Читать книгу: «Земля – павильон ожиданий»

Неласковые полубоги Земли

Рита – не самая желанная встреча

Остров в Тихом океане. «САПФИР» – Сектор адаптации психики и восстановления физического, интеллектуального равновесия.

Рита, – Не ожидал меня здесь встретить? Удивлён?

Венд,– Да. Нет.

Рита,– Да или нет?

Венд,– Не ожидал – да, но не удивился. Удивление – эмоция, а ты эмоций у меня не вызываешь.

Рита,– Надо ли понимать, что я внушаю тебе неприязнь?

Венд,– Вопрос неправильный. Неприязнь тоже эмоция.

Рита,– Ты вправе посещать другого психолога…

Венд,– Отсутствие тёплых эмоций означает лишь то, что в данный момент я не был настроен на встречу со старой подругой. Я пришёл к психологу, который мне абсолютно не нужен, но приходится мириться с заданным алгоритмом работы всего этого заведения. А ты обиделась, что ставит под сомнение твой профессионализм.

Рита,– Я хотела как раз дать тебе положительную эмоцию, наше прошлое доверие…

Венд.– Начинай свой сеанс. Я уже заряжен положительной эмоцией. Ты дала, я взял.

Рита, – Ты не желаешь, чтобы предстоящее общение было доверительным? Не хочешь помнить о нашей прошлой дружбе?

Венд,– Не то, чтобы не хочу, а как-то подзабыл, как именно та дружба себя проявляла? Вот если ты меня поцелуешь, я, может быть, и вспомню… или придёшь ко мне ночью, когда я ощущаю своё одиночество особенно остро и бываю расположен к общению со старыми друзьями женского облика.

Рита, – Я попросила бы соблюдать границы элементарного приличия.

Венд, – Ну, раз уж мы не в тёплой постели, а в строгом кабинете штатного душеведа, пусть будут границы.

Рита, – Рудольф, что ты делаешь? Зачем ты откатил своё кресло в угол? Кресло не средство передвижения! И так менять его необходимо, расшатали вконец.

Венд,– Так ты же потребовала соблюдать дистанцию.

Рита,– Не дистанцию, а приличия. Сядь, где и был! Не дури!

Венд,– Ну вот, теперь я вспомнил твой неподражаемый стиль общения с неслухами. И как ты, хрупкая, чуткая и подавляюще-прекрасная, не устала за столько-то лет от своей каторжной должности? Тебя ведь иной раз и огреть могли за вторжение со своим профессиональным фонариком в чужие-то потёмки.

Рита, – Я надёжно защищена, не переживай.

Венд, – Ну, хорошо. Я за тебя спокоен. Приступим к официозу, раз уж ты отказываешься прийти к своему старому другу в его личный закуток для доверительного общения. Согласись, что ты жалеешь, что всё сказанное всего лишь шутка? А если нет?

Рита,– Дурацкие вопросы не требуют ответов. Я замужняя, а ты, кажется, тоже вроде того, женат.

Венд, – Ты, кажется, соломенная вдова, насколько я осведомлён по поводу участи пропавшего без вести Воронова. А вот я не вроде того, а на самом деле женат, и тебе ничего не кажется.

Рита,– Надо понимать так, что ты так и не развёлся с Клариссой Соловей?

Венд, – Твоя тёзка, – а ты ведь тоже Кларисса, а не Рита, согласно официальным документам, – моя первая жена Кларисса, переименовавшая себя в Лору, действительно, официально со мной так и не развелась. Ей не до того было. А мне и тем более. А уж после её пропажи и официального признания того, что звездолёт, где она и находилась, числится погибшим, я автоматически уже от неё свободен. Да и сын наш совершеннолетний и давно уже отвык от родительской ласки.

Ритта, – К которой он и приучен не был с самого раннего детства.

Венд, – Так и отвыкать легче от того, чего не познал. Уж если я сумел когда-то отвыкнуть от твоих ласк, реально ими избалованный, всё прочее уже и не проблема.

Рита, – Я ознакомилась с закрытой информацией о твоей жизни в Паралее, с той личной трагедией, что ты пережил, потому буду щадить тебя.

Венд, – Любая трагедия не длится бесконечно. После неё наступает какое-никакое, а облегчение. Такое облегчение, как правило, связанное с подъёмом всех сохранившихся в наличии сил, всегда краткосрочно и ему на смену приходит скука. Длительная же и застойная скука всегда трансформируется во всеохватную пошлость. Так что, мне на данный момент скучно. Трагедия – это, когда высокий градус накала всех чувств, а я валяюсь целыми днями как пустой мешок… Отчего-то не возникло у меня всеохватной радости после прибытия на Землю. Вроде бы, должна? А тут, на Земле, как говорят при задушевном общении многие из работающих тут коллег, стало что-то, – причём весьма существенное, – ветшать и тускнеть. Но вот что? Ощущения у многих сходные, а объяснения различные. Похоже на то, что очень значимый объём того, что и принято величать одухотворённым продуктом развития «матушки Материи», если обобщённо и упрощённо – нашей цивилизации, поражён обывательской пошлостью чрезмерно сытого и засыпающего на ходу человечества.

Рита,– Не слишком и много лет прошло, как ты тут отсутствовал. Если судить по благостной картинке, ничего не изменилось.

Венд, – Самое грустное в этом, что очищение всегда происходит через трагедию вселенского размаха. Другого средства от пошлости нет. Стоп – развитие, и вся мозаика сыплется в Абгрунд – бездну. Спасение только в непрерывной подвижности, а если моторчик глохнет от вполне понятной изношенности? Накопленному информационному грузу требуются какие-то иные уже формы для вмещения себя. Нет?

Рита, – Расскажи лучше о Паралее.

Венд, – Паралея – это «пост» катастрофическая свалка, на которой растут вполне себе приглядные цветочки, не ведающие о токсичной глубине, из которой тянутся их корешки. Они обладают поистине девственным в своём невежестве ароматом, и мы вначале так и приняли их за социум крайне низкого развития. Впрочем, развитие-то действительно низкое, да тайны планеты слишком высоки для нашего уразумения…

Рита, – Разумов всегда оправдывал свою родовую фамилию, качественно меняя людей. Вот и ты стал, не скажу, что разумником, а… хм, хм… эрудитом, пожалуй.

Венд,– Не хмы, хмы я стал, а вселенским мудрецом, как минимум. Но как хочется представить никчемным того, перед кем есть неизбывная вина. А эрудит я где-то с трёх лет. Как научился вполне по-взрослому лопотать языком, так с тех пор и не устаю. А с тобой я был молчалив от избытка чувств, в которых у тебя, к сожалению, не имелось нужды.

Рита,– К чьему сожалению? К моему или твоему?

Венд,– К твоему сожалению, разумеется! Я-то всегда был даром свыше любой, и уже настолько к этому привык, что о тебе и забыл! Прочно! Так что, увидев, долго вспоминал, кто ты собственно? Что так бесцеремонно ко мне обращаешься.

Рита, – Личное проехали. Вернёмся к началу беседы. Разумов. Он всегда умел скрывать собственные промахи и проступки своих подопечных, как делал и ты впоследствии. Что же. Всё объяснимо. Вы были там семьёй, в противном случае там не выжить. Я только хочу помочь тебе восстановить то, что ты там утратил. Ты будешь открытым мне? Как в те времена, когда ты рассказывал мне всё.

Венд, – Будешь вправлять мою вывихнутую душу? Как же это скучно!

Рита,– Забудь о том, что нас связывало как мужчину и женщину, но вспомни, как доверял мне когда-то. Я по-прежнему твой друг. Я хочу всего лишь помочь тебе в том, в чём сам человек помочь себе не может. Выявить насколько те деформации, произошедшие с тобой там, обратимы. Ты понял меня, Рудольф?

Венд, – Да.

Рита,– Согласен на доверительное общение со мной?

Венд, – Доверять можно только близкому человеку. А ты для меня посторонняя.

Рита, – Разве? Неужели так прочно всё забыл? Или уж так неузнаваемо я изменилась?

Венд, – Не забыл, конечно. Не сто же лет прошло. Я сказал, что не вспоминал. А изменилась ты только в сторону заметного омоложения в сравнении с той, кто напутствовала меня перед дальней дорогой. Ты не устала гордиться своим блистательным видом? Обычно женщины рано или поздно устают звенеть и блестеть подобно натянутой струне, и как-то скоро опрощаются, даже оставаясь молодыми по виду. А ты всё та же…

Рита, – Спасибо, что оценил. Но не ради тебя я навела этот блеск. Привычка у меня такая, всегда стремиться к совершенству во всём. Что за экземпляр ты с собою привёз? Я опешила, как узнала, что среди команды оказалась женщина. Уж не шутка ли, спрашиваю. Подобрали где-то на одной из промежуточных баз? Нет, отвечают мне, это инопланетный живой трофей чьей-то личной коллекции. Я сразу на Арсения подумала, любителя всяких чудес, а доктор Франк мне и сказал, что она твоя жена, с коей ты сочетался законным браком по местным традициям, – «и только смерть разлучит нас». Ужель, так полюбил?

Венд, – Она мне необходима. А люблю, нет – не знаю, что это.

Рита, – Я тут наблюдала её. Конечно, она ничего и не подозревает о том, что иногда за ней ведётся наблюдение. Но это лишь пока. Ради её же безопасности. Всё же адаптация к другому миру. Она безумолчно болтала с Франком свои милые благоглупости, а я, если искренне, не могла оторвать от неё глаз. Подобного райского голоса я не слышала в своей жизни. Мне чисто физически было приятно слушать её, хотя я и не понимала её. Как щебет птицы. Даже если не понимаешь наполнения её песен, хочется слушать. О чём поют птицы? Разве важно? Может, они радуются найденному червяку или своему кособокому гнёздышку. Но сердце парит. Да ведь голос – не главное её достоинство? Есть и другие? Более важные?

Венд, – Вопросы бестактные, а потому ответов не будет.

Рита, – Можешь не объяснять мне ничего. Я всё расскажу сама. У неё глубокие, синие добрые глаза. Она обожает тебя, покорна тебе. Она женственна и мягка. Ласковая, забавная, короче, источник радости, услада душе и телу. В ней никогда не бывает холодности, раздражения, неприятия и злости. Всего того, что свойственно любой естественной земной женщине, временами хотя бы.

Венд, – Хочешь подвести к мысли, что она экспериментальный продукт какой-то сверх цивилизации? Нет. А то, что она тайна – это да. Но не больше того, чем сами мы тайна для самих себя. Она мне дар, так сказать, «презент» от их Надмирного Света. А дар это и есть дар. Он не исходит от заслуг. Он именно что не награда.

Рита, – Выходит, не зря столько там «загибался», как говорил сам же.

Венд, – Я не жалею ни о чём. Но если бы не встретил её там, то да, всё было бы зря. Провальная судьба.

Рита,– Ну, ладно. С нею мы ещё разберёмся. Вернее, сам во всем и разберёшься. Поживёшь с нею. Но поскольку я знаю, что ты за фрукт, такое твоё отношение удивляет.

–Венд, – Ты ревнуешь? Сознайся!

Рита, – Вопрос не просто неправильный, а попросту дурацкий! Удивительно даже, как стал ты похож на своего грубо-скроенного рубаху-парня папу Паникина! Хотелось бы тебя потешить такой радостью «ревнуешь», да не заслужил! Да и не к кому. Красиво упакованный «дар», красочный бант, искрящаяся упаковка, – да ведь ещё и неизвестно, не окажется ли этот «дар» в мусоросборнике вместо того, чтобы сиять на сувенирной полочке, как только праздничная обёртка будет содрана. Что там запечатано? Убогая безделушка или уникальная драгоценность? Не сдвигай свои брови, чтобы изобразить из своей переносицы зигзаг молнии, лучше услышь, что говорит о ней Франк! «Эта неземная женщина – образец того, какой и должна быть земная женщина. Но тут таковых нет. И не предвидится»! Наши коллеги пошутили, уж не рекомендует ли он им отправиться в Паралею ради такой же находки? Франк ответил: «Она оказалась там в единственном экземпляре. Так что бесполезно. Вселенский выбор, как я понял, до отчаяния ограничен повсюду. Остаётся лишь любоваться и завидовать Венду белой завистью порядочного мужчины и духовно развитого человека». Он влюблён и того не скрывает!

Венд, – Что говорит ещё этот ярко выраженный оральный психотип? Неумолчный говорильник. Как ни старался он облегчиться от недуга болтливости, играя там, в подземной келье и в пустынных горах в «постника и молчальника», не исцелился. Шепни мне на ушко лучше вот что. Кто персонально исполнял роль дублирующей системы внутреннего слежения за нами всеми? Кто был стукачом?

Рита, – Вопрос неправильный, поскольку обращён не по тому адресу. А Франк говорил о тебе только то, что и другим известно. И тут ничего не поделаешь, раз уж был ты там ГОРом, будь готов к обвинениям в свой адрес впоследствии. Ведь не могло же не быть обиженных, задетых. На то я и психолог, чтобы мне пожаловались просто ради облегчения своей души.

Венд, – А я не знаю, что именно известно другим.

Рита, – Некоторые запомнили, как ты вначале не принял ребёнка Гелии и плохо относился к ним обеим, – и к матери, и к несчастному ребёнку-гибриду.

Венд, – Выбирай выражения, психологиня, чья приставка «психе» – душа избыточна в данном случае! Ребёнок был полностью земного облика и души! Ни единой примеси местной крови в ней не обнаружили! Тот, кто такое сказал, сам гибрид двуногой табуретки и безмозглого осла. Уверен, что доктор такое сказать не мог. Не Арсений ли случайно уронил свою скупую, но не мужскую, а бабью слезу в твой белейший кармашек на груди, когда прижался к тебе в приступе своего доверия?

Рита, – Удивлю тебя тем, что именно у Арсения возникла потребность меня садануть, но он проявил именно что мужскую выдержку. Ничего, кроме незаслуженных похвал в твой адрес, он о тебе не говорил. Праведный, хотя и скрытный человек.

Венд, – Да? Ну тогда и я о нём говорить не буду. Хорошего сказать нечего, а правду о нём пусть другие расскажут. Я так и думал, что он удостоился нимба, – совместного подарка ему со стороны благодарных коллег. Если бы я не принял ребёнка, как тебе сообщили, я сразу бы улетел оттуда ещё тогда. А я остался. На двадцать лет. Из-за дочери, которую я, по словам неких благодарных друзей и соратников, «не принял». И Гелию я считал женой, потому и предъявлял ей те требования, что естественны в семейных взаимоотношениях. А её поведение этим нормам, семейным, не соответствовало. Вот и весь конфликт.

На Паралее никогда не было земных женщин, живущих там сами по себе, в отрыве от своих же земных коллег. Поэтому они не могли оставить там потомство, вольно живущее в трольской среде, да и не одна из женщин, посещавших Трол когда-то, никакого потомства там не произвела. Ни разу. Так считается. Откуда же взялась Гелия? Она, согласно исследованиям, не была следствием гибридизации, как Нэя. Она оказалась земной на сто процентов. Генетически. «Как мы можем понять, кто она»? – сказали мне в ГРОЗ. – «Откуда взялась? Нужны серьёзные исследования. А сейчас, пока нет понимания, ей к нам нельзя»! Я и остался. Франк тогда же сказал, что хотя и сам раньше работал в Центре репродукции человека, ничего не может понять. Гелия оказалась дочерью того землянина, кого и внедрили в Архипелаг. Но он там сгинул. Это произошло за семнадцать лет до моего появления на Паралее.

Рита, – Передохни.

Венд, – Хагор утверждал, что матерью была Инэлия. Но она как мать отчего-то не оставила своих генетических маркеров в дочери. Отец – землянин, а мать – фантом. Но этот фантом я видел, как и тебя сейчас, держал за руку, общался с нею в течение всей своей жизни там. Хотя, как и общался? С нею невозможно было общаться. Она была, можно сказать так, аутист. Сама Гелия выглядела и по облику, и по всему прочему женщиной европеоидной расы планеты Земля, как и отец. Её данные совпали с данными биометрического паспорта того парня – разведчика. Саму же мать Гелии тоже исследовали. Она полностью принадлежала к расе людей Паралеи. Франк выдвинул версию, что Гелия – следствие каких-то сверхчеловеческих экспериментов. У него были свои прозрения на этот счёт.

Старина Франк был влюблён и в Гелию тоже. Вот таков он, любитель Гёте и русской квашенной капусты, вечный юноша не только душой, но и телом, что позволяют сегодняшние возможности медицины. Одна из причин его охлаждения ко мне – ревность, соперничество. Да я… От меня осталась половина того человека, кто прибыл на Трол с Земли. Она измотала меня и сделала психом. Я безмерно устал от неё. Но все подходили к нашим отношениям с земными мерками. Наделяли её человеческой душой, а была ли она у неё?

А они? Коллеги, то есть. Делали свои выводы, исходя из того, что она земная женщина с соответствующим воспитанием и поведением. Откуда? Родилась неизвестно где, воспитывалась в какой-то пещерной коммуне. Дикая, непонятная. Я её, можно сказать, сформировал заново по земным лекалам. Она висела на мне мёртвой хваткой. Да я и против – то не был! Сам ничего не соображал… Вот тут бы тебе и вставить что-то вроде того, что я не простил её до сих пор за измену. А также добавить перетёртую до трухи банальность, прости и сбрось с души этот камень! Нет! Я и при её жизни не злился уже. Я сам в её же постели, в её доме присвоил себе другую девушку… А! Не присвоил, а влюбился по-настоящему!

Рита, – Передохни.

Венд, – Да чего ты заладила-то! Я не устал! Хагор уверял, что жители Архипелага и близко не подошли к возможностям науки земной, так что эксперимент исключается. Никаким гомункулом из колбы Гелия не была! Её родила женщина Паралеи! По имени Инэлия, жена Хагора. Сам Хагор работал там до своего бегства в некоем «Храме Жизни», но к тому времени, как он сбежал оттуда, он ничего уже не соображал, а сканирование мозга, которое нам удалось провести у него, ничего нам не дало. Он был сумбурен, вечно пьян, полубезумен. Что оставалось? А ничего. Мистика. И я махнул на всё рукой…

Рита, – Передохни.

Венд, – Я не устал. Все исследования были засекречены, закрыты. Нам не сообщали результатов. Кроме запрета мне взять с собой их на Землю, Гелию и дочь, я ничего не дождался. Никаких объяснений. Только резюме: они не люди. Опасные в силу их не изученности, живые программы, созданные с неясной целью, неизвестно кем и, возможно, для внедрения в наш земной мир.

Как после этого я должен был себя вести? Относиться к родному ребенку? Как царь Салтан к неведомой зверушке? В бочку засмолить, в море укатить? Как? Я на них, на ГРОЗ непогрешимую, наплевал и жил, как живут люди с людьми. Программа не программа, а я её любил. Я ей сказал: будем рожать им назло! Наплодим новую расу. Давай, моя девочка! Тем более, что ты произвела на свет красивейшее дитя. Она же оказалась мстительной. Она не прощала мне ничего, ни единого слова, что было сказано ей поперёк. Да и ревновал я её до потери ума, это правда. Она тоже дралась, будь здоров! Фырчала и царапалась как кошка. Я после таких атак оставался с разодранным лицом и, если бы не регенерирующие препараты, я постоянно ходил бы с фингалами под глазами и разодранным носом. Конечно, я прощал её всегда. После рождения дочери детей она уже не хотела, или не получалось больше, поскольку в ней что-то сломалось. И говорю это в сугубо конкретном смысле. Именно некая поломка, как ломается деталь в тончайшем, сверхсложном биороботе, созданным гением неведомой цивилизации. Она была художественное произведение больше, нежели живая женщина. И постепенно ко мне совсем остыла. Но не уходила. Пользовалась мною. Я же пользовался ею. Так и жили. А когда она меня доставала, я её просто учил, как учат сук пониманию своего места в мире земных людей, а не как она привыкла в своем полудиком обиталище.

Рита, – Ну, ты и экземпляр! К дочери – Салтан, к матери – султан.

Венд, – Да. Поучите меня морали, сидя тут на Земле. Гелия сама не хотела тихих семейных радостей. Не понимала, зачем они и нужны. Она жаждала яркости, всеобщего внимания и варварской роскоши. Я дал ей свободу, как мы привыкли это делать и на Земле. Но она, попав в тот местный, якобы культурный порочный круг стала просто сукой, и только мой поводок и держал её, чтобы она не лезла в их благоуханные мусорные кучи, именуемые «жизнью для избранных». А так? Она свалилась бы на самое дно, легко! А я не дал ей этого. Спас её ангельские потроха в неприкосновенной чистоте.

Рита, – Как же в таком случае «Дар Надмирного Света»? Который ты привёз с собой? Замена утраченной жены, вроде копии?

Венд, – Ничья она не замена! И уж тем более не копия. Это, чтобы поняла ты, как у иного коллекционера, нашёл однажды сокровище и понял, что душа обрела то самое, как говорили древние гадалки: «на чём сердце успокоится». Лучше уже не найдёшь, а худшее не надо!

Рита, – Всякий коллекционер – бездонная бочка…

Венд, – Чего вздыхаешь?

Рита, – Завидую, наверное… Для наших высоколобых умников она загадка. Земная женщина, почти земная. Но почему там-то жила? Откуда? Не сообщала?

Венд, – Слишком много вопросов и все неправильные. Для меня нет в ней никакой загадки. Не больше, чем в любой другой женщине.

Рита, – Наслышана, как ты и там размахнулся во всю свою молодецкую удаль, что и сам подтвердил. А уж изворачивался, расист-праведник! Впрочем, не ты и один… Если там женщины настолько неотразимы, стоит ли и удивляться тому, что многие из вас заводили там мусульманские семьи…

Венд, – Я не Геракл, чтобы лишать невинности нескольких девушек сразу. Да, юные девы, как ты выразилась, на Троле привлекательные… Там, знаешь ли, очень рано девушек приобщают к взрослой жизни. Не поторопишься сам, так тролли уволокут из-под носа или в свой Храм Надмирного Света, или в «дом любви» продадут. Мне была нужна девушка для постоянной и глубокой привязанности, единственная, а не разовая.

Рита, – Это-то понятно. Непонятно другое. Привёз её сюда зачем? Вырвал из родной почвы, подвергал её жизнь риску. И приживётся ли тут?

Венд,– Вопрос неправильный, потому ответа не будет.

Рита,– Кто дал согласие на её прибытие?

Венд, – Вайс.

