Читать книгу: «Одержимая тайным даром»

* * *

Дитя с тайной силой

Что суждено пережить и свершить человеку на этой земле, какой след он оставит после себя, решает Всевышний. Неспроста наши предки верили в предназначение. Но, по якутским понятиям, судьба каждого зависит не только от Его воли или последствий собственных поступков – немалое значение имеет и унаследованное от предков. Разгадка необычной судьбы Кюннэй Кардашевской, промелькнувшей на жизненном небосклоне яркой звездочкой, таится, по-видимому, именно в этом.

Все мы были наслышаны о ней. Ее милое скромное личико, недюжинное обаяние, разносторонние таланты – она и пела, и танцевала, и рисовала – вызывали всеобщий интерес и симпатию.

А когда стали расходиться слухи о ее болезни, это всех встревожило, пошли разговоры, что талант вянет в нездоровой атмосфере зависти, соперничества, злоязычия.

Приведенные в этой книге воспоминания говорят о том, что в бешеной круговерти современной жизни, в ее нескончаемой гонке мы недопоняли, недооценили ниспосланное нам свыше дитя и потеряли его…

Подобные люди приходят в наш мир для того, чтобы, исполняя свое предназначение, оберегать свой народ, быть ему защитой. Обладая тайным знанием, они видят то, что для других остается незримым, знают то, что для других остается непознанным. Понимают язык деревьев, зверей и птиц, входя в особое состояние, обретают способность видеть въяве духов.

Но поначалу такой человек, не имея нужного опыта, попадает во власть гостей из иного мира, которые заставляют его произносить непроизносимое и делать невообразимое. В былые времена этот непростой и опасный процесс не пускали на самотек: старый шаман обучал молодого брать под свой контроль являвшихся к нему духов, а затем и управлять ими, чтобы использовать их силу для исцеления недужных и предотвращения несчастий.

Шаман входит в контакт с мирами, которые для большинства людей остаются непознанными. Но не совсем верно считать, что это лишь природный дар. Шаман – это мыслитель, обладающий глубокими знаниями, достигший высочайшего уровня сознания, всесторонне одаренный человек. А перед тем, как приступить к выполнению своей миссии, он должен пройти обучение.

Как народ, сохранивший веру предков, якуты по-своему смотрят на те риски и жертвы, которые неизбежны при таком обучении, иносказательно называя его «якутской болезнью».

Тонкие, чувствительные натуры, принимающие слишком близко к сердцу несовершенство окружающего мира, или крайне уязвимые по причине своего нездоровья люди, испугавшись чего-то или пережив потрясение, могут впасть в состояние, именуемое «кириргиир». Поэтому таких людей, а в особенности детей, стараются оберегать от плохих известий, неприглядных картин, ограждают от посещения домов, где лежит тяжело больной или покойник. При общении с таким ребенком нужно быть особенно осторожным, так как, обладая развитой интуицией, он может догадаться о том, что от него пытаются скрыть, и тогда неизбежны обмороки, судороги, припадки.

Состояние «кууллаттарыы» знакомо великим певцам, сказителям-олонхосутам и вообще всем людям, занимающимся творчеством. Оно сродни тому состоянию, которое называется творческим кризисом: когда талант, не находя применения, превращается в тяжелое бремя, человек хиреет, его все время преследуют тяжелые мысли. Рассказывают, что в таких случаях спасение приходило во сне: само Песенное начало, являясь спящему, открывало ему путь из тупика, шепнув заветное слово или подарив озарение.

Данные болезни лечили заклинаниями или прижиганиями, обращаясь к духу огня, чем занимались исключительно специализирующиеся на этом люди.

«Эттэтии» – это так называемая «шаманская болезнь», во время которой он проходит инициацию. Хотя она считается исчезнувшей вместе с шаманами и удаганками, но время от времени нет-нет да и напоминает о себе. По рассказам, чаще всего эта болезнь начиналась в возрасте 12–16 лет. Можно предположить, что для пробуждения столь необычного дара, связующего с высшими силами и миром духов, нужно полностью изменить сознание человека, а телу необходима специальная подготовка.

Тем, кто оказался во власти этой болезни, шаманы и удаганки, помогая пройти инициацию, пробуждали генную память. И когда такому человеку, образно говоря, открывали проход, чтобы поддержать в начале долгого и многотрудного пути, он, обзаведясь бубном и костюмом, становился наконец настоящим шаманом. Тяжела была участь тех, кто по стечению обстоятельств оказался в таком состоянии без необходимой помощи. Не сумев раскрыть свой дар, под гнетом непосильного бремени он мог и наложить на себя руки.

Когда в Срединный мир приходил великий шаман, чтобы усилить его мощь, увеличить волшебные чары, от его кровной родни требовалась человеческая жертва. Не согласившийся на это был обречен на смерть – таков один из суровых законов шаманства.

Сейчас, когда древние правила инициации преданы забвению, на помощь могли бы прийти современные специалисты – психологи, психиатры, неврологи, и тогда, быть может, проявились бы скрытые дарования, появились бы призванные к этой миссии люди.

То, что «якутской болезнью» заболела Кюннэй – получившая русское воспитание городская девочка, само по себе удивительно.

По рассказам ее матери выходит, что она последовательно прошла сначала «кириргиир», потом – «кууллаттарыы» и, наконец, «эттэтии».

Говорят, что те, кто общается с высшими силами и духами – шаманы, алгысчыты, – обладают даром красноречия и нежным, звучным, приятным слуху голосом. В то же время, похоже, ошибочно утверждение, что шаманом может стать лишь человек, в совершенстве владеющий всеми богатствами якутского языка. Шаман – живой переводчик Всевышнего – не может ограничиваться одним языком, и свидетельство тому – тайный язык хоро, язык исчезнувшего народа, которым владели великие шаманы.

Лечившиеся у Кюннэй люди рассказывают, что она, общаясь в быту только по-русски, в состоянии транса говорила на чистейшем якутском языке, причем разными голосами, меняя обличье. Сеансы свои проводила глубокой ночью, во время камлания все окна и двери плотно закрывались, хождения туда-сюда были под запретом. Когда она входила в состояние одержимости, вдоль стен бегал тяжелый стол, перед глазами возникали звери, птицы, разные существа. Все, как и положено при камлании шамана, когда он, действуя по определенному сценарию, оказывал посредством гипноза психологическое влияние на людей.

Жизнь Кюннэй – подтверждение того, что древние традиции могут вписаться в современную культуру. Народ, общество должны оказывать всемерную поддержку таким людям, не отказывая им в принятии и понимании, а их дар должен широко и глубоко изучаться посредством этнографии, культурологии, биологии, психологии, медицины, генетики и других наук. Книга, которую вы сейчас держите в руках, – шаг в этом направлении.

Большая благодарность матери Кюннэй Любови Львовне Васильевой – поделившись воспоминаниями о необычной жизни своей дочери, она тем самым показала нам всем, что многовековые традиции якутской культуры живы по сей день.

Розалия Бравина,

доктор исторических наук, профессор

Птенчик мой – моя Кюннэй

Любовь Васильева,

мать Кюннэй

Кюннэй, девочка моя, доченька, ненадолго пришла ты в наш мир, лишь на краткий миг озарив его, но успела оставить о себе добрую, долгую, никогда не тускнеющую память. А сейчас пришло время поведать о твоем удивительном даре, тайной силе, унаследованной от предков. Поэтому и начну сейчас с них.

