Читать книгу: «Свет, который пьют»

«В Холлоуэлле учат не оборачиваться. Беда в том, что однажды придётся.»

из правил, которых нет в уставе

Действующие лица

Ада Морелл, 17 лет — слышит то, что ещё не случилось, и эхо того, что уже случилось. Светит ярче, чем умеет прятать.

Кассиан Вэр, старшекурсник — гасит чужой дар, сам себя глушит четыре года подряд. Дыра в шуме мира. Брат пропал.

Тея — соседка Ады, эмпат. Чувствует, у кого что болит. Носит чужую боль, как воду в горсти.

Феликс Дарн — скептик, измеряющий мир в формулах. Его дар — электромагнитные поля, и лампочки лопаются вокруг него в плохие дни.

Рен — наблюдатель. Молчит, читает на старом языке, помнит ходы, которых нет на картах.

Эли — мальчик с забинтованными запястьями и опасным неуправляемым даром.

Вивиан — старшекурсница с гладкой улыбкой и прибранной внутри комнатой, в которой никто не живёт.

Директриса Вейл — пепельная женщина, которая прятала вырванные страницы.

Прествик — смотритель. Сухой человек, который не говорит лишнего.

Тот, кто пьёт свет — вежливый человек в костюме столетней давности, с почти белыми глазами и очень большим терпением.

ПрологОзеро

Вода была тёплой, и это было первое, что неправильно.

Ада знала это озеро всю свою короткую жизнь — знала его утренний холод, его осеннюю свинцовую тяжесть, знала, что в октябре оно делается ледяным, как церковный камень, и кусает за щиколотки даже сквозь резиновые сапоги. Но сейчас оно лежало вокруг неё парным молоком. Чёрное сверху, светящееся снизу, будто кто-то опустил под воду фонарь и забыл его там навсегда.

Она опускалась. Не тонула — опускалась медленно, спокойно, перевернувшись на спину, как осенний лист, который уже отслужил своё дереву и теперь просто ложится туда, куда тянет. Где-то наверху осталась поверхность — серебряная плёнка с трещиной луны посередине, — и эта плёнка делалась всё дальше, всё мельче, пока не сжалась до маленькой светлой монетки над головой.

Аде было семь лет. В этом сне ей всегда семь. Сколько бы раз он ни приходил — а он приходил десять лет, почти каждую ночь, — возраст не менялся. Будто часть её так и осталась навсегда на дне этого озера, маленькой девочкой в ночной рубашке, и только эта часть умела сюда возвращаться.

— Ты опять пришла, — сказал Тео.

Он сидел на дне, поджав колени к подбородку, и был совсем как настоящий. Рыжая чёлка прилипла ко лбу. На запястье — браслет из лески и жестяных колечек от банок, который ему запрещала носить мама, говорила, что он порежется. Он не порезался. Он утонул. Но во сне браслет всё ещё был на нём, целый, и Тео всё ещё улыбался ей снизу вверх — доверчиво, требовательно, как улыбаются только младшие братья, которые уверены, что старшая сестра починит вообще всё на свете.

— Я не хотела, — сказала Ада. Голос под водой звучал глухо, будто из соседней комнаты через стену. — Тео, я никогда этого не хочу. Я не специально прихожу.

— Я знаю. — Он качнулся, и от его волос поднялась цепочка серебряных пузырьков. — Но ты слышишь. Ты всегда слышала лучше всех. Помнишь, как ты услышала бабушку за день до того, как ей стало плохо? И почтальона, который вёз похоронку соседям, ещё до того, как он свернул на нашу улицу? Ты всё слышишь заранее. Это не вина. Это просто слух.

— Это вина, — сказала Ада. — Потому что слышать — мало. Слышать и не успеть — хуже, чем не слышать вовсе.

В этом и была вся правда той ночи. Десять лет назад настоящая Ада проснулась в своей кровати за секунду до первого крика. Села, прижав одеяло к груди, и сказала вслух, ровно, в тёмную пустоту детской: «Тео в воде». Сказала так спокойно, будто сообщала, что завтра обещали дождь. И только спустя годы поняла, что услышала это не ушами. Что в тот миг до неё долетел зов — тонкий, отчаянный, захлёбывающийся, — и долетел он раньше, чем Тео успел позвать наяву. На один удар сердца раньше. На тот самый удар, которого хватило бы, чтобы добежать, если бы она поняла. Она не поняла. Она сидела и слушала, как далеко-далеко, у мостков, что-то тяжело плеснуло. А потом стало тихо.

— Тут кто-то есть, — сказал Тео и вдруг перестал улыбаться.

Свет под водой дрогнул.

— Где? — Ада повернулась в чёрной тёплой воде.

— Рядом со мной. Всё время. — Тео обхватил колени крепче, и в его голосе появилось что-то совсем не детское. — Он давно тут. Он не злой, Ада. В том-то и беда, что он не злой. Он терпеливый. Он сидит и ждёт, и иногда гладит меня по голове и говорит, что я ещё зелёный. А недавно он сказал, что знает твоё имя. Он сказал его так… так бережно. Как будто оно дорогое.

Свет под водой потускнел ещё на тон.

