Читать книгу: «Блокада»

Name: Блокада
Author: Лидия Л. Слонимская
ISBN: 978-5-89059-587-4

Лидия Л. Слонимская

Шрифт:

На обложке: Сгоревший дом на Лиговском проспекте. 1942

Фото Сергея Струнникова (1907–1944)

вступительная статья, комментарии, 2025

* * *

Об авторе

Лидия Леонидовна Слонимская имела право сказать о себе: «Я сильна белой костью, голубой кровью, огненной яростью…»

Л. Л. Слонимская (20 октября [2 ноября] 1900 – 20 мая 1965) – переводчик, писатель. Родилась в Петербурге в семье полковника Генерального штаба Леонида Карловича Куна и его жены Елены Иосифовны Панэ, внучки О. С. Павлищевой, сестры А. С. Пушкина; жена пушкиниста Александра Леонидовича Слонимского (с 1922 года). В двадцатые годы работала в Рукописном отделе Пушкинского Дома (ИРЛИ РАН); переводила Т. М. Рида, Д. Лондона, Т. Ф. Поуиса, О. де Бальзака, Э. Золя, Ж. Верна, Д. Гарнетта и др.

После эвакуации 14 сентября 1942 года из блокадного Ленинграда в Москву к мужу Л. Л. Слонимская осталась там, пытаясь вылечить больного сына Владимира. После смерти сына в Ленинград не вернулась. По воспоминаниям пушкиниста А. М. Гордина, «на могилу сына Слонимские приходили ежедневно».

12 января 1961 года газета «Московский литератор» (№ 2) поместила заметку «Будьте знакомы» о новых членах Союза писателей, среди которых названа и Л. Л. Слонимская. Но в последние годы жизни Лидия Леонидовна тяжело болела, и в конце концов ее сразил инсульт. На смерть Л. Л. Слонимской отозвалась «Литературная газета» (1965. 25 мая. № 62), выразив соболезнование «друзьям и близким».

Л. Л. Слонимская похоронена в Москве рядом с сыном, мужем и предками по линии Пушкиных на кладбище Донского монастыря у Большого (Нового) собора.

В 1993 году издан труд «Мир Пушкина. Письма Сергея Осиповича и Надежды Осиповны Пушкиных к их дочери Ольге Сергеевне Павлищевой. 1828–1835», подготовленный Л. Л. Слонимской (перевод, предисловие, комментарии), который при жизни издать она не смогла. Письма были спасены ею в блокадном Ленинграде и вывезены в Москву. На книге посвящение: «Памяти сына, Владимира Александровича Слонимского, погибшего 3 июля 1944 года, – последнего в роду Ольги Сергеевны Пушкиной-Павлищевой».

Вероятно, пережив время блокады с сентября 1941 по сентябрь 1942 года, Лидия Леонидовна еще долго прожила бы и не умерла в неполные 65 лет, но ее подкосила смерть единственного сына, с которым их, как она пишет, «всю блокадную зиму 1941/42 года преследовала мечта – украсть буханку хлеба». И добавляет: «Но красть было негде».

Воспоминания Л. Л. Слонимской предельно честные. Они субъективны, как любые мемуары, а иногда и несправедливы – в части описания поведения отдельных людей в блокадном Ленинграде, когда не каждому, по убеждению Лидии Леонидовны, удавалось сохранить человеческое достоинство. Сама она, сильная и страстная натура, была готова пойти на всё – кроме подлости – во имя спасения родных. Автор воспоминаний, говоря о людях, с которыми столкнулась в осажденном городе, часто беспощадна, но она беспощадна и к самой себе и не скрывает, что пережитое, голод («В нашей семье все были тронуты голодным психозом – все в разной мере и каждый по-своему», пишет она), как и страх за близких, наложили непоправимый отпечаток на ее психику. Подобные признания присутствуют на страницах и других блокадных дневников¹и воспоминаний.

Откровенная интонация Слонимской, идущая от любви автора к родному Петербургу – Ленинграду, своим корням, семье и дорогим ей людям, позволяет почувствовать время войны, для описания неимоверно трудное, и попытаться, никого не осуждая, из нашего сегодняшнего времени, мысленно поставить себя на место ленинградцев, борющихся за жизнь и своих близких.

«…И муж и я – мы оба убитые люди. Я знаю, что взялась за непосильную задачу. Блокада ждет своего певца – масштабов Достоевского и Блока. Я только описала нашу общую долю бедствий и те картины и встречи, которые попались на моем пути», – заключает Лидия Леонидовна Слонимская.

Поклонимся же низко автору – свидетелю блокады – за этот труд, который она считала себя обязанной нам оставить.

Воспоминания Л. Л. Слонимской печатаются с небольшими сокращениями, сделанными по этическим соображениям, и с сохранением авторской орфографии. Рукопись с комментариями подготовлена к публикации с разрешения хранителя документа М. Г. Бурачковой, родственницы Слонимских. «Блокада» написана в Москве (лето 1945 – начало 1950-х), напечатана автором в нескольких экземплярах (один из них хранится в РГАЛИ: ф. 2281, оп. 1, ед. хр. 374). Точные даты смерти указаны в комментариях по сайту: Возвращённые имена. Книги памяти России: Блокада (Российская национальная библиотека) – https://visz.nlr.ru/blockade

Публикатор выражает благодарность за помощь в подготовке текста писательнице Н. Е. Соколовской, шеф-редактору журнала «Родина» И. А. Коцу, сотруднику РГАЛИ Л. М. Бабаевой.

