Читать книгу: «Плоть культа: Богова отступница»

Глава 1

Огонь горит ровно.

Пламя в чаше не должно дрожать. Дрожание — признак внутренней нечестности: руки делают обряд, пока голова думает о другом. Нас учили этому на первом году — в том возрасте, когда я ещё думала, что обряд требует веры. Но на самом деле он требует концентрации. Разница принципиальная.

Я стою в центре малого зала уже сорок минут. Запястья обращены вверх, метки светятся ровным белым, пальцы сложены в третье положение призыва. Всё правильно. Всё по протоколу.

Бог света принимает мои слова молча. Я произношу имя.

Вслух, чётко, с правильным ударением. Требует усилия — три слога, каждый с силой, с намерением, с тем, что официально называется верой, а на практике является контролируемой концентрацией определённого типа.

Я произношу — и слышу, что говорю формулу. Слышна усталость определённого рода: не от тела, а от смысла. Когда слова больше не несут в себе того, зачем их произносят.

Я не думала, что это случится со мной.

Пламя не дрожит. Моя концентрация безупречна. Я делаю всё, что должна делать жрица высокого ранга в ночном ритуале поддержания связи.

Но делаю это совершенно без внутреннего участия.

Малый зал пустой в этот час — по расписанию здесь должны быть только я. Большой открыт для паломников до заката, средний занимает второй жрец — слышу его голос через стену, ровный и монотонный. Нас трое на ночном дежурстве: каждый в своём зале, каждый произносит слова.

Я думаю об этом и ловлю себя на мысли, что занимаю свой ум посторонним во время обряда. Концентрация дала сбой. Пламя не уловило, но я знаю.

Семнадцать лет без сбоев.

А сегодня — второй раз за вечер. Первый был час назад, в самом начале, когда я раскладывала на алтарный камень инструменты призыва и вместо того, чтобы думать о ритуале, думала о разговоре с Гораном.

Жреческая метка на левом запястье пульсирует тихо. Это нормально — ночью они всегда немного теплее, когда работаешь с огнём. Я привыкла к этому ощущению за семнадцать лет. Иногда оно похоже на то, что я, наверное, должна была бы назвать близостью к богу. Сейчас оно похоже на напоминание о договоре.

Боги существуют. Здесь это не предмет веры — это факт. Можно не верить в силу тяжести, но она всё равно работает. Можно не верить в богов, но их защита всё равно нужна, их благосклонность всё равно торгуется, их имена всё равно открывают двери. Мы посредники. Лицензированные, обученные, встроенные в иерархию посредники.

Я хорошо делаю свою работу.

Семнадцать лет работала хорошо.

И сейчас пламя все еще горит ровно, несмотря на ошибки.

Ритуал заканчивается в полночь. Я гашу огонь — сначала внешний круг, потом центр, потом чаша — и убираю инструменты обратно в хранилище. Всё на своих местах. Запись в журнале: дата, час, обряд выполнен, отклонений нет.

В коридоре холодно. Камень держит температуру так, что летом здесь можно дышать, а зимой хочется жить в жреческом плаще и не снимать его вообще. Мой плащ на плечах, капюшон откинут. Я иду к жилым покоям с мыслью о том, что завтра — архивный день.

Архив меня никогда не пугал, но может быть, стоило бы.

Горан сказал: «Ты слишком много читаешь старые тексты, Варвара.» Обратился по имени, полностью, что делает только тогда, когда хочет, чтобы ты почувствовала его вес.

Я сказала, что это моя обязанность по рангу.

Он согласился. Сказал, что да, конечно, обязанность. Улыбнулся ещё раз и отпустил меня.

Метки на запястьях остывают по мере того, как я удаляюсь от зала.

Я вхожу в свою комнату, закрываю дверь и некоторое время стою в темноте. Не из-за усталости. В темноте никто не видит лица, и можно не держать выражение. Выдохнуть, отпустить.

Ложусь. Засыпаю быстро — это навык, и я его давно отработала.

Глава 2

Архивный зал открывается ключом от третьего ранга. С пятым, как у меня — только с записью в журнале. Всё, что ты делаешь в архиве выше третьего уровня, фиксируется. Дата, время, раздел, имя жреца.

Утром Горан спросил, как прошёл ночной ритуал, и добавил, что ценит мою аккуратность. «Аккуратность». Не «точность», не «работу» — «аккуратность».

Слово для посуды и отчётности. Не для жрицы с пятым рангом.

