Читать книгу: «В добрый путь»
Леониду Фёдорову было сорок семь лет. Он проснулся от того, что по лицу полз солнечный зайчик, и несколько секунд не понимал, где он. Потом осознал: в своей однокомнатной хрущевке на окраине Екатеринбурга, в квартире, которую он когда-то покупал с Людой, мечтая о детях. Дети выросли. Люда ушла. Остались только стены, пропахшие одиночеством и дешевым самогоном.
Он подошел к зеркалу. Изможденное лицо, глубокие морщины у рта, седина в щетине. Но сегодня в его глазах, цвета выцветшей джинсы, было что-то новое – не надежда, нет, это слишком громкое слово. Скорее, упрямое, волчье решение выжить. Сегодня – его первый рабочий день после долгого запоя. Водителем ночного автобуса.
«Ни капли, – шептал он себе, бреясь и задевая родинку на щеке. – Просто поработать. Просто жить».
В автобусе №74 по дороге в автопарк он смотрел на город. Екатеринбург менялся на глазах: стеклянные бизнес-центры росли, как грибы после дождя, рядом с обшарпанными хрущевками. «Новая Россия, – думал он. – А я в ней старый, никому не нужный болт». Он сжал кулаки в карманах старой куртки. Тридцать тысяч в месяц – почти в два раза больше, чем на заводе «Уралмаш», где он когда-то был фрезеровщиком, а потом – мастером смены, пока волна «оптимизаций» не выкинула его на берег, как дохлую рыбу. Эти деньги пахли не просто возможностью платить за квартиру. Они пахли жизнью. Шансом не сломаться окончательно.
Автопарк встретил его запахом мазута, остывшего металла и вечности. Гаражи из силикатного кирпича, покосившиеся заборы, и над всем этим – громада «Уралмаша» на горизонте, умирающий исполин, призрак былого величия.
Диспетчерская. За столом сидел мужчина лет шестидесяти, с лицом, которое казалось высеченным из гранита – все морщины, все шрамы легли строго вертикально, будто следы нескончаемых дождей. Он поднял на Леонида глаза, цвета мутного стекла.
– Фёдоров? – хрипло спросил он.
– Да, – кивнул Леонид.
– Маршрут тридцать. С полуночи до четырёх. Останавливаешься только по требованию. Ни с кем не разговаривать. Не смотреть в глаза. Понял?
Голос у него был глухой, будто из-под земли.
– Понял, – Леонид сглотнул. Правила были странные, но он не стал переспрашивать. Работа есть работа.
Диспетчер протянул ему ключ – тяжелый, старый, с облезлой синей биркой.
– В добрый путь, – бросил он ему вслед. Фраза прозвучала не пожеланием, а ритуальным заклинанием, граничащим с угрозой.
ЛиАЗ 677, «скотовоз», как их называли в народе, стоял в дальнем углу стоянки. Ржавый, цвета выцветшей крови, с потертыми поручнями и мутными фарами. Леонид провел рукой по холодному капоту. «Просто поработать, – сказал он себе. – Просто пережить это. Всё наладится».
Первый рейс. Полночь. Он завел двигатель – тот взревел, захрипел и наконец затарахтел с таким звуком, будто внутри у него перемалывались кости. Леонид включил магнитолу. Старый кассетный плеер, встроенный в панель, с хрустом проглотил припасенную кассету. И через помехи, сквозь шипение, полилось:
«Я никому не хочу ставить ногу на грудь… Но высокая в небе звезда зовёт меня в путь.»
Цой. «Группа крови». Эта кассета, записанная еще в девяностом, прошла с ним через всю Чечню. Под нее они ехали в Грозный, под нее хоронили друзей, под нее он пытался забыться. Теперь она звучала как саундтрек к его новому начинанию. Он улыбнулся, горьковато и нервно. Настроение было приподнятым, почти оптимистичным. Ночь, пустой город, музыка юности – в этом был свой романтизм.
«Маршрут №30, – думал он, выезжая из ворот. – «Ночной экспресс» для тех, кому не спится. От площади Коммунаров до старого завода и обратно. Через спальные районы, мимо заброшенных фабрик». Задача – возить ночных работяг, уборщиц, охранников, тех, чья жизнь течет в темное время суток. Тех, кто, как и он, выпал из дневной, яркой жизни.