Татьяна Акулова

Посвящаю памяти моего сына

Для того, чтобы сказать понятно то, что имеешь сказать, говори искренне, а чтобы говорить искренне, говори так, как мысль приходила тебе.
Л. Толстой. Из ранних дневников

Вы не спасетесь ни законом денег,
Ни пулей, ни лжи словами,
Со всех пустырей поднимутся тени
Всех, замученных вами.
Н. Тихонов

А вы, мои друзья последнего призыва,
Мне ль вас оплакивать? —
Мне жизнь присуждена…
Над вашей памятью склониться ль
мне плакучей ивой
Иль крикнуть на весь мир все ваши имена?
Да что там имена! Захлопываю святцы —
И на колени все!.. Багровый хлынул свет,
Рядами стройными выходят ленинградцы,
Живые с мертвыми. Для Бога мертвых нет.
А. Ахматова²

Блокада

Лето и осень 1941 года

22 июня, в день объявления войны, у нас случайно было выключено радио³. Я вышла из дому в первом часу, и меня поразил вид улицы – суета, обилие людей с противогазами, возбужденные лица. В трамвае решилась спросить, в чем дело, на меня посмотрели с изумлением – сказали. Волнение заставило меня выйти из трамвая – я пошла в церковь… Служба давно кончилась, но храм был полон народа. Я торопилась домой сообщить своим. На обратном пути зашла в булочную – уже стояла очередь, все бросились запасаться хлебом. Купила на все деньги сушек и бегом на Петровский⁴. Мои уже всё знали: Саша⁵ позвонил Тихонову⁶, собираясь к нему зайти, – ему сказала Мария Константиновна⁷. Вовочки⁸ я не застала, он побежал к товарищу. Как прошел день, не помню. Было воскресенье, наверно, приехала мама⁹, заходили знакомые, соседи. Слушали радио.

В первые дни началась продуктовая паника. Люди боялись карточек, голода и спешили запасаться. В магазинах была толчея, но продуктов еще больше, чем до войны, и когда через несколько дней выяснилось, что они и не убывают, то все успокоились. Я только купила сухарей, сухих фруктов, сахару. Шоколаду, немного грудинки и семь банок крабов для Фомушки¹⁰. Потом прибавила к этому «неприкосновенному фонду» кулек крупы, несколько коробок овсяного какао и сочла себя обеспеченной.

Когда в середине лета были выданы хлебные карточки, то оказалось, что наша норма так велика, что мы ее не только не съедаем, но даже и не брали целиком. Я насушила немного черных сухарей, раскладывая ломти на балконе, на стеклянной крыше пустого террариума, – но очень мало. Мы не знали, что нас ждет… Немцы еще были очень далеко…¹¹

Между тем вся жизнь в городе преобразилась. Начались затемнения, пробные тревоги. В домах были организованы группы самозащиты¹², в которые вошли домашние хозяйки. Взяли и меня в санитарное звено. Хоть я и не была «домохозяйка» и имела право не состоять в группе самозащиты, но я не сочла тактичным отказаться и проработала в этом звене до глубокой осени, совершенно подорвав себе здоровье ночными дежурствами. Все удивлялись, что я, имея право не дежурить, надежурила с июня не одну сотню часов. Вначале, когда в звеньях не хватало народу, приходилось дежурить через день по 10 и 8 часов. Это была пытка. «Начальником группы самозащиты» была отвратительная женщина, полуграмотная и наглая, Ольга Голованова. Она буквально терроризировала женщин и особенное свое внимание обратила на интеллигенток. Меня она ненавидела и старалась как можно чаще назначать на дежурства и в ночные часы. Храбра она была только ругаться и пакостить. Военную же доблесть обнаружила во время одной пробной тревоги, среди бела дня, когда все звенья собрались на дворе, на своих местах.

Был яркий солнечный день, но незаметно за домами подкралась грозовая туча и еще не закрыла солнца, как вдруг раздался оглушительный удар грома. Голованова как была посреди двора, так и плюхнулась наземь со страху. Ее приветствовал дружный хохот всех ее «подчиненных».

Нельзя передать бестолочи и бессмыслицы, царившей в нашей группе. Хозяйничали настоящие «рукосуи» и «головотяпы». Голованову мы звали «Дунька толстопятая», а ее помощницу, польку легкого поведения – «Клементина де Бурбон». Эта Клементина, брюнетка, половину головы выкрасила в рыжий цвет. Бабы звали ее «чалая», «чалка». Она славилась тем, что подкарауливала чужих мужей, когда они шли с получкой. Раз я видела, как на нашем углу ее на месте преступления поймала чья-то жена и стала колотить, а кругом столпились старухи и кричали: «Бей ее, чалку! Бей!» И вот эта полька с женой энкавэдэшника Головановой заправляла всем. Благодаря своему «положению» они быстро свели знакомство с милицией и какими-то военными, и по ночам, в то время, как мы дежурили, к подъезду Клементины подкатывали машины, выгружалось вино и еда, и еженощно происходили оргии. Под утро оттуда иногда выскакивала пьяная Голованова и «проверяла» посты.

Грызня между членами группы самозащиты шла непрерывная. Я забыла фамилию тогдашнего управдома¹³. Он был в одной компании с Дунькой и Клементинкой. Но наконец терпение баб лопнуло. Произошла дворовая революция, возглавляемая Тонькой Вигелиус и Манькой-молочницей, и вся компания была свергнута. На место Голова-новой был назначен некий Пирожков, на место Клементины – Манька, и появился новый управдом по фамилии Хамухин, седовласый старец, притворявшийся глухим, как только к нему обращались с каким-нибудь требованием или выражали неудовольствие.

Стало чуть потише, и водворился относительный порядок. В жакте был вывешен «Список дежурств». Дежурило пожарное звено, санитарное, «связистое» и «порядковое». У телефона всегда был человек, но большей частью попадались неграмотные женщины.

Одна и них рассказывала, как она разговаривала с милицией. Ее о чем-то спрашивают, она не понимает, тогда милиционер разозлился и крикнул:

– Кто поставил к телефону такую дуру?

А ему в ответ:

– Ты не лайся, сам дурак! – и повесила трубку на рогатулинку.

Начальником санзвена (моим начальником) была очень милая молодая женщина, жена врача, Ольга Михайловна Стец. Мы устроили своими трудами и средствами комнату первой помощи, купили медикаменты. Ругани среди нас не было. Кроме меня в санзвено входили еще две интеллигентные женщины и «помощница начальника» – Ольга Викторовна Пегова, умершая в апреле 1942 года от истощения. Ольга Викторовна страшно боялась налетов и, прислушиваясь к небу (это называлось «следите за воздухом»!), говорила: «Бунчит… бун-чит…!» Она слегка пришептывала, и у нее очень мило получалось восторженное восклицание: «Наши соколы! Наши летчики!» Про войну она говорила: «Война – это такое зло социальное!»

