридора, не в силах двинуться с места. За всё время работы в больнице она слышала много криков, но никогда таких отчаянных. Ей стало совестно за своё злорадство. В голову пришла идея вернуться и помочь, как того требовала врачебная этика и человеческая нравственность, но внутренний голос отговаривал от этих глупостей. Он поторапливал уносить ноги. После долгой мысленной перебранки Руби решилась.

Истёртые больничные туфли зашуршали вниз по ступенькам…

Лен вырвало из теней. Рот заткнула ладонь, пахнущая эвкалиптовым мылом.

– Сейчас станет легче. Я принесла всё необходимое.

К языку прилипли таблетки, глоток воды протолкнул их в горло. Лен дралась и пыталась вырваться, пока в одно мгновение не лишилась сил.

Через несколько минут она начала понимать, что сидит на полу, прислонившись к стене. Ещё через несколько открыла глаза. Руби тоже сидела на полу у противоположной стены и следила за ней на расстоянии, как в цирке зрители наблюдают за опасным, но интригующим зверем. Или, может, девчонка решила примерить роль дрессировщика?

– Где моя пушка? – просипела Лен.

Медсестра вытащила из кармана револьвер. Курок стоял в боевом взводе.

– И что ты намерена с ним делать?

«Попытаешься меня укротить?» – подумала Лен.

– Я не умею с этим обращаться… – Руби оттянула молнию на синей сумке и убрала револьвер. – Но будет безопаснее, если и вы к нему больше не прикоснётесь.

Лен засмеялась и подавилась кашлем.

– Ты удивляешь меня, красотка.

Они надолго замолчали, ничего не делая. Им обеим требовалось время собраться с мыслями.

– Кто такой Дэнни? – наконец спросила Руби. – Ваш брат? Вам страшно за него?

– Ты медсестра или психолог? Не лезь ко мне.

– Подобные посттравматические галлюцинации могут иметь подсознательные…

– Замолчи! – Лен потёрла висок. – Толкни мне чёртову сумку, если ты не хренов Зигмунд Фрейд.

Руби медлила, но сдалась под суровым взглядом Лен. Сама Лен ещё не думала о том, почему девчонка вернулась к ней и что вообще творится у той в голове. Справиться бы со своей. Лен сонным взглядом осмотрела своё тело, ища следы от прикосновений холодных щупалец. Психика пощадила её: пережитый от видения шок стёр самые яркие воспоминания, и оставалось надеяться, что они не вернутся в кошмарах.

Мысли уводили Лен к Дэнни, к дому, к обычной жизни. Насколько обычной можно назвать жизнь наркокурьера. Лен наклонилась и открыла сумку. Она сдерживала слёзы, перебирая обёрнутые изолентой свёртки. Удивительно, как у дерьмопорошка выходит губить людей, даже не попадая внутрь.

Лен достала револьвер и сняла курок с боевого положения, Руби не пошевелилась. Лен просунула оружие в карман джинсов.

– Что сидишь, разве ты не давала клятву Гиппократа? Помоги мне встать, – сказала Лен и натянуто улыбнулась. Руби хлопнула глазами. После долгой заминки её губы тронула ответная улыбка, более искренняя, чем у Лен, и не искривлённая болью. Руби поднялась и подошла к ней. Медсестра перекинула через плечо её руку, помогая встать.

Они спускались по лестнице, с каждой ступенькой отмеряя бесконечный путь. Обе девушки вымотались уже после первого пролёта. Пока они спускались, весь их разговор состоял из тяжёлых вздохов и ругательств. От напряжения обе вспотели и забыли о холоде.

Лен думала о Руби, как она показала себя во время того приступа безумия. Теперь всё стало сложнее. Лен собиралась бросить девчонку где-нибудь на шоссе, когда выберется из города. Ей будет нужно поскорее скрыться, прежде чем машину объявят в розыск. Так она думала вначале. Но теперь Лен искала иное решение. Не из страха же девчонка вернулась её спасти, и она явно не собиралась сбегать сейчас. Будь на её месте кто-то другой, Лен уже могла бы откинуться на тот свет. Раз так, то Лен позаботится, чтобы из-за неё Руби не вляпалась в ещё большие неприятности.

Спуск по лестнице кончился. В темноте Руби нашарила ручку служебной двери. К тому моменту Лен была уверена, что они спустились ниже глубин ада. Пустой живот болел едва ли не сильнее уставших ног. Девушки проковыляли через дверь, и одна беспросветная темнота сменилась другой. Пробравшись через перевёрнутые вверх дном коридоры первого этажа, они вышли в вестибюль.

Лен никогда не думала, что будет так рада видеть солнце, даже скрытое за тучами.

Тусклый свет стелился сквозь стеклянные двери в просторный зал. Здесь застыл момент всеобщего хаоса, когда ошарашенные пациенты в одних халатах спешили спастись от наводнения. Повсюду валялись оставленные и потерянные вещи: личный скарб пациентов, каталки, коляски, больничные листы, медицинское оборудование. Привыкая к освещению и разглядывая всё это, Лен и Руби не сразу заметили, что находятся здесь не одни.

Десяток лиц повернулись к ним. Чахлого вида мужчины и женщины сидели на скамейках, будто в очереди на приём, при этом все постоянно ёрзали на своих местах. Каждый держал на коленях сумку или рюкзак, а у их ног стояли плотно набитые картонные коробки. Люди смотрели на девушек суровыми клеймящими взглядами.

– Полюбуйтесь! – один из мужчин вскочил с места и указал на них. – Две заблудшие овечки, отбившиеся от стада. Знахарка и торговка грёзами – они обе посвящены в искусство избавления от боли. Смотрите и восхищайтесь.

Он махал руками, выделывая резкие, беспорядочные жесты. Человек крутился и извивался, как марионетка в руках пьяного актёра. Его фигура закрыла путь к выходу. За стеклянными дверьми расплывался прозрачный туман и лил дождь.

– Опять начинается… – Лен закрыла глаза, стараясь прогнать видение.

– Нет, – прошептала Руби. – Это по-настоящему. Я знаю его.

Мужчина был одет в рясу пепельного цвета, свисающую до пола широкими складками, как драпировка. Рукава задрались, и Лен разглядела малокровные, исколотые – эти следы она ни с чем не спутает – иглами шприцов руки. При громадном росте мужчина казался худым и иссохшим, как загнивший фрукт.

Его свита зашевелилась и похватала вещи.

– Эй! – Руби окликнула женщину, выронившую из коробки пачку таблеток. – Это собственность больницы! Вы крадёте препараты.

Женщина запихнула пачку обратно и попятилась.

– Стойте, так нельзя!

– Молчи! – взвизгнул человек в рясе и обратился ко всем. – Слушайте Пророка, слушай меня. Богоугодным делом будет забрать то, что несут в сумке эти две заблудшие души. Но Бог всевидящ и предостерёг меня: они не отдадут её по доброй воле, они потребуют кровавую жертву. Но разве могут нас – истинно верующих! – испугать их угрозы, пока мы под опекой Владыки? Узрите же, как вера защитит меня.

Полные наркотического опьянения глаза сосредоточились на Лен. Красный прожилки плели узор на желтоватых белках. Пророк двинулся к ним, следом потянулась остальная паства. Несомненно, что их спрятанные под одеждой руки покрывала та же рябь из следов от укусов игл.

Лен поняла, что этим людям нужен героин, её единственный обратный билет в прежнюю жизнь. По коже словно прошёл электрический ток. С момента аварии её влияние на собственную судьбу ослабевало, и сейчас она целиком потеряла контроль. Засада фанатиков в заброшенном городе больше пришлась бы к месту в фильме ужасов, а в реальной жизни смотрелась дико и не по-настоящему. Все эти люди – не иначе как сборище душевнобольных, улизнувших из сумасшедшего дома благодаря халатности санитаров.

Лен выхватила револьвер и взвела курок. Толпа задержалась, но увидев, что их предводитель всё так же непоколебим, продолжила наступать. Лен никогда не стреляла в людей. Её бросило в дрожь при мысли, что сейчас это придётся сделать. Лен перестала опираться на Руби и шире расставила ноги для равновесия. Она взяла револьвер двумя руками. Восемь пальцев сцепились на рукоятке и два на спусковом крючке. В этот раз, каким бы ни был тугим механизм, она выжмет из него выстрел. Пророк надвигался так быстро, что не оставил шанса продумать иной план. Лен охватил ступор, и в то же мгновение она его преодолела. Сомнения были отброшены, когда она вспоминала о другой жизни, которую могла погубить, если умрёт сама.

Это всё ради Дэнни.

Спусковой крючок на револьвере щёлкнул. Вместо взрывного грохота по залу прокатился смех. Пророк остановился на расстоянии вытянутой руки и ощерил неполный рот зубов.

– Пусть вода смоет порох!

Из барабана и дула потекла влага, стекая по рукам Лен. Новые выстрелы обдавали её брызгами. Она уставилась на оружие, и уши вдруг заложило, словно туда тоже налилась вода. Крики Руби утонули в глухом эхо, заполнившем голову.

Их растащили. Оружие растворилось в воздухе. Холодная рука зажала рот, и последнее, что Лен запомнила – как нос щекочет сладкий эфирный запах.

4

Несколько машин затормозили на затопленном тротуаре улицы. Ливень продолжал затапливать город. Рядом от места остановки тянулся песчаный берег Силэнда, теперь ставший океанским дном. Над водой мельком проступали перила моста, по которому Лен приехала в город. Ещё ближе, на посмертной парковочной стоянке лежал её перевёрнутый автомобиль. Челюсти волн кусали кузов и умыкали с пляжа разные мелочи, вроде зонтиков или мусорных баков. Грабительская стихия разбирала город по частям.

Лен очнулась от пощёчин водяных брызг. Её тащили, с двух сторон взяв под руки. Почерневший горизонт насылал тучи и угрожал молниями. Лен подняла весившую как якорь голову и взглянула на одного из своих конвоиров. Увидев бледное, как у трупа, лицо, она решила больше никуда не смотреть. От препарата, которым её усыпили, тело казалось размякшим, точно вот-вот развалится. Она звала Руби, но вместо слов получалось невнятное мычание.