Может быть я придираюсь и он не вкладывал в это слово ничего. Но я достаточно долго с ним работаю, чтобы это не показалось странным.

Иду в архив.

Здесь пахнет старым деревом и маслом для ламп. Стеллажи уходят к потолку, свет падает из узких окон под самым карнизом, и в этом свете пыль висит неподвижно.

Я люблю бывать в архиве. Всегда любила — с первого года, когда меня сюда привели как послушницу и разрешили смотреть, но не трогать. Я смотрела, запоминала расположение книг. На третьем году уже знала где что лежит лучше архивного жреца.

Сейчас меня интересует дальний стеллаж, левая секция, третья полка снизу. Финансовые отчёты храма за последние двадцать лет. Это не запрещённый раздел — не для моего ранга. Но туда никто особо не ходит.

Я беру папку за прошлый год, сажусь за стол у окна и начинаю читать.

Через два часа я откладываю её и берусь за позапрошлый год.

Через час — за год до него.

Числа не лгут и за это я их ценю. Люди лгут словами, интонацией, расстановкой акцентов, умолчаниями. Числа — нет. Они либо сходятся, либо нет. Как эти.

Не везде и не грубо — это было бы слишком заметно. Требуется знать структуру поступлений и понимать, откуда берётся каждая строчка. Большинство жрецов не учат финансовой архитектуре, только протоколу обрядов. Но меня учили. Я хотела понимать систему целиком и сама запрашивала дополнительное обучение.

Горан тогда одобрил.

Наверное, думал, что это сделает меня более лояльной. Люди, которые чувствуют себя причастными к механизму, реже хотят его ломать.

Он был почти прав.

Почти.

Подношения от малых храмов на севере проходят через общий фонд и расходятся по трём статьям: поддержание храмов, содержание жречества, «благочестивые нужды». Третья статья меня интересует с прошлого года — она росла, а поводов для роста я не видела. Теперь становится понятнее.

Есть деревня в трёх днях пути от города. Там был голод четыре года назад — засуха, неурожай, стандартная история. Семьи приходили в храм с просьбой о заступничестве перед богом урожая. Это законная практика: ты приносишь что можешь, храм молится, бог решает сам.

В журнале молений за тот год стоят сто двенадцать имён из этой деревни.

В отчёте о подношениях за тот же год из этой деревни нет ни строчки.

Они ничего не принесли — или ничего не было записано.

В финансовом отчёте того же года: поступление в «благочестивые нужды», источник — анонимный даритель, сумма значительная. Дата совпадает с месяцем засухи.

Но это можно объяснить. Любой из этих фактов по отдельности — можно.

Я ищу дальше.

Ластра приходит в половине третьего.

Она не должна здесь быть — у неё нет дел в архиве в это время, и мы не договаривались. Но у неё четвёртый ранг, доступ есть, и журнал зафиксирует её приход точно так же, как зафиксировал мой.

Она останавливается в дверях, видит меня, делает паузу в полшага.

— Ты здесь давно, — говорит она.

— Работаю с отчётами.

Ластра подходит к другому стеллажу, берёт какую-то папку. Обычно мы переговариваемся. Не много, по делу, но переговариваемся. Сейчас она нашла себе занятие очень быстро и очень в нём сосредоточена.

Я возвращаюсь к документам.

На столе передо мной сейчас лежат четыре отчёта за четыре года и список из восьми деревень. В каждой — один и тот же паттерн. Кризис: засуха, болезнь, набег, неурожай. Просьбы о заступничестве. Подношения не записаны или записаны неверно. Анонимные поступления в «благочестивые нужды» по срокам совпадают с кризисами.

Деревни брали займы у частных лиц. Это я нашла в приходских записях малых храмов — там ведут другой учёт, менее централизованный. Займы под условия, которые храм публично осудил бы: кабальные, долгосрочные, с залогом земли.

Частные лица — это три имени. Одно мне незнакомо, но двух из них я знаю очень хорошо.

Это не интерпретация. Это факты. Документированные, датированные, с именами и суммами.

Я сижу с этим знанием и чувствую, как оно оседает.

Ластра перекладывает бумаги. Тихо, методично.

Я поднимаю глаза.

Она стоит боком ко мне, у дальнего стеллажа. На столе у неё открытая папка, и я вижу, что она не читает её — держит, как держат щит. Взгляд направлен в стену, не в текст.

Я понимаю, что она здесь не случайно.

— Ластра.

Она оборачивается. Смотрит на меня. На стол передо мной. На документы.