Подобные тревоги были беспрестанные. Однажды за день было 14 тревог, и я каждый раз должны была бежать на пост с носилками и выстаивать там до отбоя. Тревоги без налетов, без единого выстрела, неизвестно зачем. Сколько на них ушло сил! Сколько было потеряно времени – совершенно бессмысленно. Для чего это делалось? Зачем было зря трепать и изматывать людей?

Помню свое первое ночное дежурство в Петровском парке¹⁴. Вначале весь Петровский парк охранялся нашей группой, невооруженными женщинами. Потом там поставила настоящую охрану с винтовками. Меня назначили туда вдвоем с Елиз<аветой> Ив<ановной> Матусовой, из нашего сан-звена. Дежурили мы с 8 час<ов> вечера до 6 час<ов> утра. Дали нам свистки, навязали повязки, и мы отправились. Ходить тогда разрешалось, кажется, до 11-ти, и парк был полон гуляющими. В пруду купались. Но вот все опустело, и мы вступили в свои права. За дело мы взялись рьяно. Если шла запоздавшая женщина, мы ее пропускали. Одну женщину с ребенком сами проводили через парк. Но чуть показывался мужчина, мы поднимали неистовый свист, и ему пощады не было. Все до одного были сданы речному патрулю, находившемуся в домике у Ждановки¹⁵. Раз показалась группа в 5 чел<овек> мужчин. Мы задержали всех, но двое убежали берегом пруда, перепрыгнув через «щели», и мы за ними не погнались, чтобы не упустить остальных, но этих довели до патруля. Один был пьян и стал ругаться и ударил часового. Они были взяты всерьез и куда-то уведены под конвоем.

Дежурства во дворе были без происшествий, но тоже страшно утомляли. Ночь без сна, к утру холод, озноб. На сердце тревожно. Но тогда еще было тихо, даже поэзия была какая-то в этих ночных бдениях. И наше милое, светлое ленинградское небо, с детства знакомое, на которое я бесконечное число раз смотрела, стало вдруг какое-то таинственное, грозное.

Когда я теперь слушаю 7-ю симфонию Шостаковича¹⁶, мне отчего-то прежде всего вспоминается это небо. С вечера в его легкую даль быстро-быстро, один за другим поднимались шары воздушного заграждения¹⁷ и висели неподвижно до утра. На крышах дежурили пожарные. «А и Б сидели на трубе. А упало, Б пропало», – говорила моя товарка Головина, – тогда мы еще шутили.

Однажды я с ней дежурила и всю ночь рассказывала ей про японский театр Кабуки и Но. Когда я сказала, что спектакли «Но» продолжаются неделю, она, воскликнув «неделю в театре», так принялась хохотать, что заразила и меня, и мы долго не могли успокоиться. Проходивший мимо ночной патруль остановился: «Вы что, бабы, сдурели?» В этих ночных дежурствах, несмотря на их изнурительность, была для меня еще одна странно-приятная сторона. Пустая, светлая улица, ни души, я одна хожу со своей повязкой, занятая своими мыслями и в то же время делающая какое-то общее дело. То, что я имею право ходить, когда никому нельзя, прибавляло как бы гордое хозяйское чувство к моей любви к родному городу.

В первые же дни войны было велено оклеить окна бумажками. Это совершенная бессмыслица: стекла вылетают вместе с бумажками, но надо было подчиниться и потратить драгоценную муку на клейстер. Боже мой, как люди уродовали свои окна! Прямой линии не могли провести – все вкривь, вкось. Мы с Вовочкой придумали красивый, подходящий к нашим громадным окнам готический рисунок и оклеили окна под цвет обоев каждой комнаты. Получилось так красиво, что мы даже решили оставить так и «после войны». Тогда же был издан приказ сдать радиоприемники, и мы с Сашей потащили свой ЭКЛ¹⁸. Теперь даже квитанция от него пропала.

В июле и августе в Ленинград нахлынули беженцы. У нас на Петровском стояли возы с домашним скарбом и курами, мычали коровы. Беженцев расселили по квартирам эвакуировавшихся и там, где были излишки площади.

Вовочка всё ждал «войны», «тревоженьки с пальбушечкой». Он ее дождался. В конце июля или в начале августа отправили его со школой на окопы, по Балтийской дороге, за станцию Елизаветино. Немцы уже были рядом. Они их обстреливали с истребителей. Володя видел их машины над головой. Детей почти не кормили. Ночевали <они> в лесу на болоте. Ничего не было организовано. Когда через неделю спохватились везти их обратно, то оказалось, что по Балтийской дороге уже проехать нельзя. Их повезли по ветке на Варшавскую к ст<анции> Толмачево – Преображенская, и он проехал мимо нашей Карташевки¹⁹ и посмотрел на нее из окна последний раз в жизни. Вернулся домой еле живой от усталости и такой голодный, что съел всё, что у меня нашлось в доме. Ожидая его со дня на день, я приберегла для него что могла вкусненького. Тогда с едой уже было трудно.

Второй раз он видел германский самолет вместе с отцом на Большом проспекте <Петроградской стороны>. Самолет несся прямо над домом, стреляя в хвост летевшему впереди. Тревоги не было. Публика высыпала на середину улицы, с любопытством следя за боем. Но они <самолеты> скрылись за домами.

28 июля были Вовочкины именины. Я спекла из остатков муки блинчатый пирог с какой-то начинкой и еще что-то приготовила ему вкусненькое. Это были предпоследние его именины в Ленинграде и последний именинный пирог в его жизни. Приблизительно в это же время – нет, уже в августе – я повезла его в Рентгеновский институт²⁰ лечить зубы, и там, на углу ул. Рентгена и Каменноостровского, мы в первый раз прочли плакат: «Враг у ворот Ленинграда!»

15 августа были открыты коммерческие магазины. Я ужасалась ценам и почти ничего не покупала. Свиная котлетка стоила 5 рублей, кило пельменей – 20.

