Читать книгу: «Бумага стерпит»

Посвящается жене Инне

© Издательство «Перо», 2025

© Бачурин М.Е., 2025

Письмо к женщине (вставка)

 
Вы видели, как я ходил с ухмылкой,
Вы чувствовали, как пахотно пронзала
трепетная дрожь,
Как в непомерной грусти прилукавства
В моих объятьях тлела обольстительная ложь.
 
 
Как брызги терпкого, игристого вина
С дурманом алчным, с непомерной тягой
к сладострастию
На миг сплетали как бы невзначай порочные,
размытые признания.
 
 
Вы так тревожно и наигранно молчали,
Снимая убранства с пытливых, терпких чувств,
Невольно, пафосно скрывали улыбку
с полуоткрытых, липких губ.
 
 
Вы знали рок небытия,
В преображенном, бренном теплом теле,
Не мог в растресканной душе
Перерождаться в терпкий звук обычной
свежесрезанной свирели.
 
 
Смеяться – значит, с чувством жить,
Улыбка пробуждает пылкие объятия.
Не важно, кто был раньше, кто потом,
Коварной похоти в забвении отдаться.
 

«Кумовья по нутру. Объединенные службой…»

 
Кумовья по нутру. Объединенные службой
Кабан, Бык и Лев
Компанией дружной, оставив своих
половинчатых чад, под крики и гик, да
и с флагом враспашку, пошли на футбол,
прихватив литра два бражки, смотрели, как
мячик гоняли, кричали, свистели, всем подряд
в морду давали, два баяна порвали, а взглянув
на табло, когда наши продули, расстроились так,
что пивком шлифанули.
И было настроились с горя надраться, как тут же
звонок на мобильник раздался.
Лев к уху подвис, стал лениво рычать: «Да-да,
три часа, хорошо, ровно час, как скажешь, зайду,
ну конечно, куплю, целую, люблю».
Бык задергал рогами, а кабанчик клыками,
нервный тик пробежал и смех со слезами.
– Да что ты, Левушка, окстись, ведь ты же царь
зверей, и всяка тварь тебе подвластна, и быть
тебе и хмельным, и ужасным.
Лев, нежно погладив пушистую гриву, налил
полстакана, ну и важно задвинул:
– Твоя жена свинья, твоя жена корова, и в этом,
братцы, я не вижу ничего плохого.
Ведь там у вас, в хлеву, и сытно, и тепло, и есть
где порезвиться, ну а моя жена, уж извините,
ЛЬВИЦА!!!
 

«Отслужили лагеря…»

 
Отслужили лагеря
Было жаркое лето,
Ноги в стремя, да домой.
Хотим успеть до рассвета,
Да только вот на полпути лежит чужая станица,
Впереди приказ остановиться.
 
 
Красная девица, дай воды напиться, атаман
дивится твоей красоте.
Хлопцы ходят кругом, тянут за подпругу да
твою подругу хотят увести.
 
 
Ой ты, батя, не рядись, мы не малые дети.
Кони, седла, удила, ты за нас всех в ответе,
Только влага ключевая тебя заблудила,
Сатановью удаль в тебе разбудила.
 
 
Затуманились глаза, запекла селезенка,
Позабыли про дела, такая, брат, обстановка.
Жены, сестры, матери ждут нас на станице,
Да и ты устал от блудницы
 

«Лихие ребята, наденем кольчугу…»

 
Лихие ребята, наденем кольчугу
Наточим секиры, напьемся вина,
Затянем песнь удалую,
Напомним вражине, что жизнь коротка.
 
 
Родные просторы, ковыль да дорога,
Нежданная встреча, перед боем молюсь.
Мы плечи расправим, крови будет много,
Лишь только жила бы великая РУСЬ.
 
 
Поганый татарин с ехидной усмешкой в нас
стрелы вонзает,
Опустошая колчан,
Но русский мужик, богатырь и правитель,
Кричат ему в рожу – умри, Тамерлан.
 
 
Никто после битвы не спит как младенец,
У каждого в сердце лишь звонкий набат.
Нигде не услышишь пьяные песни,
У братской могилы стоит русский мат.
 

«На плаху палачу, где волос с кровью перепутан…»

 
На плаху палачу, где волос с кровью перепутан
Иду, бреду блуждающей строкой,
Как перст один, растрепан, необуздан.
 
 
Из горла хриплого под звуки медных труб
С издевкой чопорной в экстазе вожделения
Свои сакральные, опасные мечты
Поставил чинно напоказ в кристально-
зазеркальном отражении.
 
 
В грудь проникающая грусть
Подступит тихо, вольно, как бы без чарующего
взора,
Поднимет доверху наполненный стакан,
Под рифму громко разнося вокруг
Душевно-раздирающее Слово.
 
 
Луна – привратница утех, порока, сладострастия
Коварной завистью, лучом холодной пустоты
Заставит трепетно стонать,
Под каждый шорох отдаляя вспять
Немного опостыленного друга.
 
 
А в грешном теле будто изнутри,
Играя роль насмешливой мишени,
Почувствуешь глоток безмерной пустоты,
Вставая рядом с каждой дрянью на колени.
 