Рита,– Не может быть! Зачем он…

Венд, – С тобой не посоветовался? Потому что я дал чёткий ответ на приказ возврата: «Без неё не вернусь! Можете списать меня как естественную или трагическую убыль и не нести за мою жизнь никакой ответственности». Но если начистоту, не хотел я там оставаться. По любому бы вернулся. Потому и не обманули мои истерики никого. Тот, кто хотел там остаться, оставались без всякого уведомления о том. Исчезали и всё. Ищи их, свищи их. Искать, конечно, искали, но не свистели слишком уж затяжным-то свистом. Свалил, сбросил все принятые на себя обязательства и обязанности, значит, ты барахло, а в ГРОЗ и без тебя обойдутся. А я потому и истерил, что не хотел там оставаться ни за что, а без неё… вернулся бы и без неё, только… Без неё ушел бы в монастырь. Принял схиму. Сидел бы в земляной норе без яств и услад земных. Самое мне там место. Да и то уверен, никто бы мне грехов не простил. Велики слишком. Я бы за это людей не прощал. Нэя говорит мне, что их Надмирный Свет дал мне, всё же, шанс. Но я-то их Надмирному Свету не подвластен. У нас, думаю, свой Судья есть над нами. Как думаешь?

Венд,– Если честно, меня волнуют дела земные. А загробные дали мне не ведомы. Если их кто-то для нас закрыл, значит и нечего о них размышлять. Я думаю о реально живущих людях. Как их спасать, целить, приводить в нормальное человеческое состояние. Реанимировать их совесть, вправлять ценностную шкалу. У тебя совесть болит, значит, она не погибла окончательно.

Рита, – Там у многих рациональное мышление распадается, трескается. Тверди-то земной нет под ногами. Чужое всё. Наше же мышление продукт нашей земной цивилизации, там оно пытается всё чужое пропускать через своё понимание, а у них нет ни наших ценностей, ни наших качеств, что прививают нам с детства. Ни открытости, ни доверия, ни бескорыстной дружбы, ни жалости. Женщина, старик, голодные бредут, или без дома валяются, где попало, им – по фиг! Девушки продаются, как мясо какое, хоть жри их! А каннибалы местные так и делают. Грязь, бедность почти повсеместно. Одежды носят годами, не снимая, те, которые бедняки. А богачи все запрятаны в своих неведомых для прочих оазисах. И ненависть такая густая, хоть режь её на куски, в горле застревает, дышать трудно, как влезешь туда в их скопища и мельтешение. И ведь при этом такие же как мы по виду. А серые от тоски своей. Их больная коллективная душа замутнена, больна, вот она их и давит. Девушек, самых прелестных, что у них там всё же появляются, сразу в разврате богачи топят, если они бедные. А бедных там большинство. Отмоют для себя, принарядят, подкормят и используют почем зря. Потом, как краска с личика облупится, выбрасывают за ворота своей чокнутой цивилизации в так называемые пустыни. Но пустыни, понятно, условные. Богачки все спрятаны в своих блаженных мирках. Да и у них, если честно, с подлинной человеческой свободой было не очень.

Рита- Тебе было их жалко?

Венд, – Было, только не всех и не всегда. А я и сам внёс свою долю искажения в их кривое жизненное пространство, не сделав его ни светлее, ни прямее, ни добрее. И если бы не Нэя, то каков был бы итог? Он был бы, как в детском стишке: «Круглый ноль такой хорошенький, но не стоит ничегошеньки…». Имею в виду плоды моей деятельности там…

Рита, – Ноль-то, может, и хорошенький, да ты-то мне таковым не кажешься, да и с собственным обесцениванием ты явно поторопился. А иначе, не позволил бы тебе Вайс взять с собою на Землю инопланетянку, раз это категорически запрещено, исходя из опыта всех предыдущих экспедиций.

Венд, – Стоп! А Разумову ребёнка-тролёнка почему позволили взять с собою на Землю?

Рита, – Да когда позволили-то? Разумов вернулся на Землю один, а ребёнок с Трола обитал на некоей планете «Бусинка», где его развитие и взросление строго отслеживалось.

Венд,– Не знал. Мальчишка этот от земных парней ничем не отличался, когда на Трол прибыл шестнадцати лет от роду.

Рита, – Так он же в земной колонии на Бусинке рос и воспитывался, а там, кроме землян, других не водится.

Венд, – Нэя является потомком тех землян, кто по несчастливой случайности попали на Трол первыми. Она по антропологии своей наполовину земная, а по внешнему облику земная женщина полностью. С одним лишь существенным отличием, что ей подобных тут нет.

Рита, – С ней всё ясно. С ней я ещё познакомлюсь поближе. Гелия тоже оказалась земной женщиной. Почему именно ты находил их?

Венд, – Не знаю. Потому что искал настырно, а местные… скажем так, не вдохновляли.

Рита, – А в чём отличие-то?

Венд, – Не знаю. Примерно так, когда спишь на постельном белье из синтетики. Внешне красиво и воздушно, а телу не комфортно. Другое дело натуральные ткани, бухнулся в постель, и никаких ненужных раздражающих ощущений нет.

Рита, – Сравнил же, практик! И всё-таки, история с Гелией тревожит меня.

Венд, – Тебе не приходило в голову, что за столько лет я и сам стал троллем? И прежним землянином уже не являюсь.

Рита, – Не возомни о себе, что ты тут исключение. Все, кто возвращаются, становятся иными. Иначе, чего бы я тут с вами драгоценное время теряла. Ты ведь просил Вайса дать тебе разрешение, взять с собою Гелию и подросшую дочь на Землю? Ещё тогда, когда Гелия была жива. Вайс же разрешил. Почему же ты не вернулся именно тогда?

Венд, – Потому что после этого разрешения она вскоре и погибла.

Рита, – Почему ты и тогда не вернулся?

Венд, – На вопросы столь интимного свойства я отвечать не буду, доктор Почемучкина. Во всяком случае, не тут. А ради заполнения твоих премудрых таблиц отвечу так. Решил заняться поиском смысла жизни, а когда этим озадачен, место, на котором ты и угнездился в глубоких раздумьях, значения не имеет.

Приход Риты в личный отсек Венда и его исповедь о последней встрече с Гелией

Она разлюбила меня. Калитка в волшебный сад её души захлопнулась навсегда. Как и почему это произошло? Я не знаю, но однажды обнаружил себя толкущимся рядом с ней, а она была уже далеко. Не со мной. Я стучался вначале робко: «Эй, это же я». Потом долбил грубо и ожесточённо, условная дверца была наглухо замурована, я всегда был снаружи, мог быть, мог отсутствовать, она не нуждалась во мне. В трольских деньгах, которые я там зарабатывал неустанным трудом на благо их процветания, она нуждалась всегда, и это была та ниточка, что хоть как-то нас связывала. Но я-то понимал, уйду я, найдётся другой, чьи карманы будут опустошаться с тем же святым и серьёзным выражением чудесного лица. Тот, кто гулял в волшебных измерениях, открытых ему этой женщиной, не стал бы возражать. Всё внешнее, по ту сторону калитки, не имело для него столь уж большого значения, так мне казалось. Хозяином сада был он, а все прочие жадно глазели извне на то, как он пожирал райские яблочки. Спросишь, чем же она платила мне за моё унижение? А тем, что иногда и швыряла в мою сторону то одно, то другое яблочко из тех, что не слопал её настоящий возлюбленный. Тебе странно слышать о таком вот моём попрании женщиной, когда прежде я всегда сам попирал любую из них, кроме тебя, конечно. Но в те светлые времена я пребывал в переходном возрасте от мальчика к мужчине и слишком был захвачен новыми ощущениями, а на твоём месте – месте первой женщины в жизни мужчины – могла быть любая. И жаль, конечно, что моей первой женщиной оказалась ты…

Я очень хорошо помню тот день, когда увидел её в последний раз. За два дня до её гибели. Она вдруг неожиданно приехала ко мне через подземную дорогу в мой подземный жилой отсек. Она была давно своя, и её пропускали к нам. Все её знали как мою жену. Я был удивлён. Она не делала так давно. Она вошла ко мне. Я сидел к ней спиной. Я отобрал у неё код допуска в помещения подземного города после её скандалов и пьяной одной выходки. А добряк доктор Штерн одарил её кодом допуска на любой объект, мне в пику, как бы. Вот, мол, она тут своя, а твои выкрутасы пусть при тебе и останутся.

Я был погружён в свои мысли, очень далёкие от неё. Но сразу почувствовал её, даже за стеной, пока она открывала дверную панель. Я не повернулся к ней. Как и прежде она вдруг накрыла меня облаком своих волшебных духов, чью химическую формулу так и не удалось расшифровать. Хотя и очень хотелось. Они действовали очень сильно на сексуальное влечение. Странным было уже то, что она ими воспользовалась. Она перестала их использовать давно, мне в отместку, зная, что я от них плыву. А тут…

Она обняла меня сзади и прижалась подбородком к моему затылку. А потом стала массировать мне шею. Это было настолько из прошлой нашей жизни, что я оторопел и ничего ей не говорил. Последнее время нельзя сказать, что наши отношения улучшились, но у нас наступила взаимная усталость. Я её не перевоспитывал, только иногда навещал, следил за нею, и она ничем, чтобы особенно-то скандальным, не проявляла себя. Не сквернословила, не дралась, не делала диких публичных сенсаций и не позволяла своих выходок и вызовов мне в присутствии подчинённых. Она обожала обзывать меня, если рядом находились посторонние люди, непотребными словами, не будучи такой в повседневности, если это касалось других. С другими она была сама деликатность, культурна и обворожительна. Правда, по этому поводу я мало и переживал, не беря в расчёт мнение троллей на свой счёт. Чего они там себе думали или не думали. Сами себя они тоже не щадили. Ссоры, драки, ругань были у них в порядке вещей в отношениях между близкими людьми и не близкими тоже. Это была своеобразная норма их отношений. И наш ЦЭССЭИ не был исключением, разница была в накале и открытости их неприязни за стенами. А у нас они прятали себя за фальшивыми, благопристойными социальными масками. Но перед своими коллегами и младшими подчинёнными десантниками, понятно, мне было не всё равно.

Возможно, уже наступило истощение с обеих сторон. К тому же мы были озабочены возросшей активностью диверсантов, и мне было не до неё. Она сказала своим прежним неповторимым голосом, что соскучилась по прежним нашим откровенным разговорам, и ей одиноко. Её поразило странное видение из серии прежних навязчивых приступов, вовсе не похожих на сон, но другое по смыслу. Она в прежних своих…

Как бы это объяснить? Это было нечто вроде переключения её сознания на другую реальность. Так будет точнее. Сама она в это время просто отключалась от действительности, могла упасть, если это накрывало внезапно. Но ничего общего с эпилепсией, понятно. Вроде обморока, если для окружающих. А она в такие моменты летала в хрустальных и разноцветных мирах, жила там, а приходя в себя, плакала от их утраты. В этот раз ей привиделось, что её хрустальный сад облетел, остались лишь чёрные стволы, мёртвые и страшные. Но вдруг ей открылось наше земное небо, а она не видела его никогда, не считая тех фильмов, которые я когда-то ей показывал в наш давний медовый период взаимного очарования и подлинного её интереса к тому миру, который и породил меня. А потом уж каких только бранных слов она и не изобретала, чтобы обругать нашу Землю. И вот вдруг неведомая сила, как она выразилась, перенесла её под бирюзовое небо с перистыми розовыми облаками… А потом произошло вот что…я тоже увидел это. Просто очутился в том месте, о каком она и говорила.

Тут я должен тебе пояснить, что у моей трольской жены была такая способность, – она умела вводить меня в то состояние, какое ей и было необходимо для той или иной её цели. Другое дело, что особых целей в отношении меня у неё не было, к сожалению, кроме как денег побольше вытрясти. Не любила она меня, вот в чём дело. А поскольку я привык к тому, что у женщин от меня башенку их, зачастую и ажурную, лёгкую, конечно, сносит напрочь, то такое её ледяное отношение меня удручало очень сильно и больно. Она была подобна непробиваемой броне в этом смысле, так что ради её редкой благосклонности чего бы я и не отдал. Чего уж там местные трольские деньги, себя был готов отдать на поедание. Но лишь частично, чтобы совсем уж с душой не расстаться. Но это так отвлечения в сторону.

Действительно, ярчайшее земное небо распростёрлось над безмолвной пустыней. И так было оно реально и необъяснимо, великолепно и обширно, что я ощутил дрожь в ногах. А вокруг никого. Где Гелия? Где всё прочее? Тут уж ничего не оставалось делать, как брести куда-то, поскольку я вначале решил, что умер по неясной причине. Думал, Гелия чем-то поразила меня и отомстила тем, что жизни лишила, а это и есть посмертный мир. Ещё и порадовался, как отлично, что смерть не причинила никаких страданий. Брести пришлось долго, так что тошно стало, но некая сила, по ощущению внешняя, толкала вперёд. И внезапно, как декорацию сдёрнули, без всякой постепенности, а мгновенно я очутился на зелёной поляне среди синих цветов. Я был там не один.

Я увидел вдалеке какую-то пару – мальчика и девочку, играющих в свои милые юные игры. И эта девочка, как понял я сразу же, наша с Гелией дочь, но уже взрослая, ведь в то время, о каком я и веду тебе своё повествование, дочка не была взрослой. А мальчик был тот самый, один из тех, кого мы ожидали в составе экспедиции. И он скоро у нас в подземном городе и появился… К сожалению, вся остальная экспедиция, исключая ещё одного героя, погибла… А тогда я лица Антона не знал, а ведь именно об Антоне я и веду свою речь. Вот как такое могло быть? И что было?

Ты, я вижу, слушаешь меня без всякого доверия, как очередной бред, но не прерываешь, поскольку я твой пациент, и ты готова ради моей внезапной благосклонности терпеть любую чушь моего изобретения. Только всё так и было. А у девушки – дочери моей был наряд особенный. Платье алое. Она потом именно в нём была запечатлена на одном снимке, которым тот самый мальчик Антон Соболев украсил своё жилище. А я платье то на ней никогда и не увидел, чтобы вживую. Антон потом говорил, что она его лишь раз и надела, а потом куда-то бросила. Нэя платье для Икринки сотворила, а Нэя та ещё искусница, способна творить реально ангельские одеяния…

Внезапно я очнулся и сказал Гелии: «Почему же платье красное»? Не знаю, зачем и спросил. От изумления должно быть. А она мне ответила: «Плохой знак. Платье красное. Знак гибели». «Чьей гибели»? – спросил я. Она не ответила ничего. А я вспомнил, что в день гибели Нэиля сама Гелия была в алом платье Нэиного изготовления. Нэя не хотела то платье шить, а Гелия настояла. Взбрела ей вдруг в голову такая вот идея… Но думаю, платье было не причём. Так уж там всё сошлось…

Тут она вдруг обняла меня настолько с забытой нежностью, не притворной ничуть, а с тою самой, когда, будучи девочкой чудесной, любила меня… У меня сердце и без того еле стучало от пережитого только что бреда, а тут едва не остановилось… Я сразу понял, что ни на самую чуть я не разлюбил её, и никто мне не нужен, как она… И что бы я ни отдал за возврат её любви… А она вдруг и говорит, шепчет в уши, что пришла меня простить, а я, как захочу.

«Ты, как хочешь», – сказала она, – «Можешь, прости. Нет, не прощай». Не прощать? Да я всегда её прощал! Как никогда и никого ни до, ни после. Когда-то мы жили с нею в этом отсеке, моём персональном, ещё в бытность нашей совместной жизни здесь после того, как я нашёл её в горах. Это было в другой жизни уже. В другой эпохе для нас, так далеко мы с нею успели разбежаться. Я уже давно жил здесь, как в монашеской келье, поскольку ни одна женщина после неё не переступала моего личного условного порога. Но всё вдруг вернулось. Как будто и не было кошмарных совместных лет, и мы жили всю жизнь с тою же влюблённостью, как в начальные годы. Как будто кто-то свыше знал всё уже заранее и вернул ей в её последние дни все те чувства, которые она умела испытывать прежде. Как будто открылась неодолимая твердь между временами и впустила нас в утраченное время, где всё повторилось…

Всё было как тогда, когда она жила у меня до рождения дочери. Её волосы в кристаллах сверкали, как ночное трольское небо с его созвездиями. Она распустила причёску, как она всегда делала, любя меня, и заколки посыпались, стуча камнями. Их не было жаль, они же были искусственные. Она вернула мне прежнюю любовь и меня прежнего себе. И я подумал, а где она таила все эти чувства? Всё это время? Значит, в ней ничего не умерло, а только было где-то спрятано от меня за мою утрату человеческого достоинства и за моё человеческое падение?

Глаза у неё по-прежнему плакали, как и тогда, когда я измывался над ней. Но сейчас мы любили, и я спросил: – «Почему? Ведь ты испытала прежнее счастье. Я же почувствовал, увидел». Она сказала, что нельзя испытать прежнее счастье. Счастье оно всегда и только настоящее. К нему стремятся, чтобы его испытать, а в прошлое стремиться невозможно, его уже нет.

Она вскоре ушла. А я остался в эту ночь в своём отсеке, давно ставшем одиноким лежбищем, где она оставила запах своих духов и заколки с камнями. Я всё ещё дышал её присутствием и думал о том, что теперь наши отношения не будут прежними, дикими для окружающих и мучительными для нас. Я понял, что она всегда любила только меня и отняла у меня всё за моё, повторюсь, недостойное землянина поведение. Я ещё не понимал, что её странное возвращение было послано мне как наказание за всё то, что я натворил с этой женщиной, и с собою тоже. Потому что через сутки она была уничтожена вместе с теми зданиями, куда упал «Финист», где был расположен их Телецентр, и с прочими жизнями погребена там.

«Антон, ты хотел бы всё забыть»?

Рита, – Антон, как ты понял, что девушка, дочь Венда, является не совсем человеком, а посланницей или представителем другой неизвестной звёздной расы? Какая она была? Опиши.

Антон, – Она была земная. Но там, на Паралее, это потрясло. Там ведь не могло быть земных женщин, как нам объясняли. Увидев её, я забыл, что это другой мир. Я как будто попал в своё родное Подмосковье. Европейская девушка, русская. Мягкие черты лица, нежная северная красота, милая угловатость движений, она меня стеснялась, и это было так необычно, так по земному. Волосы длинные и светлые, слегка струящиеся, мягкие очень. Даже имея там, на Троле, местную жену, я втайне скучал по нашим девушкам. Жена моя была чудо, конечно, но она была одинока, как и я, и всё произошло больше от взаимного одиночества, чем от сильного влечения. Во всяком случае, у меня было так. После гибели моей жены Голубики от руки маньяка, – просто потому, что она проходила мимо в неудачный час, а он именно в тот час решил хоть кого-то убить, – я уже не хотел связи ни с кем из местных. В них чего-то не хватало, чтобы возникла любовь. Я остался один и страшно скучал.

Впервые дочь Рудольфа я встретил в горах, когда мы с коллегой проверяли наши объекты с наземной робототехникой. Но я и понятия не имел, что она дочь Венда. Она почему-то стояла на выступе скалы, а к самому выступу не было доступа. Только если сверху. Мы поразились, как она попала туда? Пока мы искали площадку для приземления, она пропала неизвестно куда. Спряталась. Мы не нашли никакого входа ни в какую пещеру, скала была гладкой и монолитной. С того дня меня стали преследовать сны. Преследовать не то слово. Они настигали меня как неземное блаженство, и я их ждал. Я жил в тех снах реальной жизнью с незнакомкой, и потом, когда я нашёл её, сны стали уже подлинной реальностью. А тогда они были вроде как пророческие или провидческие, как правильно? Я думал, это расстройство психики, усиленное сексуальным голодом. Но я мечтал найти ту девушку. Я был убеждён в её реальности. После каждого очередного сна я запоминал её всё лучше и подробнее. Я никому ничего не рассказывал, я имею в виду врача, мне самому нравилось такое расстройство психики, если это было оно.

Но думаю, что было другое. Это и был контакт. Он произошёл при первой встрече, и она выбрала меня. И вскоре я нашёл её. Я не верил своим глазам, настолько девушка была земной во всём. Впоследствии, всё же, я убедился, что земной она не была нисколько. Нет, во внешности это выражалось. Вероятно, внешне она была, – если быть объективным, а объективным я быть не мог, – достаточно простой, обычной. Я же шёл за нею, как железный болван за неодолимым и мощным магнитом. Такого не было со мною никогда раньше, хотя я видел девушек у нас на Земле гораздо ярче, красивее, чем она. Она была как вспышка. Я видел только её, а всё остальное погрузилось во мрак или так, серый фон, размытый и неинтересный. Удивительно также, что местные её и не выделяли никак. Не обращали внимания, она была для них, как и они сами. Почему? Если мне показалось, что она находилась в сияющем коконе? Я не знаю, какой они её видели. Я привез её к себе в то жильё, которое мне выделили как семейному ещё тогда, когда я женился на Голубике по их местному обряду. Помещение так и оставили за мной, когда Голубики не стало, поскольку жилой корпус в «Зеркальном Лабиринте» был наполовину пустым.

У Икринки были только дед и бабушка. Не очень здоровые оба, а то, что она дочь Рудольфа, я не знал тогда. Хотя я это уже говорил. В ней изначально отмечалась двойственность. Убогое воспитание, неумение толком читать и писать, по-местному, понятно, хотя она куда-то там и ходила, в какую-то школу. И одновременно – удивительно развитая речь, тонкое понимание других. Она обладала, ну, чисто-земными манерами человека, получившего изящное даже воспитание, а уж никак не в местной деревне. Она и выглядела как утончённая девушка из их столицы, с умными, всё понимающими глазами. Она уверяла, что это влияние её дедушки. Мне трудно об этом судить, ведь он был алкоголик. Всё, что произошло потом, было как в беспамятстве. Личный самоконтроль не сработал, но она всё поняла и простила меня, полюбила сама. Её лицо мне трудно описать или объяснить. Внешне, повторюсь, оно было милым юным, но в глубине его будто таилось какое-то иное изображение, словно поверхностное лицо наслаивалось на что-то и ещё, и это «что-то ещё» и было потрясением, когда его удавалось ухватить зрением. Но оно тут же ускользало, оставляя в глазах мерцание и временное отключение сознания. Так бы я это объяснил.

Куда-то я уплывал или проваливался, нечто и видел, ощущал, но всё забывал мгновенно, как выныривал в измерение Паралеи. В остальном мы с нею жили как земные люди. Она очень быстро освоилась, вроде и всю жизнь прожила на Земле, забыв свою Паралею и её обычаи начисто, и не имела к ней и отношения никогда.

Потом уже я часто спрашивал себя: какой она была? На самом деле? Как-то я проснулся ночью. Возникло чёткое ощущение провала куда-то, я открыл глаза и увидел, что комната погружена в зелёное мерцание непонятной природы. Она спала рядом, я взглянул и увидел, что её лицо светилось фосфорическим каким-то светом, оно казалось стеклянным и не живым. Я в ужасе стал его трогать, но кожа была живой и мягкой. Стало жутко, непереносимо страшно от необъяснимости происходящего. Я стал её будить, меня ударило словно бы внешней силой, подбросило, и я резко очнулся. Хотя помню ясно, что не спал. А от удара болела потом спина и все внутренности как от порядочного сотрясения.