Ветер забрался под мокрую одежду, и Лен зазнобило. Обувь черпала воду. Поток тяжёлых капель вдруг оборвался, сменившись ропотом голосов. Её пронесли через облако тёплого дыхания людей. Когда голоса отдалились и стихли, Лен бросили на землю.

В нос ударил перемешанный запах сырой древесины и мокрой пыли. Лен впала в бредовое, полусознательное состояние. Стены зашуршали. Из трещин доносился писк. Маленькие лапки засеменили по её волосам и вгрызлись в одежду.

– Пош-шли прочь… – растянуто прошипела Лен. Слова давались с трудом из-за холодной дрожи. Мокрая одежда стала её второй кожей.

– Он слышит твои мысли так же, как ты слышала жадные вздохи наркоманов, которым продавала дозу.

К носу поднесли какой-то пузырёк. Лен закашлялась от огненного запаха и ослепла от слёз. Холодные руки грубо встряхнули её.

– Отвали, ублюдок, – от злости Лен нашла силы отмахнуться, но удар вышел вялым и неточным.

Едкий запах снова разодрал нос. Лен вытирала слёзы, пока не разглядела мягко освещённое помещение. Человек в рясе сгорбился над ней. Болезненные глаза выдавали, что он получает удовольствие, мучая её. Лен отползла и прижалась к стене.

Всюду были расставлены свечи. Стены занимали стеклянные витрины, на которые падали отражения колышущихся огоньков. В витрины помещалась разнообразная рухлядь, карты, бумаги и выцветшие фотографии. Лен заметила под потолком плакат с надписью: «МУЗЕЙ СИЛЭНДА. Скидки По Выходным На Семейные Билеты».

Очертания Пророка проступили из темноты. Огонь свечей облегал его силуэт дрожащим ореолом. Лен задрала голову, чтобы видеть его лицо. Не зная, как поступить, она сделала то, что умела лучшего всего – предложила сделку.

– Верни ч-чёртову с-сумку, и мы обо всём забудем.

– Она тебе больше не понадобится. Так ты сможешь полностью посвятить себя новой миссии.

– Что это значит?

Пророк нахмурился, со свистом втянул воздух и быстро проговорил фразу, будто хотел поскорее от неё избавиться.

– Что если не согласишься принять моё предложение, то больше не увидишься с братиком.

Лен мотнула головой.

– Ты что-то напутал. У меня нет брата.

– Может, ему стоит напомнить о себе.

В ту же секунду, когда голос Пророка затих, стал слышен чей-то шёпот. Лен списала это на акустический обман, но голоса стягивались к ней отовсюду, и вскоре собрались прямо за спиной и доносились будто из оставленной на столе телефонной трубки. Хотя сзади была только стена. Но наверняка очень тонкая, а за ней есть комната, где кто-то находится и разговаривает. Да, именно так. Шёпот стал разборчивым и теперь звал её по имени.

Лен онемела. Кровь густела с каждым ударом сердца, а мышцы омертвели. Суставы вдруг стали неподвижными и только глаза бешено вращались в орбитах. Она следила за собственными движениями, которые совершала против воли. Если это галлюцинация, почему она чувствует себя как под наркозом? Чужие невидимые руки распоряжались её телом, как живой скульптурой, и заставили прильнуть ухом к стене.

«Вернись, Лен, вернись».

Это сказал Дэнни.

«Я жду, вернись».

Он говорил голосом их мёртвой матери.

«Ты обещала, что теперь всегда будешь рядом».

И отца.

«Вернись, вернись, вернись».

Лен на себе испытывала фразу «парализованная ужасом». Она пыталась найти разумное, спасительное для рассудка объяснение. Всё это могло быть судорогой. Сырой холод добил её, а мозг после сотрясения отказывался работать исправно. Всё это не настоящее, фальшивка…

Хор голосов нарастал, и, как Лен ни пыталась оборвать связь, ей продолжали отвечать.

«Почему ты опять нас обманула? Почему тебе на всех наплевать? Ты думаешь только о себе и не заметила, как осталась одна».

– Неправда…

«Ты виновата в нашей смерти. Ты бросила семью».

– Но я вернулась за Дэнни, – Лен вжала ладони в стены, пытаясь оттолкнуться. С тем же успехом она могла попытаться её сдвинуть. Она поддалась вызову призраков, говорила с ними, тем самым делая их ещё реальнее. Голоса крепчали, поглощая Лен.

«Ты не любишь его. Никого не любишь. Ты преступница. Твоё место в тюрьме».

По стене поползли её слезы, собирая пыль. Единственное, что ей сейчас было позволено делать, – это страдать.

«Не приближайся к нему. Ты приносишь одни беды. Ты не умеешь заботиться».

«Лучше сдохни».

«Да, так будет проще для всех. Лучше сдохни».

Лен скребла ногтями по облупившейся краске, а с другой стороны прогрызали путь из ада мертвецы. Голоса смешались в единый неистовый крик.

«Сдохни, сдохни, сдохни».

Шейные позвонки вывернулись под неестественным углом. Невидимый скульптор ваял из неё совершенное отражение агонии. Ещё чуть-чуть, и её пластинированный труп станет главным музейным экспонатом.

– Это может никогда не прекращаться, если продолжишь мне лгать.

Оцепенение прошло. Лен повалилась на бок и заткнула уши. Адский хор оставил её в покое.

– Не настоящее… – Лен захлебнулась кашлем, словно её только что сняли с виселицы. – Галлюцинации…

Объяснение прозвучало неубедительно. Лен свернулась в жалкий комок и задумалась, не прекратить ли борьбу за выживание, раз её почти довели до помешательства. Жалость к себе помогала прижечь душевные раны, будто огнём.

– Подчинись, неверная. Это всего лишь предупреждение, а не настоящая кара. Но истинные мучения ждут тебя, если не примешь истину.

– Что… Чего ты хочешь от меня? Где девчонка?

– Однако тебя заботит её судьба? – Пророк облизнул потрескавшиеся губы. Тени легли завесой на впалые глаза, смотрящие на Лен с презрением. Она не понимала, чем заслужила такое отношение к себе. – По неясным причинам мой Бог выбрал именно тебя. Остальное – лишь сопутствующий балласт.

Пророк наматывал круги. Половицы скрипели под тяжёлой походкой разваливающегося тела. Он двигался отрывисто, точно сдерживался, чтобы не начать крушить всё вокруг.

– Кто меня выбрал? – спросила Лен.

Пророк отвернулся к темноте и стал что-то бормотать. Лен расслышала:

– …Не хочу ей рассказывать…

Он сновал из стороны в сторону, пока наконец не договорился с воображаемым собеседником.

– Для начала прими одну вещь: все религии лгут. Хозяину этого мира не строили храмы и не поклонялись народы. Веками он перерождался, и я был избран застать его очередное пришествие несколько лет назад.

Пророк остановился и уставил на Лен бешеные глаза, убеждаясь, что его слушательница всё ещё в сознании.

– Его прибило к берегу, – продолжил он. – Когда я его нашёл, он умирал от ран, увязнув в иле и водорослях. Это извергнутое из океана нечто было беспомощным детёнышем, но я увидел в нём столько святости, сколько не было заложено ни в одну книгу или человека. Я спрятал маленького Бога и носил ему пищу. Он усваивал только живое мясо. Рыб, крыс, птиц, кошек. На моих глазах рождалось совершенство с постоянно растущим аппетитом. Его присутствие умиротворяло меня больше, чем эйфория, и после очередного укола наркотика я услышал его голос, – Пророк выдержал паузу, наполненную для него благоговением. – И первое, чего он захотел, – это принять дозу.

Дрожащие от возбуждения руки жестикулировали, одержимый взгляд то появлялся из темноты, то исчезал в ней.

– Я принял его мягкую холодную плоть в свои объятия. Получив наркотик, он открыл мне, кто я на самом деле. Слуга и сын нового мира, а он – творец его. Архитектор человека, которого он изменит по своему образу и подобию. Он – реставратор жизни. Все мои люди ждут, когда Силэнд уйдёт под воду, чтобы переродиться и преодолеть смерть.

К Лен возвращался рассудок. Ей придавала силы мысль, что здесь не она главная сумасшедшая. Разум недостаточно пострадал, чтобы представить фантасмагорию, в которой тонул Пророк. Упоение от бредовых воспоминаний ввело его в транс. Он всё лепетал что-то себе под нос, пока Лен пыталась подняться с сырого пола.

– …И ему нужно вдохновение. Да, без вдохновения нет и созидания. Если взглянуть с этой стороны, то я могу понять, зачем ему понадобилась ты. Твой товар – вдохновение. И он хочет, чтобы ты дала ему больше.

Лен поднялась на четвереньки, и голова закружилась так, как если бы она балансировала на огромной высоте.

– Ты хочешь больше порошка? Я могу это устроить, – сказала Лен.

Теперь она будет дёргать за поводок. Пророк вышел из тени, и свет сорвал с него маску мистики. Магический образ таял быстрее свечи, и сразу гигантская фигура как-то осунулась, проявился осипший голос, а промозглый воздух засмердел от его гниющего тела и души. Пророк оттягивал смерть с первого героинового впрыскивания, и фитиль его жизни почти догорел.

– Сколько? – спросил он.

– Столько же.

– Когда в следующем городе соберётся новая паства, её нужно будет обеспечить всем необходимым.

– Это возможно.

Они посмотрели друг другу в глаза. Пророк разве что не хлопал от возбуждения. Уголки его губ дёрнулись в улыбке.

– Нынешняя паства отказалась от всего материального в пользу общего дела… Они собрали достаточно денег.

– Это всё упрощает.

Происходящее прояснилось. Пророк оказался обычным фанатиком, а значит, его можно перехитрить и сбежать. Вряд ли он всегда был так же безумен, раз собрал целый культ, но, подсев на порошок, он управлял своей судьбой не больше, чем катящийся со склона камень.

– Ты должна понимать, что сделаешь это не для меня или себя, – сказал он. – Ты послужишь Богу.

– Ради этого всё и затевается, – она улыбнулась.