 
И понесет молва
Плюгавью властной смысл меняя,
Линяющей змеей окутав по бокам никчемный
Перлый слог,
Что произнес однажды с насмешкой, полупьяно,
Не видя стертых стоп,
Не чувствуя подвох,
Как сам себя обрек идти на эшафот.
 

«Смотри, как поднимается луна…»

 
Смотри, как поднимается луна
С ее пороками и тягой к сладострастию
Холодный облик и пленившие уста
Переполняют смутной нежности признание.
 
 
Пускай ее лучи не обжигают,
Пусть свет не ярок, и жизнь проходит то в
грезах, то во снах,
Ты смотришь, и невольно представляешь
Хмельную бабу с коромыслом на плечах
 
 
Ни леденящий душ из ключевой водицы,
Ни полумрак, ни желчь, ни властный звон
пиастр,
Что будоражит алчную, но теплую утробу,
Не в силах остудить волнительную страсть.
 
 
Смелей, и не дрейфую, когда собаки воют,
Им просто тошно, что сковала шею цепь,
А у тебя фривольная, свободная дорога,
И только ветер принесет, что слышит кучер в
бубенце.
 
 
И силы, силы придают приливы и отливы,
И душу солонит прозрачная вода,
И лунная дорожка вмиг рябью колыхнется,
И замурлычет полутоном мерцанием волна.
 

«Я работаю, работаю, а кот, не переставая, плачет…»

Я работаю, работаю, а кот, не переставая, плачет

Хотел увидеть, как резвятся дети, но, извините, не встает.

А пить воды не хочется на плахе.

Я каждый божий раз хотел на вас жениться.

А с кислой мордой кажешься отважным.

Сегодня выжил из ума, а завтра в гении пора.

Я так мечтаю быть героем, да только задница застряла.

За большую любовь всегда платятся огромные деньги.

Не видит око, да и зуб вырвали.

Так вот тебе и жизнь, творение Бога, сначала вроде хорошо, а кончится все строчкой некролога.

Лучше кувыркаться в кровати, чем крутиться в гробу.

Затейливый дружок всегда найдет свой сладкий пирожок.

Горькая водица пьется, льется, пляшет и резвится.

Мне вольно жить всегда мешаешь, стерва!!!

Коли стал ты одинок, подуй в никчемный свой

свисток.

Если станешь ты глистом, невольно высохнет пистон.

Закон писан только тем, кто их пишет.

Всегда имей горсть медных монет, они не сгорят.

В разные годы – разные пороки.

На лоно природы ах как хочется ступить грязными ногами.

Подход сзади. В тяжелой атлетике нет такого понятия, а в жизни есть.

Когда идешь по лезвию ножа, мечтаешь, что по тупому.

Захотел поесть черной икры. Купил кильки.

Довольным остался только кот.

Выходи из себя, не забудь оставить дверь открытой.

Захотел к себе внимания, начни с займа денег.

«Ляжешь в горькую полынь…»

 
Ляжешь в горькую полынь,
Душа от счастья плачет.
Хотел налить себе абсент,
Да весь бюджет потрачен.
 
 
О юность, ранняя забава,
С тобою лучше зеленит трава,
С тобою лучше чувства пробуждают,
А твой язык как лезвие ножа.
 
 
Волненье жизнь продлить не может,
Сомнение – горестный удел.
А хочется собой любимым насладиться,
Как пес резвиться, творить беспредел.
 
 
Не верь моим словам, а верь своим рукам.
 
 
Женщина как гитара, и фигурой, и настраивать
постоянно нужно.
 

«Голь перекатная мисс ожирение…»

 
Голь перекатная мисс ожирение
Все в этом мире и тленно, и бренное, кто-то поет,
возмущенно несет, в душу плюет, перед богом
снует.
 
 
Время – река, ее вспять не направишь,
Неизбежность придет, своих лет не убавишь.
Чопорность сверху забьет по колено, вольному
воля, да и рубаха смиренна.
 
 
Тянешься в гору, скрипя и с надрывом,
Мозоли на пятках, впритирку с обрывом.
Тяжка дорога, ведущая вверх,
С потом и болью достигнешь успех.
 
 
С миру по нитке, плешивым рубаха.
Кальдерой прожженной окажется плаха.
Верха достигнешь, и станет легко,
Камнем с горы улетаешь на самое дно.
 
 
Все исчезает, на сердце и печаль, и отвага,
С истерикой, смехом пойдешь тихо шагом,
Посмотришь вокруг, что в ответ достается,
Ни соли, ни хлеба, лишь тяжкое бремя.
 
 
Ты станешь завидовать миру иному,
Сменишь одежду, облачишься в обнову,
Проникнешь азартом
Перманентных страстей,
А на рифму ложится, что
Бог не бросает костей.
 

«Под снегом прячется мимоза…»

 
Под снегом прячется мимоза
Ее пьянящий аромат
Чарует нежным пробуждением
В предчувствии смятенных наваждений.
Притянет тонкой нитью
Умильного забвенья,
Ласкающей весну
Пытливого дитя.
 