Она тоже проснулась. Никакого свечения уже не было. Её лицо заиграло всеми оттенками чувств и желаний живой девушки, она засмеялась над моим страхом, сказала, что я трогательный как маленький ребёнок, которому приснился кошмар, но она любит меня всякого и рада тому, что я открыт ей не только дневной, фасадной стороной, но и тайной, беспомощной, человеческой. Но я знал тогда и уверен сейчас, что сном это не было. Думаю даже, что тогда и был визит её Зелёного Луча, чего он припёрся, не знаю. Чего проверял или уже тогда хотел её утащить? Но не решился при мне. Пожалел гад кристаллический, или какой он там был? Кто или что? Я трогал её живот, и ребёнок там бился настолько сильно, что она со стоном не могла вздохнуть. Словно нечто привело и его в неописуемый ужас, если, конечно, они там внутри ещё не рождённые могут испытывать ужас. Но мне так показалось. Я гладил её живот, и ребёнок внутри успокоился. Она тоже.

А так, если не то, о чём я рассказал, в ней и не было никакого второго плана, в смысле скрытности или второго дна, как говорят в случае неискренности о человеке. Нет, она была мне открыта, ничего тёмного в ней не было. Она была как прозрачный ручеёк, и глаза прозрачные, зелёные в синеву, как вода реликтового земного озера Байкал в лучшую погоду. И голос был как ручеёк, негромкий и нежный. Он ласкал сам по себе, будто физически гладил кожу. Но именно глаза и были неземные. Из них временами глядел какой-то мудрец, мало соответствующий молодой девушке. И это тоже было малоприятным моментом. Я настолько сильно любил её, что плохо работал, почти не ел и мало спал. Похудел. Но потом, привыкнув к совместной жизни с нею, вошёл в норму.

Какие у неё были отношения с отцом? Не было никаких отношений, в смысле общения. Она его игнорировала. Он принимал её отстраненность, но переживал по этому поводу. Мне он дал вроде бессрочной увольнительной, не грузил тренировками, работой, хотя и зачислил в свой корпус десантником. Прежним после неё, её ухода, я уже не стал. И не хочу. Любила ли она меня? Иногда казалось – очень. Иногда – что нет. Я понимал это так, что она с лёгкостью может покинуть меня, а я уже нет. Не смог бы.

Из-за пустякового случая она ушла от меня в свой Зелёный Луч вместе с нашим не рождённым ребёнком. Хагор, её дед, говорил потом, что без её воли эта хрень – Зелёный Луч никогда не смог бы забрать её. А тогда ночью что было? Я же видел, она была даже приподнята над постелью, если это не было сном, моим кошмаром. Но я уверен, что нет. Он утащил бы её по любому. Они затратили колоссальные усилия, чтобы просто так уйти без результатов. Вот если бы я всё знал заранее, мы спрятали бы её в подземельях, куда этот инопланетный скальпель не смог бы и проникнуть. Но кто знал тогда?

Пустяк как камешек породил лавину, сброс, и она оказалась там, на дне того горного ущелья. У той самой столовой горы, где я и увидел её в первый раз. Чувствовал ли я разрыв в интеллектуальном, духовном и прочем плане? Нет. Ничего этого не было. Не Земле с иными представительницами больше возникает непонимания и отчуждения, чем было с ней. Мы были с нею единым целым существом, не способным ни к какому разъединению.

Рита, – Ты хотел бы сохранить в памяти события, причинившие тебе сильнейшую психическую травму? Ты хочешь забыть её?

Антон, – Нет. Я ничего не хочу забывать. Я хочу хранить все события в себе. И её тоже. Хранить в себе.

Рита, – Зачем? Если такая память будет мешать тебе – жить новой и полной жизнью?

Антон, – Если её не будет во мне, значит, я буду кем-то другим. Я не хочу. Только благодаря тем событиям на Троле, я и стал тем, кем я являюсь сейчас. И возвращаться в прежний наивный инфантилизм я не хочу.

Рита,– Тебе будет трудно жить с таким грузом в твоей сознательной активной памяти.

Антон, – Нет. Мне не трудно, мне необходимо жить с моей, какая она ни будь, памятью. Перезагрузка сделает меня биороботом.

Рита, – Твоя активная память всё равно сбросит лишние страдания в подсознание. Только процесс очищения займёт долгое время. Ты всё равно забудешь её. Но это будет стоить тебе больших нейро – энергетических затрат.

Антон, – Нет! Я не хочу ничего забывать. И её не хочу терять повторно, уже в своей памяти. А эти, как вы говорите, страдания, самая большая ценность для меня. Я всё хочу оставить, как есть.

Самый закрытый человек из состава экспедиции, прибывшей с планеты Трол

Рита, – Арсений, ты не считаешь, что Антон Соболев очень наивный человек? Такое чувство, что он большой ребёнок. Он же был твоим младшим коллегой.

Арсений,– Нет. Не считаю. Антон – чистый и доверчивый парень, но мужественный и чрезвычайно выносливый. А поскольку он переживает на данный момент глубокую личную трагедию, не хочу я его обсуждать.

Рита, – А что ты можешь рассказать о своих взаимоотношениях с Вендом?

Арсений, – У меня не было с ним никаких особых взаимоотношений. Мы работали в разных уровнях планеты, если можно так выразиться. Да и не общались, по сути-то. Когда-то в самом начале если, да и то поверхностно и настолько редко, что я даже не помню, о чём вообще мы говорили. Если кто-то уже сообщил, что я его не любил, а ты решила, что уж тут-то я вывалю на его голову всю мыслимую и немыслимую сорную чепуху, то это не про меня. Рудольф необычный человек, так я считаю, хотя внутренне он не всегда был идеально сбалансирован, как было свойственно Разумову Рудольфу Горациевичу. Так ведь Венд был и моложе гораздо Разумова, менее опытен. Всю науку управления постигал на месте, и я считаю, что справлялся, что дисциплина была на высоте, как и сама жизнь коллектива в целом дружной и слаженной.

Ну, а если и были какие-то эпизодические происшествия, они как-то разрешались, – мы были там всё же не роботы, а живые люди. И все они были разные, в основном молодые и уже успевшие споткнуться там, откуда их и высылали на Трол. Венда любили и не бузили. А Рудольф чётко вписался в тот алгоритм, который был сформирован предшествующими ГОРами, вследствие чего система не пошла вразнос, как оно бывает в иных космических и удалённых колониях, когда один ГОР сменяет другого.

Я никогда не претендовал на роль его друга, хотя если быть честным до конца, вначале я хотел общения с ним не только служебного. Можно так сказать, что он игнорировал меня, а я отвечал ему тем же, а чтобы умышленно в силу неприязни мы избегали один другого – этого не было. Не знаю, почему многие так считали. Меня уже не впервые спрашивают о наших неприязненных отношениях. Не было ничего подобного. Напротив, Рудольф иногда и выручал меня, когда была в том необходимость. Он вообще был справедливым и надёжным, если что…

Рита, – Если что?

Апсений, – Да мало ли чего там происходило. Прожить столько лет в сложных условиях вдали от Родины невозможно без сплочённости, личной открытости, а у нас там в этом смысле всё было в порядке. Никто там не утратил своей человечности, никто не пошёл вразнос или кубарем под откос, что называется. И заслуга Рудольфа одна из основных, так я считаю.

Рита, – Что ты помнишь о Гелии – его жене? О её старых родителях Хагоре и Инэлии?

Арсений,– Чего мне помнить чужую жену? Если только сказать о том, что она была то, что называют блеск и ослепление. Это правда. Может, по мальчишеским ещё годам я тоже был влюблён в неё, как и многие у нас там, только я забыл об этом. А Инэлия не была старухой. Хагор – да, был больной старик, а Инэлия цветущая и молодая женщина. Всегда думал, что она старшая сестра Гелии, но Хагору зачем-то было надо всем внушать, что она его жена.

Рита,– Опиши мне её. Она ведь тебе нравилась? О ней мало кто способен рассказать внятно. Или почему-то не хотят?

Арсений, – Описать Инэлию не просто. Она могла пройти, проскользнуть мимо так, что человек даже того не замечал, – как невидимка какая. А могла ослепить внезапно и ввести в состояние потрясения. Если ты подумала, что я был в неё влюблён, то отнюдь не то определение. Она могла обжечь, но не как огонь, а как ледяной поток в очумелый зной. Она знала о своём воздействии на мужчин и боялась сама своего же воздействия, поэтому прятала себя в уродливые несуразные одеяния. Она не была самкой, но вызывала именно такого рода желание – просто хватать её, забывая обо всём. Не самое возвышенное отношение, знаешь ли. Она не поддавалась пристальному разглядыванию или изучению, быстро перемещаясь, убегая или откровенно прячась от любого пристального внимания. Казалась зыбкой и текучей, неуловимой какой-то. А если бы она вздумала остановиться, задержаться рядом, то тогда… Это было как удар между глаз, как невозможность сделать выдох после глубокого вдоха. Инопланетная русалка, одним словом. Недобрая и непонятная.

Предвижу твой вопрос, почему недобрая? А потому, что холодная, не дающая ни капли того, что принято называть женским обаянием, особой душевностью или убаюкивающим расслабляющим воздействием. Когда ей не надо, её и не заметишь, а когда ей придёт блажь поиграть с кем угодно, кто попался на пути, она прильнёт так, что не отклеишься. Опять же, если ты решила, что во мне проявилось некое недоброе чувство к Инэлии, это не так. Она заставляла думать о себе, внушала непристойные мечтания, осуществлять которые не собиралась. И я уверен, что она воздействовала так умышленно. Входила в бессознательные уровни человека, превращая психику намеченной жертвы в вихрь, в пылевой смерч, поскольку с нею было связано много скандалов. Она же просто блаженствовала, когда ей удавалось вовлечь в эти скандалы старого ревнивца мужа или телохранителя своего Хагора, не знаю, кем он был для неё.

По поводу того, что она была сестрой Гелии, это я сказал для понимания их с Хагором возрастного соотношения. Я же знал, что это было не так. Как-то я и сам едва не оказался вовлечён в подобный позорный расклад. Я едва не набросился на старика с кулаками, когда он оттащил от меня свою ундину-пиявку, как обзывал её Венд. Он-то был от неё как-то защищён. Всё же муж её дочери, и она с ним не бесчинствовала как с прочими, кого подвергала своим весьма странным психологическим тестам. Многие просто теряли сон и аппетит, всюду ища эту сухопутную русалку-оборотня. А найти её тогда, когда она не хотела, было невозможно. Нечто вроде мимикрии. Не знаю, как ей это удавалось.

Она часто купалась нагишом, игнорируя мужской состав базы, когда наши молодцы совершали коллективный заплыв в озере, ближайшем к наземному выходу из подземного города. То озеро было глубоким и завораживающе – красивым. Столь же завораживающей была и она. Она появлялась ниоткуда как дух озера, просто выныривала и потом по мелководью брела к берегу у всех на виду, сверкая ослепительной наготой и искрящимися, как белейший иней, волосами. Она казалась в такие минуты полупрозрачной, сотканной из света и воды, изящной и скользящей, как невозможно и представить это земному человеку. Было от чего потерять голову.

И всё это был, уж поверь, осознанный соблазн далеко не юной девушки, а может даже и не женщины, если в нашем понимании. Она в такие мгновения не ведала стыда или малейшей скованности, она будто была одна, зная отлично, что ей ничего не угрожает от дисциплинированных космодесантников. А вот если бы это были уголовники или иной сброд Паралеи? Ну, тут я думаю, она бы поостереглась так рисково играть. А может, у неё имелся и арсенал защиты, этого никто не проверил, если на себе.

Если ты думаешь, что она совершала при этом некое эротическое шоу, то ничего подобного не было. Ничего соотносимого с земным пониманием сексуального соблазна. Хотя это был именно соблазн, именно что сексуальный и экстремальный. Никому не удалось заснять её в такой миг. Она вовлекала всякого зрителя в своё феерическое потустороннее пространство, где находилась сама в этот миг, насылала нечто, что я назвал бы наваждением, даря при этом, как я думаю, каждому нечто индивидуальное, и просто уходила, когда ей надоедало играть с домашними зверями в их условной клетке. А потом вела себя как та, кто не имела к этому никакого отношения.

И тогда возникало нешуточное сомнение, а была ли та купальщица ею, Инэлией? Или это, как сказал однажды Разумов, был игривый дух горного озера, только по собственной прихоти завладевший внешностью тихой и прекрасной Инэлии? Был принят или правильнее обозначен без всяких слов уговор, хотя как может быть уговор без слов? Никогда не обсуждать все странности и непристойности, связанные с Инэлией. К счастью, её терпели недолго, она со своим Хагором быстро исчезли с территории нашей базы, как и из нашей жизни.

Рита, – Ты так самозабвенно рассказывал про Инэлию, что у меня сложилось впечатление, что ты пытаешься ею заслониться от кого-то ещё. Нет? У тебя была там некая травма личного свойства? Ты имел там возлюбленную или просто подругу?

Арсений, – Не было у меня никакой возлюбленной, а подруга, пожалуй, и была. Одна не совсем молодая актриса, да и я был к тому времени не так чтобы и юн. Её звали Ифиса. Милая и добрая женщина, к тому же уступчивая, хотя и не бескорыстно, на любые желания. Одно было плохо – слишком уступчивая, и не только мне одному. Я был с нею достаточно долго, но не был ей дорог, как и она мне. Мы с нею то расставались без всякой печали, то встречались опять без запойной, понятно, страсти. Но пошлости между нами не было ни малейшей. Очень тонкая и искусная женщина. Местная гейша, одним словом, специалист по рассеиванию скуки. Когда надо, она молчит, когда надо – щебечет глупости, а захочешь, так и пофилософствовать может вполне себе любопытно.

Её Венд не выносил, насколько я помню. Когда её видел, его буквально коробило. Не знаю, что их связывало, а может, ничего и не связывало, просто он был ханжа. А вот доктор, так тот таял и благоухал в её присутствии. Доктор был большой любитель женщин, но отчего-то это таил от всех, считая себя образцом безупречности для нашего молодняка, не будучи для них этим образцом ни в коей мере. Если только предметом для ленивых, добродушных вполне себе насмешек, поскольку Франк не вдохновлял особо-то на искромётные шутки никого в виду своей реальной, а не мнимой безупречности. Доктора Франка любили все. Даже Рудольф Венд, которого, пожалуй, единственного из всех нас доктор и не любил.

Рита, – Ты не прав! Франк любил Рудольфа, потому и страдал за него. А Ола? Дочь одного из управителей Паралеи?

Арсений, – Я никогда не знал девушку с таким именем. И если вы отлично понимаете, что я лгу, то вы должны понять и то, что о ней я говорить не буду никогда и ни с кем. Если вы не хотите, чтобы я вас ударил, а мне скандал предпочтительнее сладко-задушевных разговоров о том, кто и кого любил на Паралее, то позвольте мне уйти. Думаю, что с Рудольфом Вендом вам всегда есть о чём поговорить. Ты настолько преобразила его, и как я заметил, это у вас взаимно.

Рита, – Можешь и уходить. Я не возражаю. Только напоследок расскажи мне о Нэе. Что думаешь о ней?

Арсений, – Нэя? Когда-то я увидел её первым в их столице. Она подбежала к стеклянной двери и застыла в раздумье – войти или нет? Дверь вела в лавку продавца всяким древним хламом, и чего она там забыла, я не знаю. Она так и не вошла, а я запомнил эти короткие мгновения, её воздушный силуэт, но понял это только тогда, когда увидел её в ЦЭССЭИ и сразу узнал. Просто и сразу. Хотя до этого и в голове её не держал.

Потом я думал о том, что она была из тех женщин, что могла бы стать моей навсегда. Попадись я ей в ту самую особую минуту, когда она была свободна и жаждала найти своего единственного. И если бы я попался ей, что называется на судьбоносной тропе, чуть раньше Венда, то ему уже нечего было бы делать рядом с нею. Не думай, что тут самонадеянность, – я просто знаю. Я понял это в тот день, когда она так и не открыла ту дверь, а сам я замешкался отчего-то и не сделал того сам. Мне так хотелось, чтобы она вошла, и я как-то чувствовал, что именно я и есть её цель. Но моя всегдашняя нерешительность, заторможенность в самые решающие моменты, да и просто родовая какая-то невезучесть и сыграли против меня.

Впоследствии мне всегда казалось, что кто-то направил меня туда в тот самый день и час, а не просто так я там оказался. Но кто это был? Почему я туда впёрся, в ту лавчонку, чего я там ждал? Я не помню, но чувствую как-то, что этому предшествовали какие-то необычные события, встреча с кем-то и обещание чего-то очень важного и необходимого мне. И не могу вспомнить, а вот определённый обрыв в моих воспоминаниях есть, некие слепые пятна, тревожащие меня включения чего-то, что я хочу открыть как ту сферу…

Рита, – Чего же ты замолчал? Какую сферу?

Арсений, – Я сказал сферу? Я и понятия не имею, о какой сфере я говорил?

Рита, – Знаешь, Арсений, исследования выявили некое неясное нашим специалистам воздействие, оказанное на твои мозговые структуры. Или это был кто-то. Тебе ввели некий код, закрывший доступ в определённые зоны твоей памяти, и код этот не поддаётся вскрытию, пониманию. Я не должна была тебе этого говорить, но ведь ты и сам нечто ощущаешь?

Арсений, – Иногда.

Рита, – Хочешь, можешь уйти, если тебе тягостен разговор со мною.

Арсений, – Нет. А сферу я помню, хотя и не помню, где я её видел и у кого. Такой небольшой отполированный и каменный шар, изображающий планету Трол. В структуре шара имелась некая голографическая настройка, поэтому казалось, что по сфере двигалась облачность, то открывая, то закрывая континенты, полюса и океан. А потом появился человечек в полёте, с крыльями как у птицы. Нет, вернее, как у насекомого. Сфера открывалась на две половины, но, когда она закрылась, следов соединения двух частей заметно не было. Абсолютный монолит. Кажется, её я и искал, когда бродил по лавкам всяких старьёвщиков. Но так и не нашёл нигде.

Что же касается Нэи, то мне очень приятно о ней говорить. Она похожа в чём-то на Гелию, в том смысле, что, встретив её, словно переходишь за грань обыденности, и тебя охватывает радость от того, что чудо вовсе не выдумка фантастов и сказочников. Только в отличие от Гелии, она никогда не оставляет после себя горечь от недосягаемости чуда для тебя лично. Напротив, возникает полная уверенность в том, что, если есть она, Нэя, как явление, есть и похожие на неё, и они обязательно встретятся тому, кто к этому стремится. Очень влекущая к себе женщина, но не так как Инэлия, поскольку в ней нет и не было никогда никакой двусмысленности, острого соблазна и искушающей игры, за которыми скрыта холодность и себялюбие, – обещание себя всем и сокрушающая фига в нос при малейшей неосторожности приближения.

Нэя сразу и чётко очерчивает ту дистанцию, которую чувствует всякий способный к тонким чувствам человек. Она милая и добрая, искренняя, как будто давно родная, совсем такая же, какой была и Ифиса, но, понятно, без доступности любому желающему расположиться по-свойски с нею рядышком. Вот такая она, Нэя. В ней собраны все лучшие качества лучших женщин, каких я встретил в Паралее, и полное отсутствие свойств отрицательных, какие у них наличествовали.

Рита, – Одним словом, звёздный ангел, как и называет её Рудольф. И понятно, без изъянов и искусно замаскированных щербин?

Арсений, – Маскировка может быть искусной, но не может быть долговременной. А изъянов лично я не разглядел. Да и потом, о чём речь? Я ведь не её внешность обсуждал. Я говорил о Нэе как об уникальном и одухотворённом существе, неизбежно проявляющем себя в контактах с окружающими людьми. А внешность, что её и обсуждать-то. Милая девушка, каких полно, и от земных женщин сразу не отличишь, если особо не приглядываться.

Рита, – Первым мужем этой милой девушки был пришелец из неизвестного созвездия, обзываемого Рудольфом «Созвездие Рай». Не думаешь, что тот пришелец оказал на неё очень сильное воздействие, отчего она и отличалась настолько от прочих женщин Паралеи?

Арсений, – Чем же отличалась? Для Венда это так, раз он её выбрал себе. А для меня такая же, примерно, как и все прочие…

Рита,– Опровергаешь сам же, что только что о ней и рассказал. Ну, да ладно. Какое-то мнение ты составил о тех пришельцах?

Арсений,– Они играли с нами в мистику, потому что считали нас недоразвитыми существами. Мы же не мистики, и мы не искали с ними контакта, как с чужеродной нам, я бы даже сказал неприязненной, звёздной расой. Но они сами искали этого контакта, жутко досаждая при этом. Они хотели лишь одного, изгнать нас оттуда. Вот и всё. Поэтому пошли по самому дикому из путей. Убивали наших ребят, дурачили нам головы. Да и с местными не церемонились, тоже считая их недоразвитыми существами. Вели себя как примитивная раса, не являясь таковой, – алогично, порой жестоко, путанно и необъяснимо. Ничуть не сокрушаясь по поводу таких вот неполноценных контактов, и думаю, раскурочили немало разумных душ. Поэтому у меня лишь одно желание, – забыть о них навсегда. Никакой полноценный контакт с ними невозможен.

Первое сближение с земной женщиной

Он и сам не понимал, для чего его сюда занесло? В такую даль, если соотносить эту местность с той, где он и поселился, а также понемногу врастал в рабочий режим в самом главном небоскрёбе ГРОЗ. Он и поселился рядом с местом службы. В бывшей квартире шефа Воронова. Тот исчез в одной из экспедиций, и поскольку не числился погибшим, жильё считалось его прибежищем до времени. И отдала ему Рита ключи от этой условной кельи тоже до времени. Кельей обзывал довольно просторную квартиру сам владелец Артём Андреевич, хотя та являлась своеобразным павильоном для отдыха и интимных услад.

Рудольф же поселился там до того неопределённого часа, дня, года, когда Воронова признают либо погибшим, либо он сам вернётся, либо выйдут все сроки давности ожидания в случае его невозврата.