Ада обернулась туда, куда смотрел брат. На границе тьмы — там, где озеро переставало быть озером и становилось просто чернотой без дна и краёв, — стоял кто-то. Высокий. Очень прямой. Очень спокойный. Лица было не разглядеть, как ни всматривайся: там, где должно быть лицо, свет почему-то соскальзывал, не задерживаясь, будто черты не хотели запоминаться. Но Ада почувствовала, что этот кто-то смотрит на неё. Внимательно. Вежливо. И — голодно.

И от этого взгляда из неё начало уходить тепло. Не как от холода — холод приходит снаружи. Это уходило изнутри, из самой груди, словно кто-то нашёл там маленькую горящую точку, всегда тлевшую под рёбрами, и теперь медленно, аккуратно, почти ласково тянул её на себя, как тянут нитку из распускающегося свитера.

— Не смотри на него. — Голос Тео стал тонким, детским, испуганным, настоящим. — Ада. Ада, миленькая, проснись. Тебе нельзя его видеть. Если ты видишь его, значит, и он видит тебя, по-настоящему, а если он увидит тебя по-настоящему, он будет ждать уже не меня, он будет ждать —

Свет погас. Весь, целиком, как задутая свеча.

И Ада проснулась.

❦

Не в озере. В поезде.

Вагон мерно качало, под полом стучали колёса, за окном проносилась мокрая чёрная страна — ни огонька, ни станции, только поля, по которым гулял дождь. В тёмном стекле отражалось её лицо: семнадцатилетнее, слишком бледное, с тёмными полукружьями под глазами — такими, какие бывают у людей, давно разучившихся спать просто так, без сторожевого края сознания, который всегда настороже, всегда слушает.

Сердце колотилось где-то под самым горлом. Ада сглотнула, заставила себя дышать ровнее — раз, два, на четыре счёта вдох, на четыре выдох, как учил школьный психолог, единственный взрослый, который не пытался её «вылечить», а просто научил дышать. Помогало плохо. Помогало хоть как-то.

Она подняла руку, чтобы отвести с лица прилипшую прядь, — и замерла.

Ладонь была мокрая. И не от пота. С кончиков пальцев, собираясь в маленькую дрожащую каплю, стекала вода — и Ада, поднеся руку ближе, почувствовала запах. Тину. Ил. Холодную ряску. Запах того самого озера за тысячу километров отсюда, к которому она не подходила десять лет и которое всё равно носила с собой повсюду, как родимое пятно.

Она быстро вытерла руку о джинсы. Оглянулась. Вагон был пуст — только в дальнем конце, под мигающей лампой, дремал кондуктор, уронив подбородок на грудь. Никто не видел. Никто никогда не видел; в этом было её спасение и её проклятие.

«Это просто сон, — сказала она себе мысленно, теми же словами, которыми говорила уже десять лет, словами, в которые давно не верила, но без которых не умела жить. — Очень яркий сон. Вода тебе примерещилась. Ты задремала, тебе приснилось озеро, ты вспотела, вот и всё. Никакой воды нет».

Но в чёрном оконном стекле, поверх её собственного отражения, ещё секунду стояло чужое спокойное лицо без черт. Оно смотрело на неё с той стороны стекла, из мокрой летящей темноты, и Аде показалось, что оно чуть склонило голову набок — приветливо, как старому знакомому.

А потом поезд с грохотом вошёл в тоннель, окно залила сплошная чернота, и отражение исчезло.

Ада сидела, сжав мокрые ладони между коленями, и смотрела в эту черноту, и слушала стук колёс, который вдруг стал похож на чьё-то терпеливое сердце.

Где-то впереди, в конце этой темноты, её ждала академия. Закрытое заведение для тех, у кого «редкие особенности развития» — так было написано в письме, которое пришло месяц назад, без обратного адреса, на плотной кремовой бумаге, и которое мама прочла, побледнела и почему-то расплакалась, а потом сказала только: «Может, там тебе будет легче. Может, там тебя поймут». И отвернулась к окну, и больше об этом они не говорили.

Ада не знала, хочет ли, чтобы её понимали. За семнадцать лет она привыкла, что понимание — это всегда первый шаг к тому, чтобы тебя начали бояться.

Поезд вышел из тоннеля. Дождь усилился.

Глава перваяПрибытие

Дождь начался ровно в ту минуту, когда поезд остановился, — будто только её и ждал.

Станция называлась громко и пусто: «Холлоуэлл-Холт». Никакого здания вокзала — только одна короткая платформа из мокрого тёмного камня, один фонарь на чугунном столбе и одна вывеска, с которой ливень уже слизал половину букв. За краем платформы сразу начиналась темнота, плотная, без единого огня, какая бывает только очень далеко от городов, где ночь ещё помнит, что она такое.

Под фонарём стоял человек.

Он стоял так неподвижно, что Ада, спрыгнув на платформу с чемоданом, сначала приняла его за второй столб. И только когда он повернул голову — медленно, экономно, ни одного лишнего движения, — она поняла, что это живой человек. Пожилой мужчина в длинном чёрном плаще, застёгнутом до горла. Лицо сухое, аккуратное, с глубокими складками у рта, как у нотариуса, который всю жизнь читал чужие завещания и научился ничему не удивляться.