Лен встала на одно колено и почувствовала себя Атлантом с взваленным на плечи небом. Она силилась подняться, и вдруг её подхватили и с невероятной силой швырнули в сторону. Осколки витрины посыпались на голову, свалилась и затухла от удара о землю свеча. Лен схватили за отвороты куртки и снова подняли. Из разбитой витрины угрожающе впились в спину стеклянные осколки.

– ЛОЖЬ. Стерва! – Пророк ревел от ярости. Два горящих шара вместо глаз вновь разожгли в ней страх. – Ты даже не представляешь, над чем смеёшься. Всё ещё думаешь, что авария на мосту была случайностью. Но это ОН так захотел. Ты должна была отдаться ему ещё тогда, но до сих пор тебе просто везло!

Ноги Лен болтались над землей, а сама она пыталась вымолвить хоть слово. Пророк сдавил ей горло.

– Заткнись! Ты обманщица. Ты не любишь Его. Я не подпущу тебя к Нему.

По взгляду Пророка можно было решить, что он собирается её прямо сейчас замуровать в стену. Лен теряла сознание от удушья, но вдруг хватка разжалась. Лен сложилась на земле, с разрушенной витрины на неё посыпалась средневековая утварь.

Пророк тяжело дышал и через некоторое время произнёс:

– Он предпочёл отложить тебя до перерождения. Тогда ты… – он почти рычал, – ты пожалеешь об упущенной возможности. А теперь жди… Чем больше будет плоти, тем лучше…

Эхо удаляющихся шагов отражалось от стен. Лен лежала ничком, принимая в себя щедрую порцию боли. Пластырь на виске почти оторвался, в рану могла попасть инфекция, но Лен стало всё равно. Её и так убивала мысль, что единственная возможность спастись теперь упущена.

В голове прозвучал голос Дэнни: «Теперь я останусь один, Лен?»

Лучше бы её поймала полиция. Тогда бы она встретилась с братом. Когда-нибудь. У неё снова потекли слёзы.

Лен пришла в голову мысль, которую она ещё вчера бы отбросила. Она могла бы сдать босса и всех, кто причастен к этому делу. Могла бы пресечь попадание наркотиков на улицу. Могла бы даже спасти чью-то жизнь. Какого-нибудь парня вроде Дэнни. Если бы она сделала это раньше, то никакого Силэнда бы не случилось.

Лен ползла по битому стеклу, мелкие осколки вспарывали кожаную куртку и застревали в ткани. Лен сама не знала, зачем надрывается, понимая, что жить ей осталось недолго. Сквозняк попытался затушить толстые восковые свечи, задрожали тени. Вдруг что-то попалось ей под руку, и Лен сгребла ладонью что-то маленькое и округлое, а когда огонь на фитиле вновь разжёгся, увидела стеклянный пузырёк.

Она отвинтила крышку и сморщилась от пробивного запаха – этим её приводил в чувство Пророк. На этикетке значилось «нашатырный спирт». Она спрятала пузырёк в карман и проделала новый путь с четверенек до пары ненадёжных ног.

«Останусь один?»

Она убрала с лица мокрые волосы, слёзы уже высохли.

Придерживаясь одной рукой за стену, Лен поплелась по залам, не заглядывая лишь в коридор, в котором скрылся Пророк. В витринах останки средневековья сменялись артефактами из более поздней истории Силэнда, такими же раздутыми в значении, как в любом другом музее маленького городка. Лен миновала трофейный зал Второй мировой, Стену Славы с фотографиями известных личностей, что родились здесь, и вернулась к исходной точке, убедившись, что сбежать можно только через мышиные норы. Пахло воском от горящих свечей.

«Останусь один?»

Её переполнила обида. Она оказалась частью сумасшедшего плана чьей-то больной фантазии, и из-за этого у неё отняли жизнь. Лен не понимала, как всё это могло произойти по прихоти одного безумца. Он даже не сможет распорядиться всеми деньгами, героином и препаратами из больницы в одиночку.

И Лен во всё это потянула за собой Руби. А ведь девчонка спасла её. Дважды. Оставалось только гадать, где она теперь и что с ней сделали.

Лен разозлилась. Она подвела Руби и Дэнни, и всё из-за проклятого Пророка. Он причина всех её бед, и лучшей справедливостью будет, если он поплатится за всё своей доходящей жизнью. Хватило ведь у неё духу уже спустить один раз курок. Если у неё не останется выбора, она сделает это снова.

Лен долго топталась на месте и сделала первый шаг в тёмный коридор. Под ногой затрещало стекло. Она нагнулась, подобрала удобный для хвата треугольный осколок и спрятала в карман.

Её по-прежнему знобило и укачивало. Пол двигался, а стены шатались, будто она ехала в вагоне поезда. Лен теряла равновесие, круша экспонаты в поисках опоры, и вдруг уловила слабый запах уксуса. Коридор остался позади, и ковровая дорожка света вывела Лен в следующий зал.

5

В полутьме свечей кипела деятельность, сравнимая с муравейником. Так казалось на первый взгляд. Полсотни тел с трудом умещалось в пространстве, напирая друг на друга, но многие и беспричинно слонялись по углам. Большинство людей были истощены до костистой худобы и имели землистый цвет кожи. Этим они оттеняли некоторых мужчин и женщин, ещё похожих на живых. Те, кто не бродил в исступлении по залу, заворожённо держали ложки над пламенем свечей и горелок или готовились это сделать. В ложках пузырилась мутноватая жижа.

Полученную эссенцию разводили водой и закачивали в шприцы. Знакомый запах переварки не оставил сомнений, что за блюдо здесь готовили. Товар Лен быстро расходился.

Центр зала занимал стол с масштабным макетом города из скрупулёзно раскрашенного папье-маше. Свечи частоколом окружили экспонат. В одном месте горячего воска стекло так много, что образовалось два ручья: один нёсся в город, заполняя улицы затвердевшей массой и гримируя Силэнд под Помпеи; другой подтекал к краю стола, капая на пол и временами обжигая чью-то кожу.

Лен напомнила себе, что настоящий город скоро постигнет судьба более худшая, чем малого собрата.

Пророка нигде не было видно, Руби тоже. Путь к единственной двери преграждал непрерывно вращающийся механизм из людей. Лен пристроилась в него ещё одной шестерёнкой и переместилась к выходу. Когда от свободы её отделяла пара шагов, двое мужчин встали по бокам двери на манер стражников. Из всего зала она собрала на себе целых два безразличных взгляда.

Лен отступила, и мужчины вернулись к своим воображаемым мирам, более чудесным, чем этот. Ей же следовало лучше изучить зал и поискать другой выход. Лен начала ковылять по кругу, как секундная стрелка на циферблате. С каждым заходом в неё всё глубже зарывалась безысходность. Пропитанный испарениями героина воздух сгущал мысли, движения и волю.

Некуда идти.

Её ломала усталость. Продолжая волочить по полу ноги, она вернулась в сон. Снова в водной колыбели её раскачивали волны. На берегу за тысячу километров от неё Пророк читал проповедь, перекрикивая гром. Когда он остановился, двое мужчин и женщина бросились в воду и поплыли в океан, взбираясь по волнам. Пока Лен наблюдала, как они поочерёдно гибнут в ходе самоубийственного паломничества, саму её прибило к колесу обозрения. Ближайшая кабина аттракциона открылась, со всплеском вывалив в воду груду костей, но Лен не терпелось забраться внутрь. Подняться повыше и из первых рядов взглянуть, как окончится её жизнь.

Вдруг её схватили и утянули вниз. Лен открыла глаза и нашла себя на полу возле макета города.

– Джин! – на грани между шёпотом и криком позвала Руби. Медсестра тряхнула её, затем проверила зрачки, одновременно приглаживая ладонью пластырь на виске. Судя по её беспокойному выражению, вердикт был неутешительный. – Да скажите же что-нибудь!

– Теперь мы обе заложницы, – ответила Лен. Глаза медсестры блеснули, и Лен всё поняла без слов. Она притянула Руби к себе и сжала за плечо, дрожь обеих немного унялась.

– Я звала вас, но вы будто впали в транс, – сказала Руби, отстраняясь.

– Лен. Моё имя Лен. Ты просто неправильно звала, красотка.

Руби взглянула на неё, и у девушки получилось улыбнуться. Глядя на её измученный вид, Лен поняла, что сама она выглядит гораздо хуже.

– Я знала, что вы врёте.

– Только давай обойдёмся без полиции.

Руби сквозь смех вытерла кулаком слёзы.

Они замолчали, словно ещё сильнее хотели раствориться в окружающем мире, чтобы никто не обратил на них внимания.

– Почему револьвер не выстрелил? – спросила Руби.

– Не знаю, – Лен попыталась вытянуться, расслабляя ноющую спину, – но этому есть какое-то объяснение. Этот шизик только пытается внушить всем уверенность, что здесь замешано что-то сверхъестественное. Но на самом деле он обыкновенный фанатик, подсевший на наркоту.

– Его влияние огромно.

– Похоже на то. Этим местом правит заблуждение.

Снова перед глазами встали трое культистов, утопивших себя после речи Пророка. Может, они считали себя счастливчиками, первыми переродившимися и встреченными в новой жизни своим богом. Одичавшие от наркотиков и слепой веры, они наверняка видели в смерти лучший исход. Пророк уготовил для всех, включая себя, единую участь.

Лен не могла понять, почему думает об этом так, словно это случилось взаправду, а не во сне. Хотя после случившегося ей было легко представить, как подобное могло произойти на самом деле.

– Эти… – Руби огляделась, подбирая подходящее слово, – люди… считают его посланником Бога.

– О чём они говорили? – Лен пригляделась. – С тобой ничего не сделали?

– Нет… меня бросились здесь. Я не могла сдвинуться с места от страха и собирала по кусочкам смысл из их бессвязных разговоров. Они считают, что сегодня случится новый Великий потоп и собираются погибнуть в нём, чтобы переродиться. До отключения электричества в новостях передавали, что скоро произойдёт наводнение. Это какое-то безумие, – голос Руби сорвался. – Здесь готовится массовое самоубийство.

– Тише, тише… Чем раньше они здесь промышляли? – Лен молилась, чтобы девушка не потеряла контроль над собой. – Пророк и культ. Не мог же целый город оставить их без внимания.