Выражение лица — ровное, профессиональное.

Она знает. Не знаю, что именно, но она знает что-то.

Её взгляд встречает мой. Секунда. Другая.

Она первой отводит глаза.

Возвращается к своей папке. Перекладывает лист. Тихо. Методично.

Больше мы не разговариваем.

Я убираю документы обратно в точном порядке. Встаю, надеваю плащ, записываю в журнал: раздел финансовой отчётности, работа закончена. Всё по протоколу.

В дверях я останавливаюсь на секунду. Последний раз смотрю на этот зал — на стеллажи, на пыль в свете, на Ластру, которая всё ещё там.

Потом выхожу.

В коридоре холодно. Метки на запястьях тихие — никакой теплоты, никакого пульса.

Я иду к своей комнате и думаю о решении, которое приняла.

Молчать — значит стать частью этого. Это и есть соучастие — тихое, необъявленное, с чистыми руками и пустой совестью.

Я не останусь.

Это не идеализм и не порыв. Если я останусь — я изменюсь. Если не они меня сломают, я сломаюсь сама, постепенно, привыкая называть это прагматизмом.

Но и цена ухода будет высока. Я останусь без защиты, без статуса, без ресурсов. Система умеет делать людей невидимыми — это у неё хорошо получается. Горан не будет угрожать прямо. Просто закроет двери одну за другой, методично и без спешки.

Я дохожу до своей двери, останавливаюсь.

За стеной слышно, как второй жрец что-то говорит своему послушнику.

Мне нужна сила. Не спасение, не союзник, не сочувствие. Сила — достаточная, чтобы выйти из этого не с голыми руками.

Нужно придумать, где ее взять.

Глава 3

Три недели спустя я живу в комнате, где потолок в пятнах от старой протечки и окно выходит на глухую стену соседнего дома. Хозяйка берёт умеренно и не задаёт вопросов — это главное, а с остальным я пока справляюсь.

Я ушла спокойно — написала заявление на имя Горана, с перечнем причин, достаточно обтекаемых, чтобы не создавать прямых доказательств. Сдала ключи, передала дела, освободила комнату в жреческом корпусе до вечера того же дня.

Горан встретился со мной лично. Говорил мягко, сожалел. Предложил пересмотреть решение.

Я поблагодарила и отказалась. В его глазах не было ни обиды, ни злобы. Но проскальзывало, что с таким решением я далеко не уйду.

Без ранга жрицы я — женщина с хорошим образованием, несколькими полезными навыками и репутацией, которую Горан методично переписывает. Нужные люди в нужных местах начинают слышать нужные слова: нестабильная, конфликтная, невписавшаяся в иерархию. Всё это неопровержимо, потому что формально правда.

Я успела попробовать три варианта.

Первый: независимая практика. Ритуальные услуги без храмового статуса — это законно, спрос есть. Но храм лицензирует практиков, а без лицензии ты работаешь в серой зоне. Два клиента ушли после разговора с кем-то. Третий остался, потом тоже ушёл.

Второй: обучение. Мои знания на уровень выше большинства практикующих, и несколько человек интересовались частными уроками. Один из них оказался связан с малым храмом, аффилированным с нашим. Разговор закончился быстро.

Третий: информационные услуги. Я знаю систему изнутри, знаю людей, знаю, как работают механизмы. Это стоит денег. Я нашла двух покупателей — оба исчезли из поля зрения раньше, чем успели заплатить.

Система работает чисто. Без следов, без угроз, без ничего, на что можно указать пальцем.

Злиться на это бессмысленно. Но я злюсь, потому что не могу повлиять на ситуацию, потому что не контролирую происходящее — и потому что злость продуктивнее уныния. Но она не решает вопроса.

Деньги закончатся через месяц, может быть через полтора, если экономить.

Я перебираю варианты вечером, при свете дешёвой масляной лампы, с листом бумаги, на котором ничего нет.

Светлые боги закрыты. Храм предупредил нужных людей, и меня не примут ни в один из аффилированных культов без рекомендации. Независимые культы светлых богов — мелкие, ненадёжные, ресурсов нет. Торговые посредники — без жреческого статуса не возьмут. Государственные структуры — там нужны связи, которых у меня сейчас нет.

Остаётся то, о чём я старалась не думать.

Тёмные боги.

Не запрещено. Стигматизировано — да. Конец репутации — тоже да. Но репутацию мне уже переписывают без моего участия, и на выходе я получаю примерно одно и то же. Так что соображение о репутации отпадает.