Вылазка на ближайшую природу как таковой цели не имела. Он просто брёл ради пешей прогулки, куда глаза глядят. Хотя глядели его глаза куда-то вглубь собственной души, а когда ноги вынесли уже настолько далеко за черту мегаполиса, то взору открылись свободные и незастроенные пространства. Он огляделся вокруг. Как ни странно, но место показалось знакомым. При том, что ничего не указывало на то, что хоть что-то его связывало с этим клочком, напоминающим площадку для будущей застройки. Он погрузился в наличную базу данных и вспомнил, вернее, узнал неузнаваемо измененный ландшафт. Вспомнил из-за густо поросших луговой гвоздикой и ромашками косогоров, оставшихся прежними. Когда-то тут была открытая платформа для скоростного наземного транспорта. Её разобрали, высадили какие-то хилые деревца, и пока что они не набрали ни роста, ни декоративной необходимой красоты, тут никто не желал просто так прохлаждаться. Именно тут они с Ксенией садились на скоростной экспресс, чтобы оказаться в зоне реликтовых лесов. Ради прогулки. Ради уединения. Ради ловли, казавшегося тогда вечным, счастья…

Его удивляло, что нет желания увидеть Нэю. Нет желания поселить её в той самой келье, павильоне, короче в своей времянке, как её ни обзывай. Очень уютной, пригожей, но созданной, казалось, лишь для одиночки. Кем, собственно, Воронов и был, невзирая на свою семейственность. Потом уже он поселил там Вегу Капустину с лошадиной кличкой Корунд. От этого по сию пору в квартире находились забавные женские вещички, которые он сложил в пару контейнеров и убрал в глубокий стенной шкаф, которым не пользовался. Шкафов там было несколько. И все наполовину пустовали.

День выдался тёплый и пасмурный. Он сел на какой-то поваленный блок от прежней конструкции прежней платформы, непонятно почему тут забытой и уже оплетённой разнотравьем. Было хорошо уже потому, что не досаждали мысли, болезни и печали, жара или холод, а также ненужные люди. Их тут просто не наблюдалось ни скопом, ни по отдельности. Никто не желал тут гулять, а другого смысла тут шататься и не имелось ни у кого. Кроме него.

И как оказалось, ещё у одного существа. У неизвестной женщины. Странно, но она подошла к нему и тоже оказалась рядом. В общем-то, тут больше и некуда было сесть. Заготовка будущего сквера пока что так и пребывала в стадии неопределённого замысла-туманности, – то ли оформят его как место для чьего-то отдыха, то ли возведут тут какое-нибудь общественно-полезное сооружение. А может, устроят небольшой жилой посёлок для любителей тишины, природной благодати, но в сочетании с близостью к мегаполису. Ближайшие рощи перетекали где-то там, за горизонтом, в уже более солидные леса. Можно сказать, что на расстоянии вытянутой руки. А тут простиралась обширная как бы поляна.

Он даже не повернул головы в сторону женщины, углядев, что она не юная девушка, но и не старуха. То есть тот тип женщин, который его не увлёк бы ни в каком качестве, исключая служебный и обязательный. Даже сугубо зрительного и праздного интереса она не вызвала. Даже при условии, что они тут оказались вдвоём на целую поляну и близлежащие окрестности включительно. Шла, устала, присела отдохнуть. Такая же любительница безлюдных маршрутов. Может, устала-притомилась от пешей прогулки по подмосковным рощицам, может и социофобка, но вдруг решившая притулиться рядом с таким же социофобом, за которого его и приняла.

– Здравствуй, Рудольф! – произнесла она голосом, который он не признал за знакомый. Пришлось посмотреть ей в лицо. На него глядели ласковые карие восточные глаза миловидной женщины, которую он точно не знал никогда. Так он подумал поначалу. Женщину свободно облегало милое платьице, белое в чёрный горошек. Тёмные волосы украшала такая же заколка, белая в чёрный горошек. Девичья чёлка очень шла к её круглому лицу. Губы подчёркнуто пухлые, натурально румяные, нос не большой, не малый и также мило-женственный. Бровки приподнялись пушистыми кисточками над непонятно чем осчастливленными глазами.

– Вы кто? – спросил он, не узнавая её, но уже понимая, что в прошлом времени, оставшимся всё равно что на другой планете, которую покинул двадцать лет назад, её знал. Не как кого-то близкого, но знал.

– Не узнал? А я сразу тебя узнала, – продолжала она сиять, пленяя милыми ямочками. Эти ямочки на щеках…

Они были и у Лоры, давно погибшей, но кроме этой особенности, ничего общего у женщины с его первой земной женой не имелось.

– Я же Вика! Подруга Клариссы… помнишь?

– Нет, – ответил он искренне. Не помнил он никакую подругу Лоры. Не вспоминалась она, и он и щурил глаза, рассматривая её несколько скуластое, но вполне очаровательное лицо.

– Ну как же? Я ведь ещё была в тот день у вас в семейном общежитии, когда Артура-крошку Лора привезла домой. Мы сидели за столом с её родителями. Ваша мама тоже была. Недолго, правда…

– Вика? – он опешил. – Разумова?

Он начисто забыл о том, что за столом в тот день сидела эта Вика. Тихая, невзрачная девушка, она, кажется, и не разговаривала даже. Удивительно, а ведь только Лора и эта Вика, две неразлучные подружки были наделены ямочками на щеках, всегда редким и очень заметным украшением любого женского лица. А он подружку Лоры забыл. Как и не было её никогда возле Лоры. Но вспомнив, уже сам себе удивлялся. Насколько же прочно выветрилась она из памяти. Исчезла, как та самая платформа, на месте которой они с ней и сидели.

– Почему ты обозначил меня Разумовой? – спросила она. – Моя фамилия Балашова. По мужу. В девичестве я была Молочниковой.

Почему назвал так? Он отчётливо вспомнил её настоящего биологического отца Рудольфа Горациевича Разумова. Но сама Вика вполне могла и не знать того, кто её и породил совместно с матерью-кукушкой, той самой маленькой женщиной с родинкой во лбу…

– Чего сюда забрела? В безлюдье? – спросил он.

– Люблю гулять там, где нет людей, – ответила она.

– Социофоб, что ли? – спросил он.

– Нет! – она засмеялась, явив свои ямочки на округлых щеках, придававшие ей вид доброты и милоты. А если в целом, он не любил круглолицых девушек и женщин. И Лору, ставшую женой в те, навсегда сгинувшие, годы, так и не полюбил.

– У меня такой личный расклад сейчас… Дети выросли… муж вышел как бы прогуляться, да так и не вернулся по сию пору. Уже и не жду его. Так что возникает потребность определиться со своим настоящим, что да как теперь-то? Чтобы в полном уединении, без помех, начертать себе новый чертёж будущей, так сказать, контурной карты моей же будущей пространственной географии. А там уж… и за раскраску примусь. Жизнь-то впереди длинная, открытия неведомых земель тоже могут быть…

– Ты по профессии кто?

– Врач-акушер! – она засмеялась. – Сразу же после окончания Агроакадемии поступила в медицинскую. И ни разу не пожалела. Не узнал… а я поразилась, как же ты-то совсем не изменился! Всё такой же, издали заметишь, мимо взглядом не проскочишь…

– Где уж там не изменился. Дед я уже по годам. И мог бы им быть, не сложись столь трагически те события, что… У меня на Троле дочь погибла. Взрослая.

Вика ахнула, закрыла губы ладошками, – Прости, что стала причиной, мимоходом затронувшей твою трагедию, Рудик… Ой! Прости, что так сказала. Лора же всегда тебя так называла….

– Всё нормально, – он взял её небольшую ладошку в свою. – В чём твоя вина? Сам же тебе о том и сказал…

– Может, пройдёмся до той рощицы? – предложила она. – Там тень и есть место для пикника. Скамеечки, столик…

– Прогуляться, это мысль, – согласился он. – Но не ради скамеечки. Дедом я себя, всё же, не ощущаю ничуть, – он встал, ожидая, что она последует его примеру.

– Да ты и не похож на деда! – засмеялась чья-то брошенная жена, сияя своими узкими, но яркими и очевидно лукавыми глазами, девичьими ямочками, и легко спрыгнула в его руки с останца давней платформы, маленькая, гибкая, абсолютно молодая по всем тем осязательным ощущениям, что и возникли. Когда она сидела, то до земли не доставала своими ногами, и он вдруг подумал, а как она на эту опрокинутую плиту и запрыгнула-то? Он даже того и не заметил. Но приглядевшись, обнаружил, что один край плиты был намного ниже другого, утопленный в травах. Выходит, она села, а потом уж и добралась до него.

На краткий лишь миг, но миг сообщивший ему, что эта соломенная вдова готова на всё, он задержал её в своих руках. Почему возникла эта мысль? Явно вошедшая в него извне, посланная врачом-акушером с её девчоночьей чёлкой, маскирующей выпуклый лоб, считаемый ею за ту часть лица, что необходимо маскировать. Чёлка и ямочки, миниатюрная фигурка, как и беспричинный, возбуждённо-дурацкий какой-то смех, придавали ей вид девчонки, только что покинувшей школьный городок.

– Ты похожа на котёнка, – зачем-то сказал он, опустив её на землю, но не отпуская от себя. – Прыгаешь ко мне с таким доверием, будто знаешь меня.

– Разве нет? – спросила она, и ласка, томление и ожидание откровенных глаз изливались на него так, будто именно она провожала когда-то его и плакала у сетки космопорта. Ждала двадцать лет. Не забывала. И вот дождалась. Но это были чужие и тёмные глаза женщины, напрочь забытой, да и в те времена была она посторонней и всегда болтающейся где-то по краю его зрительного поля. То как подруга Лоры, то как приятельница Ксении. И никогда сама по себе не являющаяся некой самостоятельной, пусть и эпизодической фигурой. Он даже и не разговаривал с ней никогда.

– Не знаешь ты меня. Да и не знала никогда. А ведь не боишься отправиться со мной в лес?

– Как же не знала? Ты же был муж моей подруги…

– Какой именно подруги? Их же две штучки имелось у тебя. И у меня… ох! И обжёгся я в своё время, едва не подавился этими жгучими перчинками…

– Когда обжигаешься острыми перчинками, надо запить молочком, – забавляясь, протянула Вика. – Чтобы нормализовать дыхание…

– Молочком? Что есть молочко, Молочникова ты моя? Питательная жидкость для младенцев или любовное млеко для усталого путника по другим мирам? – он вдохнул запах её волос. Это был запах русских лугов, разогретой летним солнцем мяты, незримой, но где-то рядом протекающей тихой речушки. С янтарными кувшинками, прозрачными стрекозами над мелкой водой цвета раух-топаза и мерцающим, как подложка, песчаным дном. Это был запах ушедшей юности, запах земной женщины…

Он пошёл следом за ней, как если бы решил прогуляться по пространству её сна, куда она его увлекала. И он не был против такого вот путешествия. Зачем ей оно и было нужно? Чтобы воплотить в реальность свой девичий давний сон? Чтобы отомстить неверному мужу? Чтобы дать себе иллюзию возврата юности? Как ни была она молода по биологическим параметрам, и как ни съехал он сам со своих катушек, юность-то, их общая, легковесно-стрекозиная, давно сгинула, осталась всё равно что на другой планете, одинаково недостижимой ни для неё, ни для него, в какой бы сверхмощный звездолёт они ни загрузились.

Вика положила холёные и добела отмытые ручки врача на его плечи, – Какой же ты могучий, Рудик… какой же бесподобный… как был, так и остался. Только лучше. Умный же, глазами насквозь всю меня видишь…

– Эх ты, заячья капустка, – произнёс он, – сахарный ты горошек…

– Почему же заячья? – Вика как бы обиженно надула и без того пухлые губы. Играла старушка, пусть и наделённая обликом вчерашней школьницы в этом своём платьице в горошек, не иначе приобретённом в детской секции одежды. Брошенная чужая жена, решившая стать невестой, забытая подружка его же забытых давно подружек. Никакой дистанции между ними не существовало, как и бывает в тех странных снах, когда человек вдруг сближается нежно и неистово с теми, к кому ничего не питает в реальности и кого в голове сроду не держал ни единой своей мыслью.

И если ему оно было простительно в силу всегда очень сложной адаптации к земным условиям после стольких лет пребывания в других мирах, вполне объяснимой нестабильности психики, то что творила она? Какой сдвиг психики пустил её, как сорвавшийся лист с прибрежного куста, по течению мутной этой речки. Но лишь затем, чтобы сбросить её в стоячую старицу, в болотце, поросшее кувшинками, целующимися с солнечными зайчиками и завидующими прозрачным стрекозам. Им простор и небесная синь, ей укоренение в унылой тине…

Он оправдал себя тем, что она стала его первой земной женщиной в его новой земной жизни. Ни Рита, ни Нэя такой вот избранности не удостоились. Несправедливо? По отношению к Рите ничуть. По отношению к инопланетной нимфее… это был нравственный проступок. Один из череды всех прочих как бывших, так и будущих. И чем их больше, тем ничтожнее удельный вес каждого такого проступка в отдельности.

Уже на другой день он не вспоминал про Вику. И совсем скоро забыл о ней навсегда, предоставив на её усмотрение, стоит ли ей самой обременять себя воспоминанием о прогулке в подмосковной роще, о загорании на берегу мелкой речки, где только дети и купались, заходя в воду по пояс. Наверное, не стоит. Так бы он ей посоветовал, обратись она к нему за таким вот советом. Но Вика не обратилась. Она не знала его контакта, не знала места жительства, места настоящей службы. Не знала ничего. В прошлое же время обращаться было бесполезно. Да она и там такого бы не посмела, случись такое вот странное и не мотивированное ни умом, ни чувством, сближение. Вика отбыла для него в края навсегда забытых снов. А и самые неприличные сны не тревожат ничьей совести.

В ожидании земной судьбы

Подземелья Паралеи сменили наземные помещения другой планеты, секретного Центра исследований инопланетного разума, где Нэю держали первое время. Серебристые лабиринты переходов, похожие друг на друга отсеки, её маленькая уютная комната, где одна стена была большим окном, в котором земные пейзажи дышали в режиме реального времени, а не являлись голограммами как в подземном городе. Доктор Франк в первое время смеялся над ней, когда она не верила, что перед её глазами настоящая Земля. Он выводил её в парк, где гулял вместе с ней. Она могла протянуть руку, потрогать странные корявые ветви с ярко-зелёной листвой, хотя и не могла потрогать милую пичужку, маскирующуюся там и переливчато толкующую кому-то о чём-то вечном, но своём. Та улетала, ничуть не отличаясь по своим поведенческим повадкам от птиц Паралеи.

Франк помогал ей во всем, а также присутствовал обычно рядом с теми, кто изучали и исцеляли её после оказавшейся для неё столь непростой сменой одного мира на другой. И Нэе было легко от того, что Франк всегда рядом, родной, спокойный, привычный. И только через два месяца, течения которых она и не заметила непонятно почему, словно спала, но может и спала? Доктор вывел её на ослепительную поверхность вне пределов тенистого маленького парка. Яркая реальность чуть не опрокинула её, она пошатнулась, оглушённая необычными видами обитаемого ландшафта, где они оказались.

Франк привёз её в прозрачной сфере в дом, похожий на уступчатую и частично зеркальную гору, все этажи которого как бы, и разбросанные в беспорядке, всё же совмещались друг с другом, слагая из себя целесообразные геометрические формы. И этот отражающий небо и мир вокруг огромный дом располагался на фоне настоящих гор. Их более далекие вершины сияли белым и необитаемым пространством под синим, льющим свет куполом неоглядного неба. Франк сказал ей, что она будет здесь жить и ждать Рудольфа.

– Долго?

– Он сам решит, захочет ли он тут остаться. По мне, так я выбрал очень живописное и тихое место на первое время. Очень старался тебе угодить. Угодил?

– Как же Рудольф?

– Он временно обосновался где-то в пределах своей любимой Москвы. Будто других мест для обитания и не существует.

– Почему меня сразу же не отвезли к нему в Москву?

– Потому что. Тебе необходим восстановительный период после излечения. Ты еле жива осталась после перелёта. А тут мои родные места. Я всегда буду навещать тебя в первое время. Так надо! – и добавил совсем мягко, – Умей ждать.

Нэя трогала тёплые, нежно бирюзовые стены своего жилья. Возможно, оно станет их совместным уже с Рудольфом? За стеной спальной комнаты располагалась лоджия, частично открытая, и если свеситься вниз, то были видны дорожки среди зелени внизу и фигурки людей на них.

– Тебе выделили место здесь, – объяснял Франк, – пока. Здесь очень благоприятный климат. А там, я не знаю, где вы будете жить уже вместе.

Так случилось, что доктор стал её гидом. Бродя в спортивном комбинезоне среди улиц небольшого города, Нэя понимала, что её наряды будут выглядеть здесь странно. Она упросила Рудольфа при подготовке к отлёту разрешить ей взять с собой свои одеяния, упаковать их в её личный контейнер. Одежда земных женщин ей не понравилась, как и они сами. С грубоватыми лицами, слишком чёткими и резкими на её взгляд. Многих отличал высокий рост, порой превосходящий и крупных мужчин, длинные ноги и большие ступни, и движения тоже были резкие, хотя и быстрые. То, что украшало мужчин, огрубляло женщин. Одежда показалась безвкусной, неинтересной, лишённой индивидуальности, и сами они все казались похожими друг на друга безразличными, иногда улыбчивыми, иногда строгими, зачастую некрасивыми лицами. Лица девушек, женщин порой и не отличались от лиц юношей или мужчин. Причёски у многих были тоже короткие, совсем мужские. А у мужчин наоборот, волосы иногда мотались ниже плеч. Головные уборы носили не все, но все они поражали своей нелепостью, абсолютно не различимые по половому признаку. Когда такое существо в шортах, в кепке с козырьком от солнечного света, в бесформенной рубашке и несуразной по виду обуви, широкоплечая, с мускулистыми ногами проходила мимо, Нэя не сразу и понимала, кто это? Парень или девушка? Порой субтильный парень и крепкая девушка казались одного пола, абсолютно неотличимые друг от друга ни по походке, ни по выражению лица, ни по одежде.

Несомненно, они отлично разбирались в нюансах собственных одеяний, как и во внешних, возрастных и прочих особенностях друг друга, но Нэя, потрясённая, захлебнувшаяся, ослеплённая новым миром, когда видела их во множестве, ничего этого не улавливала, кроме того, что они одинаково чужие, неразличимые индивидуально, ничуть не кажущиеся добрыми или красивыми. Она ощущала только одно, она их не любит и не полюбит никогда как некую единую общность. Она им не нужна, а они не нужны ей. Она совершила некую непоправимую ошибку.

Она не отдавала себе отчёта, что основным чувством, её заполняющим, была ревность к земным женщинам. Ей было просто необходимо обесценить их всех и сразу. Их так много, а она одна против всех, маленькая смешная инопланетянка, красота и необычность которой казалась неоспоримой ему лишь там, на Паралее. А как будет здесь?

Её сознание словно закрылось и отбрасывало от себя груду непривычных впечатлений, принимая и сортируя только малую часть из всего того, что явила ей Земля. Редко кто из девушек ходил в платьях, в основном в брюках или в короткой версии брюк – шортах. Те же майки, рубашки, что и на мужчинах. Не было вышивки, кружев, бантов, пышных каскадов юбок. И во всей их пестроте царило удручающее однообразие. А вот она покажет им всем, что такое истинный женский шик, без крикливого вызова, без вопиющего безвкусия, без перехлёстов и эпатажа, но волшебное по своему воздействию не только на зрение, а и на саму душу. Всё также, как было и на Паралее. Фея, спустившаяся к ним со звёзд, научит их пониманию того, как важно всякой девушке, женщине облачаться не в стандартную экипировку, типа необходимой упаковки для сокрытия своей первозданной наготы, а в платья, не отличимые от цветочных лепестков, от оперения птиц-ангелов, пусть и созданных из банального текстиля.

Женщина – вдохновительница любви, подательница жизни и её охранительница обязана быть украшением мира, как и замыслила её Мать Вода. Надмирный Свет не желал создавать разумных существ в вещественном воплощении, и тогда Мать Вода пошла против его воли. Она вошла в связь с Чёрным Владыкой, давшим их совместным детям зримую телесную форму. Она наделила их красотой, быстротой, переменчивостью, вечным устремлением куда-то за пределы их ограниченности, а он, отец – дух планетарных недр своей огненной страстностью, неудержимостью желаний, но и грубостью, губительной тягой давить и корёжить всё живое и трепетное, проявленное порой в тех или иных их совместных порождениях. Надмирный Свет пытался и пытается одарить по возможности всякое творение своей своенравной жены одухотворённым светом, глубоким разумом, осмысленным отношением к тому, что и есть жизнь как диковинная ценность Вселенной, пусть и обречённая пока что на разрушение под воздействием излучений тёмного и таинственного Энтропизатора…

У Земли был свой Владыка планетарных недр, своя Мать Вода, но это их пространственно разнесённое проявление в живых мирах не меняло нисколько их сущностного единства. А Надмирный Свет, Он пребывает над всеми мирами как Отец и Охранитель, как Тот, кто ожидает разумные души, временно заточенные в непрочную телесность, в своих вечных Надмирных селениях.

Она вздрагивала при одной лишь мысли об облике Чёрного Владыки, утешаясь лишь тем, что земной Чёрный Владыка её не знает, поскольку не имел к её порождению никакого отношения. Или же имел? Если её бабушка по матери Ксенэе была пришелицей с Земли?

Она отмахнулась от собственных метафизических изысканий, которые, как известно, и более мудрых людей заводили в тупики.

Куда как любопытнее было погрузиться в тонкости земной моды. Как выяснилось, для любителей творчества и всевозможного рукоделия существовали специализированные супермаркеты, и доктор помогал ей приобрести там то, что ей казалось необходимым. Даже неописуемый шедевр – робота швею, машину удивительную в простоте и быстроте своей работы. И пока Нэя осваивала это чудо, которое Франк обозвал её «домашней подружкой Машей», месяц прошёл незаметно. Франк вместе с роботом-курьером привозил ей коробки с едой, сама же Нэя не желала никуда выходить, ожидая Рудольфа. Чтобы избежать избыточного наплыва впечатлений, она инстинктивно сузила формат своей жизни, психика сама себя защищала, диктуя ей замкнутый режим существования, а Франк ни к чему её не принуждал.

Придя как-то вечером и найдя Нэю в лоджии, застывшей перед закатом, будто кто-то разбил диск солнца и взбил из него оранжевую небесную яичницу, Франк предложил ей прогуляться в тихий и малопосещаемый ближайший ресторанчик. В тёмно-синей рубашке и тёмных брюках, седовласый доктор не выглядел стариком, но Нэя и не видела тут старых лиц, согбенных фигур ни у кого. Пока он ждал её в маленьком холле, Нэя лихорадочно надевала, непонятно чему волнуясь, свое новое платье. Она соединила в нём то, что уловила в тенденции моды Земли и то, с чем она не желала расставаться. Чёрное платье закрывало руки, но открывало плечи белым отворотом, а талию она перетянула белым кожаным поясом с пряжкой, похожей на раскинутые крылья бабочки в пестрых камушках. И к простым туфелькам, с трудом найденным, чтобы были ей удобны и привычны, она прикрепила те бабочки, что созданы были руками Нэиля. Рудольф ещё смеялся над её коробом, что она пихала в свой личный контейнер, собираясь навсегда оставить Родину – Паралею, как казалось тогда Нэе, легко оставляемую, ставшую если и не немилой, то безразличной.