Мой отец по материнской линии происходил от Мочоя (Мохота) Илбянева из Сис Мэйика. Мой прапрадед – Василий Васильев, которого за рост и стать прозвали Мескейер Басылай («мескейер» – полный, дородный). Жил, как раньше было принято, своим хозяйством: держал коров, лошадей, охотился. Но было и то, что отличало его от других людей: он обладал даром предвидения, ему снились вещие сны. Один свой сон дед истолковал так: «От дитяти моего внука родится дитя, которому суждено стать великим шаманом». Это он предсказал рождение Кюннэй, и моя дочь пришла в этот мир, чтобы выполнить свое предназначение, свою особую миссию.

Про Мескейера еще рассказывали, что однажды, когда он жег траву, ветер раздул огонь, и начался такой пожар, что несколько семей не смогли его потушить. Мескейер поспешил к своей дальней родственнице, знаменитой удаганке Алысардах: «Я наделал беды – все вокруг горит. Помоги, прошу, сделай милость! Спаси нас!» Старуха, выслушав его, велела подставить спину и, усевшись к нему на закорки, приказала шагать к ближайшему озерку, а когда он дошел до него, вскричав по-птичьи, обернулась гагарой и принялась плавать, нырять. Потом, вернув себе человеческое обличье, сказала: «Теперь отнеси меня домой, а сам поскорее возвращайся назад». Как только Мескейер оказался под своей крышей, загремел гром, все вокруг заходило ходуном, на землю обрушился ливень, и шел он всю ночь и весь следующий день. Пламя угасло…

Старший сын Мескейер – Иннокентий, по прозвищу Буска, – дед моего отца по материнской линии. От его прозвища образовалась их фамилия – Бускаровы, которую прославил марафонец Николай Бускаров. Николай Харлампьевич в 1997 году был признан лучшим легкоатлетом Якутии в ХХ веке, а в 1993, 1996–1998 годах – лучшим спортсменом республики. Мой отец, Васильев Лев Иосифович, – правнук Мескейера. Его отец, мой дед Иосиф Васильевич Васильев, родился в 1886 году. Он был сыном Василия Саввинова, жившего в местности Сэнгэби, что в Хоринском наслеге Верхневилюйского улуса. Дед в молодости работал на приисках от Бодайбо до Алдана, а в 41 год вернулся в родные края, женился.

Моя бабушка, Александра Иннокентьевна Васильева, родилась в 1893 году в Мейикском наслеге Верхневилюйского улуса. У них родилось четверо детей, мой отец был третьим. В детстве, когда мне было лет десять, бабушка часто мне говорила, что у нас в роду будет великий шаман. Я тогда не придавала значения ее словам, а позже узнала, что ни с кем, кроме меня, она это не обсуждала. Значит, ее устами со мной говорили мои предки? Иначе зачем поднимать такую тему в разговоре с ребенком…

Прозвище моих предков – Кэрэх. По преданиям, у них было какое-то жертвенное древо. Себя они называли потомками Великого Ворона-господина, покровительствующего шаманам. Наверное, поэтому рядом с Кюннэй часто видели ворона. А мои предки с материнской стороны переселились с Олекмы, из Токко. Дед моей матери Иван Федоров, по прозвищу Мындай, был родом из Таркайинского наслега Нюрбинского улуса, женился на токкинской эвенкийке Екатерине Дураевой, позже они перебрались в Арылах Верхневилюйского улуса. У них было четыре дочери, самая младшая из них – Екатерина Ивановна Степанова, моя бабушка – вышла замуж за Ивана Евсеевича Степанова по прозвищу Таях. Их дочь, моя мама Розалия Ивановна Васильева (Степанова) родилась в Ергетском наслеге Верхневилюйского улуса.

Мое солнышко, доченька моя Кюннэй была в нашей семье первенцем. Родилась она в Якутске в 1997 году в месяце богини Иэйэхсит – мае, 13-го числа. Врачи предварительно ставили более ранний срок, но я перехаживала и в роддом попала только 12 мая, а следующим утром Кюннэй появилась на свет. Родила я ее легко, мучиться сильно не пришлось. Заранее знала: как только рассветные лучи заглянут в окна родзала, у меня родится дочь, и назову я ее Кюннэй.

Так и случилось – моя Кюннэй пришла, осиянная утренним светом. Сначала мне пришлось поволноваться: ребенок заплакал не сразу, было небольшое обвитие пуповины. Но едва заслышав, как моя девочка впервые подала голос, я ощутила себя на седьмом небе от счастья. Такое не забывается… Потом врачи куда-то вышли, оставив нас вдвоем, и я сразу же услышала чмоканье – моя малышка сосала свой пальчик. Эта привычка была у нее потом до пяти лет.

Почти месяц доченька прожила безымянной – все в семье были против моего сделанного в роддоме выбора. В итоге, перебрав все приходившие на ум имена и так ничего и не выбрав, решили заглянуть в якутский месяцеслов и подобрать ей имя по дате рождения. А там было написано: «13 мая – Кюннэй. „Кюннэй” – чистая душой, прекрасная, как солнце». Моя доченька выбрала себе это имя еще до рождения.

Малышка оказалась на удивление спокойной, мало плакала и почти все время спала. Сидя рядом, я прислушивалась к ее дыханию, чтобы «поймать» момент пробуждения. Однажды, когда дочке еще и месяца не исполнилось, я решила вздремнуть вместе с ней днем. Отчетливо помню то свое состояние: вроде сплю, а вроде и бодрствую. И слышу совсем рядом детские голоса – что-то щебечут, шуршат бумагой. А жили мы тогда в общежитии школы милиции, и соседские дети часто забегали к нам, чтобы одолжить видеокассеты. Думаю: «Снова за кассетами пришли» – и хочу встать, а ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Детишки тем временем подбежали к моей кровати – хохочут, носятся туда-сюда, сами крохотные, все светленькие, с челочками. Насчитала четверых, а с ними еще один человечек: вскарабкавшись на кресло, строчит что-то на письменном столе, прижимаясь к нему животиком. Малыши ему бумагу подносят, усердно так, только ручки-ножки мелькают, а между делом, посмеиваясь, на меня поглядывают. Я же все вижу, слышу, а ни голоса подать, ни двинуться с места не могу. И так довольно много времени прошло, потом они исчезли, будто не было их. А я проснулась. И подумала: это ангелы-хранители моего ребенка спускались с небес, чтобы записать пророчества о ее земной судьбе…

Когда дочке исполнилось полтора года, меня отправили на учебу в московскую адъюнктуру. Жили мы в подмосковной Ивантеевке, снимали квартиру. Рядом с домом был детский сад, куда и определили Кюннэй. Два года она ходила туда. И как-то раз самая пожилая из воспитательниц спросила меня: «Вы в Бога верите?» Я от неожиданности рассмеялась и сказала ей: «Вы, должно быть, за мусульманку меня приняли?» А она в ответ: «Кюночка все время спрашивает, любит ли ее Бог, крестиком моим интересуется, сама крестится». Я удивилась, а воспитательница смеется: «Маленькая, а такие вопросы задает – не знаешь, что и ответить».

После этого дочка и правда стала спрашивать меня о значении креста, говорить о том, что непременно должна его носить, что Бог выражает ей свою любовь. Поэтому в 2002 году на Рождество мы крестили ее в Коптево, в церкви Георгия Победоносца. Помню, с каким воодушевлением готовилась малышка к таинству святого крещения и приняла его. Ее крестные по сей день для нас поддержка и опора…

Там, в Москве, Кюннэй начала ходить в студию Дома моды всемирно известного модельера Вячеслава Зайцева, закончив которую стала моделью его Театра мод. Было ей тогда всего три годика. 4 января 2001 года в газете «Эдэр саас» («Юная пора») вышла статья Светланы Аммосовой «Знакомьтесь: трехлетняя модель». Это было первое упоминание о Кюннэй в прессе.