— Мисс Морелл, — сказал он. Не спросил — констатировал, будто сверял её с описью. — Вы опоздали на четыре минуты.

— Поезд опоздал, — сказала Ада, поднимая воротник. Дождь уже нашёл дорогу за шиворот.

— Поезда сюда не опаздывают. — Он шагнул вперёд и взял её чемодан прежде, чем она успела возразить или хотя бы перехватить ручку. Хватка у него оказалась неожиданно крепкой для такого сухого человека. — Меня зовут Прествик. Я смотритель. Я провожу вас до академии. Это около мили через лес, другой дороги нет. — Он развернулся и пошёл, не оборачиваясь, бросив через плечо ровно, без всякого нажима, как говорят о погоде: — И ещё. По пути что-то, возможно, будет идти рядом с нами в лесу. Не разговаривайте с ним. Не отвечайте, если оно заговорит. Не оборачивайтесь на него, как бы громко оно вас ни звало. Оно любит, когда с ним разговаривают. Это всё, что вам нужно знать.

Он сказал это и пошёл. Ада постояла секунду под фонарём, под дождём, с пустыми руками, глядя ему вслед и взвешивая разумность всего своего решения за последний месяц. А потом фонарь над её головой мигнул — один раз, коротко, будто подмигнул, — и она поспешила следом, потому что других фонарей платформа не предлагала.

❦

Дорога нырнула в лес сразу, как только кончилась платформа.

Деревья здесь были старые — не просто взрослые, а по-настоящему старые, с чёрной от дождя корой, растрескавшейся, как пересохшая кожа на костяшках. Они стояли так тесно и так высоко, что небо над тропой сузилось до серой щели, а потом и вовсе пропало, и остался только фонарь Прествика — маленький, жёлтый, качающийся в его руке, выхватывающий из темноты то корень, то лужу, то очередной чёрный ствол.

Ада шла, глядя строго в спину смотрителю и строго под ноги. Она дала себе слово не слушать. Это было почти смешно — она, которая всю жизнь только и делала, что слушала против воли, теперь изо всех сил старалась не слышать.

И почти получалось. Минут пять.

А потом справа, в темноте между стволами, что-то пошло вровень с ними.

Сначала Ада решила, что это эхо их собственных шагов, отброшенное деревьями. Но эхо не отстаёт ровно на полшага и не выдерживает темп так аккуратно. То, что шло справа, не приближалось и не отставало. Оно держало дистанцию — терпеливо, методично, как человек, который сопровождает тебя до дома не из дружбы, а чтобы убедиться, что ты дошёл. Шаги были мягкие, чуть влажные, будто по палой листве ступали босые ноги. Ни дыхания. Ни треска веток. Только этот ровный, бесконечно терпеливый шаг.

Ада сжала зубы. Смотрела под ноги. Один. Два. Три. Не оборачивайся.

— Ада, — позвал лес справа.

Голос был мамин. Точно мамин — та же чуть надтреснутая на верхней ноте интонация, то же двойное ударение, с которым мама звала её к ужину все семнадцать лет. У Ады дёрнулась голова — рефлекс, вбитый в тело за целую жизнь, — но она поймала себя на полудвижении, до боли стиснула челюсть и впилась взглядом в спину Прествика.

— Ада, — позвал лес снова, и теперь это был Тео. Живой Тео, восьмилетний, обиженный. — Ада, ну посмотри. Я тут. Я всё это время был тут, рядом, а ты ни разу не обернулась. Тебе что, совсем не интересно, как я?

«Это не Тео, — сказала себе Ада, и каждое слово давалось так, будто она поднимала камень. — Тео на дне озера за тысячу километров. Это не Тео. Это то, что любит, когда с ним разговаривают».

Она не обернулась. Она считала шаги. Двадцать. Сорок. Шестьдесят.

На шаге «сто три» лес справа замолчал — разом, обиженно, как ребёнок, который понял, что его игру раскусили. А ещё через десяток шагов деревья расступились, фонарь Прествика выхватил кованые ворота, и Ада впервые увидела академию.

❦

Холлоуэлл стоял на холме над чёрным зеркалом озера.

При первом взгляде у Ады перехватило дыхание — и не от красоты, хотя место было красиво той тяжёлой, печальной красотой, какая бывает у старых соборов. Перехватило от узнавания.

Она никогда здесь не была. Это она знала совершенно точно: она впервые ехала на этом поезде, впервые шла этим лесом, впервые видела эти ворота. И всё равно она узнавала. Узнавала три башни разной высоты, выстроившиеся неровной шеренгой на фоне летящих туч. Узнавала западное крыло, до самой крыши утонувшее в чёрном мокром плюще. Узнавала ряды узких высоких окон, в которых дрожал тёплый жёлтый свет, — и одно крыло, северное, длинное, без единого огонька, отгороженное от остального здания глухой стеной так, будто его стыдились, будто его держали отдельно, как держат в семье душевнобольного родственника.

И главное — она узнавала чувство. Низкое, гудящее, отзывавшееся где-то под грудиной, в той самой точке, из которой во сне у неё тянули тепло. Будто, увидев академию, она тронула басовую струну, и струна загудела в ответ. Будто здание услышало, как она подходит, и теперь гудело ей навстречу — тихо, узнавающе, как гудит дом, когда в него после долгого отсутствия возвращается тот, кто в нём родился.