На том же Большом <проспекте> у коммерческого магазина встретила я раз Леонида Савельевича Липавского²¹ с Тамарой²². Он был взят во флот и в тот день уезжал в Петергоф. Мы вошли в сквер на углу, посидели, поговорили. Он дал строгий наказ: в случае, если немцы ворвутся в Ленинград, в первые дни ни в коем случае не находиться в своем жакте. Простились. Он скоро пропал без вести, и нет его и сейчас, а Тамара погибает в Ленинграде.

Съездили мы с Вовочкой в Новодевичий²³, проведать дедушкину могилу. Всё кладбище было разрыто под окопы, торчали углы гробов. Насилу пробрались к своим могилам. Там было тихо и пока цело. Сели на скамеечку за густым кустом, разговариваем. Вдруг куст раздвинулся, и прямо на нас «снайпер» с винтовкой. Я так была взбешена этим явным подслушиванием, что тут же пропела ему в спину на мотив «Чижика»: «Снайпер, снайпер, где ты был? – На могиле кости рыл». Потом мы встретили на дорожке милиционера, и я с негодованием сказала ему: «Какое безобразие рыть на кладбище окопы!» Он смутился и ответил: «Это не милиция, это райсовет».

Между тем жизнь на дворе шла своим чередом. Продолжались дежурства, но стало легче, потому что мобилизовали всех: и служащих, и рабочих, и стариков. Дежурил и Вовочка. В жакте сидела старуха Слитенко, которой очень хотелось отправить его на окопы и от жакта, кроме школы. Но нам удалось его <сына> отстоять. Ночи стали темные. Молодежь выдумала себе развлечение. Они нашли в парке громадный гнилой пень, наломали яркосветящихся гнилушек, прикрепили к голове в виде рогов, каким-то образом засовывали гнилушки в глаза, брали в рот и в виде светящихся дьяволов с криком выскакивали из темноты на прохожих и пугали баб до полусмерти.

Одной такой бабе показали гнилушку, она посмотрела и сказала: «Надо же! Какое достижение!» Эта же бабка, когда немцы были уже под Ленинградом, все твердила: «Наша граница на замке!»

Главным героем гнилушек и блюстителем затемнения был мальчик Аркаша. Он забавлял весь двор своими подвигами. Затемнение соблюдалось строго. Со двора кричали: «У вас просвещает!» и надо было завесить малейшую щель. Аркаша поступал проще: не говоря худого слова, он кидал в окна камушки и песок, после чего свет мгновенно гас. А Аркаша возвращался и докладывал: «Уничтожил огненную точку противника». Он раньше жил где-то в Оренбурге и рассказывал про одного калмыка, который собрал на Женский день баб и сказал им: «Были вы закобыленные, мы вас раскобылили». Для калмыка вполне понятен такой лошадиный угол зрения!

В эти августовские дни голод понемногу давал себя знать. Не голод, а трудности с пищей, но мы не знали, к чему идем, и сохраняли веселость. Я видела два сна, которые тогда же рассказала своим, и мы хохотали до упаду. Один сон, будто я с Тамарой Барыковой гуляю по Москве по «площади Негодования». Он сбылся, этот сон… Сбылся и другой, насмешивший нас тогда: будто в Ленинграде настал такой голод, что начали есть собак и кошек и им было опасно показываться на улицах. Наконец, дошло до того, что принялись есть людей со съедобными фамилиями. Так раз, с дуру, выскочила по тревоге наша соседка Надя Лещева – и ее тут же съели. Вообще стали есть не только самые вещи, но и их названия: если в книге попадалось слово «говядина» – это место выедали.

В городе понемногу воцарилось тревожное настроение. Эвакуировались заводы, учреждения. Повально бежали евреи²⁴. Когда уезжали жившие под нами евреи, которых не любил весь двор, то собравшиеся мальчишки провожали их насмешками и улюлюканьем. Еврейка крикнула: «Погодите, вернемся, мы вам покажем!» Эвакуировали детей целыми поездами, в спешке, не соображая куда. Несколько поездов отправили прямо навстречу немцам, немцы их обстреляли, множество детей погибло, часть кое-как вернулась обратно²⁵.

Немцы приближались с неслыханной быстротой. Мы беспокоились о наших хозяевах на Карташевке, хотели к ним съездить, но без специального пропуска не пускали, и когда 18-го августа я позвонила на службу Ми<хаилу> Ив<анови>чу²⁶, то оказалось, что он уже несколько дней не приезжал. Карташевка была занята <немцами>, и больше мы их не видели²⁷. А 19-го августа немцы первый раз обстреляли Ленинград.²⁸ Снаряд попал в жилой дом где-то у Николаевского вокзала, на Лиговке. Мои товарки из санзвена ездили смотреть и возвратились в ужасе.

В начале сентября стало очень трудно с пищей. Норм не снижали²⁹, но рынки были пусты, коммерческие магазины закрылись. Мы решили съездить за город и купить картошки у крестьян. Проехать можно было только в одном направлении – на север. Собрались мы ранним утром и отправились втроем: Володя, я и Елиз<авета> Ив<ановна> Матусова из санзвена. Доехали на трамвае до 3-го Парголова, миновали аэродром и пошли пешком за 9 верст в финскую деревню Ворожки (так в рукописи. – Т. А.) – в сторону Юкков, Северной Швейцарии³⁰. Дорога сжатыми полями, через горы – последний раз мы видели приволье и было тепло, солнечно и ни души кругом.

До деревни дошли благополучно, купили картошки, сколько могли унести, и двинулись в обратный путь. И вот, когда мы, усталые, уже приближались к Ленинграду, вдруг загудела тревога, и мы сразу же увидели над головой цепь коричневых машин. И поле вокруг нас, это мирное поле, на котором ничего не было видно, кроме редкого кустарника, вдруг все загрохотало зенитками. Елиз<авета> Ив<ановна> так перепугалась, что бросилась со своей картошкой ничком в какую-то ложбинку и нас заставила лечь, и мы послушались, хотя ничего нельзя было сделать глупее. Немцы вереницей летели к аэродрому. Первый спикировал, точно клюнул, за ним второй, и так все по очереди, затем сделали круг, опять пролетели над нашими головами и еще раз направились к аэродрому. Снова спикировали и полетели прочь. Они летели так низко, что, когда по дороге им попадалась возвышенность, они должны были приподниматься.