Летом 2002 года я закончила адъюнктуру. Успешно защитившись, получила степень кандидата юридических наук, и мы вернулись домой. В Якутске Кюннэй пошла в детский сад № 11. Как-то раз по дороге из садика домой мы зашли в магазин. В детском отделе – богатый ассортимент игрушек, глаза разбегаются, а мой ребенок, равнодушно пройдя мимо них, подходит в другом зале к сувенирной лошади и прямо-таки не отрывает от нее глаз. Не то гипсовая, не то сделанная из похожего материала лошадка заворожила ее с первого взгляда: «Мама, давай ее купим!» Я пробовала уговорить дочку посмотреть кукол или другие игрушки, но она наотрез отказалась. Что делать, пришлось купить, а потом носить ее под мышкой из дома в садик, из садика домой – со своей лошадкой Кюннэй никогда не расставалась. Она и рисовала в те годы одних коней… Когда мы ставили надгробие на ее могиле, как-то само собой вышло, что там должно быть дитя Джесегея¹, и мастер запечатлел на нем конскую голову.

Осенью 2002 года, когда я еще не знала, что уже забеременела младшей дочерью, Кюннэй вдруг сказала: «Мама, в твоем животе ребенок. Девочка. Зовут Туя». Ей тогда было пять лет. Врач подсчитала: малышка должна родиться примерно 20–22 апреля. А Кюннэй заявила: «Она родится в один день со мной. Моя сестренка – подарок на мой день рождения». 12 мая, едва проснувшись, дочка сказала, что свое шестилетие отпразднует сегодня: «Завтра не до этого будет – Туя родится». Поэтому мы так и сделали – сходили в кафе «Катюша», я проколола дочке уши, вдев золотые сережки. А ночью у меня отошли воды, и в предсказанный Кюннэй день, в тот самый час, когда и она родилась, увидела свет моя младшая дочка. Даже вес и рост у нее были в точности как у старшей сестры. А над именем и думать не надо было. Дальше жизнь пошла своим чередом.

С детства привычная к сцене, Кюннэй продолжила свои занятия в известном всей республике Театре мод «Айыы Куо». В 2005 году приняла участие в конкурсе «Мини-мисс Якутия», завоевав титул «Мисс фото». Как она была довольна и счастлива, когда на нее надели корону и ленту!

Директор Театра мод Лена Иннокентьевна Голубь предложила отправить Кюннэй в Москву на конкурс «Мини-мисс Россия», и мы с радостью согласились: это же незабываемый праздник, возможность повстречаться с интересными людьми, познакомиться и подружиться с одаренными детьми из разных уголков России. Хоть Кюннэйка и не завоевала там титул «Мини-мисс Россия», дирекция поинтересовалась, готовы ли мы участвовать в конкурсе «Мини-мисс мира», который должен пройти в Турции. Дочка была очень рада, и осенью 2005 года мы отправились в солнечную Анталью.

За день до гала-шоу маленькие участницы должны были сами выбрать «Мини-мисс дружба мира», и они выбрали Кюннэй. Как нам потом сказали организаторы, подавляющее большинство голосов было отдано за нее. А на следующий день она стала «Мини-мисс мира», и ликование наше не знало предела. С большим удовольствием моя девочка участвовала во множестве конкурсов – пела, танцевала, дарила людям свое тепло и любовь. И они чувствовали это – домой она неизменно возвращалась с победой. Подтверждение тому – множество кубков, грамот, благодарственных писем. «Сибиряк года-2005», «Жемчужина России-2007», Гран-при международного конкурса «Звезды и звездочки Вселенной» в Лондоне в 2008-м – всего и не перечислишь.

Учась в среднем звене школы, Кюннэй снималась в короткометражных детских фильмах и роликах кинематографической смены лагеря «Кустук». Позже приняла участие в проекте НВК «Саха» «Новая песня», проявив себя в качестве вокалистки с собственной, ни на кого не похожей манерой исполнения. Будучи самой младшей из его участников, она, приложив всю свою энергию, все свои старания и стремление, запомнилась зрителю, и свидетельство тому – победа в одной из номинаций и спецприз журнала «Журфикс». Какое это было счастливое время, которое иногда возвращается ко мне во снах…

Этой лунной ночью – тишина и свет.

На искрящемся снегу я ищу твой след.

Иней на окне – сквозь него гляжу,

Ищу твою тень, но не нахожу.

С девяти лет дочка стала жаловаться, что у нее болит живот. Сколько мы ни ходили в Национальный центр медицины, там так и не смогли выяснить причину, а приступы с каждым разом становились сильнее. Классная руководительница Кюннэй считала это симуляцией: «Она просто-напросто учиться не хочет, вот и выдумывает себе болезни». Сейчас-то я понимаю, что это ее природный дар так заявил о себе, искал выхода. Через несколько лет безуспешных обследований Медцентр направил нас в Москву. И квота как-то быстро нашлась. Было это в середине июня 2012 года.

В Научно-исследовательском институте педиатрии и хирургии мне сказали: «Вашей дочери уже 15 лет, и сопровождающий ей не нужен» – и дальше приемного покоя не пустили. На второй день она должна была пройти компьютерную томографию, и я еще по дороге в больницу начала ей звонить, писать, но она не отвечала.

Добравшись до больницы, захожу в палату и вижу пустую кровать, только ее шортики с футболкой лежат, а соседи на меня не смотрят, глаза отводят. Сердце, почуяв беду, сильно забилось. Поспешила на медицинский пост – там никого, в ординаторской – тоже. «Куда все подевались?» – спросила я у одной женщины в коридоре. «В реанимацию побежали, – ответила она. – Ребенок во время компьютерной томографии в кому впал». Я похолодела…

Потом потянулись минуты ожидания у дверей отделения реанимации. Врачи выходили по одному, но никто ничего мне толком не сказал, я только поняла, что в кому Кюннэй впала внезапно, а причина неизвестна. Мне дали телефон отделения и сказали идти домой. Вечером того же дня во дворе ее деда в Верхневилюйском улусе внезапно умерла жеребая кобыла. Вот так стояла – и упала. И ни один зверек, ни одна птица не наведались к туше, чтобы полакомиться…

Едва дойдя до дома, позвонила в больницу. Мне сказали, что в девять вечера моего ребенка подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. Ни свет ни заря я снова была в больнице, и снова мне никто ничего не говорил. От безысходности я даже в Якутск знакомым врачам звонила. Потом, раздобыв табуретку, поставила ее у самых дверей реанимационного отделения и села, плотно прижавшись спиной к стене и пытаясь наладить мысленную связь со своим ребенком, уловить хоть какой-нибудь отклик. Она обязательно почувствует, что мама рядом, и тогда я смогу вытянуть ее…

Никто меня с моего места не прогонял, я сидела там, сосредоточившись на одной-единственной мысли: «Живи, мое солнышко, только живи!» – и не сразу заметила, как ко мне подошла повар с тарелкой супа. Поначалу я отказывалась, говорила, что мне сейчас еда в горло не полезет (да так оно и было), но она, проявив завидную настойчивость, почти силком накормила меня: «Как ты за дочкой после реанимации ухаживать будешь, если от голода обессилеешь?» А потом сказала, что когда-то жила в Якутске, сейчас вспоминает те годы и очень скучает. Эти слова были словно бальзам на душу, я будто от самого близкого и родного человека слова поддержки услышала…

На вторую ночь я упросила врачей пустить меня к дочери. Но они предупредили: «Никаких слез, никаких причитаний – любое волнение для человека в коме может оказаться губительным». При виде своего ребенка – смертельно бледного, опутанного трубочками – я смогла сдержаться, не заплакала, а про себя обратилась к Всевышнему, Солнцу, Земле, Небу, всем светлым силам с мольбой о дочери.