Первая остановка. Скрип тормозов. Дверь с пневматическим вздохом открылась. В салон вошел Пионер лет сорока.
Не мальчик. А его идеальный, до жути правильный взрослый слепок. Коричневая форма, красный галстук, начищенные до зеркального блеска ботинки. Лицо – словно из желтоватого парафина, гладкое, неживое.
Он сел на первое сиденье у окна, положил руки на колени и уставился на проезжающие мимо улицы. Его взгляд был прямым, не моргающим, и в нем читался немой, всеобъемлющий укор ко всему, что изменилось, ко всей этой новой, неправильной жизни.
Леонид почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он тряхнул головой, перевел взгляд на дорогу. «Показалось, – убедил он себя. – Просто устал. Странный пассажир, бывает».
«На дворе – дождь, за окном – туман…»
Он повел автобус дальше. Холодок от неожиданности быстро сменился привычным напряжением. Он всегда был немного на взводе, всегда ждал подвоха. Это осталось с войны.
Чечня. Окраина Грозного. Январь 1995.
Они ехали на БТР, входили в город. В воздухе стояла странная, сладковато-горькая смесь гари, пыли и разложения. Леонид, молодой лейтенант, сидел, прижавшись спиной к горячей бронированной стене, и старался дышать ртом. По обеим сторонам дороги – руины. И среди этих руин – жизнь.
Стояла чеченская семья: старик в папахе, женщина в платке и двое детей, мальчик и девочка. Они смотрели на колонну. Не с ненавистью, нет. Их взгляды были пусты, в них не было ничего, кроме усталого отчаяния. И вдруг из-за развалин дома выскочил парень. Лет восемнадцати, в камуфляже, с автоматом Калашникова. Он был худой, испуганный щенок. Их взгляды встретились. Леонид увидел в его глазах не злость фанатика, а тот же самый, до тошноты знакомый животный ужас. Ужас мальчишки, попавшего в мясорубку, из которой нет выхода. Леонид нажал на спуск первым. Длинная очередь. Парень дернулся, словно споткнулся, и упал лицом в пыль. Женщина издала странный, нечеловеческий звук – не крик, а стон, вырывающий душу, – и бросилась к телу. Старик схватил детей и потянул их прочь, вглубь развалин. Леонид опустил автомат. По его грязному, заросшему щетиной лицу текли слезы. Он чувствовал их соленый вкус на губах. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью.
Командир, капитан Ермаков, хлопнул его по плечу: «Молодец, Лёня. Воевать – так воевать». А из динамиков БТРа, как насмешка, лился тот самый Цой: «И есть чем платить, но я не хочу
Победы любой ценой…».
– «Почему ты плакал, когда убивал?»
Леонид вздрогнул всем телом. Голос был тихим, детским, и прозвучал он прямо у него в голове. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Мужчина-пионер сидел неподвижно, глядя в окно. Но его губы, казалось, тронула чуть заметная, ледяная улыбка.
Леонид резко прибавил газу. «Галлюцинации, – подумал он с растущей паникой. – Снова начинается. Держись. Просто держись». Он сжал руль и начал тихо напевать Цоя, пытаясь заглушить голос в голове. Слезы подступали к горлу, но он их глотал, сжимая челюсти до хруста.
Следующая остановка. В салон, клубясь морозным паром, вошел мужчина в застиранной гимнастерке, с орденскими планками на груди. В его кармане угадывался контур плоской фляги. Лицо – отец. Тот самый, который вернулся с Великой Отечественной не молодым героем, а сломанным человеком, который пил горькую и, напившись, бил мать, а потом плакал, уткнувшись в ее колени, пахнущие луком и дешевым одеколоном. Этот мужчина тяжело опустился на сиденье и уставился на Леонида своим мутным, пронизывающим взглядом.
«Пьёшь?..»– прозвучал в голове новый вопрос, на этот раз грубый, хриплый.
«Папа, я…» – в слезах прошептал Леонид, и тут же укусил себя за губу до крови. Медный привкус наполнил рот. Он снова нажал на газ. Автобус дернулся и понесся по ночному проспекту. Музыка из динамиков стала искажаться, голос Цоя тонул в шипении и скрежете.