Вовочка и Елиз<авета> Ива<новна> видели летчиков. Когда они улетели, над аэродромом поднялся столб огня и дыма. Немцы сбросили массу листовок, напечатанных на старой орфографии. Помню последнюю фразу: «Мир замученной родине!»

На обратном пути мы с Володиком увидели капустное поле со снятыми кочанами, но все покрытое отброшенными грубыми листьями. Решили завтра же приехать обратно. И мы съездили и набили полные мешки, но листьев было очень мало и все очень плохие, а народу полное поле. Однако эта капуста – «хряпа» – очень поддержала нас. Я ее тушила в печке и жарила из нее котлеты, и мы питались ею довольно долго.

С едой уже было очень плохо. Суп варился ежедневно один и тот же, из чечевицы, которым кормили и кота, милого Фомушку, но он не мог его есть. На второе немножко ячневой каши, которую я растягивала елико возможно. Прикрепления к определенному магазину не было, надо было искать продукты по всему городу <по карточкам за деньги, у кого они были>. Вместо яиц стали выдавать <по карточкам> так называемый меланж (яичный порошок с мукой), и я за ним бегала из магазина в магазин, выстаивая в диких очередях. Помню, как раз на Большом удалось мне получить <купить> вместо мяса студень, который выдавали в четвертном количестве. Все караулили появление мясного фургона у какого-то переулочка и, когда машина показалась, опрометью бросились к магазину, чтобы занять очередь. Так как я бегала очень быстро, то прибежала одна из первых и получила громадную порцию студня на все наши карточки. Но очень многим не досталось ничего. Этот студень долгое время спасал нас от голода. Я его распускала, разбавляла водой, переваривала, и мы ели его с уксусом. К нему добавлялись макароны, по пяти кусочков на человека.

Тогда же удалось получить сироп на сахарине, из него я варила кисель. Раза два наша соседка, Анна Михайловна Гузеева, которая служила в столовой, доставала нам настоящего сахарного сиропа – с ним мы пили чай. Я постаралась взять себя в руки и от своей порции хлеба ежедневно отрезала сколько могла больше и сушила на черный день. Эти кусочки пригодились потом моему мальчику, когда начались его терзания на Всевобуче³¹: как он ни спорил, мне все же удалось заставить его брать их с собой на дежурства, и они немного его поддержали. К нам еще продолжали ходить гости, и я всегда старалась чем-нибудь угостить. Саша сердился на меня, но эта ничтожная жертва с моей стороны снискала мне потом от людей, которых я очень уважаю, такую горячую любовь и благодарную память, каких я вовсе даже и не стою. Но в то время у большинства уже исказилась психика, и мой поступок казался необыкновенным.

Помню и смешной один эпизод в очереди за яйцами. Какой-то мужчина подал мне свою карточку, ему вырезали яичный талон, он пошел платить, и, когда вернулся с чеком, бабы его не пустили и стали гнать прочь. Он в отчаянии воскликнул: «Как я пойду, когда у меня яйца отрезали!» Тут бабы грохнули хохотом, расступились и дали ему взять его яйца.

Я вела тогда краткие записи под названием «Летопись голода». Приведу их целиком здесь, хотя своим концом они захватывают время значительно позднейшее.

ЛЕТОПИСЬ ГОЛОДА

Карточки выдали в июле. Норма нам – 1800 г хлеба на троих. Продукты исчезают на глазах.

Открыты коммерческие магазины, цены: масло – 50 р. кг, пельмени – 20 р. кг, мясо – 25 р. кг, сахар, кажется, 15 р. кг, одна маленькая свиная котлетка – 5 р. 60 к. и т. п. С 1 сентября коммерческие магазины закрыты. Норма хлеба нам на август 1200, затем кило, затем по 200 г С ноября, числа с 10-го – по 125 г, мяса на троих на декаду 600 г, жиру – 450, крупы (сначала крупу заменили соевыми бобами, потом черными макаронами, потом маисовой мукой или картофельной) – 500 г, шоколаду 3 плитки, чаю 37,5 г. Делаю лепешки на кофейной гуще по воскресеньям.

Последняя декада ноября: Вова с трудом встает с постели³²: когда возвращается из школы или «Всезамуча» – сам не может раздеться, мы его раздеваем. На днях решила пойти к одной сытой бабе (Закатовой) – муж ворует на заводе – и попросить у нее протекцию к какому-нибудь рабочему с «Баварии»³³, который согласился бы обменять квасную или пивную гущу (из нее делают лепешки) на вино или табак, или чтоб она сама обменяла – у нее этого добра пропасть. Она ответила: «Нет, нет, ничего нет, теперь каждому до себя». Высунулся муж (жирная скотина) и добавил: «И вам, товарищ Слонимская, даже неприлично говорить об обмене».

Я ответила: «Знаете, товарищ Закатов, по-моему, неприлично четыре миллиона народу морить голодом³⁴, а что мать ищет пропитания для своего сына – в этом неприличного ничего нет. И поверьте, если б не крайность, я бы не переступила вашего порога».

Слово «неприлично» он произнес так, что за этим слышалось – «а будешь настаивать, так я тебя спроважу куда следует, до НКВД недалеко». Всякий «обмен», всякий «запас» теперь рассматривается как преступление³⁵. После этого я пошла к другой, тоже простой женщине, Мане Алешиной (имени ее никогда не забуду!), рассказала ей, что у меня дома, и она, ни слова не говоря (я у нее ничего не просила), вынесла мне свиных костей, кусочек конины и кулек отрубей, я разрыдалась. Сейчас люди едят собак и кошек (и себе подобных, было зарегистрировано два случая). Я надеюсь получить несколько кошачьих тушек. Хлопочу о дуранде. Вове очень плохо; он слабее нас обоих.

27/XI. Плут Пирожков («нач<альник> группы самозащиты» – мой начальник!) – надул с дурандой. Хорошо, что у нас в задаток успел выманить только немного табаку. Буду искать к дуранде другие ходы. За эту декаду не удалось (не хватило на нас пока) получить жиру (450) и мяса (400 г). Вместо крупы 500 г – дали 125 г яичного порошку. Завтра в 6 ч<асов> утра стану в очередь. Очень трудно получить, потому что во время тревог очередь выгоняют из магазина и потом надо опять все сначала. Доели последний суп из свиных костей, данных Маней. На второе ели (так уже несколько раз) по 5 макаронин с поджаренными конскими жилками и с уксусом.