Десять минут мы пробыли вместе, а потом меня попросили выйти. Один из врачей сказал тогда: «Бог знает, сколько она в коме пролежит». А после ее лечащий врач позвал меня в свой кабинет и спросил: «У вас в роду были медиумы? Шаманы?» Меньше всего ожидаешь услышать такой вопрос от медика. Я сначала растерялась, потом вдруг подумала: может, они какую ошибку допустили, а теперь хотят все списать на мистику, чтобы избежать ответственности? «Нет, – говорю, – ничего я не знаю, ни о чем таком не слышала». А на третьи сутки, в пятом часу вечера – в то самое время, когда она впала в кому, – Кюннэй пришла в себя, и не было на всей земле человека счастливей меня.

Вскоре меня снова вызвал к себе ее лечащий врач: «Сколько за свою жизнь я детей из комы вывел – ни один из них не мог сказать, сколько времени он так пролежал. А ваша Кюннэй, как только с нее сняли все трубки, сразу сказала: «Меня здесь трое суток не было, я очень проголодалась» – и назвала меня по имени-отчеству. Откуда она узнала? Меня назначили ее врачом, когда она уже была в коме». Я не нашлась с ответом и молча выслушала его.

Перед тем как перевести Кюннэй из реанимации, ее после обеда поместили в небольшую палату напротив, стали проверять сердцебиение. Мне разрешили остаться с ней, даже раскладушку выдали. Как я обнимала и целовала мое солнышко! Но радость моя продлилась недолго – не прошло и двух часов, как она опять потеряла сознание, и только глаза остались открытыми. Снова забегали врачи, и краем уха я услышала «глубокий сопор». Только бы не забрали ее опять от меня! Стены вокруг меня поплыли, голоса отдалились… Внезапно я услышала дикий крик – свой крик. Спустя какое-то время Кюннэй пришла в себя, несказанно обрадовав всех нас. А через три дня снова попала в реанимацию.

Я ночевала рядом с ней в изоляторе, и на этот раз она пробыла в коме полсуток. Но, придя в себя, она никого, кроме меня, не узнавала. Более того: всех родных и близких позабыла. Сестренку, дедушку, бабушку, друзей, родственников – всех из ее памяти будто ластиком стерли. И вот в этом состоянии она мне рассказывала: «Я стояла в огромной очереди. Мужчины, женщины, дети – все разных национальностей. Никто ничего не говорит, но все друг друга понимают. Я знаю, что нахожусь не на земле, а на небе. Вижу большую золоченую арку, перед ней – трибуна, а на трибуне – высокий человек в плаще с надвинутым на лицо капюшоном. В руках у него толстенная книга, и всех подходящих к нему он сверяет со списком внутри нее. Потом вдруг появился большой экран, на котором, как я поняла, показывали всю жизнь человека, но много времени это не занимало. У стоящего передо мной человека (меня от него отделял еще один мужчина) было так: появилось изображение операционного стола и стоящих вокруг него врачей, а потом все оборвалось. Значит, так и закончилась его жизнь. А следующего подошедшего высокий в плаще к арке не подпустил, толкнув в грудь. Тот полетел вниз, но не на землю, а еще ниже – наверное, в ад. Когда же подошла моя очередь, человек в плаще сказал: „Рано пришла”, потом перекрестил и столкнул вниз. Ощущение было – будто с высоты пятого этажа упала».

А однажды дочь сказала мне: «В нашу палату зашел черный человек, постоял у окна и прошел в реанимацию сквозь стену». В тот день там умерла 16-летняя девочка с больными почками.

После этого она стала мне говорить, что видит позади людей белые, черные, серые тени. Я старалась успокоить ее: «Это ты после комы видишь их ауру». А мой ребенок, вычитав в Интернете про галлюцинации, начал подозревать у себя какие-то отклонения. Она даже просила своих врачей пригласить к ней психиатра, на что один из них сказал: «Ну, если ты сама об этом просишь, то ты на 99 % здоровый человек». Психиатров все-таки позвали, и те, ничего не обнаружив, вынесли вердикт – здорова.

Еще одна странность: она вдруг стала вскакивать среди ночи и петь по-якутски песни, которые никогда раньше не слышала. Как-то от начала до конца спела песню якутской певицы Розалины Файрушиной «Эн сэрэй» («Догадайся»), слов которой просто не могла знать.

Пела громко, будто со сцены. Я пыталась ее разбудить – бесполезно. Допев до конца, она продолжала спать, так ничего и не осознав.

Чтобы она не будила остальных, на ночь нас стали переводить в игральный зал, где специально поставили кровать. Я переживала – а ну как решат, что моя дочь помешалась?

Пока мы лежали в больнице, наша Туя после спортивных сборов в Сочи улетела в Якутск, где должна была принять участие в показательном номере на Международных играх «Дети Азии». Тренеры, войдя в ее положение, поселили ее в общежитие для участников, обеспечив полный пансион.

Но однажды она позвонила мне, рыдая: у нее украли кошелек. «Посмотри хорошенько в своей комнате, а не найдешь – отправлю тебе деньги через знакомых», – успокаивала я ее. Кюннэй, слышавшая наш разговор, вдруг сказала: «Пусть не переживает, завтра его вернут». На следующий день, когда Туя участвовала в репетициях на стадионе «Туймаада», кто-то действительно вернул кошелек, положив его на скамейку, где она оставила свою одежду. Все деньги были на месте.

А мы так и пролежали в больнице – больше месяца, пройдя множество обследований. Никакого результата, несмотря на пять консилиумов.

В день выписки вызвали такси, чтобы доехать до родственников, а по пути остановились у храма Матронушки. Но когда мы уже отъехали от него, моя девочка, схватившись за грудь, опять потеряла сознание. Таксист выскочил на дорогу, где, углядев проносящуюся мимо «скорую помощь», сумел ее остановить.

Кюннэй тем временем пришла в себя, но тут тело ее стало дергаться вверх-вниз, и она испуганно взмолилась: «Мама, держите меня за руки и за ноги, кто-то меня швыряет!» Я стала звонить в больницу, откуда мы только что уехали, но там сказали: «Сюда возвращаться смысла нет. Куда «скорая» отвезет, туда и поезжайте. Может, хоть там что-то прояснится».

Пока нас везли в 79-ю клиническую больницу, мой ребенок несколько раз терял сознание. Приходя в себя, она пугала бригаду вопросами: «Почему здесь столько черных людей столпилось?»

В этой больнице нам тоже ничем не смогли помочь и, написав в заключении «глубокий сопор неясной этиологии», через несколько дней выписали.

Что было делать? Возвращаться домой? Невозможно: московские врачи сказали, что Кюннэй может не перенести перелета, а якутские говорили – нет смысла приезжать обратно, так и не узнав диагноза.

На наше счастье, крестные Кюннэй во всем нам помогали, поддерживали. «Не надо вам сейчас никуда срываться, – успокаивали они меня. – Живите у нас столько, сколько понадобится». И мы решили на какое-то время остаться, потом к нам еще и Туя прилетела.

Однажды Кюннэй захотелось йогурта, и вечером, когда спала дневная жара, мы с девочками вышли в ближайший к дому магазин. Там она снова потеряла сознание. Я еле удержала ее. Со всех сторон сбежались люди, помогли вывести дочь на воздух, раздались крики: «Есть тут врач?» Нам повезло – врач был. Он сразу начал делать массаж сердца, попутно спрашивая, чем она болеет, какой у нее диагноз. Кто-то сунул ей под нос ватку с нашатырным спиртом.

Тем временем примчались четыре «скорые» (сразу несколько человек дозвонились по номеру 03), среди которых был реанимобиль, куда и занесли Кюннэй.