– Я не буду смешной, Франк? – она вышла в холл, и доктор встал, явив ей свою растерянность и любовь, не скрываемую и вызывающую в Нэе жалость к нему. Он не мог быть объективным её оценщиком. Он считал её безусловно прекрасной, безупречной и там и здесь. Да и сам он жил сейчас как в чужом мире, настолько он отвык от всего и настолько уже был из прошлого.

– Ты ангел, Нэя! Волшебница, – он тронул её пышную юбку, приподнятую снизу вверх таким образом, что она открывала её колени, – здесь нет никого, кто мог бы быть равен тебе, не то что быть лучше.

Земной муж и его отличия от прежнего

Ресторанчик оказался небольшой, и его уют, малолюдность успокоили Нэю. Будто они зашли к кому-то, а о них забыли. Нэя освоилась и радостно оглядывалась вокруг. Никто не смотрел на неё, никто не выделял, будто находились они тут давно и всем успели надоесть. Радуясь простоте и тишине обстановки, Нэя откинула свои отросшие волосы, лишь слегка и кокетливо перехваченные заколкой, взяла прозрачный бокал с тончайшей ножкой, невесомый, хотя и наполненный коктейлем.

Она не успела сделать и глотка, как в небольшой зал вошёл мужчина. Почему она обратила на него внимание? Ведь она не знала его, как ей показалось сразу. Худощавый, но широкоплечий, с белокурыми короткими и вьющимися волосами, он показался ей почти мальчишкой из-за его, как-то сразу пронзившей её, неуверенности. Как и у доктора, на нём была тёмно-синяя рубашка, будто они сговорились. Золотистый пушок покрывал его развитые и открытые руки. Нэю пронзило, это Рудольф!

По тому, как затряслись её руки, доктор всё понял, обернулся и тронул Нэю за рукав платья, передавая этим жестом импульс, успокаивающий её. Казалось, Франк оставил свою неприязнь к Рудольфу на Паралее. Он встал из-за столика и поднял руку, давая понять Рудольфу, где они. И Рудольф знакомым стремительным движением направился к ним. И вот он уже рядом и уже пожимает руку доктору. Оказавшись за столом напротив застывшей Нэи, он улыбался и молчал, глядя настолько молодо и весело, как когда-то давно, в потоке реки по имени Голубой рукав Мать Воды…

– У вас уже есть мужчина? – спросил он, имея в виду доктора. А на самом деле обыгрывая те их давние встречи, – Вы позволите мне остаться здесь?

Нэя протянула руку через столик, веря и не веря, что это Рудольф только что подошёл и вот уже садится, не дождавшись приглашения. Он был настолько непривычен с волосами, что не казался тем, кого она знала столько времени, с кем проходила ритуал зажигания зелёного огня в Храме Надмирного Света на Паралее. Загар полностью сошёл с его лица, и похудевшее, оно тоже казалось неузнаваемым. И всё же это Рудольф. Он, смеясь, схватил её ладонь и сжал пальцы.

– Какая ты, моя красавица! Я вошёл и чуть не ослеп. Но не сразу понял, что это ты. «Кто это?» – думаю, – «Что за видение? Это же Земля, а не Паралея с её красотками в «Ночных Лианах». А доктор сидит спиной, я его не узнал вначале.

Упоминание «Ночной Лианы» не показалось уместным. Как и сам тон его речи, разудалый какой-то, как бы пренебрежительно-беспечный.

– Говорил, что у вас на Земле красавицы, до которых нашим девушкам как до звёзд, – сказала, стесняясь его как чужого.

– Так это я сбивал с вас цену. Чтобы не гордились собою. Нет у нас таких, как ты. Бедно у вас, не обустроено, но красота ваших людей потрясающая даже при всём их не безупречном поведении.

– Даже в бедности я была безупречна. Нет?

Насмешливость его, узнаваемая, всё та же, в такую минуту их первой встречи на Земле показалась Нэе неуместной, почти обидной. Она погрузилась в смакование напитка, давая ему понять, что у неё есть дела поважнее, чем его появление. В белейший взбитый коктейль были добавлены клубника и шоколад, со вкусом земных лакомств она уже успела ознакомиться. И даже страстно полюбить их, найдя земные вкусности невероятно усладительными. Доктор даже вынужден был следить за её рационом, строго ограничивая её походы в ближайшую шоколадницу.

Над губами нарисовался белый контур, Нэя этого не видела, уйдя полностью во вкусовой экстаз. Рудольф, пересев к ней совсем близко, стал на глазах у Франка вытирать салфеткой коктейль с её губ.

– Ты неисправима, «сливочная бомбочка», – комплимент охватил Нэю острой радостью, как и внезапной грустью при упоминании названия любимого пирожного из мира навсегда покинутой Родины.

– Как ты думаешь, не стоит ли мне заняться устройством здесь кондитерской, чтобы разработать на основе земных аналогов те пирожные и прочую вкуснятину, что так любил Антон? Не только я…

– И назови это кафе «Лакомый домик для Антона», – проворковал он без всякой ревности. Он радостно смеялся, он был счастлив встречей.

– На Земле давно уже отсутствует частный мелкий бизнес, – Франк влез в их милования, – Всем управляют крупные государственные корпорации. Конечно, ты можешь пройти курс обучения на кондитера. Никто не смеет оказать тебе в том препятствие. Но ведь ты вначале обязана будешь пройти и курс начального, а потом и среднего земного образования. Изучить языки. При том, что пока что неизвестно, в какой именно стране ты поселишься. На это, моя милая, уйдёт не один год.

Нэя надула губы и погрузилась в смакование коктейля, уже того, что был приготовлен для самого доктора. Но Франк к коктейлю и не прикоснулся. Наоборот, он сам же пододвинул его к Нэе поближе. Дал таким образом ей разрешение на двойную порцию этой радости. Раз уж праздник, чего ж и не позволить маленькой и невоздержанной девочке, выросшей к тому же на другой планете, немного излишества в употреблении лакомств? Он стал рассказывать Рудольфу о подробностях и сложностях их бытового обустройства. О том, как ему удалось всё удачно устроить. Он даже не скрывал, что старался вовсе не ради Рудольфа, а ради Нэи. Говорил только о ней, о выверенном и необходимом ей комфорте в условиях очень сложного для её адаптации мира, о столь удачно подобранной и подходящей ей климатической зоне для проживания, игнорируя тот факт, что жить с нею рядом будет именно Рудольф. Потом добавил, что будь она тут одна без его неустанной опеки, сама по себе, то вряд ли её и выпустили бы или поселили одну в затейливом небоскрёбе в курортном городке.

– Со мною нельзя было посоветоваться? – спросил Рудольф. – Или для тебя тот свадебный пир в подземном городе на Паралее был всего лишь маскарадом? Я её муж! И твоя опека это всего лишь твоя самодеятельность.

– Континентальный климат Русской равнины ей не подходит, – сказал Франк. – Она будет там непрерывно болеть, когда начнутся осенне-зимне-весенние сезоны.

– Здесь тоже есть и осень и зима, – резонно возразил Рудольф.

– Да. Но тут более смягчённые перепады температур от лета к осени. А зимы мягкие и непродолжительные. Субтропики ей также не желательны, не говоря уж о тропических широтах, убийственных, если уж по существу вопроса, для всех белокожих людей. Я всё выверял, прежде чем поселил её тут. Ты и сам можешь тут жить. Тебе оно и подходит с учётом того, что тут твоя малая Родина.

– Моя Родина? Да вовек она мне не сдалась, эта твоя горная Аркадия! Я буду жить в России, и она будет там со мной рядом. Хотя, да, кое-кому очень уж не хочется выделять мне удобное жильё для семейного человека, к тому же заслуженного космического ветерана, офицера, кем я и являюсь. А так, кинули косточку, заброшенный бывший павильон отдыха ГРОЗмена Воронова, пропавшего без вести, и живи там себе. Жена? Какая жена? Нигде не отмечено, что ты женат. То есть, ты даже не разведён, ведь твоя земная первая жена Кларисса Соловей тоже пропала без вести. А почему у жены была другая фамилия? Ты вначале разведись с той, пропавшей, по форме, которой даже не существует. Ведь она тоже не числится в списке погибших. А если живая, то необходимо её согласие на развод. А ну как, она явится и потребует опротестовать ваш развод, произведённый без её участия? Это тянет на нарушение норм законности… и прочая бюрократическая муть и бред, неисправимый и неустранимый со времён, кажется, неолита. Когда люди научились корябать на глине свои закорючки типа всяких мифических и придуманных историками-фантастами законов Хаммурапи. Или на берестяных грамотах, кои найдены, но так и не определились с их возрастом.

– Куда тебя понесло? – перебил его доктор. – Кому какое дело с кем ты будешь жить и где? Тебе по закону положено достойное твоих несомненных заслуг место для обитания. А уж кого ты там поселишь рядом… да хоть гарем размещай.

– По поводу гарема, это ты загнул, дед!

– Ну и не притворяйся обездоленным бродягой. Рита Бете мне говорила, что предлагала тебе на выбор; хочешь, так используй часть её огромного наследственного дома в той же России. Она сама обитает там лишь в нескольких комнатах, а прочие ей без надобности. Да и то она там наездами. У неё и в Альпах, чтобы ты знал, есть своё наследственное гнёздышко. Она дочь швейцарца и русской. Ты отказался. Она предлагала тебе также часть немалого дома Воронова, где целый этаж с отдельным входом заброшен по сути-то. Дом в живописном поселке рядом с массивом реликтовых уцелевших лесов, ландшафты радуют зрение и полезны для здоровья, рядом озёра. Пока новый дом для служащих и военных ГРОЗ находится в стадии строительства. Так она сказала.

Они говорил спокойно, по видимости если, но с затаённой напряжённостью, и очень быстро. Так что Нэя не всё понимала из их речи.

– Жить мне в доме Воронова? – Рудольф прищурился. – Там его дочь со своим мужем живёт! Это ничего, по твоему?

– Дочь живёт на первом этаже. Там свой отдельный вход со стороны леса. Вторым этажом она не пользуется совсем. И что в том особенного, что на первом этаже будет проживать некая пара без детей? Ты ныне обитаешь в небоскрёбе, где и над тобой, и под тобой живёт неисчислимое множество неизвестных тебе людей. Тебе это мешает разве?

– Дочь Воронова… Да, она будет мне мешать своим присутствием.

– Почему посторонняя женщина будет для тебя помехой? Дом на балансе ГРОЗ. Туда могут поселить кого угодно и без её соизволения. Отца же нет.

– Как это нет? Он не числится в числе погибших. Значит, он есть. И может вернуться в любой день или ночь.

– Ну и вернётся. Пока будет проходить реабилитацию и восстановление на островах «Сапфир», тебе подыщут новое жильё. В чём и проблема?

– Она в том, постник ты и молчальник, что дочь Воронова не является для меня посторонней. Она невестой моей была.

– Ну и что? Ты же женился, как сам же сказал, на Клариссе Соловей. А она вышла за другого. Вы с ней посторонние люди.

– Легко мыслишь. Но в жизни, знаешь ли, бывают очень уж непростые и запутанные ситуации. Я не могу и видеть эту дочь Воронова!

– Почему же?

– Потому. Она обещала меня дождаться. Любой интервал времени ничего не значит для неё, так она орала на всю бескрайнюю степь в тот самый день моего отбытия… И вот, видишь сам, как она меня дождалась…

– Так и ты сам, друг мой, прибыл с женой, с которой прошёл ритуал в чудесном Храме Надмирного Света под хрустальной кровлей, по обычаю того мира, где и жил два десятка лет. Старожилом стал….

– Я, кажется, не собирался брать девушку с Паралеи с собой. То есть, она не хотела сама. Но кто-то, не ты ли? Запихал её в самую последнюю минуту в стазис-камеру в звездолёте. Зачем ты так поступил?

– Я? Разве не ты задурманил её голову обещанием?

–Я-то да. Я и не такое мог наобещать, чтобы дать ей ту сиюминутную отраду, которую она и жаждала. Но она вовсе не страдала той юной наивностью, хотя ты и вернул ей юный облик, чтобы верить сказочным обещаниям. Она не хотела покидать свою Паралею! Слышишь, ты!

– Так никто и не заставлял тебя тащить её в Храм Надмирного Света. Она, между прочим, девственницей опять стала. Я пошёл на столь деликатную процедуру, чтобы дать ей возможность второго издания своей местной судьбы. Архаичный мир имел свои особенности, сам понимаешь. А ты опять втащил её к себе…

– Я? Так прямо и втащил? Ты сам-то с женщинами когда был в последний раз?

– Не тебе о том я и расскажу.

На какое-то время доктор углубился в смакование странного блюда, где под видом ракушек красовались изделия из муки вперемешку с розовыми морскими креветками. Всё это было залито красным соусом. Очень душистое блюдо, вызывая любопытство Нэи, отвращало самими креветками, напоминающими жирных личинок по виду.

– Что за чудо эта паста! – промычал доктор, млея от удовольствия. – Ты-то чего не ешь?

– Дома успел пообедать, – ответил Рудольф.

– Кстати, о доме. Та же Рита Бете очень настаивала на твоём заселении в доме своих предков. Она, как я и сказал, бывает там редко, используя к тому же лишь пару комнат для проживания. Почему пренебрёг и этим, поистине доме со всеми признаками архитектурного шедевра? Дом сохранился от тех самых времён, когда и были в моде подобные непохвальные, но заманчивые излишества для бытового устроения. Рите оставили его ради заслуг её отца, и она, поскольку живёт одна, очень хочет, чтобы там поселилась какая-нибудь молодая чета. Она говорит, что там и не одна семья могла бы обрести себе пристанище без всякого стеснения, как для себя, так и для неё, Риты, лично. Вокруг сад, похожий на парк, три этажа. Или Рита для тебя тоже неподходящее соседство? Кажется, она никогда не являлась твоей невестой…

– Она была моей бывшей учительницей. Причём учительницей с большой буквы и без всякой иронии. Учительницей жизни. Вот как и Воронов был моим главным учителем жизни. А сам знаешь, каково это обитать под одной крышей с бывшей учительницей, чьи уроки напрочь! выветрились из памяти и восстановлению уже не подлежат. А ведь она с самой первой нашей встречи, сугубо профессиональной, очень уж хотела мне о тех уроках напомнить. Она же психолог из «Сапфира» ко всем прочим своим нелёгким обязанностям. Ты сам-то согласился бы при таких вот озвученных условиях жить там, где мне и предложено было?

– По любому же заселился в квартире Воронова, – сказал доктор Франк.

– Так временно, сам же понимаешь. Как отстроят мне жильё, соответствующее моему профессиональному уровню и заслугам перед Отечеством, так и покину этот уютный павильон, размером не уступающий иному детскому стадиону. Без восторга, конечно, покину, поскольку там очень уж мне понравилось, к службе близко, но и без грусти. Так что, нам с Нэей местечка на двоих уж точно в этом павильоне для утех хватит. Вот постельку только закажу, супружескую, чтобы не стеснять себя в любовных играх, сам же понимаешь, если я молодожён, так и перевезу Нэю к себе. И твои климатические заморочки мне по боку, доктор Айболит.

– Хамить, как и привык в подземном городе перед своими подчинёнными, не советую. Тут твои привычки не будут никем оценены. С адаптацией ты, видимо, пока что не справился. Судя по тому, что ты тут наплёл… отпустили тебя рановато. Догадываюсь, кто и поспособствовал тому.

– Комиссия же была. По всем показателям высший балл.

Во время их затяжной беседы Рудольф вёл себя так, будто Нэи рядом нет, или же она не имеет к нему никакого отношения. Он вовсе не выглядел помешанным от счастья молодожёном, встретившим свою юную жену после вынужденной разлуки. Похоже, кто-то из земных женщин дождался его, чтобы впитать в себя всю его накопленную и безудержную мужскую страсть. Так померещилось доктору. Франк взглянул на Нэю, самозабвенно уплетающую фруктовый салат. Она облизывала свои чудесные фигурные губына и напоминала того самого ребёнка, по лицу которого нельзя понять, что тот чувствует и что понимает, когда взрослые люди рядом ведут свои непонятные, но явно не дружеские разговоры.

Во время молчаливой паузы Рудольф воззрился на Нэю, устав от своего собеседника, и замер, как будто увидел её только что.

– Бабочка – сладкоежка, где же ты обнаружила в здешних пределах домик «Мечту», в котором тебе и пошили твои умопомрачительные наряды?

– Я сшила всё себе сама. Но используя земные технологии и ткани.

– Виртуоз! – восхитился он, как восхищаются творчеством ребёнка. Ласково и свысока. – С тобой и на Земле не соскучишься…

– Доктор помог мне освоить земную универсальную машинку для шитья, – похвалилась она, не чувствуя, что губы испачканы фруктами. Доктор, полный умиления, протянул ей салфетку. Она поняла его жест и вытерла губы. – Это невероятно сложно, такое вот творчество, – сказал он. – И разобраться в машине мне пришлось на пару с одним дизайнером одежды, которого я и пригласил для помощи. Удивительно, но Нэя разобралась во всём быстрее нас, двух мужиков.

– Да ты как отец родной, – сказал Рудольф. – Да и не всякий отец таким бывает.

Покидать Нэю Франку было не просто. Не хотелось ему уходить. Он всё тянул время, хотя разговор иссяк, не поддерживаемый Рудольфом. Наконец он встал, вежливо и как посторонний кивнул только Нэе, после чего ушёл, не попрощавшись с Рудольфом. Значит, он ничего ему не простил из прошлого. Но Нэя была рада его уходу, тому, что они остались вдвоём с Рудольфом.

Она сама обняла его за талию, полезла к губам, погружаясь в полуобморочное состояние от его ответного захвата своих губ. И только его прикосновения, незабытый любимый запах, держали её на кромке реальности. Его рука скользнула выше, к груди, почти не касаясь, только осязая ткань нового платья, и Нэя подумала, что если она встанет сейчас, то ноги не смогут идти, став непослушными. Это было как в «Ночной Лиане» по своей запредельной остроте, но тут не Паралея, и так как там вести себя нельзя. С причёской он был другой, молодой и лучезарный, как будто бритый череп придавал ему нечто угрожающее и вечно суровое, чему она, привыкнув давно, всё же никогда не давала такой осознанно негативной оценки. На Троле ей никогда не удавалось представить его с волосами, как она ни старалась.

– Ты будешь теперь земным ангелом? – спросила Нэя, охваченная стремлением покинуть это место поскорее, чтобы оказаться за стенами их земного жилья. – Руд, разве это ты?

– Это я, – он выпил её коктейль. Прикасаться к нетронутому бокалу Франка он не захотел, а заказывать себе что либо не имело и смысла. – Но ангелом я не буду. Сегодня уж точно. Да и потом вряд ли. – И он сразу под столом поднял подол её платья. Нет, он совсем не изменился. Она сжала колени, заливаясь счастливым смехом.

– Даже не знаю, сможешь ли ты меня выдержать сегодня. Я переполнен тем, что жажду тебе отдать, – и это было так похоже на него.

– Я выдержу, – ответила она.

– Да куда ты и денешься. У тебя разве есть выбор?

Он с любопытством озирался вокруг. Его ноздри нервически подрагивали, что было у него признаком сильного, как положительного, так и отрицательного напряжения чувств.

– Ты ешь, – Нэя заботливо пододвинула к нему свои нетронутые тарелки с закусками. – Доктор заказал на троих. Ты не голоден?

– Да я за все эти месяцы вообще утратил вкусовые ощущения. Что ни ем, всё как сено. Или я отвык от земной еды, или так скучал по тебе, что пока не попробую тебя, не смогу нормально функционировать во всём остальном. – Даже не смотря на всеохватную свою радость, Нэя отметила его грубую чувственность. Он раздвигал под столом её колени, суя туда нетерпеливую руку, и Нэя с лёгкой грустью, сожалением сравнивала его напор с нежностью и ласковой тонкостью доктора, так поспешно их покинувшего.

– Тебе нравится моё платье, милый? – спросила Нэя, – я как чувствовала, что увижу тебя сегодня. Я вложила в него всю свою любовь и тоску по тебе.

– Ты прекрасна, как всегда, как везде. Но я хочу только одного, стащить его с тебя поскорее. Мы идём? Здесь же скучно. Это стариковский ресторанчик, самый тишайший в городке. Ты знаешь о том, что я родился в этом городке? И тут живёт моя мать? Завтра навестим её. Или нет. Вряд ли я и захочу завтра вылезать из постели. Послезавтра, пожалуй.

– Ты всё же груб, – отметила она мягко, – мог бы и объясниться мне в любви.

– А я что делаю?

Дело было совсем не в его бритоголовости, если и его прекрасные волосы вдруг явили ей, что ничего в нём не изменилось. Даже в такую минуту после долгой разлуки он не нашёл нежных слов для неё.

Маска женщины из видения в "Ночной Лиане"

Рудольф резко повернулся в сторону. Нэя проследила за его взглядом и увидела у стены за достаточно удалённым столиком женщину. Она была в узких брючках, белоснежной кофточке и не обращала на них ни малейшего внимания, разговаривая с некрупным мужчиной, который смеялся, сверкая издали зубами, казавшимися несоразмерными его узкому лицу. Или смех его был так неудержим, или рот огромен, так подумала Нэя. А о женщине то, что у неё слишком беспорядочно разбросаны завитушки её рыжих волос, сверкающих под мягким освещением потолка, от них шло сияние. Но красивая женщина была мало озабочена тем, чтобы придать своей причёске утончённый и более изящный вид. Она была небрежна, и это было уже отмеченным Нэей свойством многих земных женщин. Простота отношения к своей внешности, чего не могла ещё принять Нэя. Женщина не интересовалась окружающими ничуть, не повернула и головы, увлечённая зубастым спутником. И Нэе была заметна застывшая поза Рудольфа, лишённая восхищения этой женщиной, но вообще непонятная. Скорее, та пара была ему чем-то неприятна, потому что развернувшись к ним спиной, он сказал Нэе, – Пойдём, моя радость. Я хочу домой. А ты? Хочешь этого? Скучала?

– Да, – прошептала она ему в ответ, и они встали.

Нэя вдруг увидела, с каким интересом её изучали люди в зале. А та, рыжеволосая, застыла с ложечкой своего мороженого в губах. Рудольф, проходя мимо, подмигнул женщине, вдруг застывшей своими глазами в неведомой никому из окружающих, но ей зримой точке, и внешне она никак не отреагировала на молчаливое приветствие Рудольфа себе.

– Кто это? – спросила Нэя.

– Где? – спросил он, увлекая её на выход, – мало ли. Это же мой родной город. Просто знакомое лицо. А чьё? Забыл.

Они вышли на вечернюю улицу. Мягкий воздух обнял Нэю плотно и ласково за её оголённые плечи. Небо уже не было синим, но оставалось светлым, и этим своим оттенком, наплывами нежного перламутра облаков напомнило небо родной планеты, вызвав неожиданную щемящую грусть, уже повторную за вечер. У стены белого старого здания росло дерево с красными листьями, и Нэя встала от изумления, будто опять они были на Паралее.