«Спокойной ночи… Спокойной ночи…»
Пассажиры появлялись на остановках, как призраки из прошлого, выныривающие из тьмы.
Молодой парень с пустыми, бездонными глазами и вьющимися волосами – его брат Миша, который повесился в гараже в восемьдесят девятом, не пережив Афганистана. Он молча показывал Леониду веревку, сведенную в петлю.
«Почему ты не поговорил со мной? Почему не простил меня?».
Леонид застонал.
Он помнил тот день. Братья были в ссоре из-за и это стало последней каплей для Михаила. А он, Леонид, был занят своими делами, своей юностью. Он отмахнулся. «Потом поговорим». Потом не наступило.
Зашел Серёга, тощий, с синяками под глазами и вечной ухмылкой. Когда-то они вместе гоняли в футбол во дворе, а потом Серёгу подсадили на героин. Он умер от передоза в подъезде. Серега сел на сиденье и протянул Леониду зажженную ложку.
«Почему мы оказались здесь, Лёнь? А помнишь, как на «Курьра» в кино сбежали с уроков? Ох, и досталось потом. Вся задница была красная… Где тот мальчик? Где наш двор, Лёнь? Его нет».
Женщина в дорогом пальто и маленькая девочка в розовом платьице заходят в ЛиАЗ. Малышка вцепилась ему в полу куртки и залилась горьким, безутешным плачем: «Папа, не уходи! Папа, останься!» – его дочь Катя. Ей сейчас уже двадцать, она учится в Москве на юриста. Он ушел от жены, когда узнал, что та изменила ему с каким-то «новым русским», владельцем ларька. Он не смог простить. Оставил всё. Люда сейчас замужем за тем самым «новым русским», живет в коттедже за городом. Катя звонит ему раз в месяц, разговор короткий, натянутый.
«Почему ты нас бросил? Ты же обещал всегда быть рядом! Ты обещал!»
Их безмолвные вопросы впивались в его сознание, как раскаленные иглы. Он пытался отгородиться музыкой, но Цой пел всё тише, а шипение становилось всё громче. Холод, исходивший от пассажиров, становился физическим. Он пробирал до костей, студил пальцы на руле. Стекла покрылись густым, узорчатым инеем, сквозь который едва проступали огни города. Леонид плакал. Молча, беззвучно, слезы текли по его щекам и капали на руль. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. «Это конец, – думал он. – Конец. Я схожу с ума».
На следующей остановке вошел Он.
Старик. Очень худой, с впалыми щеками и огромными, темными, бездонными глазами, полными такой скорби, что от нее перехватывало дыхание. На его полосатой робе был нашит номер. И это было лицо его деда по матери, Мойши, еврея, прошедшего гетто, лицо, которое Леонид видел только на пожелтевшей, потрескавшейся фотографии. Он молча сел в конце салона и уставился на Леонида. Просто смотрел. Бабушка, когда злилась на непослушного внука, шипела: «Весь в деда, жидовский ребенок! Вырастешь – поймешь!» И Леонид всю жизнь стыдился этого и никому о нем не рассказывал.
А этот старик просто смотрел. Его молчание было страшнее всех вопросов, вместе взятых. В нем был один-единственный, вселенский вопрос: «И ради этого мы выжили? Ради этой жизни, которую ты так боишься и стыдишься прожить? Ради твоего страха?»
Леонид закричал. Он чувствовал, как трещит его рассудок. Сознание раздваивалось. Он видел и ночную дорогу, и череду образов из своего личного ада.
И тут в салон вошел новый пассажир. Молодой чеченец. Тот самый мальчик, которого он убил. Но теперь он был взрослым. В том же камуфляже, но с горящими глазами фанатика. Он сел напротив и смотрел на Леонида с ненавистью.
«Ты знаешь, русский, что стало с моим сыном? – заговорил он, и его голос был полон яда. – Его зовут Хасан. Он видел, как ты убил меня. Он видел, как мать рыдала над моим телом. Он вырос с одной мыслью – отомстить. Сейчас он там, в горах. Он тренируется. Он готовится стать шахидом. Из-за тебя. Из-за твоей очереди. Ты создал его. Ты породил нового врага. Ты думал, война закончилась? Она только началась. И ты ее вечный пленник».