 
Зима старухой Ветхого завета,
Уже надев последний свой наряд,
Пытается предстать красоткой неземной,
Как будто вышла пошалить с невестой молодой,
Покрыв все реки и поля безмолвной коркой льда,
 
 
Мечтая тонкой ножкой шампанского фужера
Привлечь тоскливый взгляд
Хмельного кавалера,
Смеясь и предаваясь власти
Снежной королевы,
Переступить в фривольный мир
Увядшей, чопорной мегеры.
 
 
Весна же, юное создание,
Творцом уменьшенный полет,
Сверкнет огранками пылающего взгляда,
Как перст единственный идет.
 
 
Идет лучами солнца нарасхват,
С капельным звоном нараспашку,
Собой меняя белый цвет
В зелено-юную окраску.
 
 
Покажет тихо, понемногу,
Застенчиво открыв земную плоть,
Всю красоту рождающего сада
Стремительный, обворожительный полет.
 
 
И манит, стонет неустанно,
Сминая все приличия на пути,
Обворожительно зовущей, цепкой,
Из года в год такой не повторяющей любви
 

«Любая женщина так хочет быть желанной…»

 
Любая женщина так хочет быть желанной
Об этом столько слов прочитано и рифм,
Да только вот по жизни,
Как ни странно,
Встречаешь лишь красавиц, стерв и милф.
 
 
Все так всегда, прелестным, милым взглядом
Встречаешься с невидимой мечтой,
Глаза от счастья умиляются,
А купидон вонзает стрелы по касательной
к другой.
 
 
Не режьте живота, рожая чада,
Груди не увеличивай размер.
С любимым будет и в лесу отрада,
Пусть будет он и серебристо-сер.
 
 
Все правильно и точно, как по книжке,
И в каждой строчке суть облачена,
Да чувства навевают вольно мысли,
Как три незрячих мудреца, обнявшие слона.
 

«Гениальность там видна…»

 
Гениальность там видна
У кого из зада стелются слова,
Когда несешь волнения, но в такт
Когда тебе кричат, ты форменный (м)чудак,
Что у тебя не мысли, а слизня,
Что чешешь нос, что пишешь про себя,
Что наполняешь мысли в стол,
Как от рыгочки зеленеет пол.
 
 
Себя вгоняешь и в волнение, и в страх,
А в голове двупатовый бардак,
Не блей и не рычи,
Ведь у тебя свои мозги.
 

«Я так долго спал в утробе…»

 
Я так долго спал в утробе
Ковылял на гране грез, перечеркивал строками
с упоением, до слез.
 
 
Шевелил незримый пальчик,
Крепко пуповину сжав,
Круглолицый милый мальчик
Полной грудью задышал.
 
 
Рос сопливым мальчуганом,
Фантазером озорным,
Бегал, прыгал и резвился,
Семь потов в стакан налил.
 
 
Верил в свой клинок удачи,
Знал, как, что, где и когда.
Семимильными слогами
Всех подучивал всегда.
 
 
Солнце в руку и в дорогу,
Через тернии в ночи,
На развилке, вместе с богом
Выбирал свои пути.
 
 
Молодость в труде тиранил,
Дружил как мог, врагов щадил, и было много
неподдельной страсти,
Да только женщину одну любил.
 
 
Все мысли, гордость и удача,
Смятенье, гнев и боль потерь,
Все перемерял наизнанку
В тот день, когда сказал себе: пенсионер.
 
 
И вот за рюмкой чая, в разлившейся истоме
Перелистав дневник замыленной судьбы,
Увидя свет тоннеля, в предчувствии покоя,
Вдруг кто-то произнес, что, как ни крути, ты
лишь отпрыск отца и материнской груди.
 

«Мужчины – тонкое создание…»

 
Мужчины – тонкое создание
Они умны, хитры, остры, их кожа пышет
и лоснится, когда хотят они чего-нибудь
добиться.
 
 
Подтянут и гоним весенним полубогом,
Напудрил щеки и живот.
Короткой поступью влечения
В чужой направил взоры
Огород.
А там копает грядки, не зная меру в пище,
Вся в черноземе и поту
Дородная бабища.
 
 
Как ты прекрасна, милая соседка,
Твой круглый стан пленительно влечет.
Уж я забыл, что ниже живота
Бывало, точно помню,
Все тянет, стонет, льется и печет.
 
 
Сосед, постой, ведь вся округа только и трещит,
С твоей женой никто красою не сравнит.
Поверь, что будь я мужиком, сама б ходила
перед нею гусаком.
 
 
Ты тем и хороша, что ты чужая.
Вот и все слова.
 

«Мужчина, вспотевший в работе…»

 
Мужчина, вспотевший в работе
Примером под стать мудрецам,
Как тигр, как лев на охоте,
Бросает добычу к ногам.
 
 
Сомненья не должны в мужчине,
Размазывать сопли по швам
Негоже в полбыковом теле
Обвиснуть свинячим жирам.
 

«Солнца луч пробивается нежно…»

 
Солнца луч пробивается нежно
Белым снегом тихонько дорожка трещит, пусть
сегодня я вышел с похмелья, но, как всегда,
голова не болит.
 