Руби пожала плечами.

– Они были тихими, не нарушали закон. Полиция задерживала Пророка, но не могла предъявить ничего серьёзного. Люди знали, что он зачем-то отлавливал бездомных животных и был не в себе, но никто не хотел с ним связываться.

– А он давал повод для беспокойства?

– Не то чтобы… От него всегда веяло чем-то жутким. Ни имени, ни адреса, ничего. Он просто появился однажды, а через несколько лет под его влияние попали другие.

– Как такое могли оставить без внимания? Они же все наркоманы!

– Тише! – Руби вжала голову в плечи и оглянулась. – Конечно, все знали. Маленький город. Поэтому Пророка и обходили стороной. Он будто знал обо всём наперёд, и многие считали его экстрасенсом или кем-то в этом духе. Никто так и не поймал его или его культистов с поличным.

Лен с трудом проглотила слюну. Она снова вспомнила, что последний раз ела где-то в прошлой жизни. Живот скрутило. Глупо было бы надеяться найти поблизости работающую закусочную, поэтому перед ней встали два решения: либо выбираться из города, превратившегося в огромный притон, либо остаться и умереть с голоду. Хотя быстрее она умрёт от того, что захлебнётся.

Не такой уж лёгкий выбор.

– Ты тут по моей вине, – тихо проговорила одними губами Лен. И громче, повернувшись к Руби. – Не прощай меня, красотка. Я облажалась.

Девушка сидела, обхватив руками колени. Что-то изменилось в ней. Взгляд остановился на одной точке, колышущееся свечение накрыло её тело огненной мантией. Она наклонилась, окунув лицо в тень.

– Я струсила, – отозвалась она, не решаясь поднять взгляд. – Когда всё только началось. Оставила персонал, больных, свои обязанности и села в машину. Было так страшно, что я сбежала прямо с чьей-то медицинской картой в руках. Я ведь и водительские права совсем недавно получила…

Её прервал приглушённый всхлип. Руби выдохнула, безнадёжно пытаясь совладать с собой. Голос срывался, но она продолжала:

– Всё встало с ног на голову. Я считала, что должна спасать свою жизнь. Что… – слова вцепились в горло, не желая быть озвученными. – Я считала, что моя жизнь ценнее. У меня столько планов, идей, целей. Как все эти люди помогут миру, в отличие от меня? Меня требовалось сберечь, и это казалось не трусостью, а необходимостью.

Она подняла красные от слёз глаза, в них читалось раскаяние.

– И перед самым концом появились вы. Я чуть не переехала вас, и после этого всё равно собиралась бросить и уехать…

Сил хватало только на сдавленное бормотание, слова слипались от слёз и соплей.

– Боже… Какой позор…

Лен пристроилась ближе, и девушка наконец зарыдала. Страданиям требовалось время, чтобы излиться. Они прижались друг к другу, согреваясь. От их одежды пахло сыростью, и этот запах перебил спёртость воздуха в переполненном людьми зале.

Лен почувствовала себя на своём месте. Она подбирала нужные слова, служила опорой для второго в мире человека, который в ней нуждался, а затем просто молчала. И в молчании между ними было больше утешения, чем в любых словах.

Если умирать, то сейчас, подумала Лен. Пока не закончился такой хороший момент.

Руби всё чаще затихала, не издавая ни звука. Поток слёз редел, как уходящая гроза, и вскоре вовсе иссяк. Девушки сидели, обнявшись, и мир ненадолго опустел, оставив их наедине.

– Ты сделала больше остальных, – сказала Лен. – Ведь ты осталась, когда они ушли. Ты смелая, красотка.

Их взгляды вдохнули друг в друга жизнь, и обе одновременно поняли, что сейчас иллюзия безмятежности начнёт рассеиваться. Лица вновь раскрасили огненные мазки света, слабый запах уксуса зашевелился в ноздрях, и всё так же непоколебимо завращался людской механизм.

Исчез только гнёт. Девушки отстранились друг от друга, но продолжали чувствовать связь. Страх и одиночество отступили, и это помогло принять решение.

– Из города есть выход? – спросила Лен. – Мост, подводный тоннель, катапульта, что угодно.

– Мост, по которому вы приехали, затоплен, – Руби задумалась. – Но есть другой, его использовал персонал больницы при эвакуации. Он выше над уровнем воды и должен быть относительно безопасен.

– Относительно?

Руби пожала плечами.

– Это шанс.

Они замолчали, каждая рылась в собственных идеях и мыслях. Лен наблюдала за хаотичной толпой, будто зациклившейся в одном отрезке времени. Это постоянство словно говорило: всё в порядке, снаружи ничего не происходит. Цикличность толпы ограждала реальный мир иллюзией безопасности. Лен ощутила, как её шеи уже коснулось лезвие дамоклова меча.

Они сильно проигрывали во времени.

– Кажется, у меня есть план, – прошептала Руби ей на ухо. – Я не уверена, но… – Лен скосила взгляд и увидела, как из кармана штанов медсестры высовывается склянка с прозрачным веществом.

– Сейчас ты скажешь, что всё это время у тебя в кармане лежал нитроглицерин?

– Что? Нет! – девушка растерялась. Её испуганно-удивлённый вид развеселил Лен. – Это этанол. Медицинский.

– Значит, ты решила надраться. Но здесь не хватит даже на маленькую пирушку.

Пока Руби обдумывала сказанное, Лен наслаждалась выражением, за которое была готова вытерпеть любую пытку. Она засмеялась.

– От одного глотка вам обожжёт весь пищевод, – медсестра явно не оценила юмор. – Как вы можете в такой момент валять дурака?

– Другой раз может выдаться не скоро.

«Или вообще не выдаться», – подумала Лен.

– Так как ты собираешься выручить нас с помощью алкоголя?

Руби долго оглядывалась, прежде чем решилась ответить.

– Папье-маше хорошо горит… – Она остановилась, рассчитывая, что остальное и так понятно, но немигающий взгляд Лен ждал продолжения. – В общем, – она вздохнула, – я предлагаю облить макет города спиртом и поджечь. Внимание этих людей и так рассеяно от препаратов, а увидев пламя, они вовсе про нас забудут. Я помню, что снаружи стоят машины. Мы сядем в одну и уедем. Такой план.

Несмотря на робость, было видно, что девушка довольна своей идеей. Лен же сразу нашла такой план сомнительным.

– Откуда ты знаешь, что дверь из здания не заперта?

Вопрос смутил Руби.

– Я не знаю.

– А где ключи зажигания?

– Я не знаю.

– Снаружи может быть охрана. Как мы с ними справимся?

Руби опустила голову и зарылась поглубже в тень.

– Я не знаю, – прошептала она.

Лен выждала, пока девушка всё обдумает. Она должна понимать, что идея несовершенна, но это будет их единственный шанс. Лен ткнула Руби в плечо.

– Ладно, по крайней мере, – она показала спрятанный осколок, – с охраной мы разберемся.

Медсестра вздрогнула, но кивнула.

– Помоги мне подняться… – Лен стиснула зубы. – Теперь слушай внимательно…

Они распределили роли и свыклись с мыслью, что в следующие несколько минут решатся их судьбы. Уяснив план, Руби отошла в сторону и слилась с механизмом, позволив потоку людей унести себя. Чтобы не привлекать внимание на случай, если за ними следят, Лен торопливо развернулась и двинулась в обратную от Руби сторону по оси стола, пальцами собирая с кромки пыль. Развалившиеся тела преграждали путь, вынуждая переступать через них. Люди слились в один массивный организм, пускай и не цельный физически, но отдельные личности стёрлись и стали одним Человеком нового вида.

И этот Человек был обречён на скорое вымирание.

На противоположной стороне стола показалась Руби. Нервным, но всё-таки быстрым и удачным движением она выплеснула спирт на условленное место и быстро скрылась. Спёртый воздух, казалось, стал ещё удушливее. Лен смахнула ладонью испарину и с растущим волнением приблизилась к цели.

Колесо обозрения из папье-маше возвышалось в своём прежнем великолепии, какое ныне утратил оригинал. Из кабин выглядывали люди с поддельными счастливыми лицами, а свеча рядом бросала на них медный отсвет, подражая маяку. Лен приготовилась как бы ненароком споткнуться, задеть свечу и юркнуть в толпу. До исполнения задуманного оставалось сделать пару шагов, и в этот момент её схватили за запястье.

Лен была готова отрубить себе руку, лишь бы вырваться. Она ожидала, что встретится взглядом с Пророком, но перед ней предстал лишь едва держащийся на ногах мужчина. Он повис на ней и припал на колени, вытаращив зачарованные глаза.

– Ты Провидица? – пролепетал он. – Я видел тебя. Ты была в моём сне.

– Отвали, – прошипела Лен, норовя высвободиться и не привлекать внимания.

– Ты Провидица, – с убеждённостью в голосе, будто это заведомая истина, заключил мужчина. – Господь мне сказал. Он послал предупредить, что скоро ты встанешь под руку с Ним. Пророк больше не может нас вести. Он перейдёт в новую жизнь с нами, а ты поведёшь следующие паствы.

На лбу мужчины блестела рана. Лен знала, что из-за наркотической зависимости та могла не заживать уже месяц и казаться свежей. Борьба двух людей притягивала любопытные взгляды. Лен усугубила положение, наступив кому-то на ногу, а вцепившийся безумный фанатик начал раскачиваться, задевая то одним, то другим плечом плетущихся рядом людей.

Лен охватила злая досада, словно она споткнулась на трассе перед самым финишем. Её разрывало между несколькими решениями, но всё казалось бессмысленным, потому что Человек её одолел. Этим он походил на обычного человека, который в безысходной ситуации тащит за собой на смерть любого в отчаянной попытке выжить.

Лен подумала пустить в ход осколок. Образ торчащего из горла стекла встал перед глазами, будто она это уже сделала. Рука потянулась в карман и взялась за осколок. Острые края оставили тонкую царапину на коже. Лен почти выудила его из кармана и вдруг освободилась. Появившаяся из толпы Руби оттолкнула мужчину, и тот с жалким криком упал, а Лен потеряла равновесие и ударилась о край стола.