Сегодня хотела прийти Лидия Ефимовна и, может быть, принесла бы кошку из универсальной³⁶ лаборатории: но тревога длилась с 12 утра до 7 веч<ера>, и она не пришла. Саша ушел под бомбами и артобстрелом читать лекцию³⁷ и, что хуже всего, рискуя попасть в лапы милиции. Тогда худо: штраф 25 руб. и многое, многое… Но это… «особ<ая> статья». Сейчас ушел и Вова на круглосуточное дежурство до 8 веч<ера> завтра. Ах, как я мечтала, что сегодня зажарю кошку и завтра ему после дежурства будет сюрприз. Сидим без света. Хорошо еще, дрова есть. А большинство мерзнет или покупает на рынке охапочками за бешеные деньги. Сегодня Комаровичу³⁸ удалось через знакомых купить 400 г хлеба за сто рублей³⁹. Сошел с ума на почве голода и бомбежек Голлербах⁴⁰. Отдан на поруки жене. Помешался он на том, что будто бы немцы бомбят из-за него, что поэтому товарищи его чуждаются. И вот, сидя в Союзе писателей на ступеньках, он всех останавливает и уверяет, что он ни при чем.

28/XI. В очереди с 6 утра. Не достала ничего – даже хлеба. Если тревога кончится до 7 утра (началась опять в 12, и всех разогнала милиция) – то попытаюсь еще раз.

Получила горчичного масла.

29/XI. В очереди вдвоем с Вовой. Не получили ничего.

30/XI. Вова с 5 утра до 6 веч<ера> в очереди. Не получил ничего. Ездила в Союз писателей за карточками. Завтра прикрепление.

1–2 дек<абря>. Пытка прикрепления через Союз писателей к лавке на Михайловской <улице>.

Походы за обедом с Петровского на Шпалерную в Союз, туда и обратно пешком⁴¹. Дали вместо сладкого 350 г чудного повидла – торжество.

3 дек<абря>. Насилу получила прикрепление карточек и обед. Сверх обеда да 1600 козьей брынзы. Это вроде мыла, но я счастлива. Попытаюсь переделать и будем есть. В писательском клубе у меня украли книгу, у Вовочки кожаные рукавицы, у Саши кошелек. Крадут всё: талоны от карточек, чемоданы, спички.

1.Одна из последних вышедших книг: Записки оставшейся в живых. Блокадные дневники Татьяны Великотной, Веры Берхман, Ирины Зеленской / Сост., предисл., коммент. А. И. Рупасова, А. Н. Чистикова; ред. Н. Е. Соколовская. М.: КоЛибри; СПб.: Азбука-Аттикус, 2023; «Пока я жива, живешь и ты»: Женские дневники блокадного Ленинграда / Сост. А. Ф. Павловский, А. Ю. Павловская; науч. ред. Н. А. Ломагин. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2025.

2.Анна Ахматова. «In memoriam» (1942; воспроизведено Л. Л. Слонимской по памяти).

3.В большинстве ленинградских квартир радиоприемник не выключался, даже когда жильцы уходили из дома надолго.

4.Семья Слонимских жила в Ленинграде на Петровском острове (Петровский пр., д. 2, кв. 7).

5.Слонимский Александр Леонидович (23 мая <4 июня> 1881 – 14 октября 1964) – писатель, литературовед, пушкинист. Муж Л. Л. Слонимской. Окончил славяно-русское отделение историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета (1904). С 1921 г. по 1929 г. преподавал в Институте народного образования; старший научный сотрудник Государственного института истории искусств; читал лекции по истории и теории драмы на Высших курсах искусствознания при этом институте. Член Пушкинской комиссии. Автор книг «Детство Пушкина» и «Лицей» (1964), «Юность Пушкина» (1966), литературоведческих трудов о Н. В. Гоголе и А. С. Пушкине и многих др., сценария кинофильма «Юность поэта» (1937). Во время блокады преподавал в Ленинградском театральном институте им. А. Н. Островского. В июне 1942 г. в состоянии тяжелой дистрофии был эвакуирован из блокадного города в Москву, где и остался; читал лекции в Литературном институте им. А. М. Горького. В 1943 г. вышла книга «Лирика Пушкина» (с комментариями, в т. ч. А. Л. Слонимского), книга И. И. Пущина «Записки о Пушкине» (с предисловием А. Л. Слонимского), опубликован его рассказ «Предки героев» (газета «Краснофлотец», № 19–20). 6 февраля 1948 г. в ЛГУ состоялась защита его докторской диссертации «Народные основы поэзии Пушкина». Комиссия единогласно приняла решение о присуждении ему степени д.ф.н.; однако в ВАК рекомендовали диссертацию доработать, а затем пройти повторную защиту; от этого отказался. Степень присуждена не была, монография по материалам докторской диссертации также не была напечатана (хранится в РГБ). Занимался популяризацией науки и художественной прозой. Работал в Литературном музее. Книги А. Л. Слонимского «Мастерство Пушкина» (1959 г. и 1963 г.) вышли с посвящением: «Памяти моего сына Владимира (1923–1944)». Скончался в Москве, похоронен на кладбище Донского монастыря. Сразу же после смерти А. Л. Слонимского в октябре 1964 г. вдова передала его архив в ЦГАЛИ (ныне – РГАЛИ. Ф. 2281).

6.Тихонов Николай Семенович (1896–1979) – поэт. Лауреат Сталинских премий 1-й ст. (1942, 1949, 1952), Герой Социалистического Труда (1966 г.), Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1957), Ленинской премии (1970) и др. Участник советско-финляндской войны (1939–1940). Возглавлял группу писателей и художников при газете «На страже Родины». Во время Великой Отечественной войны работал в политуправлении Ленинградского фронта, часто выезжал на передовую. С мая 1942 г. по январь 1944 г. в газете «Красная звезда» публиковались его ежемесячные очерки (позже они объединены в цикл «Ленинград принимает бой»). В 1944 г. был избран председателем Союза писателей СССР и переехал в Москву. Скончался в Москве, похоронен на Новодевичьем кладбище.