 
Не болела и пусть не тревожит
Голой поступью вещих верзил, только знайте,
того не тревожит, кто на смерть толстый болт
положил.
 
 
Положил и запрятал в штанину, мысли
вслух, что опошлил Сократ, передергивал все
наизнанку, философию всю по сто крат.
 
 
По сто крат мои мысли терпели буйный натиск
отпетых блудниц, запивал я тогда понемножку
и, как правило, мордою вниз.
 
 
Мордой вниз только видно коленки, пальцы ног
да зеленую рвань, а становится тихо и свежо,
когда выскочит всякая дрянь.
 
 
Эта дрянь теплая штука, да и душевная мука,
сдает переваривать все по-другому, светлый сон,
он, конечно, придет.
 
 
Не придет, да и не надо, певчий дух
расплескается вспять, как поэту раздольная
плаха, и от горя, от смеха рыдать.
 
 
Рык медведя закончится тихо, по соседству
кто будет стоять, может, даже никто не заметит
божий дар, голосящую сласть.
 
 
Сладко – не значит достойно, поваренная
книга, триптих снег растает, и будет прикольно
(слушать кто и о чем говорит), только кушать
хочу я всегда.
 

«Приди ко мне, моя отрада…»

 
Приди ко мне, моя отрада,
Веселым смехом озари,
Чредою милостыни смелой
Позволь познать твоей любви.
 
 
Невольно пылкие признания
Пробудят ветреную страсть
Лукаво, нежно, точно спьяну
От пут смущений избавлять.
 
 
И миг, единорог признаний,
Увидев перст небесной наготы,
В туманном облике оставит
Лишь часть твоей небесной красоты.
 
 
Опустошит коварно притупленные чувства,
Подменит все, былое унесет
Осколки, вольности признаний,
Как вор, как ветер заберет.
 
 
О Боже, как губительны и прекрасны,
Обворожительны манящие черты,
Чувствительные стоны умиляют,
И образ твой волнительный в груди.
 
 
Приди и будь нежнее пуха,
Поверь моей назойливой мечте.
Покой пленит, ты в волю одинока
В самозабвенной тишине.
 

«Я жил, тужил, резвился и работал…»

 
Я жил, тужил, резвился и работал
И чувства разные мне помогали мир познать,
Стучались в дверь,
Неслись навалом, но лишь в хмельном бреду
мне получалось рифму обуздать.
 
 
Фривольный слог не может мысль калечить
Душа, средь синей мглы, с коварством запоет,
Гремучий яд в стеклянную оправу
Как в высохший бокал с ухмылкою нальет.
 
 
В затерянных строках, написанных напрасно,
Бездарно оживают сомнения и страх,
Волочатся ухлюпкой
В смятении и печали
В пропитых издавна мозгах.
 
 
Не плаха под мечом
Поглаживает шею,
Не терпкий плагиат
Выравнивает мысль,
Колючий лист взбесившейся агавы,
Шлифуя коньяком,
Выплясывают твист.
 
 
Но все равно в призванье музы бренной,
Покуда мерный слог в зачатье не погас,
Как мантру пронесу и вечно прославляя,
Давнишний афоризм IN VINO VERITAS.
 

«Больница, белая палата, хотя окрашенная…»

 
Больница, белая палата, хотя окрашенная
в желтый цвет, в спецробе санитарки как
солдатки и шаркающий, шаркающий,
шаркающий всюду след.
Пускай в скафандрах никого не видно, пускай
без бейджиков и без позывных, пускай наденут
костюмы хоть пингвинов, забота – вот предел
и идеал.
С температурой борются новейшим препаратом,
спасибо связи, на линии вся страна. Консилиум
проводят моментально, пусть за окнами гремит
гроза.
Пусть осень мрачная настала, и я не Пушкин,
чтоб ее любить.
Так, может, в Болдино все по-другому, там
льется с неба чистый мед.
Когда закончится все это приключение, когда
начнет Инночка мне чистое белье стелить, тогда
я крикну в три орала, что я стал осень больше не
любить.
 

«Распутства бледный старичок…»

 
Распутства бледный старичок
Прыг-скок, и к телке бод бочок.
Расскажет вдоль и поперек, какой затейливый
дружок, какие буйные деньки провел он ночи
напролет, плескал фонтаном белый воск, трепал
игривисто лобок, точил клинок он по сто крат,
носил толстушку на руках, переполнял свои
желанья, теряли от него сознанье.
Язык костями не помог, себе тихонечко нальет,
полбанки пива косанет, погладит пальцем
между ног, ртом глубокомысленно зевнет, еще
полбаночки глотнет, немного, может, лизанет,
храпнет и в тот же миг уснет.
Ничто не вечно под луной, как правило, мой
дорогой.
 

«Когда я смотрю в ваши глаза…»

 
Когда я смотрю в ваши глаза
Я вижу в них только себя.
Миг встреч и миг разлук напоминают о былом
и думах. Лишь только ветер в головах
напутствует и держит страх.
 
 
Как в жизни все переменилось. И все, что
называли мы судьбой, порвалось словно
паутина, лишь оставались мы самим собой.
В великих песнях не упетые, не прошибали
стены головой.
 