Одна из свечей повалилась на бок, и фитиль коснулся намоченной спиртом поверхности.

Синее пламя взлетело и разнеслось по улицам. Миниатюрные фонарные столбы с машинами сморщились от огня, крыши расплавились, а жители свернулись в чёрные комочки. Силэнд охватил огненный шторм.

В зале началась давка. Лен повалили на пол, сверху посыпались пинки. Стоило расставить руки, чтобы приподняться, и на пальцы тут же наступили. Лен вскрикнула. Она в страхе отбивалась, уверенная, что её затопчут. Людской механизм сломался, детали искали новые места, куда приткнуться, и Лен пробовала зацепиться за одну из них, вынырнуть со дна за счёт чужой тяги. Кто-то попал коленом ей в челюсть. Удар вышел слабый, хотя этого хватило, чтобы больная голова треснула от боли. Лен упала, зная, что больше не встанет.

Снова из толпы возникла Руби и ухватила её под локоть. В следующий момент Лен увидела себя пробирающейся сквозь стену из людей к двум тяжёлым дверям. Девушки навалились на них и те поддались.

6

Улица перед зданием исчезла, и на её место пришёл океан. Ливень усилился. Лен чувствовала себя раскалённым кусочком металла, который после пламени печи охладили в ледяной воде. Она вдыхала пропахший канализационной гнилью сырой воздух, и от её тяжёлого дыхания вился облаками пар.

– Направо, за угол!

Руби потянула Лен за собой. Они прошлёпали по ступенькам омываемой волнами лестницы, обогнули здание и оставили за спинами океан. Адреналин разжёг в них огонь, который не мог затушить даже шквальный ветер. Девушки поддерживали друг друга, пробираясь по затопленной улице.

Впереди стояло несколько машин. Ручка первого же в колонне белого фургона с облезшей краской поддалась на нажатие. Связка ключей висела в замке зажигания.

Лен села за руль, Руби рядом. Лен повернулась и проверила кузов.

Там лежали украденные из больницы коробки с препаратами. Среди них оказалась и синяя сумка. Лен отвернулась, отложив на потом все размышления, касающиеся героина и того, как с ним поступить дальше. На поворот ключа мотор отозвался жалким механическим квохтаньем. После второй и третьей попытки проклятый двигатель так и не завёлся.

– Заприте двери! – взмолилась медсестра.

Кожа Лен покрылась мурашками из-за необъяснимого напряжения. Лен обернулась и сквозь плёнку воды на окне увидела лицо смерти, заглядывающее в кабину. Она закричала, и в тот же момент дверь открылась.

Пророк казался почти прозрачным под плотной стеной дождя. В красных глазах отражалось бешенство.

– Сука!

Он схватил Лен за волосы и ударил об руль.

– Беги! – успела крикнуть она Руби, прежде чем опять встретилась носом с рулём. Пассажирская дверь со скрипом открылась. Лен бросило спиной на освободившееся сидение. Она не смогла сделать вдох, Пророк навалился сверху и сжал горло.

– Я сломаю твою тонкую шейку, а потом скормлю Ему! Да-а. Да! Хватит сказок про перерождение. Нет никакой следующей жизни. Есть только я и монстр, который обжирается плотью и высасывает героиновую кровь. Причина всему – только его растущий аппетит. Всегда были только мы. Мы! Отец, сын и наша святая связь. А ты грязная, грязная дрянь, встрявшая между нами! Из-за тебя он меня предал!

Каждая вена на теле Лен вздулась от напряжения, каждая мышца боролась за жизнь и каждая мысль истошно билась в голове в поисках выхода. Лен царапалась и отбивалась ногами, но Пророк подмял её под себя. Его колено упёрлось Лен между ног. На мгновение он замер, и Лен поняла, что её ждёт.

Одна его рука осталась у неё на шее, а второй он раздвинул ей ноги. Лен отчаянно боролась. От удушья начались судороги, Лен захлестнула паника. Пророк кряхтел, задирая ей майку. Живот обожгло ледяным прикосновением. Пальцы пробрались вверх, терзая грудь. Они спустились к пуговице на джинсах Лен, и та предательски поддалась, а за ней расползлась и молния.

Лен вжалась в сидение, с животным отчаянием пытаясь сопротивляться. Пророк без усилий поднял её и продолжил стягивать одежду.

Хватка на горле сомкнулась ещё крепче. Взгляд Лен уже застилали тёмные пятна, когда драгоценный воздух наконец попал в лёгкие. Из-под наполовину стянутых трусиков показались её волосы, но Пророк не успел раздеть Лен до конца.

Он закричал, путаясь в собственной рясе, зажмурился и бешено замотал головой, стараясь не позволить выдавить себе глаза. Руби вцепилась в него сзади. Пророк ударил её локтем в голову и отпихнул назад. С торжествующим видом Пророк снова обернулся к Лен.

В следующее мгновение он корчился в муках, зажимая руками рассечённое острым осколком лицо.

Лен сжимала осколок с такой силой, что распорола себе кожу, и кровь Пророка смешалась с её. Она выпуталась из складок его рясы и стала отползать назад. Несколько раз Лен ударила ублюдка ногой, а потом вывалилась из машины.

Поднялись брызги, Лен барахталась на мелководье, лихорадочно застёгивая ширинку. Из горла вырывался хриплый вой. Уже второй раз она падала так из машины, и дождь приколачивал её смятое тело к земле. Она ничком отползала подальше от места, где её чуть не изнасиловали. Места, где Пророк её трогал, будто зудели. Она по-прежнему чувствовала кожей эти прикосновения и терзалась от боли и неприязни. Её запятнали, оставив несмываемые отпечатки. Новая волна паники захлестнула её. Хотелось убежать, спрятаться, зарыться в песок на океанском дне, взобраться на колесо обозрения, замуроваться в стену или попасть в ад – что угодно, лишь бы он туда не добрался.

Лен остановилась. Осколок пропал из рук, в кармане его тоже не было, но он оставил ей в напоминание глубокую рану на ладони. Времени на поиски не было, потому что трусливый голосок в её голове, который отвечал за самосохранение, кричал во всю мощь и требовал бежать. Прямо сейчас встать на ноги и скорее бежать, мчаться, уносить отсюда задницу. Ну же!

Страх и отвращение дали сил подняться с колен. Лен обогнула фургон, держась за капот. Она не слышала и не видела, что творится внутри, но сама мысль о том, что Пророк совсем рядом, заставляла её превозмогать боль и идти быстрее. Скорее всего, он потерял сознание от шока, и теперь есть время, чтобы спастись.

Лен нашла Руби лежащей на земле в паре метров от водительской двери. Она держалась за живот, откашливаясь. Лен закинула руку девушки себе за плечо и обняла за талию.

– Пожалуйста, пожалуйста, вставай, вставай, вставай… – язык переплёл все слова в одно. Лен повторяла их, как мантру, шепча на ухо Руби. Девушка не могла ответить, но встала.

Они двигались, поддерживая друг друга. За фургоном стояли ещё три машины. Лен дёрнула за ручку первой.

Замок послал её к чёрту.

Лен понимала, что должна обернуться. Убедиться, что их не преследуют, а если это не так, то не позволить застать себя врасплох. Никогда ещё она не боялась сделать простое движение головой, даже когда в детстве ей рассказывали истории о привидениях, которые подбираются ближе каждый раз, когда оглядываешься назад. Но она убегала не от привидений. У привидения нет члена, который оно может в неё засунуть.

Она обернулась. Никого. Только густой туман опустился на землю, будто сгусток белой сахарной ваты.

Лен поскользнулась на тротуаре и чуть не повалилась вместе с Руби. Та уняла кашель, но вдыхала воздух с таким хрипом, точно через порванное горло.

Вторая машина тоже оказалась заперта.

Нет, нет, НЕТ. За что? ЗА ЧТО?

Лен заставила себя и Руби двигаться почти трусцой. Всё перестало иметь значение, кроме нескольких шагов. К третьей машине, к последнему шансу оставалось буквально протянуть руку…

Она коснулась двери и открыла её. В тот же миг Лен сбило с ног сильным ударом. Она налетела всем телом на машину, которая должна была их спасти, сползла вниз и ударилась головой об асфальт. Последней мыслью была надежда, что больше она не придёт в сознание.

7

Лен открыла глаза. Даже от такого простого действия у неё вырвался стон. Её вернули в прежний уродливый мир, пропахший чадящим жжёным папье-маше, и где воздух был отравлен героином. Мир стал холоднее, чем когда-либо, а законы гравитации перестали соблюдаться. Музейный зал раскачивался, будто огромный маятник, стены менялись местами с потолком, а пол ускользал из-под ног и относил её всё дальше, как движущаяся беговая дорожка.

Лен перевернулась на спину, её вестибулярному аппарату казалось, что пространство круто наклонилось. Она решила, что сейчас скатится по склону и вывалится за край мира. Что-то ткнуло её в бок.

Лен издала звук, который спустя несколько попыток превратился в осмысленное слово:

– Руби?

Лен нашла в себе силы приподняться на локтях и перевернуть лежащее рядом тело. Она отпрянула. Это был мужчина, назвавший её Провидицей. Взгляд у него упёрся в одну точку, зрачки сужены до того, что осталась только радужная оболочка.

Его ноги придавило другое тело, за ним валялись ещё. Все люди свалились в кучу, будто лежали в братской могиле. Механизм распался на части. Раздавались только шорохи и тихое бормотание. Эти люди наслаждались своим безнадёжным положением. Большая часть свечей потухла, но Лен заметила мелькающие силуэты у стен. Последние оставшиеся в сознании наркоманы разбредались по залу, чтобы в местечке посвободнее воткнуть в вену иглу. Те, кто ещё стоял на ногах, падали, кто лежал – сворачивались в комок. Держа в голове только одну мысль, Лен пробиралась через завалы людей, и единственным сопротивлением с их стороны были лишь безвольные отмашки. Большинство ограничивалось сонливым ворчанием, остальные вообще никак не реагировали.

– Руби, – звала Лен. Она не могла допустить, чтобы Пророк отыгрался на девушке за то, что не удалось сделать с ней. Она должна её защитить. – Руби!