Опять начались расспросы про ее диагноз и болезни, на которые я уже и не знала, что отвечать. Потом смотрю – Туя то где? А она стоит возле отъезжающего реанимобиля, заливаясь слезами. Остановив машину, втащила ее внутрь, и мы помчались в Морозовскую клинику. А Кюннэй снова стало швырять вверх-вниз, врачи навалились на нее, пытаясь удержать, один крикнул водителю: «Жми на газ, не довезем!» У меня сердце оборвалось, время словно остановилось, крики врачей доносились будто сквозь толщу воды. Из этого состояния меня буквально выдернул вопль: «Закройте глаза ребенку!» Бедная Туя сидела в прострации. А у Кюннэй остановилось сердце, его завели дефибриллятором. Раньше мы такое лишь в кино видели, и только когда оно касается лично тебя, понимаешь, как это страшно. Две с половиной минуты сердце моей девочки не билось…

Реанимация Морозовской клиники ввиду крайней тяжести состояния отказалась ее принимать, и она попала в отделение реанимации новорожденных. Мне отдали вещи дочери и сказали на следующее утро, к семи часам, привезти все ее медицинские документы и выписки.

Младшая от пережитого страха словно дара речи лишилась, смотрит на меня, а в глазах – ужас. Чтобы не пугать ее еще больше, я старалась не плакать.

Вышли мы оттуда около полуночи. Одной рукой держу Туйку, в другой – Кюннэйкины кроссовки, одежда ее – у Туйки под мышкой. Идем, а куда – не видим. Горе глаза залепило. Три раза больничную ограду кругом обошли, а ворот не увидели, спасибо охраннику – показал, где выход.

На улице долго ловили такси. На наше счастье, остановилась одна машина. Водитель – мужчина лет сорока – согласился довезти нас по сходной цене, хотя Южное Бутово – не ближний свет. «Что это вы так поздно с ребенком тут ходите? Небезопасно это», – сказал он. В ответ я ему все рассказала – что у меня дочка в реанимации Морозовской клиники, что мы оттуда идем. Выслушав, он вдруг сказал: «Дайте я сейчас жене позвоню. Сколько вашей дочери лет?» Я подумала, что его жена там работает, а он к ней во время ночного дежурства заезжал, и тут мы подвернулись. Даже появилась мысль: вдруг удастся что-нибудь разузнать о Кюннэй, как она там…

А наш благодетель, закончив разговор, повернулся ко мне: «Моя жена сейчас на Украине. Сказала передать вам, чтобы вы свою дочь подальше от больниц держали. Современная медицина ей ничем не поможет. Она человек тонкого плана». Услышав это, я онемела. В многомиллионном городе нарваться среди ночи на такого таксиста! Чего только не случается в жизни…

В ту ночь я толком не спала, а рано утром приехала в больницу со всеми документами, как мне было велено, но принявший меня врач даже не взглянул на них: «Странная ночь сегодня была, очень странная… И вот что я вам скажу: медицина вашему ребенку ничем помочь не сможет. От врачей вам толку не будет. На свете есть много такого, о чем мы сейчас понятия не имеем: тонкий план, тонкий мир… Но дочку вам лучше сегодня же забрать. Напишите отказ». У меня голова пошла кругом: то ночной таксист, то вот этот реаниматолог – они что, сговорились все?

Передала принесенную с собой дочкину одежду медсестрам, и вскоре Кюннэй вышла ко мне, как ни в чем не бывало. Смотрю – у нее синяки на руках. «Ночью меня кожаными ремнями к кровати привязали, – сказала она. – А утром ремни оказались развязаны. Кто развязал, когда – они так и не поняли. Никто не подходил, никто до них не дотрагивался. Напугала я их. Две санитарки из-за двери за мной подглядывали. Боятся…»

Как же туго были стянуты эти ремни, если у нее на руках остались такие следы!

А дочь продолжала: «Я опять была там, у арки. Снова стояла в очереди, и когда подошла к тому человеку с плащом, он рассердился: „Я тебе в прошлый раз сказал – рано пришла! А ты опять здесь? Непослушная какая! Явишься еще раз – назад не отпущу, поняла?” Я так испугалась, когда он это сказал!»

Написав отказ, я в тот же день забрала ее из больницы. Она была очень этому рада.

Оставаться после этого в Москве не было смысла, и мы решили вернуться в Якутск. В Якутск, который Кюннэй после комы совершенно позабыла. Перед возвращением я показывала ей в Интернете городские виды в надежде, что она что-нибудь вспомнит, но, когда мы приехали к нашему дому, она не смогла вспомнить ни этаж, ни номер квартиры. А войдя в свою комнату, открыла шкаф с одеждой и рассмеялась: «Вы, оказывается, совсем меня не любите!» – ей разонравились наряды, которые она раньше очень любила. У нее после комы и в еде вкус резко изменился.

Для нас настали тяжелые времена. Кюннэй по несколько раз на дню теряла сознание – падала внезапно, как подкошенная. По моему настоянию она ходила по дому в шапке, а я от отчаяния даже подумывала, не купить ли нам строительную каску. Потом началось уму непостижимое. Девочка моя стала издавать странные утробные звуки. А в моменты, когда она была без сознания, на ее теле проступали необычные изображения – кожный покров изнутри будто чем-то наливался, набухал, алел, образуя невиданные узоры или письмена, которые потом через полчаса-час бесследно исчезали. Так мне пришлось поверить в то, о чем я раньше не задумывалась.

И еще… Через несколько дней после возвращения из Москвы Кюннэй пожаловалась, что не может ни сидеть, ни лежать на нашем диване – какая-то сила сбрасывала ее оттуда. Вскоре, впав в транс, она извлекла из него сломанную надвое иглу – будто из стога сена! «Я должна выбросить это в воду», – сказала она. Взяв из рук дочери обломки иглы, положила их в пластмассовый контейнер от фотопленки «Кодак», и мы поехали к реке.

По пути в машине Кюннэй несколько раз теряла сознание. Когда мы добрались до места, она замахнулась, чтобы выбросить контейнер в воду, и тут вдруг неведомая сила начала выкручивать ей руку. «Помогите мне!» – закричала дочка, я бросилась к ней, но даже вдвоем нам не скоро удалось справиться с теми, кто пытался нам помешать. Еле смогли. А вернувшись домой, девочка моя потребовала выбросить и диван. До сих пор не могу понять, кому понадобилось незаметно воткнуть в него иглу, но ясно, что тот, кто сделал это, пришел в наш дом с недобрым умыслом. Я своими глазами видела мучительную борьбу своего ребенка, ее страдания, и у меня нет сомнений, что причинить их могли только темные силы. Кюннэй пришлось бороться со злом, проводником которого был вхожий к нам человек.

Позже дочь так объяснила мне, что с ней происходит: «Когда моя душа уходит ввысь, телом моим завладевают заблудшие в Срединном мире души. Для них это что-то вроде игры. Но они становятся тем сильнее, чем больше им удастся вас напугать, поэтому нельзя показывать им свой страх, нельзя бояться». Иногда предупреждала: «Сегодня я уйду надолго, поэтому позови людей посильнее, которые смогут удерживать мое тело, которые не испугаются». Каждый вечер Туя, которой тогда было девять лет, прятала все острые предметы в недоступные, как ей казалось, места. Однажды сгребла все ножи и затолкала их под морозильник, но стоило Кюннэй зайти на кухню, как они, словно притянутые магнитом, со звяканьем выбрались оттуда. «Прятали бы получше, раз надумали прятать», – сказала она, смеясь.

В это время мы жили, путая день с ночью. Сколько раз меня вызывали в школу по поводу Туяры! «Она у вас постоянно спит на уроках, в чем дело?» – спрашивали меня. Что я могла ответить? Не могла же я сказать им правду, что за час до полуночи мой ребенок, взяв подушку и телефон, укрывается в туалете – единственном месте с запирающейся дверью – и прячется там до рассвета. Как она могла столько времени выдерживать такую жизнь? Но на успеваемости это, конечно, сказалось, ее даже подумывали оставить на второй год.