 
Жизнь проходит, и кровь остывает. Лишь
любовь остается сильней. Подержать на руках
только хочется не родившихся наших детей.
Но мы сами себе чертим линию. Разрываем
и связываем ее вновь.
 
 
А может, и тридцать лет тому назад я вот так же
сидел у костра. Я вам пел свои дурацкие песни,
и с гитары слетала струна. Выдавая мелодию
звука, как тогда, как тогда, как тогда.
 
 
Как тогда, мы тоже были молодые, как тогда,
плевали в потолок, как тогда, мы тоже были
не пустые, как тогда, когда дети не приходили
в срок, как тогда, на фоне выцветших аллей
я всегда хотел встречать своих друзей!
 

«Себя я чувствую юнцом…»

 
Себя я чувствую юнцом
В твоих объятьях беспечных
Безвинным, трепетным крылом, летящим в мир
забытый,
Бесконечный,
За далью дали чередующих колес, вступив на
трон холодной королеве, переколеть, рассыпать,
рассмешить, устами терпкими свалиться в гневе.
Свирель души мелодией проступит, найдет
аккорд играющей струны, ты улыбнешься,
музами воспета, стократ заманишь, глазками
сверкни.
Ласкать себя позволишь, страсть скрывая,
томительной улыбкой освети, отменишь
величавость мирозданья, сольемся как две розы
у реки.
И бурный твой поток сметет чару, немея,
заполнит, перепрыгнет кульбитом на краю
И вырвется из плена, колоколя все двери,
стократный поцелуй, люблю, люблю, люблю.
 

«Любви покорна вся природа…»

 
Любви покорна вся природа
И лес весенний, и ковыль донских степей,
земля влюбляет всех как-то понемногу, кричу –
стакан вина налей.
Тогда острее чувства прилетают, тогда и мир на
нежность не гоним, люблю, любить мы мыслью
отвечаем родным душою, близким, дорогим.
 

«Я не знаю почему…»

 
Я не знаю почему,
слезы льет красавица. Дождь барабанит по
стеклу, ай, она мне нравится. Как хотелось
говорить громкие слова, да затуманивала речь
мягкая трав.
 
 
Опускались ветки клена, наш покой стерегли.
Тихо падал лист зеленый, говорил тебе прости.
Столько в жизни перечеркнуто в душе моей,
только ты не приговаривай, а будь смелей.
 
 
Ты голубка сизокрылая, гордая, как березка
вдоль дороги, стройная. То ли ветер ветки
клонит, то ли седая голова. Комом снежным
жизнь проходит вольная.
 
 
Я не знаю, почему слезы льют красавицы!
 

«Две дочурки повзрослели, посидели и слетели…»

 
Две дочурки повзрослели, посидели и слетели
Веточки везде клевать и их в гнезда собирать.
Петь про счастье и свободу, про любимую
работу, про рядом сильное плечо, а иногда и
горячо.
Растворившись в бездне быта, потеряться всем
едино, только дочки не такие, у них корни
«саженные», вмиг дадут всем по мозгам, а
особенно врагам, если надо, мозг свернут и на
вилы подоткнут.
Слава богу, все не нужно, лишь забота да любовь
с ними мчится, веселится и ведет их прямо в
дом. Их целуют, обнимают, одеялом накрывают,
говорят, что сильно любят, балуют их даже югом,
виноградом и клубникой, абрикосом, кипарисом.
Кто захочет, прямо в горы, чистым
воздухом дышать и на лыжах погонять, там
глинтвейнчику попить да и народ весь удивить.
Коль на Камчатку повод скользкий, вы поехали
на Кольский крабов, гребешков покушать, чтоб
отсохли у всех уши.
Ну а теперь все по домам, под одеялочко к
мужьям, тоже нужно их погреть, колыбельную
пропеть и заснуть, от счастья плача, что
обнимаете свою удачу.
 

Ты был не лох, Александр Блок

 
Вдоль обрыва быстрой реки ходит конь,
Волей и семью ветрами опьянен. Я того коня
напою водою родниковой, ключевой.
Пусть бежит по полю быстрый мой конь.
 
 
Был и я когда-то таким молодым и резвым, как он,
Барьеры перепрыгивал, разносил вокруг боль да
стон.
Да вот только годы прошли, да в венах высохла
кровь, да в душе осталась лишь тоска да боль.
Ходит вдоль берега конь, копытом землю бьет.
 
 
За кордоном быстрой реки табун молодых
кобыл, машут гривой постатью да ляжками
давят ковыль.
Жеребята бегают, сердце теребя, но до счастья
вольника глубокая вода.
Не доплыть, не вброд перейти, глубока река,
бьются волны о круты берега и с обрыва прямо
вниз, в омут с головой, разбивая ноги в кровь,
летит брат лихой.
 
 
Переплыл, а может, свернул, не сказала луна,
лишь дорожка светила да рябью пошла, долго
я наблюдал, всматриваясь в даль, про него в этот
вечер даже ветер молчал.
 
 
Толь утром, когда я скотину погнал, отгоняя им
мошек, опущенный стан, когда солнце взошло,
на другом берегу что-то было не так, я никак не
пойму.
 