Лен оглядывалась не в состоянии долго фокусировать зрение и всё-таки заметила поднявшуюся вверх тонкую кисть. Совсем рядом. Лен добралась до неё, всё время боясь потерять из виду. Под глазом у девушки расплылся синяк, а нос был сломан. Лен сдерживала себя, чтобы не зарыдать от злости и в то же время была счастлива увидеть красивое, несмотря на раны, лицо.

Лен сжала её руку. Руби открыла глаза и сжала в ответ.

– Я ужасно выгляжу? – спросила она.

– Получше меня.

Они обменялись печальными взглядами.

– Это был плохой план. Я виновата.

– Заткнись, – ответила Лен. – Мы попытаемся ещё раз.

– Раз мы живы, стоит пытаться.

Лен разглядывала совсем не ту испуганную девчонку, что встретила в больнице. Та другая не отнеслась бы к её словам всерьёз. Это помогло Лен не сдаться самой. Вера девушки её подпитывала.

– Когда всё закончится, мы найдём самый злачный бар в стране и там наклюкаемся.

– Я не пью алкоголь.

– После общения со мной запьешь, красотка. Вот увидишь.

Обе ощутили чужое присутствие. Пророк приблизился, когда Лен пыталась перевернуться на спину, чтобы попытаться отбиться, но не удалось и это. Пророк наступил ей на поясницу своей великаньей ступнёй. Лен с остервенением забилась на земле, будто прибитая к полу за хвост змея. Он оттянул её за волосы и ударил об пол. Для Лен боль стала настолько привычной, а её раны настолько безнадёжны, что она почти не отреагировала.

– Пора приготовить ваши тела к кормёжке, – сказал Пророк.

Голова не поднималась. Приятное тепло растеклось от виска к щеке, повеяло металлическим запахом крови. Это у Лен разошёлся шов.

Пророк сгорбился над часто дышащей Руби. Его лицо спряталось за складками рясы.

– Не трогай её… – Лен увидела в его руке гроздь шприцов. – Нет…

Он выбрал один и вогнал иглу под кожу Руби. Девушка сжала губы, чтобы не вскрикнуть, и ещё до того, как игла вышла из вены, её глаза закатились. Поршень выжал из шприца белесую жидкость. Товар Лен был высшего качества и не забродил до цвета жжёного сахара. Руби откинулась, выгнув беззащитную хрупкую шею.

– Она будет самым лакомым десертом на последнем пиру, который я для него устраиваю, – Пророк хихикнул. – Такое молодое мясо, столько жизненных соков, и какая сладкая у неё будет кровь.

Он откинул шприц и взял следующий.

– Прекрати! – взмолилась Лен. – Она же умрёт!

– Чем раньше, тем лучше. Я лишу его деликатес спелости, – сказал Пророк. – Пусть это будет моей первой местью за обман. Как можно было променять собственного отца на дрянь вроде тебя? Ты бы никогда не была ему верна так, как я.

Лен ничего не понимала, но она увидела, как второй шприц опустел, а затем и третий. Тело Руби свело судорогой. Лен знала, что по венам девушки от сердца к мозгу путешествует смертельная доза наркотика.

– О боже, о боже, нет…

Героин с лёгкостью пули искоренял жизнь в сильном молодом теле. На глазах Лен произошёл триумф смерти. Дыхательный центр Руби отказал, и наступили её последние секунды жизни. Пророк истратил четвертый шприц. Руби обмякла и заняла место среди прочих обречённых, а Лен выжимала из себя несуществующие силы, чтобы дотянуться и коснуться её. Лен волочилась по живой земле из тел, и её вид, если бы его кто-нибудь запечатлел, мог бы стать воплощением гротескной картины ада. Река Стикс вялым течением относила её вперёд к мёртвой душе.

Лен коснулась девушки. Последнее тепло остывало в бледной руке. Веки Руби опустились. Будь её глаза открыты, Лен бы выжила из ума. Но теперь ей предстояло мучиться от беспомощности, изнывать от осознания, что всё потеряно. Лен гибла от горя, и узнала в нём вкус разбавленной слезами крови. Её сердце разрывалось.

Когда она уже решила, что все физические чувства остались позади, боль прострелила тело. Пророк перевернул её каблуком ботинка на спину, наклонился и придавил живот коленом. Этому было невозможно помешать. Он занёс над ней новый шприц, как ритуальный кинжал. Вместо лица под капюшоном была только чёрная дыра. Лен увидела Смерть.

– Тебя я оставлю. Пусть попробует тебя, попробует враньё на вкус. Хоть он и Бог, но мёртвые остаются мёртвыми. Без меня он тоже умрёт. Пусть подумает над своим поведением, когда начнёт голодать. Надеюсь, ты застрянешь у него в глотке.

Он задрал Лен рукав. Её жизнью распорядились, будто она рабыня, и она успела испытать отвращение, прежде чем проникшие в организм опиаты перекроили существующую реальность.

Пророк оставил Лен в живых, сделав её рабыней иного толка.

Лен боролась с удовольствием, которое получала. Наркотик проник в тело впервые, и она старалась приуменьшить блаженство, превратить это в плохой секс. Эйфория скоро притупилась, но предательское тепло растлевало тело и душу. На какое-то время сквозь её волю просочилось то ощущение счастья и просветления, которого она так боялась. Оно было неправильным, но от него не получалось отказаться.

На неизмеримый промежуток забылась вся боль и тревоги, а в конце наступило заслуженное воздаяние.

Лен потяжелела на целую тонну и поглупела пунктов на сто АйКью. Её вышвырнуло из нирваны обратно в помойку к мёртвым душам. Она захлебнулась рвотой даже после суточной голодовки. Когда спазмы в животе прекратились, Лен попыталась отползти в сторону, но моторика тела разрушилась. Ей пришлось будто заново собраться, как мозаике, силой воли соединив неподходящие ни к чему куски тела.

«Давай, шевелись. Если останешься здесь, то умрёшь», – внутренний голос пробрался сквозь сонный кокон, в который её заворачивало.

Совсем ничего не хочется… Ни двигаться, ни думать… Жаль, нельзя прекратить дышать… А может, попробовать? Пора остановиться… Ты слишком много на себя взяла и заслужила отдых.

В руках оказался нашатырный спирт. Лен не понимала и не помнила, как вытащила его из кармана. Непослушные пальцы поднесли пузырёк к носу. Запах прошиб её, как взрывная волна. Лен упёрлась локтем в чей-то живот и приподнялась, неподвижное тело даже не вскрикнуло.

Она ползла, стараясь изо всех сил. Звуки её тяжёлого дыхания наверняка доносятся до другого берега Атлантики. В носу от спирта уже разгорелся тропический пожар. Лен перебирала руками и ногами, не скоро осознав, что почти не сдвинулась с места.

Она наткнулась на Руби. Кожа девушки посинела из-за закупоренных кислородных путей и слилась цветом с медицинской формой. Лен беззвучно выла над мёртвой подругой, а рассудок расплетался, как верёвка, не в силах выдержать вес отчаяния.

– Пр-рости.

Лен ненавидела всё. Ненавидела всех.

Но особенно одного.

Лен пыталась сдвинуть тело, взять Руби с собой, но после тщетных усилий поняла бессмысленность этой затеи. Лен продолжила путь одна. Больше никто её не поддержит…

Прошли века, прежде чем она добралась до выхода. В какой-то момент она сама не заметила, как уже всем весом навалилась на двери. Все её силы ушли на этот подвиг, но боги её наградили. Двери распахнулись, снаружи по-прежнему лил дождь. Океан настолько приблизился, что можно отплыть от фасада прямо сейчас…

Лен шагнула, поскользнулась на мокрых ступеньках и рухнула в воду. Рядом ударила молния, и за ней, как озлобленный лев, рыкнул гром. На секунду Лен ослепла и оглохла, солёная вода оставила во рту привкус её поражения. С отливом воды Лен протащило по асфальту. Спина выгнулась от внезапного удара, и Лен всплыла, вцепившись в фонарный столб, как в спасательный буй.

Волны подсекали ноги, Лен упала на четвереньки и ползла, пока не свернула за угол. Белый фургон исчез. Другие машины в смирении ждали своего конца. Лен знала, что ей нужна третья по счёту.

Дверь открылась так же легко, как и в первый раз. Лен завела двигатель оставленным в зажигании ключом и выкрутила на всю мощь обогреватель. Она увидела себя в зеркале заднего вида и не узнала. Наверное, она больше никогда себя не узнает. С приборной панели на неё падал густой красный свет, будто она сидела в проявочной для фотографий. Глаза широко распахнусь, а зрачки сузились.

Она провела раненой ладонью по зеркалу. Багровая борозда закрасила отражение. Ей не хотелось знакомиться с тем человеком, в которого она превратилась.

В машине она нашла долгожданную безопасность и покой, и тут до неё дошло, что началось настоящее испытание. Лен мечтала забыться сном, лишь бы притуплённая наркотиком боль не возвращалась. Она обмякла в обтянутом дешёвой кожей кресле и потеряла контроль над телом. Из перегруженных мышц будто выпустили лишнее давление, но глаза по-прежнему глядели на пейзаж в ветровом стекле. Океан бурлил. Лен застыла перед пропастью, в которую скоро рухнет цивилизация.

Что она будет делать? Руби мертва, Пророк сбежал, а она…

Она подумала о Дэнни. Теперь, как и в самом начале, он был единственным, ради кого ещё стоило жить. Её смерть или погоня за местью не спасут брата от бед, которые на него неминуемо обрушатся. Столько всего может произойти…

Лен приметила на приборной панели навигатор и по карте нашла мост, о котором говорила Руби. Механический женский голос оповестил:

– Маршрут проложен.

8

Она нырнула в лабиринт узких улиц. Ветер поднимал рябь на затопленных дорогах. Сейчас Лен могла представить, что её маршрут пролегает через преисподнюю. С крыш миниатюрных кирпичных домов обрушивались водопады. Лен ощущала себя в батисфере, блуждающей по заброшенному подводному городу. Она проплывала мимо свалок мусора и брошенных автомобилей.