Как-то раз, когда выдалась особенно тяжелая ночь, я позвала на помощь свою младшую сестру Галю. Она жила неподалеку и приехала быстро. Кюннэй лежала без сознания, а ее руки и ноги неспешно двигались, извиваясь наподобие насекомых, живот раздувался и – я не знаю, как это объяснить, но сквозь кожный покров там просматривались очертания человеческой головы. Это было похоже на фильм ужасов, только происходило наяву. Потом эта голова начала вылезать из нее, и Галя с испуганным воплем пыталась затолкать ее обратно, но, когда чудовищное видение стало разевать рот, она не выдержала и в панике бросилась к двери, в чем была – майке и шортиках, хотя на дворе была середина ноября.

Я закричала, и мой крик привел ее в чувство – она закрыла дверь и вернулась назад. Галино лицо, залитое слезами, было все в потеках туши. В таком кошмаре мы просидели рядом с Кюннэй, пока она не пришла в себя.

Но жизнь продолжалась, и однажды ее пригласили спеть в Табагинской колонии – кажется, это было время праздника ысыах². Я уже упоминала, что моя девочка видела позади людей тени. «У хорошего человека тень белая, у обычного – серая, у плохого – черная, – объясняла она. – У большинства тени серые, белые чаще у детей увидеть можно». По возвращении из колонии она сказала мне: «Мама, я думала, там у всех черные тени будут, но у двух-трех из них тени были белые».

Еще она смеялась: «Я каждый раз вижу в зале вдвое больше людей, чем вы». По ее словам, тех, кто должен был вскоре умереть, всегда сопровождали две тени, поддерживая за плечи. А если эти тени оставляли человека, он хирел и с ним могло случиться любое несчастье.

Однажды летом Кюннэй вдруг попросила срочно позвать нашего хорошего друга, а когда он приехал, предупредила его: «Ты в большой опасности – твоя тень тебя покинула. Тебе лучше побыть здесь, пока она не вернется». Он послушался и три дня прожил у нас. На третий день вечером, когда мы сели пить чай, Кюннэй вдруг встала, подошла к двери и, распахнув ее, сказала кому-то: «Заходи». Мы никого не увидели, а она со смехом сказала нашему другу: «Твоя пропажа вернулась. Отругай его хорошенько – столько времени пропадал. И можешь уже возвращаться домой, теперь с тобой все в порядке». Так постепенно раскрывался, становился очевидным ее тайный дар.

Как-то раз, услышав крик дочери, вбежала в ее комнату и увидела, что голова ее и ноги развернулись на 180 градусов, руки – тоже и словно прилипли к спине. «Мама, что со мной?» – кричал мой бедный ребенок. В ужасе вцепившись в дочкину голову, я пыталась развернуть ее в нормальное положение…

Позже тоже произошло нечто похожее: однажды весной, сидя, как обычно, дома втроем, мы с Туей вдруг потеряли Кюннэй. Куда она могла запропаститься в закрытой квартире? Пока мы метались, не зная, что и думать, я услышала: «Мама!» Голос шел из-под кровати, точнее, из ее выдвижного ящика. Если бы мне до этого сказали, что человек ее роста и возраста может уместиться в ящике для белья, я бы не поверила. А тут пришлось поверить, увидев скрючившуюся, согнувшуюся в три погибели Кюннэй. Как она могла забраться туда? И какая сила задвинула ящик обратно под кровать?

Утопающий хватается за соломинку: я везде искала помощи, к кому только не обращалась за советом, в том числе к людям, работающим с тонкими энергиями. Все без толку – будто бьешься о глухую стену. И страх, постоянный страх, что Кюннэй сочтут помешанной. Разве для этого не было оснований? Через четыре года после того, как она покинула этот мир, я рассказала о неизвестной для других стороне ее жизни по телевидению, в передаче «Талбан», поведав о своей боли, камнем лежащей на сердце, своем неизбывном горе и гложущей душу тоске. Я решилась на это, думая, что, может быть, в этот самый день и час кто-то где-то мучается, как мое дитя, не видя для себя выхода, запертый в своем одиночестве. Я и сейчас хочу верить, что хоть кому-то помогла, согласившись на это интервью. Но среди отзывов на эту передачу оказались и такие, от которых мне было очень горько, – люди писали: «Да там вся семья на голову больная – и мать, и дочь». А я помню, как однажды, когда мы с Кюннэй были в районе рынка «Манньыаттаах», она вдруг остановилась и, повернувшись в сторону улицы Котенко, показала на одно из зданий со словами: «Сколько там таких, как я». То, что это психоневрологический диспансер, она не знала.

Моя девочка всегда была готова протянуть руку помощи любому человеку, обратившемуся к ней, и вовсе не для того, чтобы получить известность или разбогатеть. «Мне этот дар дан не для того, чтобы зарабатывать на людском горе, – говорила она. – Я пришла сюда ненадолго, а успеть помочь должна многим».

Зиму 2013 года мы пережили благополучно. Кюннэй исполнилось 16 лет. Она хотела жить обычной жизнью своих сверстников, а так как с самого детства пела и вне сцены себя не мыслила, поступила на эстрадно-джазовое отделение Якутского музыкального колледжа. Осенью началась учеба.

В один из дней потерявшую сознание Кюннэй привезли и внесли домой на руках (до этого она уже несколько раз падала в колледже в обморок). Очнулась она нескоро. На следующий день после обеда пришла ее однокурсница, а еще через какое-то время – парень, учившийся курсом старше. В начале сентября они втроем съездили в трехдневный тур на теплоходе «Демьян Бедный» – пели для туристов. Там и увидели то, что происходит с Кюннэй. Однокурсница еще была подготовлена, а вот ничего не подозревавший парень перенес большой стресс. Когда эти двое были у нас, подошла еще одна наша подруга, дальняя родственница. Сказала, что они с мужем вообще-то ехали в Покровск, но, проезжая мимо поста ГАИ, ее муж вдруг развернул машину: «Я тебя к Любе отвезу, останешься у нее». По ее словам, она восприняла эту резкую перемену планов как должное.

И вот, собравшись у нас, три нежданных гостя сидели в зале с Кюннэй, общались, говорили о том о сем, и вдруг внезапно все изменилось: моя дочь осталась сидеть на диване, а эти трое разом встали и принялись танцевать. Странно было видеть, как люди, сроду не занимавшиеся танцами, двигаются слаженно, словно солисты ансамбля, имитируя движения и голоса зверей, птиц. Девушки вставляли в этот диковинный танец движения из известного якутского танца «Узоры», а парень воспроизвел другую пляску, родившуюся из национальной игры, то приседая, то прыгая на одной ноге. Сколько гибкости и грации было в каждом их движении – глаз не отвести!

Потом и Кюннэй, вскочив с дивана, присоединилась к их танцу. Танцуя, она периодически падала, а партнеры подхватывали ее – ни секундой раньше, ни секундой позже, будто были связаны неведомой нитью и чувствовали друг друга на расстоянии.

А скоро должна была вернуться с тренировки Туя. Позвонив ее тренеру Виолетте, которой я всегда доверяла, как самой себе, попросила оставить дочку у себя до утра. Сидеть одной со впавшими в транс четырьмя людьми мне было страшновато, и я позвонила своему хорошему знакомому и попросила приехать, осторожно предупредив, что у меня тут нестандартная ситуация.