 
Я не мог разобрать, что за пыль и за бег, кто кого
догоняет, кто бегун, кто гонец, кто кусает кого,
на дыбки привстает, кто копытом кого добивает
на взлет.
 
 
Когда пыль растворилась, было солнце в зените,
тихо бегали по полю «конские дети», тишина
как в покое, только вижу крестец, на кобылу
вскочил молодой удалец.
 
 
Весь в побоях, укусах, в крови и в поту, сколько
ж сил потерял, сколько ран разорвал, своего ни
на миг он не мог предавать, стать одиночкой-
отцом, как всегда он мечтал.
 
 
Я на это вздохнул, прихватило гортань,
переделывать поздно, я тихо сказал: «Только что
и осталось, как выучил встарь, аптека, улица,
фонарь».
 

«Хочу быть серым кардиналом…»

 
Хочу быть серым кардиналом
Как не хочу высовываться вверх,
кричать на мир двусмысленным оскалом и бить
по морде, для меня кромешный грех.
 
 
Идти, стирая с пят кровавые мозоли,
Сливаться по дороге с образом двуглавого орла,
Пророком быть и даже быть убитым,
Все это с кем-то, может быть, но явь не про меня.
 
 
Сражаться с непокрытой головою,
Смотреть, стучать ногами, нервно пыль
взбивать.
А хочется в глубоком
Синем море, как айсберг неподвластный,
дрейфовать.
 
 
Обласкивать больные души
Трепетной рукою,
Раскрасить полусказом, полутоном вольный
слог и смех.
Ведь я не покоритель Эверестов, а робкий гений
нравственных утех.
 

«Подруга, милая подруга…»

 
Подруга, милая подруга
Беспечны встречи напролет
В миру, а может, и на небе.
Губительно к тебе влечет,
Представить можно лишь мгновенья той
векодавней новизны,
Чредою вечной, вечной страсти, что были ранее,
Остались лишь мечты.
По дальней стелющей дороге
От края к краю распласталась грез чреда.
Пусть было много одержимых фальшью,
Но только видел я одну тебя.
С одной тобой разлука и тревога,
Пленящей алчности полузабытый бред,
Перерастающий в невольницу-усладу,
Как на голову в марте полузабытый мокрый
снег.
 

«Сколько раз всходила красная заря…»

 
Сколько раз всходила красная заря
Сколько раз ко мне ты приходила зря.
Затянувшийся у нас с тобой роман превратился
в сплетни и обман.
Осень сбросит дыханье весны, ветер уносит
осколки любви, в каждой песчинке есть доля
тебя, воедино собрать их могу только я.
Растворились краски, высохли цветы, опустели
скверы, развели мосты, сколько звезд на небе,
перестал считать, ветреные песни перестал
писать.
Мы много разных слов сказали между строчек,
не нужно запятых, поставим многоточие. Не
намочив рукав, слезы не вытрешь с колок,
перелистай тетрадь, из глаза вынь осколок.
Осень сбросит дыханье весны, ветер уносит
осколки любви. В каждой песчинке есть доля
тебя, воедино собрать их могу только я.
 

«Горбатых к стене не поставить…»

 
Горбатых к стене не поставить
В разбитый стакан не налить,
Конь без седла одичает,
А в лодке без дна не приплыть.
 
 
Не смотрит жираф на енота,
Пингвин не лежит на боку.
Горсть монет не дождешься от жмота,
Красотки не липнут в порту
 
 
Когда распеваешь баллады,
Смеясь истерично навзрыд,
Фальшивый аккорд залипает,
Телегой трухлявой скрипит.
 
 
Так мысли туманные пляшут,
Семь зол невозможно принять,
Синдром обольстителя в спальне
Ни в ком не хотел угасать.
 
 
Ступая по мокрому полу,
Предчувствую страсти порыв,
С волнением смотреть на икону,
Плечом тихо дверь приоткрыв
 
 
И вспомнить, как младо-сопливцем
Распоясанный бунт в пацане
Смеялся, кричал, подбирался
Босыми ногами в росе.
 
 
Как молодость слил на пирушке,
Зарылся в кабацком чаду,
Вертелся под пиковой дамой,
Был счастлив и выл на луну.
 
 
Запомнится лишь половина
Случайных, оборванных фраз,
Стремительной негой усладит
Дурманом угарный соблазн.
 
 
Все в мире туманно и бренно,
Пронесешь, что дала тебе мать,
Только шаг к Петровским воротам
Никому не дано угадать.
 

«Губастый вещий сон растравливает душу…»

 
Губастый вещий сон растравливает душу
Картинками размыт пьянящий аромат,
Добытым изнутри не превращает в стужу,
Гореть, не тлеть фитилю накрашенных помад.
 
 
Перерастает в явь, захлопнув нервно ставни,
Купается в лучах, гуляще-нарасхват
Заманит, обольстит преображенной грудью
И запахом духов зовущий на разврат.
 
 
Стократное желание губительно пронижет,
Проснется, развернет чувствительный обман,
Пульсируя, обнимет, зайдет и рассмеется,
Гитарою накроет твой гибкий, нежный стан.
 