«Дома не узнают людей, — сказала себе Ада в третий раз за вечер, и уже понимала, что ни во что из этого не верит. — Дом — это камень. Камень тебя не знает».

Двери под аркой главного входа открылись прежде, чем Прествик к ним прикоснулся.

❦

Внутри было тепло, сухо и пахло так, как пахнет только в очень старых зданиях с очень большой библиотекой: воском, пылью, кожаными переплётами и поверх всего — чем-то травяным, горьковатым, дымным, что Ада не сумела опознать и что почему-то ассоциировалось у неё со словом «оберег».

Холл уходил вверх на три этажа, перевитый деревянными лестницами, как ствол старого дерева — лианами. И весь он был полон тихого вечернего движения. По лестницам, по галереям, по тёмному паркету неслышно перемещались студенты в одинаковой тёмно-синей форме — кто с книгами, кто к ужину, кто просто стоял у перил, переговариваясь вполголоса. Обычная жизнь обычной закрытой школы.

Только каждый из них — Ада почувствовала это не глазами, а кожей, сразу, как чувствуешь сквозняк, — каждый из них бросил на неё один короткий взгляд.

Не любопытный. Не оценивающий «новенькую». Так смотрят не на ту, кого видят впервые. Так смотрят на ту, о ком уже слышали. С опаской. С нездоровым интересом. Так в больнице смотрят на пациента, диагноз которого все на этаже уже обсудили шёпотом, а ему ещё не сказали.

— Это она? — спросил тихий голос где-то на втором этаже.

— Тише.

— Да брось, она же не слы…

— Тише, я сказал.

И всё. Больше ничего. Но «это она?» отделилось от общего шума, доплыло до Ады через весь холл и осело на плечах мокрым плащом — поверх настоящего мокрого плаща.

К ней спускалась женщина. Высокая, очень прямая, в строгом сером платье без единого украшения. Волосы цвета остывшего пепла собраны на затылке так туго, что у Ады на её месте, наверное, разболелась бы голова. Лицо — из тех, что когда-то были по-настоящему красивыми и за долгие годы выучились этого не показывать, спрятали красоту под кожу, как прячут под одеждой шрам.

Она остановилась на нижней ступени. И вышло так, что смотрела она на Аду сверху вниз, хотя были они почти одного роста.

— Ада Морелл. — Голос ровный, прохладный, безупречно вежливый. — Я директриса Вейл. Добро пожаловать в Холлоуэлл. — Короткая пауза, в которой что-то взвешивалось. — Полагаю, дорога была познавательной.

— В лесу кто-то шёл рядом, — сказала Ада.

Она не собиралась этого говорить. Собиралась сказать «здравствуйте» и молчать, как молчала всю жизнь, как научилась молчать, потому что молчание было единственным, что не делало её странной. Но что-то в этом ровном вежливом голосе, в этих узнавающих взглядах, в гудении камня под ногами — что-то заставило её бросить это в лицо директрисе, как пробный камень в тёмную воду: посмотреть, какие пойдут круги.

Круги пошли. В глазах Вейл что-то быстро поднялось из глубины и так же быстро ушло на дно. Не удивление. Не испуг. Хуже. Узнавание.

— В лесу всегда кто-то идёт рядом, мисс Морелл. — Директриса даже не моргнула. — Это первое, чему здесь учатся: не оборачиваться. Вы привыкнете. Здесь все, кого вы видите, когда-то стояли там, где стоите вы сейчас, — мокрые, напуганные и очень упрямые. — Тень улыбки, тут же стёртая. — Хотя, должна признать, не совсем такие, как вы.

— Что это значит — не такие, как я?

— Это значит, что вам пора отдыхать. — Вейл уже отворачивалась, и серый её силуэт начал растворяться в полумраке коридора так гладко, будто академия медленно, без усилия глотала её. — Завтра вам объяснят правила. Их немного, и они простые. Вся беда в том, мисс Морелл, что их действительно необходимо соблюдать. Прествик покажет вашу комнату. — И уже почти из темноты, не оборачиваясь: — Спокойной ночи, Ада. Постарайтесь не видеть снов в первую ночь. В первую ночь стены ещё к вам не привыкли.

И она исчезла.

❦

Комната оказалась маленькой и неожиданно человеческой — после всего этого Ада почти ждала каменный мешок с цепями на стенах. Узкая кровать под лоскутным одеялом. Стол у окна. Лампа с зелёным стеклянным абажуром, бросавшая на стену мягкий подводный круг. Платяной шкаф. И второй стол — пустой, чисто вытертый, явно дожидавшийся соседки, которой пока не было. На пустом столе кто-то оставил веточку засушенной лаванды, перевязанную ниткой. «Оберег», — снова всплыло слово, и снова Ада не поняла откуда.

Окно выходило на озеро.

Она подошла, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, под обрывом, лежала чёрная вода, и дождь рассыпал по ней бесконечные дрожащие кольца — тысячи одинаковых раскрывающихся колец, от которых рябило в глазах и кружилась голова, если смотреть слишком долго. Ада смотрела слишком долго. Она всегда смотрела на воду слишком долго; это было сильнее её.