Ресурсы — реальные. Силы тёмных богов работают вне храмовой системы, значит систему не нужно убеждать. Условия переговоров другие. Цена тоже другая.

Я не боюсь тёмных богов. Их демонизация выгодна храму, который не может их контролировать. Тёмные боги работают с тем, чего люди боятся: смертью, тенью, сырой силой природы. Они не зло, но они неудобные, непредсказуемые.

Вопрос в том, кто именно. И на каких условиях.

Я связываюсь с Вередом. Оставила сообщение через человека, который знает человека, который иногда его видит. Это заняло четыре дня и стоило мне той суммы, которую я берегла на крайний случай.

Он приходит вечером, без предупреждения.

— Слышал, ты ушла из храма, — говорит он.

— Слышал правильно.

— И что ты хочешь от меня?

Я говорю прямо: мне нужна информация о тёмных богах. Не популярная версия и не храмовая доктрина. Рабочая. Кто принимает прямые контакты, какие условия практикует, какова реальная цена входа.

— Ты понимаешь, что это не та информация, которую раздают просто так? — спрашивает он.

— Я понимаю, что у тебя есть цена. Говори.

Цену он называет. Она некомфортна — из тех денег, которые у меня ещё есть, уйдёт половина. Я киваю. Он смотрит на меня с недоверием.

— Хорошо, — говорит наконец. — Что конкретно тебя интересует?

— Нором.

Пауза. Небольшая, но заметная.

— Это не самый простой выбор.

— Я не ищу простого.

Веред достаёт из-за пазухи сложенный лист. Кладёт на стол между нами, не отпуская.

— Я это тебе не давал. У тебя это не от меня.

— Разумеется.

Он отпускает лист. Встаёт, застёгивает плащ. У двери оборачивается:

— Он принимает прямой ритуал. Старый формат — без посредников, без храмовой санкции. Место найдёшь в тексте. — Пауза. — Он умён. Не думай, что умнее.

Я не отвечаю. Он уходит.

Лист я читаю при лампе, медленно, дважды. Это не популярный текст и не официальная доктрина — что-то среднее между практическим руководством и чьими-то личными записями, переписанными несколько раз. Почерк меняется дважды.

Нором. Один из древнейших. Существовал до храмовой системы — это значит, что у него нет иерархии, которой нужно соответствовать, нет лицензий, которые он выдаёт или отзывает. Он сам себе система. Работает напрямую, условия — индивидуальные, переговоры — реальные.

В тексте есть предупреждение, написанное рукой первого переписчика, со следом чернильной кляксы, как будто рука задержалась: он видит глубже, чем ты рассчитываешь. Не пытайся скрыть намерение.

Я откладываю лист.

Не пытаться скрыть намерение. Намерение у меня простое и честное: мне нужна сила, чтобы выйти из ситуации, которую создал храм. Я готова платить реальную цену. Я не в отчаянии и у меня нет иллюзий.

Это честная сделка. Или должна стать ею.

Я смотрю на пятно на потолке.

Мне нужно три дня на подготовку ритуала. Место — в тексте, на окраине города, старый камень, которому несколько сотен лет и который давно никто не использует по назначению.

Я знаю, что делаю. Это должно сработать.

Глава 4

Место старое — это чувствуется сразу. Мох пророс в трещинах камня, воздух сырой и плотный, запах затхлого.

Я прихожу за час до полуночи. Готовлю круг — не храмовый, старый формат, который нашла в тексте Вереда. Без украшений, без символики бога света, конечно, без иерархических маркеров. Просто линия на земле, четыре точки по сторонам света, огонь в центре.

Руки работают сами — я умею готовить ритуалы в темноте, это мышечная память. Голова свободна.

Думаю о том, что скажу первым.

Текст Вереда не давал рекомендаций по этому пункту. Там было много о структуре ритуала и ничего о том, как открывать переговоры с существом, которое старше храмовой системы. Видимо, подразумевалось, что это очевидно.

Я решаю говорить так, как говорю всегда: прямо.

Полночь.

Я произношу имя.

Не как формулу для богов света — как обращение. Три слога, с весом, с намерением, с тем, что в старых текстах называлось открытым сердцем, а на практике означает: я здесь, я вижу тебя, я не притворяюсь.

Ничего не происходит.

Но потом я чувствую.