– Даже здесь, – сказал он, – ты умудряешься быть не как все, – и обнял её за плечи. Но это странное и разочаровывающее ощущение от него не проходило. В чём была причина? В том, что он нисколько не производил впечатления соскучившегося, влюблённого мужчины, не смотря на свои несдержанные ласки в ресторанчике. Но почему?

– У вас там были женщины? На острове? В Центре реабилитации?

– Конечно. Сколько угодно. Техперсонал, врачи, да мало ли. И что? Ревнуешь? – Он отчего-то топтался у ресторанчика и не уходил. Нэя понимала, что ждёт. Но неуверенно, то порываясь уйти, то останавливаясь.

– Тебе нравится, что я теперь другой? Тебе ведь приятнее будет любить меня другого?

– Почему приятнее? – растерянность от отсутствия его вихревой радости при их встрече, как она об этом мечтала в долгие одинокие вечера, вызывала спазм от подступавших слёз.

– Я же мало похож на того, прежнего. Разве тебе не надоел прежний Рудольф? Будешь любить совсем другого мужчину.

– В чем и другого? Если ты совсем не изменился.

– Я изменился. И уже не буду таким, каким был там. Никогда.

– Мы кого-то ждём?

– Нет. А ты не хочешь погулять?

– Хочу. Но ты так проворно выскочил, что я думала, тебе не терпится домой, и я не съела столько всего вкусного. Не успела. Я голодная.

– Ты осталась всё такой же, маленькой, но большой лакомкой. Или ты расстроена из-за того, что ушёл доктор? Привыкла к нему? Я же вижу, что ты надула свои губки. Он к тебе не лез?

– Он не из таких.

– Он такой же, как и все. Просто старость делает его, что называется тепло-хладным. И целовать пальчики ему приятнее всего прочего. А прочего он просто боится. Вдруг оплошает? Он, кажется, уже и приблизился к ангельскому состоянию. Как Хагор.

– Перестань, Руди! Ты совсем не рад мне.

– Рад. Ты ещё увидишь, как я и рад. Но понимаешь, адаптация у меня очень болезненная. Я даже хуже соображаю от всего того, что навалилось. Сознание будто плющится. Будто вижу я сон. А ты как легко и удивительно быстро вписалась в земной пейзаж. Будто и жила тут всегда. И земная атмосфера делает тебя ещё воздушнее, ещё краше. Даже не верится, что такая женщина и моя. Франк – точно ангел, если мог так спокойно жить возле тебя все эти месяцы. Ты не замечала у него нимба над головой? Ну, я шучу.

– Ты знал ту женщину?

– Я не очень это понял. Я же говорю, как сплю. Но зачем она мне? Да и как она могла тут оказаться? Я же говорю, полу бредовые ощущения. А ты? Как будто мне чужая. Чего ты топорщишься? Чем я тебя не устраиваю? С первого же вечера. Я тебя испугал? Ты разочарована, увидев меня на фоне земного неба? В Паралее сравнить было не с кем?

– Нет. Всё не так. Но мне трудно принять тебя вот таким, с волосами, как будто это кто-то другой. И похудел ты, стал как Антон. Словно я буду изменять тебе, тому, к кому я привыкла, с кем-то и ещё. Это ведь ты? Рудольф?

– Я. Не волнуйся. – Он стал целовать её в губы, придерживая за спину. И в этот момент рыжеволосая женщина вышла со своим белозубым и весёлым спутником. Он уже не смеялся, и рот у него оказался не такой уж и большой. При виде самозабвенно целующейся парочки мужчина повёл свою спутницу в другую сторону. Она висла на нём, еле шла, но была ему послушна и ни разу не обернулась. Рудольф не мог этого видеть, а Нэя заметила их спины перед тем, как они свернули за угол белого, старинного очевидно, здания, возле которого и росло дерево с красной листвой.

– Тебе придётся это сделать. Изменить прежнему. Разве у тебя есть выбор?

Он всё забыл!

Ночью, когда Нэя вместе с Рудольфом пребывали в своём вневременном измерении счастья, Ксения, а это была она, тоже пребывала в таком же вневременном измерении, но одна и без всякого счастья.

Ещё в ресторанчике, не будучи особенно любопытной, но так, в меру, она вдруг обратила внимание на молоденькую совсем, как показалось, девушку в необычном наряде. Словно сошла она со сцены и не успела переодеться после спектакля. Её открытые плечи, стройная шея, хорошая осанка привлекли её внимание несколько пугливой, но изысканной красотой. На ней было детское по исполнению ожерелье из искусственных кристаллов, выдающих свою искусственность идеальной прозрачностью и безупречной формой, как всегда выдают себя этим и женщины, подвергшиеся искусственной пластике и шлифовке. Но эта была какая-то другая. Не искусственная красотка, а скорее необычная, не похожая на всех прочих. Потому что она имела над собой ауру подлинного природного очарования, того незримого глазу совпадения себя самой и замысла о себе Того, Кто и порождает эту жизнь длинной цепью поколений. И если есть нарушения, они имеют где-то внутри скрытую причину. И внешнее устранение недостатков не устраняет причину глубинную. Так всегда казалось Ксении. Обладая красотой природной, она не прощала тех, кто прибегал к услугам медицины и совершенствовал себя при помощи рук человеческих.

Ксения, жалея женщину в побрякушках за её детское безвкусие, давала ей мысленный совет. Надо было украсить себя, например, сапфирами. На худой конец, раухтопазами. Ксения не могла отвести взгляд от игры лучей на её руке, бьющих в глаза. Что был у неё за камень на руке? Когда девушка поправляла волосы, откидывая их назад на спину, тоже открытую, Ксения пыталась понять, на чем держится её странное платье. Оказалось на шнуровке, что была сооружена на спине. Она оголилась со знанием своей, влекущей чужой взгляд нежной шкурки, но в целом ошеломляла своим безвкусием, это если в целом.

Девушка интересовала всех, Ксения это уловила, но чем? Все просто делали вид, что заняты только собою, но наблюдали странную особу. Что в ней было? Нечто такое, как и её камень, бесцветный и вдруг начинающий играть остро пронзающей красотой, особым поворотом, гранью, тотчас же и гаснущей, когда она опускала глаза или голову, рассматривая что-то на тарелке.

С нею был пожилой и высокий человек, статный, в тёмной одежде. Седые волосы говорили об усталости от жизни и о нежелании восстанавливать пигмент волос. Серьёзные глаза привлекли Ксению печалью, которую всегда прочтёт тот, кто и сам редко гостит у счастья. На довольно тусклом фоне случайных посетителей они были необычны. Такие люди запоминаются, хотя бы своей не похожестью на большинство.

«Кто он»? – думала Ксения – «Отец? Муж»? Он был нежен с девушкой, смотрел мягко и внимательно, предупреждая каждый её жест, будто была она больной. Но на больную она не была похожа. И чем-то, но лишь отчасти она напомнила маму, – своей хрупкостью, грустью, потерянностью скорее. Поэтому в заботе человека было трудно выявить его подлинное к ней отношение, мужа ли, отца ли, но очень ею дорожившего человека.

Ксения отвернулась. Изучать людей так пристально было уже и невежливо, неприлично. Она стала слушать Ксена, да и ужин был вкусный. Катание на лыжах по высокогорной трассе вызвало усталость и голод. Поэтому Ксения не заметила момента ухода седого мужчины и прихода совсем другого, молодого.

– Ты чудесно выглядишь. – Ксен любовался ею, как и в их первые дни. – Нам надо чаще с тобой бывать в горах. В следующий раз поедем в Тибет или на Кавказ. Как думаешь? Там старинные базы, тепло и обжито.

– Это в Тибете-то тепло? Вечно ледяной ветер. А Кавказ? Ну его. Здесь лучше всего.

– Почему ты любишь эти сувенирные, в сущности, места?

– Потому. Не знаю. Здесь волшебная атмосфера. Благословенные земли, здесь всегда селились те, кто умели устраиваться в этой жизни с комфортом. В отличие от наших русских предков, не ведающих этого в своих огромных просторах веками и веками.

– Я заметил, ты здесь молодеешь.

– То есть, я уже стара?

– Нет. Я так сказал?

– Но если я молодею, значит, стара?

– Для меня всегда та же. – Ксен ласкал глазами, но отчего-то стал её раздражать. Она почувствовала взгляд сбоку. И быстро развернулась, но увидела лишь мужскую спину в синей рубашке с короткими рукавами. Мужчина был повернут лицом к странной девушке, и Ксении показалось, что он другой, не тот пожилой. Ксения не верила своим глазам. У него уже не было седых волос. Этот был светлый шатен. Он встал одновременно со своей соседкой, собираясь уходить. Их заказ остался нетронутым. Они не стали есть. Почему? Человек был другой. Белокурый, не старый, широкоплечий и…

В общем, здоровый малый, не смотря на стройную в целом фигуру, но избыточно натренированную. Проходя, он умышленно задел её, сделав вид, что случайно. Ксения подняла глаза от своей тарелки навстречу его лицу и едва не закричала. Он подмигнул ей зелёным глазом. Тем прежним и насмешливым, прошлым, но чудесно настоящим подмигиванием. У Ксении застряло во рту то, что она ела. Но это было мороженое, и оно таяло. А тот уже ушёл и не обернулся.

Когда старик успел превратиться в молодого, другого человека? У Ксении поплыло перед глазами. Это же был он! Блудный кузнечик, но откуда он взялся? Через столько лет? Или атмосфера здешнего места дарила ей наваждение, достав его из тайного сундука – памяти?

– Я переутомилась, – сказала Ксения, – так же не бывает.

– Почему не бывает? Ты действительно переусердствовала с катанием. Ты всё же не девочка.

– Спасибо, что напомнил! Вечно портишь настроение.

Да и как она могла узнать о его возвращении, если после исчезновения отца в галактических глубинах она порвала все связи с теми людьми, кто мог ей сказать о его возвращении, кто имел отношение к ГРОЗ. Он вернулся и не стал её искать. Да и чего её искать? Она и не меняла своего места обитания. Всё в том же старом доме отца и матери. Но теперь она жила там с Ксеном. Да что и Ксен!

На выходе она увидела, что этот, всё тот же, белокурый, (интересно, восстанавливал он пигмент или нет?) прежний во всем, целовался, вот только не с нею, не с Ксенией, а с тою, разряженной в декоративное одеяние сказочного персонажа – с девушкой с длинными волосами, распущенными по спине. И его ручища, загребая эти волосы, нежила спину женщины. Сколько было в этих прикосновениях обещания дальнейшего и того, чего не будет у самой Ксении ни сегодня, ни завтра. Она, наконец, увидела, на чём крепилось платье безвкусной идиотки. На тонких, едва заметных плетениях. Сзади она была открыта до поясницы, лишь прикрытая причудливой сеткой. Наряд, как и она сама, как и тот, кто её щупал у всех на виду, всё это вываливалось за рамки привычного обыденного течения привычной Ксении жизни.

Значит, он и не думал её помнить, и уже давно счастлив с кем-то. Ожидаемо ли это было? Всегда ожидаемо. Всегда было понимание своего им забвения. Хороша бы она была, как ломанулась бы ему навстречу, да ещё и с воплем радости. Но молодец, она научилась сдерживать свои чудовищные прежние эмоции. И до чего же хотелось подойти, пихнуть безвкусицу длинноволосую: «Моё! Не трись о то, что не тебе судьбой определено»! И пихнуть в сторону. Та, прежняя Ксения, так и сделала бы, но эта?

Ксен, как прочухал что, поволок её как пьяную подальше и побыстрее. За угол, за горизонт не нужных, а вдруг и скандальных? событий. Ксения прижалась к стене старинного дома. Когда-то русский вор – олигарх построил это здание, думая жить здесь века. Неподкупные века унесли его тлен в безвозвратное прошлое, времени взятку дать было нельзя! А здание, вот оно, стоит до сих пор. Кто-то в нём и живёт или занят какой-то своей деятельностью. Оно сохранилось в этих хитрых и умеющих прятаться от чужих исторических схваток местах до сих пор. «О чём это я думаю? Что со мною»?

– Что с тобою? – спросил Ксен.

– Я слышала, что в далёких космических колониях очень часто женщины становятся не похожими в своих привычках и облике на земных женщин. Меняются порой до не пристойного для Земли идиотизма. Архаизируются в своих привычках и поведении. Заводят свою инопланетную моду, чтобы выделяться на Земле, чтобы подчеркнуть свою обособленность, исключительность, необычность. И мужчины, я слышала, теряют от них головы и ещё некоторые части своей нижней экипировки.

– И что? – опять не понял ничего тупица Ксен. Да и как он мог её понять? Но ведь там, где был космический бродяга, не было семейных колоний. А эта кто? Инопланетная фауна, получается? Да мало ли где он с ней познакомился. Ему всегда оно было легко. Вот и нашёл такую же бродяжку где-нибудь на одной из перевалочных космических баз отдыха. Они же чуют друг друга на расстоянии, эти космические кочевники. А как же сны? Обещания возврата, приходящие с метеоритами, со звёздной пылью на Землю? Всё ложь. Всё мистика. И её путешествия под маской в ментальных лабиринтах, где она всегда его находила и дразнила, и он отзывался ответной тоской.

Ксения, лежа ночью у Ксена под боком и обжигая его нечувствительную спину горючей слезой, пребывала совсем не с ним. Она опять металась вдоль той сетки, а она тянулась и тянулась длиною в жизнь, прожитую по ту сторону от него. Боль, идущая спазмом от груди и вниз в живот, сжимала её непониманием. Почему? За что? И чего она продолжает корчиться? Разве было что-то настолько и прекрасное, от потери чего так больно?

– Чего ты и помнишь? – спросила она у себя шёпотом. Что и было? Ничего, кроме совместных, диковатых, пожалуй, юных забав. А у них, как известно, нет цензора ни снаружи, ни внутри.

…Как он влетал, радостный, и наполнял собою её всю и стирал окружающий мир вокруг. Ни одного пристойного слова любви.

«Ты скучала, моя малышка, о своём большом и только тебя жаждущем друге»? – вот что он говорил. Но слова были не те, что позволены к применению в приличном обществе, конечно. И сразу демонстрировал ей это, маньяк и придурок!

«Отстань, скотина ты», – она пихалась, всегда боясь, что кто-то застигнет их в неподходящих зачастую местах для подобных-то демонстраций. Она ругалась и всегда при этом его так же ненормально хотела.

«Хоть словечко бы нежное, поэтическое шепнул, нет! Сразу это».

«Разве это не зримое доказательство моего стремления к тебе, и только к тебе»?

«Ну, скажи, что любишь».

«Я не говорю, я вопию об этом! Я и сам, весь целиком, одно любовное доказательство», – и после уже целовал в губы, не давая ей ругаться и вырываться.

«Я не хочу тебя любить, пока ты не станешь образцовым мальчиком», – но это была игра, она хотела его любить всегда.

«И не люби. Мне достаточно твоего хотения. Это неповторимо – то, что ты даёшь. Что слова? Их можно сочинить и без всякой любви. А ты разве не чувствуешь, что я весь твой? Только твой. Навеки»…

«Навеки…» – у Ксении жгло глаза, как будто в слезах был чёрный молотый перец. Где это «навеки»? Что у них были за отношения? Почему были они такими? Из-за него? Из-за неё? Что было в ней не так?

Вон как эту нежно тискал у всех на виду, волосёнки оглаживал, спинку баюкал. А её? Никогда не ласкал у всех на виду, не обнимал, а только пихал, обзывал, придумывал обидные слова и обозначения. И только наедине являл ей свою неудержимую любовь, радовался в ней всему. Конкретно-животное действо всегда трансформировалось в волшебное взаимопроникновение, всегда радостное и бурное, всегда неповторимое.

Она начала метаться от обиды за воскресшее прошлое, за преданное настоящее. И не забыл, а не нуждается в той их взаимной радости, имеет эту радость не с ней. Господи! Да что за сила разбудила в ней давно уснувший кошмар?

Ксен проснулся, стал гладить её волосы. Он уснул сразу, едва донёс свою голову до подушки, устал от горных прогулок. Длинные для мужчины волосы падали на его лицо, они вспотели от его крепкого сна, и ей не хотелось его видеть рядом с собой.

– Постригись. Чего ты как монах, – сказала она немилостиво, – даже монахи сейчас стригутся. Любишь быть не как все?

– Может, и пигмент волос сменить? Стать, к примеру, блондином? Чистым гиперборейцем? – К чему он так сказал? Что мог уловить в её страдающих мыслях – образах.

– Почему же гипербореец?

– Как был твой, тот, кто довёл тебя до попытки самоубийства. Я могу стать и «белокурой бестией», как у Ницше.

– Кто этот Ницше?

– Да так, старина – матушка. Он, кстати, жил где-то здесь в этих краях. Кажется. Не знаю точно. А тот твой, где?

– Какой мой? Кто мой?

– Твои волосы похожи на тёмный янтарь, – зашептал Ксен, не желая ругаться с нею, – на закатное солнце, на липовый душистый мед, который меня склеил намертво, как комара, попавшего в его сладкий океан. Вот представь ощущение комара, тонущего в меду.

– Комара? Ты тогда уж шмель, что ли. А то комар. Разве ты носатый и тощий? – и Ксения засмеялась, благодарная ему за то, что вытащил её и саму, как муху, попавшую в свою медовую память.

– Ты же сама похожа на царицу фей Титанию.

– Ты разве Оберон? Ты малютка эльф. Шалун – малютка Робин.

– Почему же Робин, если я Ксен?

– Как у Шекспира в сказке. Малютка Робин был слугой у феи Титании. Оберон же был её врагом.

– Но потом они помирились. Хотя ты, моя Титания, выбрала меня, а не Оберона. И разве мы не счастливы?

– Почему ты, такой утончённый и добрый, а я подлая, лежу и… Я никогда не рассказывала тебе о нём, об «Обероне». Он всегда сам создавал непристойные ситуации всюду. А я вечно несла на себе двойную вину. Я не могу ничего забыть, страдаю до сих пор и не могу себя уважать. Он первым стал косить глазами во все стороны, пресытившись моей покорностью. И когда я попыталась тоже восстановить свои права, найти понимание, нежность, дружбу, всё то, чего не давал он, он стал считать меня потаскухой. Я же только хотела заставить его понять уникальность, редкость любви, которую нельзя бесконечно испытывать на прочность, её легко утратить, её необходимо ценить. Я же играла, заводила, но никогда не изменяла. А он? И только после того, как он стал с Лоркой, стал увозить её в дом своей матери, или в дом отца, вечно пустующий. Он, вроде, тоже только злил, а потом взял и женился. «Почему»? «Ребёнок же будет», – вот что ответил. Доигрался, гад! И о чём я, вообще, тоскую? Но он как осиновый кол торчит в моей памяти. Ворочается там, едва я неудачно шевельну этой памятью. Может, мне сделать коррекцию памяти?

– Зачем? Это же вмешательство в твою личность. Сама справляйся. Должна понять, почему не можешь так долго забыть? Чего не хватает тебе сейчас? И я тоже постараюсь тебе помочь.

Ксен потому и был с ней, потому она и терпела его рядом, что ему можно было говорить всё. Даже то, в чём стыдно признаться и перед собой наедине.

«Интересно», – думала она, успокоившись, – «а эту, как он любит»? Говорит ей слова любви или тоже только и демонстрирует ей своё вечно возбуждённое любовное доказательство? Своей неземной любви, так он говорил ей. «Я же люблю тебя неземной любовью. Ты не чувствуешь? Не видишь»? Ох! Вряд ли остался он прежним после стольких лет в космических далях. А каким? Подчёркнуто суровым, сильно поумневшим, но растраченным эмоционально и уставшим вусмерть?

– Ты заметил, какая она была вся несообразная ни с чем?

– Кто?

– Ну, та из ресторана. Вся какая-то несоразмерная в своих частях. Глаза как у стрекозы, фасеточные какие-то, где-то сбоку головы будто. Переливаются, не поймёшь чем, какой мыслью или чувством, рот жадный, ела всё и причмокивала, а тельце тонкое с большущей грудью, да ещё и стоячей. Наверное, пластику сделала, чтобы быть чрезмерно сексуальной и ненормально привлекательной. Даже мне хотелось её за эту грудь ущипнуть, проверить на подлинность. Как мужики, вероятно, её хватают, едва представится такая возможность. Это же жить невозможно. Точно, она из какой-то захудалой колонии, там вечно какие-то реликты получают возможность себя проявлять. Мне рассказывали, что там и творится в иных местах, запредельность во всём. Человеческое поведение остается в пределах Солнечной системы. А там! Экспериментальные миры!

– Да что тебе в ней?

– Ты хочешь, чтобы у меня была такая грудь?

– Мне-то зачем? Я и так тебя люблю.

– Но той, из ресторана, зачем-то нужно.

– Может, она такой забавной и уродилась. Что тебе до неё? Разве ты её знала когда? Пусть живёт, какой себе нравится. Мне такая, как она, без надобности.

– А тому нет. Стоял, весь дрожал, даже я видела. Как к ней жался!

– Ну и что? Ты же его не знаешь. Может, у них любовь. Чистая и высокая. Не все же такие, как твой Оберон. Или как вы его дразнили?

– Мерлином его дразнили. За любовь к истории и к старинной мистике. Да какой он Мерлин? Мерлин был великодушный, а тот – низкий и невоспитанный. Сексуальный маньяк. Хотя и любил девок забалтывать, но лишь тогда, когда они ему не уступали. А как уступят, так всё, ни словечка уже пристойного не дождёшься.

Ксен не понял, что мужчина в тёмном одеянии, высокий и с гипертрофированными мышцами, и был Оберон – Рудольф. Ксен же никогда его не знал и не видел. А то, что он видел его у театра давно-давно, в другой жизни Ксении, он начисто забыл, мало ли кто бегал тогда за красавицей девочкой, за балериной Ксенией.

…И первый раз у них было, вернее, не было ничего, но так случилось, они легли вместе спать в этом самом городке в Альпах, у его матери в доме, заваленном минералами и коллекциями камней.

«Я чувствую себя твоим уже вечным мужем», – говорил он, – «как будто мы вместе целую вечность, и ещё целую вечность будем вместе».– И осторожные, нежные руки, их прикосновения, не переходящие черту, были руками родного человека. Ксения видела не только его, но и себя со стороны, прокручивая свой тайный кинофильм, снятый тайным оператором – человеческой памятью, с умилением рассматривала своё воздушное и юное тело, и его тоже, рядом с которым она и замирала, – его юношеское, двадцатилетнее, напряженное… И зрелая женщина ласкала его в своей памяти вместо той глупой и ничего ещё не умеющей ценить девчонки.

«Повтори ещё раз, кто я», – и он повторял и входил в её открывшуюся душу, чтобы стать её вечным мужем.