 
Влеченье – дело тонкое, порвешь, не сможешь
склеить,
Желание продлит, застонет до небес,
Сольется, запоет, перерастет в реальность,
Солируя, сомнет, лишь в ком любовь цветет.
 

«Залегает грусть на сердце, сон забыл, что ночь…»

 
Залегает грусть на сердце, сон забыл, что ночь
пришла
Звезды россыпью смиренной уплывают из окна,
Нежным пухом одеяло шевелит немую дрожь,
Месяц измальству чарует, переваривает ложь
 
 
Тонет грусть во тьме глубокой, мысли вслух
туманят слог,
С замиранием сердечным тихо вянет лепесток.
Так зачем один, в постели, на краю людских утрат
Семимильными строками перестал тебя искать?
 
 
Перестал с тобой резвиться, ночью прибегать
к ручью,
Может, просто ты забыла, как сильно я тебя
люблю?
Может, поступью глубокой ручей расширился
в реку?
А ты с надеждой и с терпением ждешь от меня,
когда я прибегу?
 
 
Но нет, душевных мук тревога язвительно,
наперекор,
Тупым упрямством и укором я слушал этот
разговор.
Что нет во мне ни страсти, ни порока, орлиный
взгляд не режет изнутри.
 
 
Холодным поцелуем ублажаешь нежно, что
хочется забавы и искры,
Что от меня исходит лишь уныние, а тот остряк,
закоренелый плут,
Открыл твои затаенные грезы, герой
сомнительных услуг.
 
 
Все странно, и нелепо, и неловко,
Лишь солнечный рассвет сжигал любви мечты,
А ты под звук камина тихо, безмятежно
Играла вальс оборванной струны.
 

«Когда не знают, что творят, послушайте, как…»

 
Когда не знают, что творят, послушайте, как
в баснях объяснят.
На скотный двор, где сытно и уютно, где
вдоволь и овса, и молока, зашла овца с соседнего
подворья и начала науськивать козла.
Не нравится мне здесь, я тут порядка не нашла,
а у тебя по всем мерилам есть и рога, и борода.
Ты должен власть тут захватить, на этот двор
меня перетащить, вот и тогда мы заживем, ты
будешь править силой, я умом.
Баран: негоже, чтобы нами управлял козел, ему
дорога в огород, а здесь я не позволю баламутить
мой народ, ведь у меня рога круглей, да
и силенок подюжей.
Но тут захрюкала свинья: а я слыхала, что
для лучшего жилья дерьмом и кратьем нужно
обладать и должно нам парламент выбирать.
Вот так весь день они проспорили до ночи
и разошлись несолоно хлебавши.
А утром всех, построив чинно вряд, отправили
на мясокомбинат.
 

Ты был просто гений, любимый поэт отца Сергей Есенин!

 
Летит стрелою мир бесполый, пробил весь запад
цветной карнавал,
И арийцы кровь голубую раздавали, как свой
идеал.
Полетело, поехало, встряло непонятно что
и куда.
Видно, кровь эту всю голубую дьявол вылил
совсем не туда.
Только цвет она весь поменяла, разложилась на
шесть составных,
И теперь совсем непонятно, какой цвет про что
говорит.
Мозг кипит от гендерной дряни, равенство
только на языках,
И правят западным миром, кто и замужем
не был и не женат,
Кто детей не нянчил в кроватке, кто не слышал,
как они тихо сопят,
Кто им попки не мыл и присыпку не знает куда
насыпать.
Все стремятся страну нашу чистую помарать,
растворить, растерзать,
Чтоб забыли мы слово такое и простое,
и ласковое Мать.
Надо честно сказать и с тяжестью, кто мозги
перекручивать стал,
Взял ухватом причинное место, давит, крутит,
тисками зажал.
Перетерпеть не получится, нельзя пускать
в самотек,
Может, всего-то осталось светлой радости
тусклый денек???
Но из искры раздуется пламя, и мужчины будут
вдувать,
Куда Богом приписано место, а не другу чтоб
детей не рожать.
И я верю, как Ванга сказала, что останется чист
и могуч
Византией пророщенный корень, шестая часть
земли с названьем кратким Русь.
 

«Любовью досыта напиться, перекусить…»

 
Любовью досыта напиться, перекусить
запретный плод
Горячим шоколадом плоти расплыться у твоих
стоп,
Забыться, чувствуя, немея, тот самый первый
поцелуй
Пронзительный, гулящий, нежный, дурман
таивший нежный сок.
 
 
Переполняют ожидания своими чувства новизна,
Заманит, изнутри калеча, а в сердце жалит, как
пчела
Пчелиный яд, он слаще меда, когда он в точку
джи попал,
И как-то сразу, понемногу находишь жизни
идеал.
 
 
Лишь только с тем и счастлив будешь,
Восточной сладости порок,
С кем разделить его ты сможешь, отдавшись
с головы до стоп.
Свеченье чувства прибавляет, туман вползает
изнутри,
лишь крик наружу выставляет
седьмое чувство, соль любви.
 
 
Продлилась молодость лихая, страсть вечна,
накрыла волной.
Любимая, когда ты рядом, а рядом я всегда
с тобой!
 