Не так, как в храмовых ритуалах, где присутствие бога ощущается как тепло или давление в воздухе, постепенно и с нарастанием. А сразу. Пространство внутри круга меняется раньше, чем я успеваю это зафиксировать: становится глубже, темнее.

Он стоит напротив меня.

Я успеваю подумать: текст не преувеличивал.

Высокий — как минимум на голову выше большинства мужчин, которых я знаю, и это первое, что замечаешь, потому что пространство вокруг него как будто подстраивается под рост. Широкие плечи, длинные руки и пальцы. Лицо резкое: высокие скулы, прямой нос, тяжёлая линия челюсти. Не красивый в классическом смысле — что-то точнее и опаснее красоты. Отчего некомфортно.

Глаза тёмные — почти чёрные в этом свете, и в них не угроза, не интерес — скорее ожидание.

Знаки на коже вдоль предплечий — замечаю их сразу. Похожи на что-то знакомое, но не нахожу в памяти, что именно.

Он молчит.

Понимаю, что молчу тоже — и что это длится дольше ожидаемого.

— Нором, — говорю я наконец.

Он продолжает смотреть на меня. Ничего не говорит.

Хорошо.

— Меня зовут Варвара. Бывшая жрица пятого ранга, храм бога света, — говорю ровно, без вступлений. — Я пришла с предложением о сделке. Если интересно — изложу условия. Если нет — скажи сейчас, я не буду тратить твоё время.

Пауза.

Потом он говорит:

— Излагай.

Голос низкий, без интонационных украшений. Явно не тратит усилия на вежливость, когда она ничего меняет.

Отмечаю это.

— Я предлагаю доступ, — говорю я. — Не к деньгам и не к людям. К информации. Я была семнадцать лет внутри системы, которая тебя вытесняет. Знаю, как она устроена, кто в ней ключевые узлы, где она уязвима. Это конкретные факты, которые стоят денег или больше.

Он молчит. Смотрит.

— Пример, — говорю я. — Храм управляет сетью малых культов на севере через финансовые зависимости, не через веру. Семь деревень в трёх днях пути отсюда привязаны к одному жрецу через займы, которые официально не существуют. Это рычаг, который работает без публичного присутствия и без ритуала. — Пауза. — Таких историй у меня дюжина. С именами и датами.

Нором смотрит на меня. Не двигается.

— Продолжай, — говорит он.

— Взамен мне нужна сила. Не абстрактная — рабочая. Доступ к защите, возможность называть твоё имя там, где оно имеет вес. Ресурс, достаточный, чтобы я могла вести переговоры с позиции, а не из ямы, которую мне сейчас копают.

— Зачем мне посредник? — говорит он.

— У тебя нет прямого присутствия в мире, где принимаются решения. Храм это знает и этим пользуется. — Я смотрю на него. — Я вхожа туда, куда ты не можешь войти. Это стоит того, о чём я прошу.

Снова молчание.

Я замечаю, что его молчание другое — не давление, которым пользовался Горан, не пауза перед ответом. Он не торопится и не заполняет тишину.

Я жду тоже.

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом переводит взгляд — на метки на моих запястьях.

— Условия не симметричны, — говорит он наконец.

Я киваю. Я это знаю.

— Назови свои.

— Ты будешь доступна по призыву. В любое время. Обязана явиться.

Я ожидала чего-то похожего — глупо ожидать честной сделки от Тёмного бога. Чувствую, как растёт неприязнь.

— Определи «доступна». Что это означает на практике?

— Явиться. Выполнить, что будет запрошено. — Пауза. — Не более того, что ты можешь дать.

— Срок сделки?

— До выполнения твоей цели. Не дольше.

— Как определяется «выполнение цели»?

— Ты сама скажешь, когда это произойдёт.

Смотрю на него. Он смотрит на меня — ровно, без давления, без попытки убедить.

Конечно, эта сделка нужна мне, а не ему.

— Это необычные условия для подобной сделки.

— Я необычный контрагент.

Произнесено без иронии и без самодовольства. Я бы ожидала ухмылку или поднятую бровь, хоть какой знак, но ничего.

— Ещё условия?

— Честность. Не со мной — с собой.

— Честность? — уже хмыкаю я, — Это не условие сделки. Это моё личное правило.

Он смотрит на меня — и я первый раз вижу в его лице что-то, похожее на эмоцию. Не улыбку, не интерес, но что-то.

— Хорошо, — говорит он.

Сделка заключается просто — без крови, без клятв на огне, без сложной символики. Он протягивает руку. Вкладываю свою. Его ладонь тёплая. Пожатие короткое, точное.