Леонид смотрел ему в глаза и не мог ничего сказать. Раздался только тихий, безумный крик. Перед ним была дорога, а сзади абсолютный ад воспоминаний, дрожали руки на руле и по его лицу стекал пот. Он кусал губы, пытаясь заглушить боль, но она рвалась наружу. Кровь текла по подбородку. И, если ад, действительно, существует, то вот он.
И вот последняя остановка перед конечной. Автобус замер. Дверь открылась. И в салон вошла Она.
Та самая. Вожатая Таня из пионерлагеря «Берёзка». Ему было четырнадцать, и он был в нее безнадежно влюблен. Все та же, в белой блузке, с двумя густыми русыми косами, перекинутыми через плечи, и с веснушками на носу. Она пахла солнцем, речной водой и духами «Красная Москва». Она улыбнулась ему своей ослепительной улыбкой и села на место рядом с водителем.
«Привет, Лёня», – сказала она, и голос ее был таким же звонким, каким звучал в его памяти.
Он не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на полоску асфальта, проступавшую сквозь проталину в инее на лобовом стекле. В ушах стоял оглушительный гул.
«Ты все тот же, – продолжила она, и в ее голосе не было ни ласки, ни насмешки. – Все так же боишься. Не справился тогда со стрельбой из мелкокалиберки, промазал по всем мишеням. Не справился и сейчас».
«Я… я только пытался выжить! Всю жизнь», – выдохнул он, и это был первый звук, который он издал за весь рейс. Его голос был хриплым, чужим.
«Мало пытаться, Лёня. Надо суметь. А ты не сумел. Ты не смог пережить ту войну, ты привез ее с собой. Ты не смог принять это новое время, ты просто злишься на него. Ты не смог простить ни отца, ни жену, ни самого себя. Ты просто везешь нас всех по этому ночному городу, по этому кругу, вместо того чтобы отпустить».
Она посмотрела на него, и в ее глазах не было ни любви, ни ненависти. Только холодная, безжалостная констатация факта. Окончательный приговор.
И тут кассета в магнитофоне вдруг перемоталась. Шипение смолкло, и в салоне, на удивление чисто и громко, полился финал песни:
«…Пеpемен, мы ждём пеpемен…»
И она задала свой вопрос. Тихо, почти по-дружески, словно спрашивала о чем-то незначительном:
– Скажи мне, Лёня. Ради чего ты выжил там, в Чечне, если все равно привез войну сюда, в этот автобус? Ради чего?
Это был тот самый вопрос. Тот, что жил в нем с того самого дня, с той самой очереди. Вопрос, на который у него не было ответа. Никогда не было. Вся его жизнь после войны – завод, водка, попытка начать сначала – была бегством от этого вопроса.
И он нашел свой ответ.
Леонид резко, с рычанием, вывернул руль. Он не видел дороги. Он видел только лицо того чеченского мальчишки, слышал крик своей дочери, чувствовал на себе молчаливый взгляд деда.
«РАДИ ЭТОГО!» – закричал он в ответ всем им, всему миру, своему прошлому, своей боли. Крик был полон отчаяния, ярости и… освобождения.
Автобус, тяжелый и неповоротливый, послушно вильнул, выскочил на встречную полосу, его занесло на ночной грязи. Леонид не пытался выровнять его. Он отпустил руль.
В последнее мгновение он встретился взглядом с Пионером в салонном зеркале. В тех угольках, что были у него вместо глаз, не было ни страха, ни укора. Там было лишь пустое, безразличное ожидание. Ожидание конца, который должен был наступить давным-давно.
Удар.
Он был не таким громким, как можно было подумать. Глухой, сокрушительный удар. Звук рвущегося металла, бьющегося стекла. И наступила тишина. Та самая, полная, абсолютная тишина, которую он так искал все эти годы. Музыка умолкла навсегда.
Утром в сводке новостей написали коротко: «В Екатеринбурге в результате ДТП погиб мужчина, за рулём автобуса, угнанного с территории автопарка. По предварительной версии, не справился с управлением. Жертв среди пассажиров нет, автобус был пуст. На месте работают следственные органы».
Они ошиблись. Автобус не был пуст. Он был полон. Полон призраков, которые ехали в нем безбилетниками всю его жизнь. И одинокий человек, который вез их, так и не нашел другого ответа на единственный вопрос, который стоит всех остальных. Ради чего?