Она уже отворачивалась от окна, когда увидела его.

На самом берегу, на тонкой кромке, где трава обрывалась в озеро, стоял человек. Студент — на нём была тёмно-синяя форма. Но стоял он так, как не стоят студенты, как вообще не стоят живые люди под таким ливнем: совершенно неподвижно, спиной к академии, лицом к чёрной воде, чуть склонив голову, будто слушал озеро. Или говорил с ним. Дождь хлестал его наотмашь, и плечи давно должны были закаменеть от холода, а он не двигался.

И — Ада не сумела бы объяснить, откуда она это знает, но знала наверняка, как знают цвет или температуру, — вокруг него было тихо.

Не просто тихо. По-настоящему тихо. Тот ровный шёпот старого дома, к которому Ада за вечер уже начала привыкать как к шуму крови в собственных ушах, — голоса в стенах, обрывки чужих снов, сочащиеся из соседних комнат, тонкий зов на самой границе слуха, — весь этот шёпот там, на берегу, в нескольких шагах вокруг неподвижной фигуры, обрывался. Гас. Словно человек был не человеком, а дырой в шуме мира. Прорехой в ткани звука, в которую утекало всё.

Он обернулся.

Через двор, через хлещущий дождь, через три этажа темноты он посмотрел вверх — прямо на её окно. Не наугад. Не «куда-то туда». Прямо ей в глаза, точно знал, что она там стоит, точно слышал её так же безошибочно, как она слышала всех остальных. Лица было не разобрать в дожде и темноте. Но Ада почувствовала этот взгляд кожей, под рёбрами, в той самой тлеющей точке, — и отшатнулась от стекла, и сердце ухнуло вниз, в горло, как тогда, в поезде.

Когда она снова заставила себя выглянуть, берег был пуст. Только чёрная вода. Только дождь. Только бесконечные одинаковые кольца, раскрывающиеся и раскрывающиеся в никуда.

Ада задёрнула штору. Села на край узкой чужой кровати в чужой комнате чужого дома, который почему-то знал её имя. И вдруг поняла, что впервые за очень, очень долгое время не слышит ни-че-го. Ни шёпота в стенах. Ни чужих снов. Ни зова. Тишина в её голове стояла такая полная и круглая, какой не было уже десять лет, — будто человек с берега, уходя, унёс с собой весь шум мира и оставил ей одну только эту тишину, как оставляют спящему ребёнку погашенный ночник.

Это должно было успокаивать.

Почему-то именно это было страшнее всего.

Глава втораяПравила

Соседка ввалилась в комнату на рассвете — с двумя кружками какао, мокрыми после улицы волосами и таким количеством слов, что Ада не успела даже испугаться.

— Ты Ада. Знаю-знаю, тебя весь корпус знает со вчера, тут вообще новости разлетаются быстрее, чем здравый смысл. Я Тея. Я твоя соседка. Я не храплю — почти, по крайней мере мне так говорили, а говорили мне это люди, которые могли и соврать из вежливости. — Она сунула одну кружку Аде в руки прежде, чем та проснулась окончательно. — Вот, держи. В первое утро в Холлоуэлле всем плохо, это медицинский факт, я проверяла на себе и на трёх предыдущих соседках. Какао помогает. Не благодари.

Ада села в кровати, обхватив горячую кружку обеими ладонями, и впервые за долгое время не нашлась, что ответить, — не от страха, а от растерянности. Тея была вся какая-то освещённая изнутри: круглое веснушчатое лицо, рыжеватые встрёпанные волосы, движения быстрые и щедрые. Рядом с ней комната как будто прибавила в температуре на пару градусов.

— Спасибо, — выговорила наконец Ада.

— О, ты ещё и разговариваешь. — Тея плюхнулась на свою кровать напротив, поджав ноги. — А мне сказали, ты молчунья. «Новенькая жуткая, молчит и смотрит». Это, кстати, комплимент по местным меркам — жуткими тут уважают. — Она отхлебнула какао и вдруг посерьёзнела, чуть склонила голову набок, и взгляд её на мгновение стал внимательным, почти физически ощупывающим. — Слушай. Скажи, тебе ночью снилась вода?

Ада чуть не выронила кружку.

— С чего ты взяла?

— Я чувствую, — просто сказала Тея и подняла свободную ладонь, словно извиняясь. — Не пугайся, я мысли не читаю, нет такого дара, и слава богу, иначе я бы давно свихнулась. Я чувствую, кому что болит. Где у человека сейчас ноет — в груди, в горле, в животе, в той смешной точке между лопаток, куда складывается весь невыплаканный стыд. Это мой дар. И он, честно говоря, ужасно мешает дружить — все думают, я лезу, куда не просят. Я не лезу. Просто ты вошла сюда вчера вся… — Тея пошевелила пальцами, подбирая слово, — …мокрая. Внутри. Будто тебя вынули из воды и забыли высушить. У тебя в груди прямо озеро. Большое. Старое. С чем-то на дне.

В комнате стало очень тихо.