Из серой мглы проступил гулливеровский силуэт больницы, возвышающийся над приговорённым к забвению городом. Лен невольно отвлеклась от дороги, а в последний момент не успела надавить педаль тормоза. Машина уткнулась бампером в фонарный столб, и удар вышиб из Лен дух. Она ударилась грудью об руль, благо скорость была низкой.

Её с новой силой заворачивало в сонный кокон. Двигатель не заводился. Ватные руки безуспешно хлопали по карманам в поисках нашатырного спирта. Мысли отрывками всплывали в голове, как пассажирский багаж после кораблекрушения, и, закрыв глаза, Лен открыла их уже на улице. Та же невидимая сила, что ваяла из неё скульптурное отображение агонии в музее Силэнда, заставила её выйти из машины. Была ли это навязчивая идея или галлюцинация, но это гнало её в больницу, попирая прочие доводы и вынуждая побороть слабость. Мост стал недосягаем, и Лен подчинилась новой цели.

Ворота больницы были приоткрыты и частично погружены в воду. Лен миновала внутренний двор с единственной брошенной машиной у фасада и вошла внутрь.

Она быстро прошла через приёмное отделение и стала подниматься наверх. Тьма служебной лестницы теперь казалась уютной. Она карабкалась всё выше по ступеням, одержимая только стремлением попасть на крышу. Подъём занял целую жизнь. С последнего этажа на крышу вела вертикальная лестница. От падения Лен спасала только стена, о которую она опиралась. Подкошенные ноги казались такими же бесполезными, как тряпичные отростки у куклы. Невидимый скульптор заставил её двигаться дальше.

Дважды она срывалась с лестницы. Ей повезло, и оба раза она успевала схватиться за прут. В конце концов взобравшись наверх, Лен толкнула люк и взглянула на небо. Чёрные тучи напоминали движущуюся картину в раме. Лен перелезла через край и прилегла на бетонную крышу, не обращая внимания на ливень.

Сознание то пропадало, то возвращалось, пока Лен не обнаружила, что неизвестным образом подползла к краю крыши. Затуманенные наркотиком глаза прозрели, потому что она увидела то, что производило намного большее впечатление, чем героин.

Колоссальных размеров волна восстала из океана, снося дождевые стены и заслоняя горизонт. Лен не могла охватить взглядом растущее, приближающееся с ленивой величественностью чудовище. Колесо обозрения встало щитом перед городом и приняло первый удар. В месте столкновения вода вспенилась, кабины сорвало с тросов, аттракцион накренился и рухнул.

Это было что-то невероятное.

Монументальное цунами, из-под которого будто выбили опору, начало разваливаться. Оно соскользнуло с океанского трамплина и ринулось заполнять город нескончаемым потоком. Вода проглатывала дома вместе с крышами; автомобили разбрасывало многотонными ударами воды; фонари, светофоры и рекламные щиты вырывало из земли и смешивало в водовороте. Одинокие высокие здания скорбно наблюдали, как мимо них проплывают тонны мусора. Стихия старалась смыть всё, что некогда выдавало присутствие здесь людей.

Фундамент больницы дрогнул. Вскоре весь остров будто прогнулся под тяжестью вод и якорем пошёл ко дну. Опустошающий потоп уничтожил этот клочок земли, затем добрался до материка и продолжил беспощадное шествие. Когда волны устремились дальше, Лен не стала оборачиваться. Она разглядывала участок воды в том месте, где оставила тело Руби. Для них обеих всё закончилось. Дождь смывал слёзы и шёл на убыль. Природа свершила задуманное, и её гнев иссяк.

Лен распласталась на крыше. Горизонт выровнялся, с неба сходили тучи, будто размягчались черты морщинистого лица. Она делила город с рыбами, и они уж точно не могли потревожить её сон.

Лен погрузилась в горький покой и вернулась из сна без сновидений уже в сумерках. Вода к этому времени настолько загустела от мусора, что стала напоминать движущуюся землю. Небо прояснилось, а солнце почти угасло за краем мира, играя и переливаясь последними оранжевыми лучами.

Голова Лен была готова взорваться, как воздушный шарик. Распоротая до мяса ладонь горела. Все раны и травмы одновременно напомнили о себе. Лен озябла от студёного ветра и гадала, что на неё нашло, когда ей взбрело подняться на крышу. Наркотик больше не притуплял боль, хоть и полностью выведется из крови только через месяц. Ей требовалась медицинская помощь, и Лен прислушивалась к свисту ветра, мечтая услышать за звуками переваривающегося города хлопки лопастей вертолёта.

Вместо него птицы слетались в новую гавань.

Лен долго придумывала способ встать, чтобы потревожить как можно меньше ран. Любопытные чайки наблюдали за её стараниями, сидя на выпирающих из крыши шахтах вентиляции. Лен не заметила, как в их рядах началась суматоха, и пугливые птицы взмыли. Они первыми услышали, как кто-то взобрался по лестнице.

Лен подняла взгляд и увидела нечто большое, бесформенное и серое. Там, где полагалось быть лицу, из-под складок капюшона смотрела тень.

– Следовало… – с потугой прошипело создание, – следовало придушить тебя ещё на больничной койке.

Пророк подцепил дулом револьвера капюшон и стянул его. От пота кровь размалевалась по лицу. Кровавая борозда рассекала кожу от скулы до бесцветных губ. Верхняя губа разделилась на две части, на манер заячьей, обнажив зубы и десну.

– Нравится это лицо? Довольна тем, что натворила?

– Я бы добавила ещё, урод.

Пророк вскинул револьвер, сделал шаг, перевалившись с ноги на ногу, и выстрелил. В сердце Лен образовалась фантомная дыра, откуда вытекала жизнь.

По глазам Пророка она поняла, что промах вышел случайным. Он видел в ней не человека, а мишень. Дуло качалось в воздухе, как корабль по штормовым волнам. Лен застыла на месте. Она не была уверена, что удержится на ногах, если сделает хоть шаг.

– Ты!.. Всё испоганила… приехав сюда. Он стал одержим тобой, а мною пресытились и захотели избавиться. Мой Бог солгал, будто научился возвращать утопленникам жизнь, чтобы я позволил себе умереть. Предлагал избавиться от мучений в изношенном теле. Я не хотел верить, что он мог так подло поступить со мной, пока ты не сбежала. Он позволил этому случиться, – Пророк показал на шрам.

Из рассечённой губы потекла слюна. Маска из крови превратила человека в чудовище.

– А ведь я не перечил, когда впрыскивал тебе его кровь, пока ты валялась без сознания в больнице.

Лен глубоко дышала, обдумывая каждое своё действие и слово.

– Тебя не было в палате.

Пророк сдавленно усмехнулся.

– Как ты можешь быть уверена? Ты же была без сознания.

– Со мной всегда была Руби.

Он зашёлся горловым смехом, больше похожим на лай, и действительно ощерился, как дикий пёс.

– Она не всегда была рядом и дала нам шанс остаться наедине. Я стоял над твоим бессильным тельцем, голым и тёплым под больничной рубашкой, и ощупал лучшие его части. Не знай я, какая ты без одежды, может, остался бы с целым лицом.

– Что ты со мной сделал, – Лен скривилась от отвращения. – Что ты сделал?!

– Впустил в тебя Бога. Он проверял твой разум на прочность, и пришлось ждать, пока ты сама придёшь в ловушку вместе с сучкой-медсестрой.

Лен молчала, глядя куда-то сквозь Пророка.

– Ты подмешал мне наркотик…

– Что? – возмутился Пророк. – Твой самообман уже утомил меня.

Он снова пытался поймать Лен на мушку прицела.

– Боже, конечно. – Лен зашатало, словно пришедшая догадка не могла уместиться в голове. – Голоса в голове, видения, паралич, – она посмотрела прямо в глаза Пророку, – всё потому, что ты накачал меня каким-то дерьмом.

– Нет, это…

– Брехня, – Лен повысила голос. – На что ты рассчитывал? Правда надеялся достать через меня ещё наркоты? Ты жалок. И этот трюк с револьвером… – Лен вспомнила холодное прикосновение щупалец, выхвативших её из коридора. Сколько раз она чувствовала то же самое, когда… – Ты схватил меня в темноте и разрядил барабан заранее. Поэтому оружие не выстрелило.

– И что с того, – голос Пророка выражал злую обиду. – Тобой манипулируют. Видения готовили тебя. Он хотел, чтобы ты оказалась здесь.

– А как оказался здесь ты? Твоя тачка тоже заглохла по «Его» плану? В этом нет ничего сверхъестественного.

– Он придёт и за мной тоже. Но я успею тебя прикончить.

– Ты думаешь, что особенный? – Лен продолжала напирать. – Я видела кучу психопатов, и ты даже не самый больной из них. Никакого монстра нет. Ты лишь фанатик и вор, бросивший людей умирать. Если за тобой кто и придёт, то это будет дьявол, а не бог.

Глаза Пророка затуманились. Лен воспользовалась его бешенством и рванула в сторону. Пророк успел дважды выстрелить, прежде чем Лен юркнула за вентиляционную шахту.

– Сука!

Ещё одна пуля вгрызлась в бетон. Лен прижалась к стене, пытаясь отдышаться. Каждый промах казался смертельным попаданием. Пророк захромал к ней.

– Иди ко мне, я спасу тебя от Него!

Он ворвался в укрытие Лен, но её там уже не было, и он слишком поздно услышал подкрадывающиеся сзади шаги. Лен толкнула его, Пророк даже не пошатнулся. Он развернулся с той же победоносной ухмылкой, как когда пытался её изнасиловать, и тут в его глаза брызнул нашатырный спирт.

Пророк закричал и выстрелил наугад. Лен металась перед ним, как Одиссей под ногами ослепшего циклопа. Обеими руками она схватилась за револьвер и в падении вырвала его.

Пророк отшатнулся к самому краю крыши, протирая обеими руками глаза и стеная. Лен следила за ним через мушку револьвера с последней пулей в барабане. У неё появилось время подняться на ноги и занять удобную позицию, что она и сделала. Когда Пророк пришёл в себя, она была готова.

– Я любил его, как сына, – сказал Пророк, сквозь слёзы пытаясь разглядеть Лен.

– Заткнись.