Он отлично всё помнил

Именно здесь она вошла в его, открывшуюся вдруг настежь, беспомощную перед нею душу, в этом городе, в доме его матери. Она была лёгкая и воздушная, «девушка – перышко», обозначение было данью её занятиям архаичным балетом. Девушка была в этом смысле, в смысле балета, полной бездарностью. Балет был прихотью её матери, не сумевшей в детстве попасть в балетную студию. И свою мечту она перенесла на дочь. Но у девушки Ксении были другие таланты, у неё был талант вызывать любовь, и она стала его найденной воплощённой мечтой.

В ту ночь, хотя она и не была готова ни к чему, но покорно замирала, охваченная, как пламенем не своей пока, а его страстью, – пламя это обтекало её прохладную кожу и не проникало внутрь. Ей было только семнадцать лет, и не в этих годах было дело, а потому что хотелось тянуть это сладкое томление при понимании, что всё скоро, очень скоро случится. И если выждать, то будет только лучше, сильнее. Возникшее нечто дало нежную и мерцающую обещанием счастья завязь, и надо было ждать момента появления их общего волшебного цветка. А когда цветок раскрылся, не хватило понимания в силу молодого ещё возраста для того, чтобы оценить его уникальность. Вульгарно цветущие в изобилии, дикорастущие травы не казались менее сочными и менее заманчивыми, когда приглашали упасть в свои душистые и мягкие объятия…

Нэя двоилась в его объятиях, ожившая память о юношеской любви вплеталась в их первую после разлуки любовную жажду. Не иначе здесь эта память и валялась, в этом городе, никому кроме него и не нужная. В той тихой женщине из ресторана не было ничего от прежней «девушки – пёрышка». Зато в ней было то, что гораздо весомее, в ней хранилась в отличной сохранности летопись всей его земной жизни до отбытия на Трол. А то, что она её хранила, сдувая пылинки, не возникло и сомнения, о чём и сказали её глаза.

Земля навалилась всем сразу, и прошлым и настоящим, и для Нэи места не находилось, и обнимая её сильно-сильно, он словно хотел опять втиснуть её туда, где она была на Паралее. Но и Нэя как-то не очень стремилась туда втиснуться, была пассивна, как будто ожидала кого-то другого, а не его. Это было предчувствие, их общее, будущей разлуки. Отчего так происходило, что он мог любить эту женщину – загадку для научного сообщества Земли, да и для него тоже – Нэю, только после длительных разлук? Всегда случающихся, вроде бы и не по их желанию, и всегда порождающих новый цикл их любви, более сильной, более глубокой, чем была предыдущая фаза.

Выплывающая из раскручивающейся памяти Ксения, так мало и имевшая уже сходства с женщиной встреченной сегодня, ужинающей в компании с невыразительным мужичком, нисколько не мешала его любви к Нэе, а сама Нэя не мешала жалости, вздрогнувшей навстречу глазам Ксении, в которых заметался страх. Что означал страх? Страх чего? Она тогда кричала:

«Ты всё равно будешь моим! Вернёшься ко мне»! – Но вот вернулся, но не к ней, и её так и не стал.

Шёпот Луны

Нэя думала о многих сразу. О покорно ушедшем Франке, об Антоне. О том бритоголовом Рудольфе, которого оставила на Паралее. Земля вернула ей чужого и другого человека Двойника с волосами неизвестного ей человека, с глазами, устремлёнными помимо неё, и только его руки остались прежними, и его горячее естество было то же самое, а радость как бы и ущербной. Кто-то уже успел от этой радости отщипнуть, думая, что она, Нэя, ничего не заметит.

Из-за облаков вынырнула Луна, всё также таинственная подательница ночного света, источник, так удивившего Нэю, перламутрового свечения. В ней, почти ещё незаметная, уже была щербинка, она чуть-чуть умалилась. Отчего же так произошло? Сбывалось предсказание сгинувшего в бездне иных миров Хагора? Появление рыжеволосой женщины? Но настолько она была и не проявлена в Нэиной реальности, настолько далека была и ни на что не могла влиять. Там, в ресторанчике, она провалилась в свою личную пустоту, не подала ни единого нейро – энергетического всплеска, способного задеть, не говоря уж о некоем серьёзном излучении опасности. Нет. Не в ней было дело. Она, как и Хагор, была в прошлом и несуществующем времени, а то, что ухватилось за край Нэиного света, было здесь, было реально.

– Руд, – Нэя перебирала незнакомые пряди волос, – ты уже отчасти и не мой. Но чей? А я так ждала, так мечтала о неведомой и волшебной любви на Земле. А выходит, что там, в подземельях Паралеи и была вершина нашей любви? А тут – спад? Земля отнимает тебя, как и предупреждал Хагор.

– Хагор? Когда он тебя и предупреждал? О чём ты? Что тебя не устраивает во мне?

– Всё меня устраивает. Мне не хватает твоей полноты. Ты же всегда всё чувствуешь во мне, а я в тебе. Ты забыл?

– Тебе, как и мне, сложно адаптироваться к Земле. Даже несопоставимо со мной тебе тяжелее. От этого в тебе упадок чувственности. Вообще сил. Я как любил, так и люблю. И хочу тебя одну. Что тебя разочаровало? Тебе не нравится наш дом? Увидишь ещё, как мы с тобой украсим его. Сейчас он пуст, от того тебе не очень уютно. Мы поедем путешествовать, будем вместе восстанавливаться. Мне предоставлен отдых. Впереди у нас целый мир, наш земной, мною забытый, тобою неизведанный совсем. Твоя тоска пройдёт.

Это было убаюкивание, отвлечение от тех следов, что оставила в нем некая женщина, и Нэя эти следы, неосязаемые, осязала своими волшебными пальцами на его любимой груди, губах, и на всем остальном тоже. Нет, его напряжение не стало меньше, но оно было ровно и привычно спокойным, а должно было пульсировать сумасшедшими толчками, как это было в те, никогда незабываемые моменты, – в спальне Гелии, в клинике Тон-Ата, в подземелье после их последней разлуки, и в её сиреневом кристалле тоже. А сейчас она ощущала подстывшее течение той прошлой страсти, вошедшей в привычное русло и уже с уклоном в сонную успокоенность. И это после трёх месяцев разлуки? Не считая звёздного сна перелёта.

– Может, ты жалеешь о том, что прибыла сюда? Или жалеешь о том, что не проверила доктора на предмет его твёрдости? И это своё кислое настроение вливаешь в меня?

– Какие же ужасные и царапающие твои слова о докторе Франке, о человеке, в котором столько света и нет даже намека на сумрак, хотя он всё потерял в жизни. Если бы я жила только головой, рассудком, я бы ушла к нему сразу, едва вышла из ваших тут подземелий. Он, как и Тон-Ат, любит меня. А ты? В тебе чья-то тень, и тут не твоё прошлое, как та женщина из ресторана, а торжествующее настоящее, отменяющее меня. Но я не знаю, кто? Хотя думаю, она станет и вполне зримой очень скоро.

– Какие ещё доказательства моей любви тебе необходимы? – спросил он, положив её на свою грудь и готовя к очередному своему вторжению, не желая придавать значения её словам, – я считаю, что сказывается последствие твоего отрыва от родной планеты. И мы прогоним её сообща? Я люблю тебя одну. И буду, пока переполнен нежностью и терпимостью выносить твои странные придирки. – И закрыл её губы поцелуем, требующим совсем не слов.

Когда хотел, он одевался в непробиваемую драконью чешую. Эгоистично, упорно он заталкивал её туда, где и отводил отныне ей место, определяя её быть своей пленницей в пещере дракона. А у пленницы не должно быть чувств и сомнений в отрыве от него. На Земле ведь и не было женщины, подобной ей, послушной, подчиняющейся всему, способной возбуждать к себе сильное влечение. А иначе стал бы он тащить её с собою? На угрюмом Троле игры в любовь развлекали, но тут только раздражали. Она должна быть только усладой, но уж никак не бременем. Подавленная его потребляющей страстью, Нэя с ужасом вдруг всё это ощутила. Но ей пришлось смириться. Разве у неё был выбор? Была альтернатива его любви?

Прогулка в полнолуние

Ксения, оставив недовольно бурчащего Ксена одного, бродила по спящему городку. Ноги, будто в них был навигатор, сами по себе без участия сознания, как ей казалось, вывели её к дому матери Рудольфа. Она вошла в сад, и аромат розовых кустов, а их не было раньше, остановил её, а туда ли она попала? В ночной тишине она произвела неожиданный шум, наткнувшись на выключенного дрона – уборщика на садовой дорожке. Старую, проросшую травой плитку заменяли новой, и Ксения обрушила их упорядоченное, но неприметное в темноте лежание.

Дом был тёмен. Вслед за обрушенной горой садовой плитки раздался треск кустов, куда она, пошатнувшись, едва не упала. Наверное, не меньший шум вызвала бы и корова, забредшая сюда с альпийского пастбища. С чего она и взяла, что Рудольф может быть у матери? А если и тут, то ведь не один. С открытой в стиле ретро, как любила его мама, площадки, ограниченной от территории сада легкими колоннами, вышла женщина, привлеченная грохотом в своём саду.

– Was ist das? – резко и скорее удивлённо, чем испуганно спросил женский голос.

– Ich bin Kseniya. Ich schpacire gee… – Ксения так и не выучила немецкий язык, но помнила, что мама Рудольфа свободно говорила на русском языке. – Фрау Карин, это я Ксения. Вы помните, я знакомая Рудольфа? Он у вас? Он же вернулся…

Она вылезла из кустов на освещённое пространство, нелепая и понимающая свою нелепость помешанная «Коломбина». Так прозвала её мама Венда с того дня, как нашла маску в музее. Маленькие ночные фонарики мерцали в ажурных перекрытиях между игрушечными колоннами – затеей старой вечной девочки – матери Рудольфа, она тоже не отличалась стандартностью и всю жизнь во что-то играла. Ксения была, действительно, похожа на Коломбину, какой рисовали её старинные художники. Белая блузка была покрыта цветными пятнышками от пёстрых фонариков, как и одежда Коломбины, а глаза мерцали дико и неестественно возбужденно в сочетании с приклеенной улыбкой. Но мама ничуть не удивилась её визиту, будто Ксения ходила к ней по ночам постоянно, и узнала она её тотчас же. После стольких лет?

Ксения вышла на освещённое пространство под кровлю замысловатой веранды. Пол был всё тот же, красный, сделанный под мрамор с узором под окаменелости, как и двадцать лет назад. Колонн тогда, правда, не было,– была стена, открывающаяся в тёплые и ясные дни и превращающая эту комнату в продолжение сада. На этом самом полу они и катались с Лоркой, позоря в своём лице достоинство женщины.

Вот он радовался, скотина! Что ради него такие тут бои без правил! Лорка чуть не разорвала Ксении рот, пихая в него блузку и вдавливая прозрачные пуговицы в горло. После чего Ксения не могла некоторое время нормально говорить и шипела, как змея. Едва не удавила, сука спортивная. И он хоть бы пихнул её. Так нет! Стоял как колонна, не шевелясь, так что можно было подумать, что он боится своей припадочной жены. Так собою не владеть, так уронить себя до уровня дикости и утраты самоконтроля? Что и говорить, надо было постараться отыскать такую башню под два метра, с искусственно обесцвеченными лохмами, коими «лыжная палка» до чего и гордилась, мня себя «гиперборейской богиней». И это после шедевра, рождённого без искусственного вмешательства в её утробное развитие, после Ксении. Ксении, похожей на тех нереальных женщин, которых создавала кисть древнего художника со странной фамилией Муха, на его девушек из какого-то параллельного мира осуществлённой тончайшей гармонии, девушек – славянских богинь из той его серии «Луна и звёзды», что породила в 1902 году его тоскующая душа мистика и философа.

Об этом Ксении рассказала его мама, знаток древнего искусства, и Ксения с ней согласилась после просмотра тех картин – красочных грёз. Без натяжки, без преувеличения, так оно и было. Но что мог ценить тот, кто предпочел ей такую, как Лора? Или как та безвкусица сегодня в ресторане, с глупыми глазами – пуговицами, застылыми и кукольными, не имеющими в себе ни глубины, ни души?

– Сядь, – потребовала мама Карин, и первая села на диван, оставшийся стоять в том самом углу. Эта женщина была консервативна всегда. Правда, сам диван был новый, но всё также розово-палевый с розетками вышитых цветов, и тоже под глубокую старину. Волосы мамы Карин был распущены и завязаны сзади лентой, как у девушки, а просторное платье открывало её руки, полные и гладкие. И вся она была домашняя, но величественная, с гордой осанкой, на старую не похожая, а сколько ей было лет, Ксения никогда не знала. Как должна она нравиться определённому типу мужчин, думала Ксения, зная, что к тому самому типу принадлежал и её отец Артём Воронов. Ксения села, задвинувшись в самый конец углового обширного дивана.

– Хорошо у вас. По-прежнему.

– У меня нет Рудольфа, если ты к нему. Но разве ты его видела уже? Где? Он же на острове, в том секретном «Сапфире». Нет? Интересно, что там с ними делают?

– Там? Собирают по частям то, что остаётся от человека после путешествий за «горизонт событий». Но он вышел. Я видела его вечером в ресторане на спуске у горнолыжной трассы. Я с мужем там ужинала.

– Замужем? – спросила мама Карин, глядя спокойно, даже с приязнью, – он был один? Видел тебя?

– Нет. Он был с одной странной и очень молодой особой.

– Что же пришла? Если у тебя муж, а у него особа?

– Не знаю, – честно призналась Ксения. – Жизнь прошла. Чего уж теперь?

– У кого прошла? У тебя? Ты шутишь? У меня и то расцвет, а у тебя самое её начало. Есть дети?

– Нет.

– Почему?

– Не люблю никого. Не хочу детей без любви.

– Но муж?

– Что муж? Сегодня есть, а завтра – захочу, и нет его.

– До сих пор любишь Рудольфа? Ты однолюб?

– Я ждала, я… – Ксения отвернула лицо в угол, в затейливо отшлифованный камень стены.

– Думаешь, что всё вернешь? То, что так глупо сама же и разрушила.

– Кто? Я? Да он же первый женился! Вы забыли? Он же мучил меня, издевался, вы думаете, что я была инициатором всех тех безумств? Я только не могла себя оторвать от него.

– Мало я его била.

– Вот именно. Если бы не ваша материнская жестокость, он был бы другим. Был бы добрее, а он? Всех давил, унижал. Он боялся подчиниться женщине, боялся, как он говорил, что баба будет над ним торжествовать, как было в его детстве.

– Дурочка ты. Он был невозможный хулиган. Всегда не слушался. И я сама намучилась с ним, била только от отчаяния. С ним умел справляться только Паникин, отец, но он вечно где-то торчал в других мирах, которые не принесли ему ничего, а до сына ему и не было дела никогда! Потом возник конвейер из бесконечных жен, и опять ему было не до сына. Да и сколько их у него? Не знаю. Не интересуюсь даже. Но тебя Рудольф любил. Я знаю. Я же мать. Хотя и сама понимаешь, что это такое их мужская любовь. Где она у них. Кто лижет им яйца, тот и ближе им к сердцу. Ты хорошо этому научилась?

– Что? – опешила Ксения, задохнувшись от её бесстыдства.

– Умеешь ублажать этот их сердечный наконечник? Это же ценится, всегда ценилось в грязном неисправимом мире. Только такие вот вонючие дела и есть их любовь. Или ты всё ещё обольщаешься?

– А вы?

– Увы. И давно нет. Без этого пусто, а с этим уже и гадко мне. Давно. Я никогда не жалела, что живу одна. Я люблю одиночество. Люблю думать, разбирать древности, хранить их, любоваться на свои камни и коллекции, да мало ли в жизни дел?

– В древности, как вы думаете, тоже было всё пошло-низменно?

– А как ещё? Всегда только так. Нам дано печальное животное и не отменяемое наследие предков. Любовь полов. Война полов. Только такие как Рита, жена твоего отца после смерти твоей мамы, и способны царствовать над мужчинами, потому что у них ледяное сердце, впихнутое в похотливое тело. А те, кто искренен, доверчив и привязчив – никогда. Это слабость. Её используют и всё. Не уважают, не ценят никогда тех, кто им вверяет себя. Нельзя падать ниц. Ни перед кем. Твой муж любит тебя?

– Да. Ценит и не обижает даже словом. Он добрый, умный, хотя и трогательный человек. Он известный учёный в своем узком секторе, важном, но, скажем так, мало престижном. Не статусном. Пищевое производство.

– Так тебе и повезло. Чего ещё? Рожай ему, будь матерью.

– Я хочу родить от Рудольфа, – упрямо сказала Ксения.

– А он? Рудольф? Что? Не хочет тебе дать ребенка? Жалко ему что ли?

– Я ещё с ним не встретилась.

– Говорила же, что встретила?

Ксению начинала выводить из себя бестолковость его матери. Но так было и раньше. – Он же был не один.

– Ну и что? Когда он был и один? Думаешь, он был тебе верен? Да никогда. Но любил он только тебя. Бестолковый тип, – сказала она, подтверждая словно мнение Ксении о себе самой. В кого и быть бестолковому сыну как не в мать? – Жениться на тебе хотел. Дураки вы. И он и ты. Чего вы с ним всё дрались? То он с царапиной, то ты с синяком. Майн Гот! Ну и сошлись же двое ненормальных! Когда он прибудет, сказать ему о тебе? Оставь свой контакт.

– Не надо, – сказала Ксения, – не станет он меня искать. Я не нужна ему. Прощайте. – И она ушла.

Она брела по белой, волшебной лунной дороге, – ночь сияла торжеством полнолуния. И за Ксенией брела её тень, как и её неотвязная тоска. И Ксения плакала, радуясь, что никто не видит её позорных слёз, дрянных слёз – слёз её поражения по жизни. И только женщина среди нелепых, ажурной арабской вязью зачем-то изукрашенных колонн, поняла её, обладая природным даром проникать в слабые места людей, но никого не жалея. Ксения хотела лишь одного, вытолкнуть всё из себя и забыть, и этот городишко и эту маму, и её гнусного сыночка, рождённого мужененавистницей ей на горе, сожравшего её сердце, как гнусный жрец древних ацтеков на вершине пирамиды, построенной неизвестно кем и неизвестно для чего.

Луна на ущербе

Земное пробуждение

На вершине пирамиды, построенной неизвестно кем и неизвестно для чего, но ставшей её любовной обителью, набухал золотой сгусток Ихэ-Олы, после чего тёплым потоком он пролился в её постель, беспрепятственно проникая сквозь структуру прозрачного материала, из чего и была сооружена крыша. Нэя открыла глаза и не сразу поняла, что она не в том месте, которое ей вдруг представилось настолько отчётливо. Никакого золотого света Ихэ-Олы нет, как и самой пирамидальной прозрачной надстройки – спальни. И не сиреневые стены кристалла «Мечта» окружали её. И не те белые шершавые стены с глубокими узкими нишами зелёных окон в них, какие были в её печальном пристанище для одинокой души в последние два года жизни на Паралее. Потому что она вовсе не на Паралее.

Привыкнуть к новому миру оказалось непросто. Каждое пробуждение, пока сознание не освобождалось полностью от оков сна, порождало иллюзию, что она на Паралее. Она с удивлением рассматривала собственные руки. Солнечный свет оказался более беспощадным, чем свет Ихэ-Олы. Нэя рассматривала просвечивающие сквозь кожу смутные переплетения голубеющих жилок, бесцветные волоски на коже, и саму кожу, имеющую несущественные, но зримые лично ей дефекты. Какие-то более светлые пятнышки, как будто её плохо прокрасили, а также маленькие родинки, вдруг проявившие себя. А на Паралее ничего этого она не видела. Закрывшись простынёй до самого лба, выравнивая ритм сердца и успокаивая паникующее сознание, Нэя долго-долго лежала неподвижно. К этому необходимо привыкнуть тоже.

«Ты же не из пластика, ты живое и наполненное кровью, лимфой, жидкостью, нервами, и много-много чем, существо», – успокаивал её доктор Франк, – «У жителей Паралеи необыкновенно острое зрение, но сама атмосфера чуточку менее прозрачная, чем на Земле. И, пожалуйста, не забывай при выходе на улицу закапывать глазные капли, чтобы избежать ожога сетчатки. Ты чрезмерно нежная вся, от глаз до кожи, для подобной атаки ультрафиолета. Срок действия капель шесть часов. Не забывай. И не вздумай в первые месяцы посещать территории, прилегающие к экватору. По возможности только через полгода, да и то на пару дней, если из любопытства и тяги к новым впечатлениям. Только средние широты планеты подходят для тебя».

Мир, открывшийся с лоджии, предрассветный, выглядел обесцвеченным. Утру только предстояло напитать его красками, щебетом птиц, голосами жизни. Та синева, что потрясала её каждодневно, ещё спала, матовая, светлеющая, но пока не проявленная. Лёгкий ветер приносил с гор далёкое дыхание ледников, и стало зябко. Нэя вышла в легкой ночной сорочке, но уходить не хотела, ожидая таинство земного пробуждения. Это утро первое после того, как Рудольф тут остался, и стал уже её земным мужем.

Очищающее воздействие утра растворяло в себе тёмное предчувствие ночи, и Нэя ждала лучей, вначале бледно-розового светила, незаметно для глаз переходящего в ослепительное плазменное золото и потрясающую синь земных небес. Лишь появится лик их солнечного божества, из души окончательно уйдут сгустки неведомо откуда взявшегося мрака, вдруг накрывшего её сердце ночью. Надмирный Свет непостижимо многолик, но Он всюду, и в их мире, и в этом. Бытие света едино везде. Она подставила лицо под ощутимо согревающие лучи, уже заполняющие всё вокруг. Как-то сразу заорали птицы, зашелестели деревья внизу, будучи безмолвными перед самым рассветом. Резко проявились и близкие, и далёкие горы. Надмирный Свет узнал её и здесь, ласково прикоснулся, давая понять, что она всюду, где бы ни была, его дочь, его порождение, и все составляющие её частички света откликнулись на Его ласку, возликовали Ему навстречу, благодаря за своё существование, за счастье познать жизнь и любовь.

Она засмеялась. Покрытие лоджии быстро стало тёплым, согрело её босые ступни. Исполнив ритуал встречи здешнего светила, Нэя побежала в спальню. Рудольф крепко спал. Он даже не почувствовал её отсутствия. Она нырнула к нему под плед.

Он обнял её и недовольно проговорил, – Ты опять в своей паутине, в своих кружевах? – лаская её в своем полусне, но так и не пожелал проснуться окончательно. В ответ на её более настойчивые прикосновения развернулся к ней спиной, после чего уснул. Нэя прижалась носом, губами к его спине и тоже нырнула в прерванный сон.