Десять лет. Десять лет Ада ни с кем об этом не говорила — ни с мамой, которая отворачивалась к окну, ни со школьным психологом, который умел только учить дышать, ни с подругами, которых у неё, по правде, и не было, потому что дружба требует, чтобы тебя впустили, а Ада не впускала никого с той самой ночи у мостков.

И вот эта рыжая, тёплая, болтливая девчонка с какао просто взяла и назвала это вслух. Озеро. С чем-то на дне.

— Я… — начала Ада и не смогла.

— Эй. Эй, нет, не надо. — Тея мгновенно подалась вперёд, поставила кружку прямо на пол и взяла руку Ады в свои — тёплые, чуть липкие от какао, абсолютно живые. — Я не для того сказала, чтобы тебя расковырять. Я сказала, чтобы ты знала: я уже вижу, и мне не страшно, и я не убегу. Понимаешь? Самое тяжёлое — это когда ты прячешь, а они всё равно чувствуют и шарахаются. А я уже почувствовала и не шарахаюсь. Вот и всё. Дальше — как сама захочешь. Хочешь — рассказывай. Не хочешь — будем пить какао и ругать здешнюю кашу, она отвратительная, я тебя предупреждаю заранее. — Она улыбнулась. — Просто знай: ты тут больше не одна со своим озером. Уже легче, да?

И Аде, которая десять лет была одна со своим озером, вдруг стало — да. Легче. Совсем чуть-чуть. Но легче.

❦

Правила им зачитывали в старом зале для церемоний.

Это был длинный гулкий зал в самом сердце главного здания — с высокими стрельчатыми окнами, забранными витражами, через которые серенький утренний свет ложился на каменный пол цветными синяками: тут пятно багровое, там — болезненно-зелёное, там — жёлтое, как старый кровоподтёк. В торце зала, на возвышении, стояла кафедра тёмного дерева, истёртая ладонями за столетия, а над ней висел герб академии: раскрытая ладонь, а над ладонью — пламя. Простой герб. Ада долго смотрела на него и не могла понять, что в нём не так, а потом поняла: пламя было не над ладонью. Пламя стекало в ладонь. Огонь падал вниз, в раскрытую руку, как падает что-то пойманное.

Правила читала не директриса. Читал Прествик — тот самый сухой смотритель, что встречал Аду на станции. Он развернул на кафедре свиток (настоящий свиток, не бумагу) и стал читать ровным голосом человека, оглашающего завещание, в котором тебе ничего не оставили.

— Первое. После одиннадцатого удара колокола студенты не покидают своих корпусов. Ни по какой причине. Ни на минуту.

Зал слушал в молчании. Новичков было десятка полтора — Ада узнавала своих, таких же бледных и упрямых; старшие сидели сзади, привычные, и Ада чувствовала, как от них тянет скукой пополам с чем-то ещё, что она пока не умела назвать.

— Второе. Северное крыло закрыто. В северное крыло не входят. Ни за чем. Ни за кем. Даже если оттуда зовут голосом, который вы узнаёте. — Прествик поднял глаза от свитка, и взгляд его прошёлся по новичкам. — Особенно если оттуда зовут голосом, который вы узнаёте.

У Ады по спине прошёл холод.

— Третье. Дар не применяется без наставника. Никогда. Дар — не игрушка и не фокус, чтобы развлекать соседей по комнате. Тех, кто нарушит это правило, мы не наказываем. — Пауза. — Их просто становится труднее найти.

— Четвёртое. К лесу и к озеру в темноте не приближаются.

— И пятое. — Голос Прествика стал суше, тише, и в гулком зале от этого сделалось как-то теснее, будто стены придвинулись послушать. — Свои сны вы держите при себе. Вы не рассказываете их вслух. Не пересказываете соседу за завтраком. Не записываете в дневник, не доверяете бумаге, не шепчете в подушку. Сон, рассказанный вслух, перестаёт быть только вашим. У него появляются слушатели, которых вы не звали.

Где-то справа от Ады кто-то фыркнул. Негромко, но в этой звенящей тишине отчётливо.

Ада скосила глаза. Высокий парень с насмешливым острым лицом и тетрадью на коленях — тетрадью, сплошь исписанной формулами и графиками, — демонстративно, на весь зал, закатил глаза и пробормотал себе под нос, но так, чтобы слышали соседи:

— Сны — это нейрохимия. Закрепление дневного опыта плюс случайный шум. Их никто не «слышит». Их даже сам видящий толком не помнит через десять минут после пробуждения. Средневековье какое-то.

— Это Феликс, — шепнула Тея, наклонившись к Аде. — Феликс Дарн. Самый умный на курсе и самый напуганный — просто он этого ещё про себя не знает. Не верит ни во что, что нельзя записать формулой и поделить на калькуляторе. Дар у него, кстати, есть, и сильный, только он называет его «повышенной чувствительностью к электромагнитным полям» и страшно злится, когда лампочки взрываются рядом с ним в плохие дни. — Она хмыкнула. — Он хороший. Просто ему нужно, чтобы у всего на свете было объяснение. А в Холлоуэлле объяснения заканчиваются примерно на второй неделе.

— А наказывают за это? — тихо спросила Ада, кивнув в сторону Феликса. — За такие слова вслух?