Метки на запястьях вспыхивают — не больно, но ощутимо. Тёмнеют на секунду, возвращаются.

Убираю руку.

— Я могу уходить? — спрашиваю я.

— Да.

Начинаю гасить огонь — в храмном порядке, по привычке. Он стоит и наблюдает. Не мешает, не торопит.

Когда заканчиваю и поднимаю глаза, он смотрит не на меня — на место, где только что в свете огня были видны метки. Взгляд не читается.

— До следующего раза, — говорю я.

Он переводит взгляд на моё лицо.

— До следующего, — отвечает он — и пространство между нами снова становится просто ночным воздухом. Его нет.

Иду обратно в город пешком. Ночь тихая, дорога пустая, под ногами твёрдая земля.

Думаю о том, что он сказал «хорошо» — и о том, как это прозвучало. Не как согласие.

Думаю о его тёплой ладони, коротком пожатии, которое закрепило сделку. Я не ожидала, что он явится таким. Его воплощение — привлекательное. Не устрашающее, в буквальном смысле. Как женщина, я не почувствовала физической опасности. Но его присутствие — рост, плечи, руки, лицо —тело на него реагирует. Это не проблема, но влечение может стать осложнением.

Трясу головой, чтобы избавиться от этих мыслей. Я выиграла этот раун, вот что важно. Кажется, выиграла.

Глава 5

Призыв приходит через четыре дня.

Не ритуальный — я бы почувствовала ритуал заранее, успела бы подготовиться. Метки на запястьях теплеют резко, без предупреждения, и в голове появляется направление. Не слово, не образ — знание, куда идти. Тело уже разворачивается к двери, пока я ещё не приняла решения.

Тело реагирует раньше головы. Это условия сделки, на которые я согласилась, и механизм работает именно так, как должен работать. От понимания ощущение невластности над собственным телом не становится менее раздражающим. Но я ничего не могу сделать.

Надеваю плащ. Иду.

Его пространство — не место. Как будто складка в воздухе, куда попадаешь через переулок, который я раньше не замечала, хотя проходила мимо сотни раз. Может быть, переулок появился сейчас. Может быть, был всегда.

Внутри темно, но не неприятно. Камень, дерево, воздух без запаха.

Нором стоит у дальней стены. Не ждёт и не встречает, присуствует. Это его пространство в очень буквальном смысле.

— Ты здесь, — говорит он.

— Условия сделки обязывают, — отвечаю я.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него — и замечаю то, что в темноте первой встречи видела менее отчётливо: знаки вдоль предплечий, от запястий к локтям, уходящие дальше под ткань. Не декоративные — что-то в них есть от функциональных маркеров, от знаков, которые несут нагрузку, а не значение. Похожи на мои жреческие метки. Не идентичны — старше, другой рисунок, другая глубина. Я смотрю чуть дольше, чем собиралась.

— Зачем призвал?

— Проверка.

— Чего именно?

— Того, что ты явишься.

— Ты позвал меня, чтобы проверить, приду ли я? Не потому что тебе что-то нужно?

— Мне нужно знать, что сделка работает.

— Сделка работает — ты только что убедился. — Отвечаю, все еще не понимая, зачем я здесь. — В следующий раз, если тебе нужна только проверка, можешь предупредить заранее. Я бы подтвердила без личного визита.

— Мне нужен личный визит.

— Зачем?

Пауза.

— Я работаю с людьми реже, чем раньше. Присутствие необходимо.

Он указывает на деревянный стул у стены. Сажусь — не потому что жест был приказным, а потому что это разумно и потому что я хочу понять, как будет выглядеть диалог здесь, в его пространстве.

Выглядит неудобно. Перемещаю стул так, чтобы видеть его без запрокинутой головы. Лучше.

— Как работает сила? — спрашиваю я. — Механика. Что я могу делать сейчас, чего не могла до сделки? — Этот вопрос волновал меня с самой ночи заключения сделки. Ты не ставишь условия богам, а принимаешь. Но я должна знать, с чем смогу работать. Что меня защитит.

Он смотрит на меня. Пауза — не долгая, взвешивающая.

— Что тебя беспокоит больше всего?

Это не вопрос о моих чувствах. Это запрос на приоритет. Я отвечаю без паузы:

— Защита. Горан умеет закрывать двери, не оставляя следов. Мне нужно понять, изменилось ли что-то с ночи сделки или я хожу с теми же рисками, что и до.