«Семимильной строкой зажелтела дубрава…»

 
Семимильной строкой зажелтела дубрава
Цвет лазурного моря растворился вдали.
Тихо ноют от боли душевные раны.
Улетают на юг от меня журавли.
 
 
Журавли проплывают, и путь их далекий,
С курлыканьем гордым и клин набекрень,
Постоянно смыкаясь и разлетаясь,
Впереди машут те, кто сильней и быстрей.
 
 
С каждым криком вдали улетающей птице
Замирает глоток разудалой строкой,
Мысль расплылась с ухмылкой блудницы
незваной,
Несут крылья вперед с разбитной простотой.
 
 
Не вернуть, не заманит молодость страстью,
В облаках застилает упрямством хмельная
молва,
Что с годами, предчувствуя за полночь власти,
Заковыристый слог льет с небес кружева.
 
 
Все пройдет, все расставит по длинной дорожке,
Пучеглазым охальником выставит в дверь,
Только буду, с ухмылкой незрячей породы,
Провожать каждый год опостылевших мне
журавлей.
 

Славянский дух тебе в мужья был дарован семью холмами!

 
Россия, матушка моя, тебя люблю, как никогда.
Когда весенние деньки, когда на небе огоньки,
Размашисто и напролет под дых меня небрежно
бьет.
 
 
Торопит жить, наголо брить, ружье с папахою
носить,
Вставать с похмельем поутру, повыть собакой на
луну,
Намазать на краюшку мед, и между пальцев
разведет,
Устроить жизни тихий путь!
 
 
Неправда, как бы не сбрехнуть, врагов отправить
в тихий путь,
Не простудиться, не уснуть.
Смотреть на мир медвежьим оком, прокладывая
для себя дорогу,
Нестись всегда, куражить грусть, поможешь
грудью распахнуть.
 
 
Любимы в жизни холода, мороз, сосульки –
ерунда!
Вольна с поклоном в морду бить и плечи гордо
распрямить,
Горланить глупости навзрыд, кого постричь,
кого сгубить.
Весь православный мир березового сока твоей
душою очищался, как иконой.
Ты с полной чашею и властью самодержца, я
азиат, а внешность европейца.
 

Ты мне больше нравишься блондинкой

 
Молва твердит, что браки совершаются на
небесах,
Что нежность губ перетекает в запах тела,
Что красота – немыслимый обман,
Что на влечение бог отпускает лишь частичку
времени.
 
 
Что на потом не оставляет нежность чувств,
В порыве страсти обрываются мгновенья,
Что молния в глазах не хочет семь секунд пробыть,
Что от любви приходит только бремя.
 
 
Пусть будет так,
Пусть счастья миг пройдет,
Пускай из глаза трудно вытащить соринку,
Пускай смеренною тебя не назовешь,
Творить любовь мечтаю с милой Инкой.
И знай, что ты мне больше нравишься
блондинкой.
 

Ты слишком медленно плыла!

 
От добра, добра не ждите, и в этом есть
призвание отпетых подлецов,
Кому захочется над слабым поглумиться, всегда
найдет с десяток дураков.
 
 
Однажды в душную саванну, на то природа верх
взяла, такое бог не мог представить, вдруг выпал
снег с дождем и льет как из ведра.
Зверье, от мала до велика, увидя бедствия
размах, взобравшись на скалу, столпились в круг,
стуча копытом, дрожа от холода, и всех обуял
страх.
Малышка скорпион, волной губастой смытый,
уж было утонул, предчувствуя конец, клещами
дно достав, кричит во все оралы: «Кто может,
помоги, приходит мне трындец, я тут, я рядом
с вами, в беде не может быть врагов, кого
ужалил, вы меня простите, я всем извиненья
принести готов».
Большая черепаха, глазенки приоткрыв,
сказала – ты мерзкий шалопай, но так и быть,
под панцирь залезай, да и кому на ум пойдет
ужалить, кто тебя спасет.
И вот проходит час, а может быть, и пять, как
солнце выползло опять, и страх прошел, да вот
беда, вокруг вода, вода, вода, вода.
И вновь взмолился скорпион: прошу, доставь
меня домой.
Плывут и, плавно ластами гребя, усердно
ноздрями сопя, везут умильное дитя.
А вот и берег, ура, земля, черепаха, от устали
хрипя, сказала: ну как смогла, так довезла.
 
 
И тут же чувствует, как тело все пронзила боль,
да это скорпион наносит ей стремительный
укол. Все стихло! Все! Черепаха околела, на тело
тленное сбежались муравьи.
Спасибо, что меня спасла, да только вот потом,
не вытирая пот со лба, ты слишком медленно
плыла!
 

Душа Р

 
Бьется сердце.
Льются мысли.
Хочется попить водицы
Из холодного ручья,
Охладить пытливый лоб,
Сделать воздуха глоток,
На красавиц полупиться,
К теплой стенке прислониться,
Налить красного вина,
Ублажить всех допьяна,
Кости в баньке подогреть,
В прорубь сдуру залететь,
Написать две пары строк,
Погадать на лепесток,
А потом, надев штаны,
Дать кому-нибудь пи#ды.