— За слова — нет, — так же тихо ответила Тея, и улыбка с её лица сползла. — Тут наказывает не дисциплина. Тут наказывает само место. Феликс ещё нарвётся. Они все рано или поздно нарываются — скептики первыми. Знаешь почему? Потому что они единственные ходят туда, куда остальные боятся: проверять.

❦

После зачтения правил всех распустили, и Ада, выходя последней, задержалась у витражей.

Они были старые, потемневшие, и большинство изображали что-то благочестивое и невнятное — святых, лозы, переплетённые буквы. Но один, в самом углу, куда почти не доставал свет, был другим. На нём не было ни святых, ни лоз. На нём была высокая фигура в тёмном — без лица; там, где должно было быть лицо, стекло оставили прозрачным, бесцветным, пустым. Фигура стояла, протянув вперёд раскрытую ладонь. А к этой ладони со всех сторон летели маленькие огоньки — десятки золотых точек, выложенных из крошечных кусочков янтарного стекла, и все они тянулись, стремились, падали в раскрытую руку.

Сначала Ада решила, что это ангел собирает звёзды. Красиво. Благочестиво.

А потом присмотрелась — и поняла, что огоньки не круглые. У каждого из них были крошечные ручки. Крошечные поджатые ножки. Каждый огонёк был свёрнувшейся в комочек фигуркой человека, летящей в раскрытую ладонь без лица.

Внизу витража шла надпись — на старом языке, которого Ада не знала. Буквы острые, переплетённые. Она запомнила их форму, не понимая смысла.

— Не стой тут долго, — сказал ей в спину тихий голос.

Ада обернулась. В дверях стоял мальчик, которого она раньше не видела, — узкоплечий, бледный, с очень внимательными тёмными глазами и манерой держаться так неподвижно, будто он экономил движения, как Прествик. Он смотрел не на неё. Он смотрел на витраж.

— Почему? — спросила Ада.

— Потому что он тоже смотрит, — сказал мальчик. — Не на тебя конкретно. Просто смотрит, в общую сторону. Но если стоять перед ним долго, он привыкает к твоему лицу. А привыкать к твоему лицу должны не все. — Он наконец перевёл взгляд на неё, и в этом взгляде не было ни насмешки Феликса, ни тепла Теи — только спокойное, ровное внимание, как у человека, который очень давно научился смотреть и очень давно отучился говорить. — Я Рен. Если захочешь узнать, что там написано, — найди меня. Я единственный на курсе читаю на этом языке. Но сначала подумай, точно ли хочешь. Некоторые надписи, когда их прочтёшь вслух, тоже перестают быть только своими.

И он ушёл — бесшумно, как будто его и не было.

Ада ещё постояла. Потом, сама не зная зачем, подняла руку и быстро, легко, как крестятся суеверные люди, коснулась холодного стекла — там, где у фигуры должно было быть лицо.

Стекло было тёплым.

Она отдёрнула руку, будто обожглась, и почти бегом вышла из зала.

Глава третьяТе, кого слышат

К концу первой недели у Ады, совершенно против её воли, образовалась компания.

Это вышло само собой, как сходятся в одну струйку капли на стекле. Тея притащила Феликса — «потому что он один знает, где библиотека выдаёт старые карты, а ты ведь хочешь старые карты, я это чувствую, у тебя любопытство как зубная боль». Феликс, ворча и не веря ни во что, кроме старых карт, привёл за собой Рена — того самого тихого мальчика от витража, который за весь первый совместный вечер сказал ровно четыре слова, но эти четыре слова оказались точным маршрутом с первого этажа в библиотечный подвал по лестнице, которой не было ни на одной схеме академии. А к Рену, как тень к человеку, прибилась Вивиан.

Вивиан была старше — третий, может, четвёртый год, — и красива той гладкой, отполированной красотой, от которой почему-то становилось не теплее, а настороженнее. Она улыбалась легко и часто, говорила приятные вещи, помнила, кто что любит, и первая подвигалась, освобождая место за столом. И всё-таки Тея рядом с ней всё время чуть отодвигалась — незаметно, на ладонь, как отодвигаются от сквозняка.

— Она милая, — сказала Ада в первый вечер, когда они остались с Теей вдвоём.

— Она милая, — согласилась Тея слишком ровно, разглядывая потолок. — Просто… знаешь, я ведь чувствую, у кого где болит. У всех болит. У тебя — озеро, у Феликса — страх, что он окажется неправ, у Рена — что-то старое, что он давно перепрятал, но оно есть. У всех. — Она помолчала. — А у Вивиан — нет. Совсем. Я тянусь почувствовать, что у неё внутри, и натыкаюсь на… прибранную комнату. Чисто. Пусто. Стулья на столах. Как будто там никто не живёт. Или как будто кто-то очень постарался, чтобы я ничего не нашла. — Тея перевернулась на бок. — Я не говорю, что она плохая. Я говорю, что я её не чувствую. А я чувствую всех. Это меня и пугает.

❦

Был ещё Эли.

Эли держался поодаль ото всех — маленький, бледный, лет пятнадцати на вид, хотя был ровесником Ады, с вечно забинтованными запястьями и привычкой вздрагивать от резких звуков. К нему не подсаживались — но не от злости, а от осторожности, как не подходят близко к человеку, у которого в руках что-то хрупкое и тяжёлое одновременно.