Наконец-то она его пристрелит. На Земле не было человека, столь же сильно желавшего чужой смерти, как она. Лен держала фанатика под прицелом и медленно приближалась. Она не боялась нажать на спуск – пальцы только и ждали команды от мозга, чтобы сделать это. Она боялась промахнуться. До смерти боялась потратить впустую выстрел, который отомстит за неё, за Руби и за всех остальных, кого она не знала, но которых погубил Пророк. Сейчас она не думала о них, но потом вспомнит, как много она сделала, прервав жизнь этого психа. Ещё шаг, и она выстрелит почти в упор. Промахнуться невозможно. Пора.

Пророк балансировал на краю крыши и взглянул на Лен почти с сочувствием.

– Он придёт за тобой.

Он сделал один шаг в пропасть, и его нескладное тело исчезло. Лен не услышала ни крика, ни всплеска, и финал чьей-то жизни прошёл мимо неё.

Она не опускала револьвер и продолжала целиться в место, где стоял Пророк, словно он мог восстать из своей помойной могилы и вскарабкаться по стене. Он лишил её почти всего, даже возможности воздаяния. Сделал это назло, лишь бы она ещё помучалась. Согнутый палец лежал на спусковом крючке. Она стояла, пока руки не свело судорогой. В ней кипел гнев, а затем всё просто остыло. Лен устала и осунулась, опустив оружие.

Пришла ночь, и она обещала быть долгой.

9

Лен впервые погрузилась в такую первобытную темноту. Ни звёзд, ни луны, только непроглядная пелена, простирающаяся до неведомой грани.

Девушка сидела, прислонившись спиной к шахте, и от холода не чувствовала пальцев рук и ног. Она боялась уйти с крыши, ведь могла упустить вертолёт. Спасатели могут подумать, что город безлюден, и вернутся только засветло. Оставят её в этой бездне, где Лен скорее рехнётся, слушая завывания ветра и перешёптывания волн.

Вдобавок, она не хотела спускаться, потому что там, на дне, кувыркались мертвецы. Спустившись, она стала бы ближе к ним.

В Лен прорастал ужас. Револьвер с последним патроном грелся в руке, она прижимала ствол к груди. Лен в очередной раз встряхнулась и напрягла слух. Спать нельзя. Ни за что. Вспышка от выстрела послужит сигналом вертолёту. Она вернётся домой к брату, и кошмар закончится…

Внизу на лестнице эхом стали отдаваться шаги. От напряжения Лен поднесла дуло револьвера к губам, но тут же отдёрнулась и шлёпнула себя по щеке. Она бредит. Мог ли рассудок остаться целым после всего случившегося? У Лен развилась паранойя, и она думала, что её мысли подслушивали, как телефонный разговор. В темноте мысли звучали очень громко.

Стоит научиться думать шёпотом…

По служебной лестнице действительно кто-то поднимался. Раздался звон железных прутьев.

Это всё шок. Ей нужно в больницу. Живую больницу с живым персоналом. Она не в себе из-за страха. Господи, почему люди так боятся темноты…

Кто-то поднялся на крышу. Затем люк – единственный выход – захлопнулся с металлическим скрипом. Лен прикусила рукавом куртки вырвавшийся вскрик. Её насквозь пробил озноб, дыхание перехватило. Сердце стучало так громко, что его ритм наверняка слышали рыбы.

– Лен.

Темнота заговорила с ней голосом Пророка и произнесла «Лгхен», будто одновременно отрыгнула воду.

– Пора.

Что-то зачавкало по лужам, булькая и клокоча, словно прочищая горло.

– Не прячься, – вышло «не пфячься». – Я всегда слышу, какие мысли роятся в твоей голове. В глубине ты всегда знала, что я приду, – слова произносились с разной интонацией, будто внутри неумелый музыкант перебирал голосовые связки и путал ноты. – Испей моей крови. Стань моим новым апостолом.

В воздухе что-то завибрировало и приближалось с нарастающим гудением. По щекам катились слёзы, в голове с паническим боем били барабаны, и Лен не сразу расслышала винтокрылый хлопот.

Она молилась, хоть никогда этого не делала. Нужные слова сами приходили, и губы их беззвучно повторяли.

Спасатели ещё её не нашли, но то, что хлюпало совсем рядом и разговаривало с ней из темноты, – да. Огромное бесформенное нечто вышло из-за угла, разнося запах сточных вод. Оно было не Пророком. Лен без предупреждения выстрелила и навсегда об этом пожалела. Во вспышке света предстало распухшее от воды лицо, покрытое трупными пятнами. Синий язык вывалился наружу, веки свернулись, как пергамент, и вздулись. Но оживший утопленник не так бы её испугал, если бы не тонкие движущиеся ростки щупалец, торчащие из носа, ушей и рта. Извивающиеся тени.

Её коснулась холодная, как рыбья чешуя, рука. Лен выскользнула, отряхивая с ладони слизь, и в ужасе побежала. Бесполезный револьвер забрала тварь. Лен бежала не глядя и резко остановилась. В шаге от себя она различила, что крыша закончилась. Лен взмахнула руками, удерживая равновесие. Темнота каверзно выровняла пространство на многие километры в единое плато, идя по которому рискуешь свалиться в пропасть. Лен бросилась в другую сторону, чудовище преследовало её.

Шум вертолёта заглушил шаги. Наконец тьму рассёк мощный луч света и упал на город. Лен надрывалась, размахивая руками, но спасение отвернулось и разглядывало развалины.

– Твой брат и ты получите всё. Вы останетесь вместе навсегда, – прозвучало совсем рядом.

– Нет, нет, Боже… – всхлипывала Лен. Чудовище будто приближалось со всех сторон, и негде было спрятаться.

Вертолёт кружил над трупом города и не мог найти единственное живое существо.

– НА ПОМОЩЬ!

Она выбилась из сил и споткнулась обо что-то. Упала, подвернув ногу. Лен смягчила падение ладонями и содрала с них кожу. Она не обратила на это внимания и пыталась ползти по скользкому бетону, теперь надеясь успеть сброситься с крыши.

– Твоя подруга мечтает снова с тобой увидеться.

Лен замерла.

Внутренний голос пытался докричаться до неё, убеждая, что это уловка. Она не должна поддаваться. Она…

– Со мной смерть ничего не значит. Мой Пророк напрасно потерял веру, но он прощён.

– Руби? – обронила Лен.

– Она всё так же лучится жизнью.

Лен замешкалась. Она кожей чувствовала, как из темноты к ней протягивает руку… нет, отросток-щупальце… протягивает неведомое создание, предлагающее вернуть утерянное. Лен позабыла об отвращении к нему при мысли, что снова сможет увидеть прелестное лицо Руби.

Она решилась…

Её накрыло куполом света. Раскалённый добела луч обжёг глаза. Лен согнулась пополам и зажмурилась. Грохот лопастей вертолёта оглушил её, а торнадо из потоков воздуха всколыхнуло волосы. Лен щурилась, пытаясь что-нибудь разглядеть, но свет отгородил её плотной стеной, в которую не посмела вторгнуться темнота. То, что осталось во тьме, больше не показывалось. Лен осталась одна, чувствуя, как её наполняет горесть.

10

Её продержали в больнице две недели и, конечно, задавали вопросы. Лен честно отвечала, хоть и о многом умалчивая. Убрав из своей истории всё, за что её могли упечь в сумасшедший дом, она точно указала место, где остались трупы культистов и Руби. На несколько дней её оставили в покое со своими мыслями.

Позже ей сообщили, что ни в музее Силэнда, ни вообще в Силэнде не найдено ни одного тела.

После выписки её поместили в лечебницу, где она прошла курс психотерапии. Через месяц врачи заключили, что Лен здорова, и списали изменения в памяти на посттравматический синдром.

Лен и Дэнни переехали в другой город по программе защиты свидетелей после того, как Лен сдала в полицию босса крупного наркосиндиката. Единственным пожеланием Лен было, чтобы их с братом новый дом находился в глубине материка.

Подальше от воды.

* * *

Автор: Максим Сенькин

t.me/senkin_writer

instagram: @senkin_writer

mx.v.senkin@gmail.com

Обложка: Melan Hollie

artstation.com/melanhollie

Продвижение: Полина Воронина

instagram: @polinabookpr

Безмерно благодарен за проявленный интерес к сборнику! Истории для него писались в разное время, но их удалось привести к единому стилю. Здесь нашли выход моя любовь к мистике и связанные с ней чувства и страхи.

«Человек, перед которым гасли фонари» появилась благодаря сонному параличу, где я сам через прорезь век увидел воплощение мира кошмаров.

«Не в силах пошевелиться» тоже появился благодаря сонному параличу, но не моему, а подруги. В большей степени рассказ лишь передаёт то, что видела она.

«Кости» – один из первых написанных мною рассказов. Перед попаданием в сборник пришлось его сильно отредактировать, и в нём начинается история вампирши и её слуги, которую, может быть, я продолжу в будущем.

В «Первом полёте» я описал своих страхи после ночного звонка. По-моему, хоть и совсем кратко, но вышло жутко. И холодно.

На «Поездку до Луны" меня вдохновил старый друг рассказами о путешествиях и удалённых от цивилизации комуннах.

«Очередь», несмотря на довольно кровавый сюжет, является шуткой, которая возвращается ко мне в голову каждый раз, когда я слишком долго стою в толпе людей и не могу из неё вырваться…

«Гость» – моё воспоминание и в целом правдивая история, за исключением того, что меня всё-таки никто не съел.

«Море не прощает» родилось из впечатлений от картины «Плот „Медузы“» и желании написать что-то красивое и тонкое. По крайней мере, для меня это довольно тонко.

А «Волна» на данный момент мой самый сложный и продуманный рассказ. В нём намешан солёный коктейль из идей, и я счастлив, что удалось его закончить.

Снова спасибо Полине Ворониной за пинки к писательству, а стильной Мелан Холли за крутую обложку.

А вас, дорогие дочитавшие, очень прошу оставить отзыв и рассказать о сборнике друзьям. Хочется, чтобы его прошло как можно больше людей и узнало, где же рождаются чудовища. А если хотите поболтать, пишите в соцсети.

Не бойтесь чудовищ и не становитесь ими. До скорого.

Москва

2019