7.Неслуховская Мария Константиновна (1892–1975) – театральный художник, кукольный мастер. Жена Н. С. Тихонова. Долгие годы работала в кукольном театре. Скончалась в Москве, похоронена на Переделкинском кладбище.

8.Слонимский Владимир Александрович (25 декабря 1923 – 3 июля 1944) – сын Л. Л. и А. Л. Слонимских. В 1941 г. окончил 9 классов средней школы. Находился в блокадном Ленинграде до эвакуации в Москву 14 сентября 1942 г. Неоднократно проходил лечение, но скончался от последствий голода и болезни (в ряде источников ошибочно указывается, что погиб на фронте). «Наш сын Володя скончался 3 июля 1944 г., в 7 ч. веч<ера> от туберкулеза почек, приобретенного в Л<енингра>де. За 5 минут он сказал: „Бабушка!“ – точно видел ее. Он теперь с нашей Ел<еной> Иос<ифовной>, а мы одни» (из письма А. Л. Слонимского краеведу А. Н. Лбовскому А. Н. РНБ. Ф. 423. Ед. хр. 795. Л. 9). Прах захоронен на кладбище Донского монастыря. Во время блокады и в эвакуации в Москве В. Слонимский много рисовал, в т. ч. портреты лиц, связанных с пушкинской биографией. Остались его рисунки, некоторые из них (фотокопии) представлены в рукописном отделе РНБ.

9.Кун Елена Иосифовна (1869 – 16 июля 1942) – дочь итальянца музыканта Иосифа Рафаиловича Панэ и Надежды Николаевны Павлищевой (1836–1909), внучка сестры Пушкина О. С. Павлищевой (1827–1868), вдова полковника Генерального штаба Л. К. Куна, мать Л. Л. Сперанской, бабушка Владимира Слонимского. В 1923–1926 гг. передала в музей Пушкинского Дома хранившиеся в семье личные вещи Пушкиных и Павлищевых. Жила в квартире Штаба Ленинградского военного округа на Дворцовой площади. Скончалась в больнице в блокадном Ленинграде. Место захоронения неизвестно.

10.Фомушка – кот Сперанских.

11.10 июля 1941 г. немецко-фашистские войска развернули наступление на юго-западных подступах к Ленинграду. 14 июля враг вышел к р. Луге и прорвался к Лужской линии обороны западнее пос. Шимска. 8–10 августа начались оборонительные бои на ближних подступах к Ленинграду. Несмотря на героическое сопротивление советских войск, противник прорвался на левом фланге Лужской линии обороны и 19 августа занял Новгород, 20 августа – Чудово, перерезал шоссе и железную дорогу Москва – Ленинград. В конце августа финские войска вышли к линии старой государственной границы СССР 1939 г. Прорвавшись через станцию Мга и овладев 8 сентября Шлиссельбургом, немецко-фашистские войска отрезали Ленинград с суши. Началась блокада Ленинграда, сообщение с городом поддерживалось только по Ладожскому озеру и воздушным путем.

12.С 23 июля 1941 г. на крышах и чердаках жилых и производственных зданий в Ленинграде устанавливалось круглосуточное дежурство постов групп самозащиты МПВО, начались активные мероприятия по подготовки города к воздушным атакам: только к концу августа 1941 г. было сформировано 3040 групп самозащиты в жилых домах, в которых состояло около 90 тыс. человек, а в декабре количество убежищ увеличилось почти в 3,5 раза.

13.«Летом 1941 г. в Ленинград хлынул поток беженцев. Это побудило руководство города к ужесточению паспортного режима и правил прописки. Решение исполкома Ленгорсовета, принятое 30 июля 1941 г., обязывало управдомов, комендантов и домовладельцев «строго следить за лицами, вновь прибывшими на проживание в дом, требуя от них немедленной личной явки в отделение милиции для разрешения вопроса о прописке». Управхоз назначал ответственных по квартире лиц; имел право предъявлять иски о выселении за «неплатеж квартплаты», разрушение жилплощади, систематическое нарушение правил внутреннего распорядка в квартирах. Этими рычагами в годы блокады управхозы неоднократно пользовались: из-за неуплаты квартплаты они отказывались заверять стандартные справки на получение продовольственных карточек, требовали от жильцов документы из райздрава, трудкомиссии и т. д., а от подростков – справки из РОНО, в ряде случаев обрекая своими действиями людей на голодную смерть» (Гаврилова О. А., Ходиков М. В. Ленинградский управхоз в годы блокады: зона ответственности и образ // Вестник ВолГУ. 2023. Т. 28. № 1).

14.Петровский парк расположен на Петровском острове. Площадь современного парка 28,79 га. Зеленая зона пролегает вдоль р. Ждановки. Есть также Петровский пруд. От Ждановского моста, сквозь весь парк, проходят аллеи и пешеходные дорожки. Они огибают пруды и тянутся вдоль рек Ждановка и Малая Нева.

15.Река, протока Невской дельты; вытекает из Малой Невы, впадает в Малую Невку.

16.Первые три части симфонии № 7 («Ленинградская») написаны Д. Д. Шостаковичем в сентябре 1941 г. в блокадном Ленинграде; закончена симфония в 1941 г. в эвакуации в Куйбышеве (Самара).

17.Аэростаты заграждения; крепились на тросы, поднимались на высоту от 2000 до 4500 метров и мешали противнику прицельно метать бомбы.

18.По решению Правительства СССР радиоприемники были на время войны сданы на хранение государству с целью лишения противника возможности вести свою радиопропаганду и пытаться таким образом сеять панику среди населения. Ламповые приемники (ЭКЛ – сетевой ламповый приемник) использовать в блокадном городе было практически и невозможно (электричество в жилые дома подавалось с перебоями, жестко экономилось).

19.Пос. Карташевская (Гатчинский район Ленинградской обл.), где в бывшем дачном доме генерал-майора А. П. Скородинского на Красной ул. располагался Дом Литературного фонда Союза писателей. Летом в коммунальных квартирах Дома (позднее разделены на 8 отдельных квартир) работали и отдыхали писатели и члены их семей.