На его приезд танцующие не обратили ни малейшего внимания – как плясали, так и пляшут, но, когда парень проскакал на одной ножке мимо вошедшего, тот спросил: «Ты профессиональный танцор?» – и услышал в ответ: «Нет. И пить хочу, умираю от жажды». Я, кинувшись на кухню, принесла ему стакан воды, но он его не взял – руки и ноги двигались в танце помимо его воли. А когда мы попытались сами напоить его, он сел на шпагат – потом еще раз, еще и еще.

Тем временем подъехал муж родственницы, доставивший ее к нам вместо Покровска. Жена на его прибытие никак не отреагировала. Из транса ни один из танцующих так и не вышел, но Кюннэй объяснила, чего нам ждать дальше. Однокурснице велела привезти варган, а на наш вопрос, как долго это продлится, ответила, что три дня и три ночи: «В среду закончим».

Так и вышло. Иногда танцующие забывались коротким сном, и в один из таких промежутков мы, сидя на кухне, заговорили о том, что было, если бы кто-то из посторонних увидел все это: «Решили бы, что мы тут коллективно спятили». А муж родственницы, с тоской глядя на жену, протянул: «Что, если она в себя так и не придет? Что я делать-то буду? Да еще в субботу ее родители приехать в гости должны…» Вот в такой обстановке мы и жили.

За несколько дней до этого одна семья договорилась с Кюннэй о том, чтобы показать ей своего девятилетнего ребенка, страдающего от неведомой болезни. Когда на второй день танцевального транса она сказала, чтобы его привезли, я поняла, что неспроста ее «партнеры» накануне пришли и включились в этот странный танец: Кюннэй собрала их здесь, чтобы они помогли ей. И действительно, во время первого в ее жизни серьезного сеанса лечения каждый из них выполнил отведенную ему роль. А того, что она сказала напоследок, я никогда не забуду: «Рано на этом малыше крест поставили. И я поняла важные вещи. Во всем должен быть баланс. Этот ребенок расплачивается за все грехи своего рода, несет их на себе, как тяжкий груз. Сейчас я сняла с него эту тяжесть, но совсем убрать не смогла – это зависит не от меня. Грехи эти висят над родом, как Дамоклов меч, и снова когда-нибудь падут на одного из потомков. Если он сам не будет грешить, беда его минует, но сделанное предками зло может вернуться к детям, внукам, правнукам – девять поколений будут расплачиваться». На третий день вся четверка засобиралась на природу. А мы на ногах еле держимся от недосыпа…

Кюннэй велела мне напечь оладий. Потом сказали, что им будут нужны подстилки, и я сдернула с дивана накидку, взяла еще два покрывала. Ближе к вечеру девушки принялись краситься – макияж был очень броский, рты у всех троих ярко алели. Мы спросили, когда выезжать. «Когда стемнеет», – был ответ. Все это время подруга Кюннэй как заведенная играла на варгане, не замечая крови на своих губах, а ее было столько, что она струйкой стекала по подбородку, но девочка и глазом не моргнула. Однако варган они сменили несколько раз – говорили, плохо звучит, дребезжит и бьется о зубы.

Наконец стемнело, и мы тронулись в путь. Куда, зачем – не знали. Кюннэй сказала, что парень покажет дорогу. Когда мы выезжали, она постучала по стенке машины, сказав владельцу – мужу родственницы: «Слушай внимательно. Нам нужно то, что звучит вот так. И где это взять, ты тоже знаешь». Тот послушал и сказал: «Бас-барабан». По указанной Кюннэй дороге мы доехали до одного дома, где, как оказалось, жил певец, рок-музыкант и автор песен Петр Петров, которого лично знал водитель нашей машины. Бас-барабан он одолжил под предлогом того, что идет срочная запись, потому инструмент и понадобился на ночь глядя.

Дальше путь указывал, как и говорила Кюннэй, наш парень. И всю дорогу он пел иностранные песни – как пояснили мне мои друзья, на итальянском языке. Они спросили у него, откуда он их столько знает. «Не знаю, сами собой выходят», – ответил юноша. Сейчас он заканчивает музыкальный вуз в центре, у него обширный репертуар – и почти все на иностранных языках.

Остановились мы в чистом поле напротив Высшей школы музыки, где нам троим вручили пакеты, наказав собрать весь мусор. После того, как мы убрали его в кучу, Кюннэй, что-то бормоча, разложила привезенные с собой оладьи по ходу солнца. Парень, подстелив под себя одно из покрывал, затянул песню-тойук, выбивая ладонями ритм на барабане. Тойук сменяло олонхо³ – и все это в исполнении городского мальчика с русским воспитанием, который наверняка в глаза не видел ни одного сказителя-олонхосута. Подруга Кюннэй, усевшись рядом с ним, подыгрывала ему на варгане, а моя родственница танцевала что-то похожее на танец стерха, и это было так великолепно – залюбуешься, хотя она в жизни ничем таким никогда не занималась.

Вскоре Кюннэй вдруг исчезла. Мы перепугались. Вокруг тьма – хоть глаз выколи. Где ее искать? А она, оказывается, забралась на наш микроавтобус и танцует там, едва касаясь ногами крыши. Движения ее напоминали северный танец – будто бросая вверх невидимый аркан, она ловила его и тянула обратно. Вот такой сверхъестественный концерт, поставленный неведомыми силами природы, увидели мы воочию.

Кажется, был уже второй час ночи, когда наши исполнители заявили, что сейчас мы должны ехать к одному нашему товарищу, жившему в частном доме. Что было делать? Отправились туда и пробыли там до шести утра. Когда эти четверо начали потихоньку приходить в себя, они были совершенно измотаны и обессилены, но никто из них не помнил того, что происходило с ними на протяжении последних трех суток. Им казалось, что все это время они просидели в какой-то дальней темной комнате, воспринимая творящееся с ними и вокруг них как сон. После этого Кюннэй, проведя над парнем обряд очищения, отпустила его и больше никогда не звала, а девушки еще несколько раз помогали, когда она принималась кого-нибудь лечить.

Как я сейчас понимаю, это было самое начало ее пути, когда она впервые вошла в состояние транса, камлая на протяжении трех дней и трех ночей, собрав помощников-кутуруксутов, как повелел ей обычай предков, зов которых она наконец явственно ощутила. И все это выразилось в виде древних напевов олонхо и тойука, звенящей песни варгана, плавного якутского танца, ритмично-страстной северной пляски и полной южной неги итальянской песни.

Вот так, не объявляя об этом во всеуслышание, Кюннэй начала лечить людей. Свой дар она скрывала, не хотела о нем говорить. «Кому действительно нужно – те сами меня найдут или их ко мне приведут. А если все об этом узнают, набегут с глупыми вопросами: «Когда я замуж выйду?», «Когда разбогатею?», «Что меня ждет впереди?» – смеялась она.

Лечила всегда после полуночи, выключая перед этим все освещение, и заранее предупреждала: «Когда я начну, никаких хождений туда-сюда, заглядываний в двери и расспросов „когда закончите” и „когда следующий сеанс”». Иногда процесс затягивался до шести утра. Как она и говорила, нуждающиеся в помощи люди сами находили ее. Сначала спрашивали у меня, согласится ли Кюннэй их принять. Когда я сообщала дочери об очередном визитере, она отвечала, что скоро назначит время, но частенько сразу впадала в транс и выдавала: «Пусть Савелий завтра приходит», хотя о том, как его зовут, ни она, ни я на тот момент не знали. Всех лечившихся у нее она предупреждала: «О том, что вы были у меня, никому не рассказывайте». – «Да твое имя лишний раз и произнести боязно, – признавались они ей. – Мы же понимаем, что ты человек непростой. Большой человек».

Она говорила, что в ней обитают 12 «людей» – десять мужчин и две женщины. Когда они выходили из нее по одному, я говорила с ними, и не только я.