На третий день Ада поняла почему.

За обедом, в общей трапезной, кто-то из старших, проходя, толкнул Эли под локоть — походя, не со зла. Эли вздрогнул. И стакан в его руке лопнул. Не выскользнул, не упал — лопнул, изнутри, беззвучно, рассыпавшись стеклянной крошкой по столу и по его забинтованным рукам. На скатерти осталось мокрое пятно и осколки, мелкие, как лёд. Эли побелел, вскочил так, что опрокинул стул, и выбежал из трапезной, прижимая руки к груди.

Никто не удивился. Несколько человек переглянулись. Кто-то вздохнул. Старший, толкнувший его, лишь пробормотал «опять» и пошёл дальше.

А Ада почему-то встала и пошла за ним.

Она нашла Эли на боковой лестнице — он сидел на холодной ступеньке, сжавшись в комок, и его трясло так, что зубы стучали. Ада села рядом. Не вплотную — на ступеньку выше, на расстоянии, которое не давит. И ничего не сказала. Она хорошо знала эту науку — науку молчаливого присутствия рядом с тем, кому невыносимо. Десять лет мама сидела вот так рядом с ней.

— Не подходи близко, — выдавил Эли, не поднимая головы. — Когда я такой, лучше не близко. Я не управляю. Оно само. Из меня… выплёскивается. Если ты будешь близко, я могу — я не хочу, но могу — я уже один раз…

Он не договорил. Бинты на его запястьях были не от попытки навредить себе, поняла вдруг Ада. Они были оттого, что его собственный дар, выплёскиваясь, обжигал его первым.

— Я не близко, — сказала она тихо. — Я на расстоянии. Видишь? Сиди сколько надо. Я просто посижу тут, чтобы ты знал, что лестница не пустая. Можно?

Эли не ответил. Но через минуту дрожь стала тише. Через пять — почти прошла. Он так и не сказал ей спасибо.

На следующий день он молча сел рядом с ней за завтраком — на безопасном расстоянии, через стул. Это и было спасибо.

❦

А потом, на седьмой день, был он.

Ада столкнулась с ним в коридоре западного крыла — в самом прямом, физическом смысле, на слепом повороте у лестницы, плечом в плечо, так что стопка книг, которую она несла из библиотеки, разлетелась по полу. Она ахнула, присела, потянулась за ними — и он присел одновременно с ней, и их руки оказались рядом над рассыпанными книгами.

И в ту же секунду весь шёпот академии исчез.

Это было как нырнуть. Только что в ушах Ады стоял привычный фон — голоса в стенах, обрывки чужих эмоций, тонкий неумолкающий зов на границе слуха, шум, к которому она притерпелась за неделю, как притерпеваются к шуму прибоя. И вдруг — тишина. Полная, бархатная, оглушительная. Она обрушилась так внезапно, что у Ады закружилась голова и качнулся пол, и ей пришлось упереться ладонью в холодный камень, чтобы не завалиться набок.

Она подняла глаза.

Это был он. Парень с берега. Тот, что стоял под дождём лицом к чёрной воде и обернулся прямо ей в окно.

Вблизи он был старше — год, может, два. Тёмные волосы, упавшие на лоб. Лицо человека, который давно уже ничего не ждёт от мира и потому ничего и не боится, — лицо со взрослой, неуместной в этих стенах усталостью. И смотрел он на неё не как на новенькую, не как на «ту самую», о ком шептались в холле. Он смотрел на неё так, как смотрят на сквозняк из давно заколоченной двери: с узнаванием и с тревогой.

— Ты, — сказал он тихо. — Это была ты. В окне, в первую ночь.

— А ты стоял под дождём, — отозвалась Ада, выпрямляясь и собирая в себя остатки равновесия. — Лицом к озеру. Долго ты так обычно стоишь?

— Пока озеро не замолчит. — Он подобрал верхнюю книгу из стопки, выпрямился и протянул ей — но не выпустил из пальцев, и пока они оба держали этот старый том, тишина вокруг них оставалась абсолютной, плотной, как вода. — Иногда оно молчит быстро. Иногда не молчит совсем. Сегодня молчало плохо. — Он чуть прищурился, разглядывая её, и тишина словно сгустилась. — Тебе здесь не место, Морелл.

— Откуда ты знаешь моё имя? Мы не знакомы.

— Тут все знают твоё имя со дня твоего приезда. — Он наконец отпустил книгу. И едва он отпустил, шёпот хлынул обратно в уши Ады — резко, грубо, целой стеной, так что её снова замутило, и она поняла вдруг с тоскливой ясностью, что эта неделя приучила её слух к боли, как приучаются к боли в больном зубе, переставая замечать, насколько он болит, пока на секунду не отпустит. Он отпустил. И теперь было невыносимо. — Я говорю «тебе здесь не место» не из вежливости. Остальные говорят из вежливости, это у них вместо «здравствуй». Я говорю, потому что слышу, что ты в себе носишь. — Он понизил голос. — И не понимаю, как ты с этим спишь по ночам. Я бы не смог. Я и не сплю.