20.Государственный рентгенологический и радиологический институт (ул. Рентгена, д. 8) в 1941 г. был эвакуирован в Самарканд, где находился до 1944 г.; во время блокады Ленинграда в помещениях института размещался эвакогоспиталь № 264.

21.Липавский Леонид Савельевич (1904–1941) – писатель, поэт, философ. В 1920–1930-х гг. один из организаторов литературных групп «Чинари» и ОБЭРИУ. С первых месяцев Великой Отечественной войны корреспондент редакции газеты «Сталинская вахта» политотдела ПВО Балтийского флота, интендант 3-го ранга. Пропал без вести на Ленинградском фронте при отходе из Нового Петергофа.

22.Липавская (Мейер) Тамара Александровна (1903–1982) – жена Л. С. Липавского. Училась на факультете общественных наук Петроградского университета, но была отчислена; работала санитаркой в больнице, одновременно доучивалась в 1-м Институте иностранных языков. Вместе с мужем жила на Гатчинской ул., д. 8, где часто собирались обэриуты. Во время блокады работала диспетчером Скорой помощи. В 1943 г. награждена медалью «За оборону Ленинграда». После войны преподавала английский язык в Ленинградском электротехническом институте. Занималась подготовкой к изданию творческого наследия Александра Введенского и Даниила Хармса (совместно с Я. С. Друскиным). Скончалась и похоронена в Ленинграде.

23.Кладбище Новодевичьего монастыря на Московском пр., юге Ленинграда.

24.Проявления антисемитизма в начале блокады Ленинграда наблюдались, но они не носили массовый характер, а к концу осады города на повестке антисемитизм не стоял вовсе (См.: Ломагин Н. А. Неизвестная блокада: В 2 т. СПб.: Нева, 2004).

25.Подобные случаи имели место в начале июля, а не в августе 1941 г.

26.Слонимские с 1935 г. летом жили в Кобрине (Елизаветинская ул., д. 3) в доме Витковского Михаила Ивановича (источник: Письмо А. Л. Слонимского к А. Н. Лбовскому. РНБ. Ф. 423. Ед. хр. 795. Л. 11).

27.Поселок был занят оккупантами в августе 1941 г., освобожден – 29 января 1944 г.

28.За июль и август 1941 г. на Ленинград было совершено 17 групповых авианалетов противника. Первый артиллерийский снаряд упал на город 4 сентября, 8 сентября 1941 г. город подвергся первому двойному авианалету, фашисты разбили Бадаевские склады, уничтожив 3 тыс. тонн муки. Во время второго налета повреждение получили Московский вокзал (до 1924 г. – Николаевский) и главная водонапорная станция города.

29.Нормы хлеба: с 16 июля 1941 г. – 800 г (рабочие и ИТР), 600 г (служащие), 400 г (иждивенцы); с 2 сентября 1941 г. – 600 г (рабочие и ИТР), 400 г (служащие), 300 г (иждивенцы); с 11 сентября 1941 г. – 500 г (рабочие и ИТР), 300 г (служащие), 250 г (иждивенцы).

30.Юкки – поселение на севере Ленинградской области; в начале XX века бóльшую часть населения составляли ингерманландские финны. За живописность место называли Северной Швейцарией или Русской Швейцарией.

31.Всевобуч (всеобщее военное обучение) – после начала Великой Отечественной войны Государственный комитет обороны СССР издал приказ «Всеобщая воинская подготовка граждан СССР» (17 сентября 1941 г.), вступивший в силу 1 октября того же года. Он предусматривал обязательную 110-часовую военную подготовку мужчин от 16 до 50 лет без отрыва от работы. В структуре Народного комиссариата обороны было создано Главное управление всеобщего военного обучения (ГУВВО); при республиканских, краевых и областных военкоматах были созданы отделы Всевобуча, на местном уровне при городских и районных военкоматах находились 2–3 инструктора.

32.Последнее критическое понижение норм хлеба в Ленинграде – с 20 ноября 1941 г.: 250 г (рабочие и ИТР), 125 г (служащие), 125 г (иждивенцы и дети).

33.Пивоваренный завод «Бавария» (Петровский пр., д. 9).

34.К 1 января 1941 г. в Ленинграде проживало чуть менее 3 000 000 человек.

35.Пользоваться услугами «черного рынка».

36.Так в рукописи. Вероятно, следует читать: университетской.

37.В Ленинградском театральном институте им. А. Н. Островского.

38.Комарович Василий Леонидович (1894–1942) – литературовед. С 1923 г. работал в отделе древнерусской литературы Пушкинского Дома. Преподавал в Петроградском университете, в Институте истории искусств. Автор книг, статей о древнерусских летописях, творчестве А. С. Пушкина, Ф. М. Достоевского. 21 февраля 1928 г. был арестован по делу Космической академии наук и «Братства преп. Серафима Саровского», приговорен к 3 годам ссылки. В связи с «психическим заболеванием» ссылка была заменена на 3 года лишения права проживания в Москве и Ленинграде; жил у родителей в Нижнем Новгороде. После возвращения в Ленинград – сотрудник издательства «Советская энциклопедия». Свои последние дни провел в стационаре, куда его устроила И. Н. Медведева-Томашевская. Скончался от сильного истощения. Место захоронения неизвестно.

39.По государственным расценкам в период Великой Отечественной войны цена килограммовой буханки черного хлеба составляла 1 рубль.

40.Голлербах Эрих Федорович (1895 – 4 марта 1942) – историк искусства, критик, библиофил. Во время Великой Отечественной войны пережил первую блокадную зиму в Ленинграде. В марте 1942 г. был эвакуирован вместе с женой в Вологду. Во время перехода по Дороге жизни Ладожского озера машина с эвакуированными пошла под лед, ему удалось выбраться из полыньи, жена спастись не успела. Скончался в Вологде. Могила не сохранилась.

41.Ленинградский союз писателей с 1934 г. располагался в Доме писателей им. В. В. Маяковского (в бывшем особняке графа А. Д. Шереметева) на ул. Воинова (Шпалерная), д. 18.