Как-то вечером Кюннэй должна была провести очередной сеанс, но устала. То ли она сказала об этом вслух, то ли не сказала – но только сразу потеряла сознание. И когда она так лежала, я услышала женский голос – в жизни не слышала такого нежного, напевного, мелодичного голоса, словно легчайший звон варгана коснулся моего слуха. Этот голос будто пришел из дальней дали, высокой выси: «Самый старший наш, наш господин, разгневался. „Будет теперь три дня без чувств лежать”, – сказал он. Гневается на то, что она лечить не пошла. Не понимает, что Кюннэй – девочка, еще ребенок. Мы, остальные, все ее жалеем, да поделать ничего не можем. Его слово – закон. Как он велит, так и будет».

Услышав такие речи, я стала молить их смилостивиться над моим ребенком, простить ее, и моей мольбе вняли – в тот же вечер Кюннэй очнулась… и пошла туда, куда должна была.

А однажды из нее вышел человек средних лет и немало удивил меня своим рассказом: «Нас в ней двенадцать. Жаль девочку, если уж честно. Придет к ней кто – мы начинаем судить-рядить, можем помочь или нет, а если можем, то как. Такие консилиумы, бывает, устраиваем, а иногда и ругаемся, если взгляды на лечение не совпадают. Ей с нами построже надо, для общей пользы».

А про самого младшего из них, пятнадцатилетнего мальчика, жившего ближе других к нашей эпохе – что-то около одна тысячного года, рассказали старшие духи, сам он ни словечка не произнес. Как я узнала, человеческая его жизнь закончилась на том, что его зарыли в землю живьем, предварительно отрезав язык. Когда он выходил из Кюннэй, она всегда принималась рисовать.

Как-то раз Кюннэй принимала участие в концерте, который состоялся в здании цирка, и я, глядя на нее, поняла, что она вошла в свое особое состояние прямо во время выступления. Догадалась об этом по движениям ее пальцев – когда она впадала в транс, они у нее становились необычайно гибкими, к тому же я уловила, что одновременно с голосом моей дочери раздаются другие голоса.

Допев песню и покинув сцену, она спросила у меня: «Мама, ты слышала их? Я на середине песни словно „выпала”, не помню, как продолжила. А они, кажется, пели вместе со мной». Ей это не показалось, бэк-вокала тут не предусматривалось, а голоса были, я их слышала. «Неспетые песни мои» на слова и музыку Иннокентия Слепцова явно не оставили духов равнодушными, а позже, когда я дала ей прослушать песню другого автора, которую он предложил Кюннэй, ее «спутники», выйдя из нее, выразили недовольство: «Это разве песня?»

Я понимаю, что все вышеописанное может вызвать у читателей противоречивые чувства, но что было, то было. Мы, родные и близкие Кюннэй люди, своими глазами это видели, своими ушами слышали.

Исцеляя больных, она пользовалась разными методами – это зависело и от обратившегося к ней человека, и от того, что конкретно его мучило.

Однажды во время сеанса она пропала. Все происходило в частном доме. Тьма-тьмущая, а свет включать она, как всегда, запретила. Внезапно появившись из-под кровати, сообщила, что, вылетев через печную трубу, танцевала в небе с семью стерхами. Потребовав лист бумаги и ручку, нарисовала девушку с крыльями вместо рук. А себя она называла Удаганкой Кыталык, что означает «шаманка-стерх».

Самым тяжелым процессом, по моим наблюдениям, было лечение от алкоголизма. Дух пьянства, накрепко привязавшись к человеку, ни в какую не желает покидать свою жертву. Визиты таких страдальцев моя дочь предсказывала за день до их прихода к нам: рассказывала, мужчина это или женщина, как он (она) ведет себя во хмелю, даже манеру речи воспроизводила.

Особенно мне запомнился один такой сеанс. Лечила она женщину в якутском балагане – бревенчатой юрте. Велела ей сесть на пол, где лежала подстилка, а сама стала неспешно приближаться к ней. Вдруг из нутра этой женщины вырвался поистине нечеловеческий вопль, от которого у меня волосы встали дыбом, и неведомая сила резко отшвырнула Кюннэй далеко назад. Так дух пьянства пытался воспрепятствовать ей делать то, ради чего она пришла сюда.

В ответ на это моя дочь, вытянувшись до самого потолка, извлекла изо рта исцеляемой нечто, которое тут же проглотила. Живот ее раздулся, как шар. Потом она велела развести огонь в камельке и отправила все проглоченное в разгоревшееся пламя, которое при этом взметнулось чуть ли не под самую крышу. Все присутствующие при виде этого зрелища изрядно оробели.

Несколько раз мы видели, как она голыми руками брала пылающие угли и играючи жевала их. На руках после этого никаких следов не оставалось.

На лечение она приглашала людей исключительно по ночам. Сначала около часа беседовала с ними, чтобы снять напряжение, старалась успокоить, рассмешить, а когда человек, освоившись, расслаблялся, говорила: «Мои люди уже здесь, начинаем».

«Если я с самого начала войду в транс и начну сеанс, неподготовленный человек может не выдержать – слишком тяжелая эта картина, – объясняла она. – Поэтому каждого надо сначала разговорить, отвлечь от тяжелых мыслей, в какой-то момент и развеселить, тогда легче будет рассказать, что именно их ждет и как им вести себя, когда начнется лечение».

Во время этих сеансов она часто меняла обличье: то вырастала до потолка, то обращалась в хищного зверя.

В детско-юношеской школе № 3 есть якутский балаган, где Кюннэй была частой гостьей и где были созданы все условия для ее работы. Здесь мы не раз видели, как она занимается столоверчением, о котором знали только по народным преданиям и написанным на их основе повестям и рассказам. Старинный круглый якутский стол о трех ногах, сработанный без единого гвоздя, весом не меньше сотни килограммов, с дробным топотом бегал по темному балагану, вселяя страх и трепет в наши души.

Человек, во время лечения которого Кюннэй использовала этот уму непостижимый способ, рассказывал мне потом: «Лежу и слышу, как ко мне со стуком приближается этот огромный стол, а моя рука лежит у него на пути. Понимаю, что он сейчас наскочит на нее и перелом неизбежен, но убрать явно не успею. А рука – раз! – и прошла сквозь столешницу».

Когда Кюннэй, впадая в транс, трясла головой, волосы ее, ниспадая до пят, касались половиц с таким звуком, будто в них забивали гвозди. А волосы у нее тогда, между прочим, были короткие.

Однажды к ней привели молодого спортсмена, и мы едва не поседели, глядя на то, как она вытащила из него нечто похожее на водный дух с рожками и хвостиком. И оно, резво вскарабкавшись на опорный столб балагана, жалобно умоляло своего хозяина забрать его обратно, визжа на таких высоких нотах, что это было настоящей пыткой для наших ушей.

Позже Кюннэй сказала: «Если о человеке говорят плохо, желают ему зла, эта грязь, скопившись у него внутри, со временем может превратиться вот в это».

Как оказалось, парень был весьма перспективным спортсменом, успешно выступал на международном уровне, а потом у него возникли серьезные проблемы со здоровьем, заставившие его покинуть большой спорт. К каким только врачам он не обращался, но никто из них ничем не смог ему помочь.

После сеанса юноша признался, что впервые за все это время чувствует себя хорошо, в теле – давно забытое ощущение легкости.

Сеанс закончился в пятом часу утра, но никто из присутствовавших на нем не захотел после такого сразу идти домой, и мы всей компанией отправились в кафе «Бургер Хит», где долго обсуждали увиденное и услышанное. Мы ведь до этого не задумывались о том, что зависть, ревность и злоязычие могут привести к таким серьезным последствиям.