Её кольцо на столике рядом с постелью выстрелило зелёным лучом, расщепившимся в радугу, коснулось бесцветного, словно повисшего в пустоте монитора – компьютера Рудольфа. Прозрачный экран замерцал пятнами синего, розового и зелёного цветов, и каждое пятно испускало свой разноцветный луч. Ощутив нечто вроде щекочущего живого прикосновения, Нэя развернулась к их игре лицом, сразу очнувшись от поверхностного сна. Она заворожённо следила за игрой неведомых лучей, не понимая их природы. Она никак не связала их со своим кольцом, решив, что это работа мало ей понятного компьютера, за которым ночью сидел Рудольф и, видимо, оставил какую-то нужную ему программу в рабочем режиме. Она невольно протянула ладонь, и зелёный луч коснулся её.

Она опять ощутила словно бы одушевлённое тепло, или ей показалось? Сжала пальцы, желая поймать луч, но он исчез. Разжав ладонь, она увидела её заполненной солнечным зайчиком, который плескался объёмным сгустком, не превышая размеров внутренней поверхности ладони, будто в чашке.

– Сон? – спросила она у себя.

– Сон, – эхом ответила непонятно откуда возникшая Гелия, одетая в переливчатое платье.

– Ты видишь эту потрясающую планету? – спросила Нэя, радуясь её появлению, – ты по-прежнему прекрасна. Хагор говорил мне, что ты ещё пришлёшь мне весточку на Земле…

– У тебя всё хорошо?

– У меня всё хорошо, – произнесла Нэя формулу вежливости, скорее. Сообщать Гелии об ущербной Луне и о тех предчувствиях, что легли сумраком на ложе её земного счастья в первую же ночь, отчасти загасив его, не казалось и возможным.

– Я рада, что ты нашла счастье в печальных изломах Вселенной, – с голосовым безразличием искусственного интеллекта сообщила Гелия. Может, это и была игра какой-то самопроизвольно включившейся программы, а вовсе не Гелия?

– Платье похоже на одно из тех, что шила тебе я, – заметила Нэя, – Помнишь?

– Конечно. Ты же понимаешь, что видишь меня в таком облике, каков тебе и привычен.

– А какая ты теперь в реальности?

– Не знаю, существует ли возможность соотнести это с тем, что хранится в твоей памяти, – Гелия села на постель.

Нэя покосилась на спящего Рудольфа. Сама его мускулистая и золотистая спина, контрастно-смуглая в сравнении с её собственными белыми руками, ввергли Нэю в некоторый испуг. Каким образом Гелия смогла проникнуть в здешнее пространство? Она отодвинулась, не желая к ней прикасаться, боясь, что эта игра призраков есть симптом всё ещё неуравновешенного её состояния. А тогда Франк опять заточит её в лечебную келью с окном, выходящим в тот маленький и замкнутый парк, где они и гуляли с ним в первые дни на Земле. И то, как по ночам её накрывала жуть от мысли, что Земля это и есть маленькая келья с игровой маленькой голографией парка при ней. А Франк так и останется единственным живым её собеседником. Поскольку и весь коллектив персонала того Центра она не расчленяла на индивидуальности, даже видя, что лица у них меняются, пол разный, голоса разные, а в целом они все отчуждённые, для её жизни лишние.

Солнечный свет заполнял спальню, и жалюзи автоматически закрывались, препятствуя его яркому проникновению, создавая полумрак. Гелия, роняя чёрные длинные волосы на подушку Нэи, будто желала и сама прилечь рядом. Она даже потёрлась щекой о подушку.

– Только ты ни о чём никому не рассказывай. Особенно Франку. Я знаю, что он скажет тебе. Посттравматический синдром, в результате смены места обитания психика травмируется, а также тяжесть перелёта, непривычный мир. Мозг впадает в галлюциноподобное состояние. Контуры привычного размываются, сознание не справляется с потоком новой информации, новых избыточно-острых ощущений.

– Ты помнишь Франка?

– Конечно. Нас с тобой любили одни и те же мужчины, – Гелия положила несуществующую, так себе упрямо внушала Нэя, руку ей на глаза. Нэя засмеялась.

– Почему ты говоришь в прошлом времени? Разве меня не любят теперь?

– Сама решай, кто тебя любит, кто сожалеет о том, что ты очутилась здесь, считая всё происходящее бездарным ремейком того, что неповторимо…

– Гелия, какие же слова ты знаешь! Ремейк…

– Не забывай, что я имела опыт общения с землянами куда как более продолжительный, чем ты.

– Может быть, ты Мать Вода? Пришла навестить меня на чужбине? Ведь суть воды та же самая и здесь… как и сами мы существа одной звёздной расы, если по сути-то…

Нэя опять покосилась на спящего Рудольфа. Он спал крепко.

– Теперь всё будет зависеть от него, – сказала та, кто вполне могла быть игровой инсталляцией Мать Воды. Ведь Мать Вода могла принять любой облик. Ведь приходила же и в образе Ласкиры когда-то…

– Тебе не будет легко. Но жить вообще трудно. Легко бывает только в моменты счастья. Почему мы и стремимся к нему. Оно, счастье, что это? Оно размыкает чудовищные скрепы мира, отменяет его тяготение. Люди пытаются счастье сделать собственной вещью, но абсолютное счастье не может быть индивидуальным приобретением. Ты понимаешь? Оно всеобщее, и его нельзя запасти впрок, где-то утаить на потом, даже если человеку кажется, что сейчас его избыток, его не спрячешь в сейф и не отложишь на чёрный день. Его или много или нет вообще. Это как солнечный свет. Он восходит весь целиком, и не может взойти четвертушкой, как ущербная Луна. А потом он исчезает полностью, приходит ночь…

– Если честно, то мне всё равно, кто ты. Ведь тебя нет. Ты мой сон.

Гелия или же Мать Вода, принявшая её облик, невесело усмехнулась. – Если меня нет, о чём мы и говорим?

Жалюзи закрылись полностью и всё исчезло. Спальню окутала прохлада, будто её затопило тропическим океаном с отблеском синевы на стенах. Нереальность и невозможность присутствия в спальне только что увиденной Гелии и их совместный, нелепый, бестолковый разговор отключили страх, но не сомнение, что привидевшееся являлось продолжением сна.

«Какое-то пограничное состояние между сном и явью. Перегруз», – внушала себе Нэя. Она выскользнула из постели, заботливо подоткнув плед под спину мужу, чтобы он не почувствовал её отсутствие.

Она прошла в другую комнату. Там стояла её коробка – контейнер с вещицами из прежней жизни. Они все прошли проверку и обработку в особых камерах космопорта, но на внешнем их виде это никак не отразилось. Открыв коробку из розового пластика, похожего на бумагу, она достала свою любимую куклу, последний подарок Реги-Мона. Сколько же он их дарил! У куклы были настоящие волосы, композитное лицо – подобие лица живой девушки, но уменьшенного размера. Сама кукла обладала в сравнении с небольшим мягким матерчатым телом непропорционально крупной головой. На игрушечной красавице переливалось платье невесты, длинные чёрные волосы заплетены в причудливую причёску, в которой мерцали заколки Гелии. Платьице же – маленькое подобие того роскошного платья, в котором Нэя и посетила с Рудольфом Храм Надмирного Света.

Стеклянные глаза с застывшей радостью таращились на Нэю. Кукольная девушка была счастлива навечно. Хотя её «навечно» весьма и относительно. Франк говорил ей, что на Земле подобные куклы хранятся как музейные экспонаты. Земные дети в такие уже не играют. Но Нэя же решила, что её дочка Икринка-Лора будет играть в куклу, – чудесную поделку искусного кукольника из Паралеи, наделённую именем Ксенэя…

Лазурь неба, по-утреннему нежная и зыбкая, обещала яркую дневную насыщенность, погода будет солнечной.

Во что сейчас играет Лора-Икринка в закрытом детском городке, где воспитывались и обучались дети, рождённые в далёких инопланетных колониях вне Земли? По специальным программам, несколько отличным от тех, по которым обучались дети, рожденные в социумах Земли. Хотя на выходе они уже не отличались от остальных, по своему наполнению информацией и по общепринятому поведению человека Земли, условно усреднённому, конечно. Франк утешал Нэю, уверяя, что девочке там будет необыкновенно интересно и хорошо. Люди Земли отдавали своим детям лучшее, чем сумела обогатить себя цивилизация Земли, совсем не так, как это было в их также неустроенном прошлом. Сейчас у детей было всё самое-самое, лучшее. На будущие поколения работала наука, промышленность, педагогическая мысль совершенствовалась с каждым годом. Дети жили в особых городках, где обучались тому, к чему у них выявляли врождённые способности, но каждый мог и переучиваться в течение жизни, если хотел того впоследствии. На выходные и каникулы дети одну неделю каждого месяца жили дома с родителями или близкими людьми. Дети много путешествовали и никогда не слонялись сами по себе в городах и уютных поселениях. Когда Рудольф отдохнёт, он обязательно покажет Нэе тот городок, где жила сейчас Икринка, или Лора, как звали её уже на Земле.

Рудольф смеялся над её желанием взять куклу с собой, – Ты смешная… – но взять разрешил как память о прошлом, о Родине. Он долго её рассматривал, а потом сказал, – Подарок мутанта.

– Реги не был мутантом, – опровергла Нэя.

– Куклы дарил тебе Чапос. Он мечтал заполучить тебя в жёны ещё со времён твоего подросткового периода.

– Ерунда какая! – Нэя возмущённо выхватила куклу из рук Рудольфа, – Все видели, мне дарил их Реги-Мон! – разговор не имел продолжения.

Нэя посадила куклу с именем мамы в прозрачную нишу в стене, после чего закрыла, чтобы туда не проникала пыль. Платье куклы имело оттенок тропического моря под солнцем, и кукла казалась морской царевной в волшебной пещере. Камушки переливались от утренних лучей, падающих через панорамное окно на противоположную стену, где и была устроена ниша. Прошлое получило свое маленькое место в доме будущего, куда попала Нэя. Немного подумав, Нэя спрятала кукле под подол мамин браслет – змейку, не желая его носить на себе, но дорожа им.

– Играешь? – спросил сонный Рудольф, возникнув как в раме в открытой двери.

– Почему ты встал так рано?

– Пить захотел, – щуря один глаз, он добавил – я ещё вижу сон другим глазом. Пойду досматривать. – И ушёл. Про сон он сочинил. Снов он не видел, так ей всегда говорил.

– Кого ты видел во сне? – спросила она, прижавшись к нему, когда легла рядом.

– Рано ещё. Потом расскажу, если вспомню. – И с легкостью уснул, даже не повернувшись к ней. Нэя отметила его спокойное отношение к себе, так не похожее на те их утренние пробуждения на Паралее, когда он мешал ей досматривать последние сны, самые сладкие, вытаскивая её из них с любовной нежностью, но и требовательно. Стараясь уснуть, она думала о том, что может быть, и куклу она усаживала в нишу во сне? И вообще ещё не просыпалась?

«Утром я проверю».

Сумрак спальни и прохлада убаюкивали. Нэя видела себя стоящей у границы горного ледника, на лугу, примыкающем к этой границе. Там росли зелёные травы и мелкие жёлтые цветочки. Туда возил её Франк. Вдали лежало угрюмое ледниковое озеро. В отличие от Паралеи земные горы были насыщены городками и поселениями людей. Земля поражала многолюдьем и, тем не менее, люди не ощущали себя тут лишними, как на Паралее все бедные считались избыточными своим количеством для богачей.

Живя первое время одна, она плакала ночами, переполненная своим одиночеством, от жалости к тем, кого с такой легкостью покинула. Она роняла слёзы на подушку из упругого и невесомого материала, не нагревающегося и остающегося прохладным всю ночь. Стоило голове прикоснуться к этой подушке, как пропадало ощущение своего физического веса, и сны приходили легко и незаметно. Правда, на содержание снов подушка не оказывала ни малейшего влияния. Сны Нэи переполняла печаль о планете, на которой её никто не ждал обратно и никто, по сути-то, не любил, все родные и любящие умерли. В её мире существовали лишь муж и дочка, приёмная ей и родная Рудольфу, а также кукла по имени Ксенэя. Возврата в мир Паралеи не будет, как в прошлое.

Засыпающий мозг неторопливо раскручивал спираль её жизни в обратную сторону. Всплывали сизые, размытые кроны цветущих и розовеющих в вершинах деревьев «Лучшего города континента». Кто сейчас живёт в их хрустальной мансарде? Кто там спит и улавливает спящим сознанием обрывки её, Нэиного, счастья, оставшегося в прозрачной башне, когда фантомные образы чужого прошлого вплетаются в сны человека, поселившегося там.

Она видела лесопарк, оставленный с такой легкостью и с нетерпеливым ожиданием нового счастливого будущего. Цветочную террасу возле стен сиреневого кристалла. За пустым столиком сидел одинокий Антон, свесив голову в депрессивной позе, погружённый в свои миражи. Сейчас Нэя не могла ему сказать: «Мираж это то, что есть где-то в реальности». Его мираж уже не будет найден никогда. И Нэя не могла вынести ему чашечку с напитком из плодов, вызревающих после тех целебных и синих цветов, что и вырастали на плантациях Тон-Ата. Не было у неё ни напитков, ни запасов тех высушенных плодов. Антон жил где-то на Земле. Его лечили и восстанавливали на острове в Тихом океане. Во сне он воспринимался настолько родным каждой своей чертой, каждым мускулом и прядью волос.

Какая-то потайная любовь к нему всё ещё где-то мерцала в ней, вытесненная в подсознание, имея свой собственный автономный и внутренний свет. Нэя гладила, позволяла себе во сне, его каштановые волосы, электризуясь их мужской мягкостью, желая трогать губами, как боялась отчего-то делать так с непривычными ей волосами мужа. Антон во сне перебирал её пальцы, как и тогда на бревне в лесопарке, не понимая, что трогает Нэю, – он представлял, что рядом девушка со скалы. В те времена Икринка была его будущим, а теперь она стала его прошлым, и опять миражом. Нэя прижала его голову к своей груди, жалея его по-матерински глубоко и нежно. В ответ он прижался к ней горячими и жалующимися губами.

– Ах, ты мой милый! – произнесла она вслух и, открыв глаза, увидела, что к ней прикасается вовсе не Антон, а земной муж. Она коснулась волос, ещё не ставших привычными, волос мужчины, наделённого лицом Рудольфа. Всё остальное тоже принадлежало ему.

– Спи, – он не хотел её будить. Поддаваясь его ласкам, она тоже не стремилась окончательно просыпаться.

Сон, пришедший под утро, не хотел отпускать. Антон во сне продолжал о чём-то рассказывать ей, – Я буду твоим мужем. Не возвращайся к нему… – именно такие слова он и говорил ей во время их блужданий по лабиринтам подземного города. Он и Артур нарочно плутали, не хотели её встречи с Рудольфом. И те фразы Артура, лежащие за гранью, казалось, той откровенности, что и допустима в общении между не настолько уж и близкими людьми, когда он смел такое ей рассказывать о своём отце, воспроизвелись сама собой: «Мне-то хорошо с ней, как и всякому кобелю со стелющейся под него сукой»…

Мог Рудольф о таком говорить Артуру? Он и не такое мог. Артур и не сумел бы сам выдумать. Артур на Паралее жил девственником, малоразговорчивым скромником. Он тоже не хотел, чтобы она прощала Рудольфа. Выходит, Лата добилась своего. Обрела своё обглоданное счастье, зато… стала матерью ребёнка Рудольфа. Инар лишь прикрыл её позор, продался за должность Главы Администрации Лучшего города континента. У самой Нэи нет ребёнка от Рудольфа…

Но Лата навсегда, навечно исчезла в межзвёздном и невозможном для измерения провале. А Рудольф тут, рядом со своей женой, с Нэей, ставшей жительницей Земли. Что мешает теперь создать им нового сына?

«Всё дело в его непривычных волосах», – так она думала. Отчего он и кажется каким-то другим. Сошёл его золотой загар, он посветлел, похудел и стал, словно бы, выше ростом в земной атмосфере. Нэя могла бы даже сказать, что ей подменили мужа, но ведь это не так! Рудольф, изменённый Землёй, вернее вернувший себе свой прежний земной облик, стал красивее и даже моложе, но и… Она подбирала определения, а они не находились.

Чьи-то ожидания, скрытые под маской

Утром включился прозрачный кристалл монитора, в нём появилось голографическое изображение старинной, венецианской маски в сложном головном уборе. Из её глаз, как бы, лились слезы, нарисованные на щеках в виде крошечных сердечек.

– Доброе утро, – сказала печальная маска искусственным синтезированным голосом, но певучим, тихим, как будто она знала, что рядом спит Нэя. Он встал и подошёл к изображению.

– Проснулся, котёнок? – ласково спросила безжизненная маска. Шевелились лишь её губы, красивые, фигурные и выкрашенные в золотисто-розоватый цвет. Глаз у неё не имелось, как и бывает обычно у маски, пустые миндалевидные прорези.

– Ты кто? – спросил он, ничего не понимая спросонья. – Чья шутка?

Очевидно, женская. Но кто знал его новый пароль доступа? Или всё же знал? Маска могла быть розыгрышем Риты, но у Риты ни времени, ни склонности к таким розыгрышам не было. Ксения? Но она не могла знать его пароль, увидев его самого только вчера. Мать? Ну, это совсем смешно! Она и не знала о том, что он здесь, и представить, что она забавляется подобным образом, совсем уж дико. Может, Вика? Выследила, напомнила о себе. Но и с обликом простодушной, откровенно простоватой Вики такое не увязывалось.

– Думал обо мне сегодня ночью? Когда обнимал свою звёздную добычу?

– Я не знаю тебя, – и он перевёл её звучание на наушник, чтобы не разбудить Нэю.

– Знаешь, знаешь, – сказала маска и скорбно сжала свои губки, – ты обманул меня. Ты дал обещание, что будешь со мной.

– Когда я и давал тебе обещание? Кому собственно?

– Твои глаза обещали мне, твоё сердце, хотя твои губы и лгали.

– Кто ты? Скажи. Иначе я тебя отключу.

– Я? Да та самая, глупая Коломбина, на которую ты наступил, и я хрустнула пополам под твоим ботинком…

Знала ли Вика о кличке, данной некогда Ксении? Конечно, знала. Они часто вместе пили кофе в студенческом кафетерии «Ветерок», и он обзывал так Ксению, когда она играла и строила из себя ту, кто его не знает близко. «Привет, Коломбина»! – вот что он произносил, садясь за тот столик, где и сидела Ксения вместе с Викой. С Лорой на тот момент у Ксении уже произошёл разлад. Лору она начала сторониться, и Лора посещала кафетерий в паре с Рамоном. Рудольф давал намёк на непонятную ему игру Ксении, дескать, курсант Космической Академии ей вовсе не близок, и знать его она не знала прежде, и теперь он для неё мало отличим от пустого места. Нет, место-то занимает, но человек посторонний, прибыл сюда со своей уже нагрузкой учить студентов освоению примитивных средств передвижения на всякий такой-сякой случай, а ей-то что за дело до этого? Вот и доигралась. Она сидела за столиком, гордо держа свою балетную шею, оглядывала студенческий агропитомник, презирая студентов всех скопом. Ни в ком из них она не видела хоть сколько-нибудь значимой для будущего величины, страдая от собственной никчемности, ибо никуда больше она пройти не сумела со своими баллами. Образование хромало на две её балетные ноги, в отличие от самих ног в реальности.

Если он приходил первым, то видел, как она порхала среди столиков тесного кафетерия как какая-нибудь Грёза по сцене, умудряясь не зацепить ни единого стула. Очарованные ею студенты нарочно выдвигали стулья на её пути, чтобы она зацепилась и остановилась. Тогда уж они и нашли бы повод с ней пообщаться. Он занимал для неё место, и она подходила, еле скрывая свою радость. Но появлялась неотвязная Вика, и Ксения включала свою игру, воротила от него шею на манер того же балетного маленького лебедя, общаясь исключительно с Викой. Вика счастливо смеялась по причине, о которой никто не знал, да и знать не хотел. Она никого не интересовала. Вика же говорила только о Лоре, которую считала непревзойдённой красавицей во всей их Агроакадемии, но исподтишка наблюдала потрясёнными глазами за ним, когда он отворачивался. Впрочем, он и не глядел на Вику никогда. Ксения отлично замечала нелепое возбуждение Вики при виде курсанта, вошедшего в роль академического преподавателя супер каких сложных наук, но втайне потешалась над странным выбором простенькой девушки. Ведь такой вот субъект абсолютно не подходил для того, чтобы изливать на него возвышенно подростковые инфлюации, что говорило о недоразвитости Вики…

– Ерунда какая-то! Что есть твоё счастье?

– Один древний философ однажды написал о том, что Бог простит человеку все его личные прегрешения и даже бунты против себя, Всевышнего. Он так велик, что ему бунты маленького существа Мироздания? Но Бог никогда не простит зло, которое мы причиняем другому человеку и делаем его несчастным. А человек живёт на Земле лишь однажды, и он должен быть счастлив. Бог никогда не прощает за другого человека.

– Я причинил тебе зло? Какое?

– Я ждала тебя как исцеление.

– Исцеление отчего?

– Я думала, что ты хоть что-то осознал и понял. Но зря! Не дано тебе ничего понять. Ну что же. Если тебя усыновил инопланетный Бог и дал тебе счастье, выходит, заслужил. Выходит, на каждой планете свой Бог. А у тебя, видимо, столь большие заслуги перед тем миром, что тебе была дана любовь и там.

– Что за чепуха? Ты кто?

– А ты о ком подумал?

– Ни о ком

– А ведь я вообразила, что у тебя в процессе столь сложной твоей жизни развилось такое качество, как ответственность, например, за жизнь другого доверившегося тебе существа.

– Чему-то я, всё же, и научился. Хотя бы тому, чтобы услышать хруст под своим башмаком и не додавить до конца.

– Отрадно слышать. Ты стал чуточку добрее. Жаль только, что не для меня.

– Откуда узнала мой личный код доступа? Или сумела взломать?

– Считай, что я хакер. Не один же ты чему-то и научился за эти годы. Я всего лишь играю с тобой. Утренняя разминка. Ты мне не нужен. Пока.

Маска исчезла, высунув перед исчезновением язык. Слезинки- сердечки какое-то время висели в пустоте, потом каждая из них взорвалась с хохотом.

– Дура! – сказал он пустоте, вспомнив, что точно такую же маску Ксения подарила подружке Вике на Новый Год лишь потому, что та её пригласила в гости, а дарить было нечего. Она нашла какую-то прошлогоднюю маску-игрушку в завалах никчемного барахла в домашней кладовке и показала ему, советуясь, не обидится ли Вика такому вот подарочку? Он с ней в гости не пошёл. У него было как раз штрафное ночное дежурство, и вернулся он к Ксении утром. Они вместе отсыпались возле ёлки, притащенной из ближайшего питомника самим Вороновым ради дочки, взросление которой отец упорно не желал замечать. Ёлка благоухала как в самом настоящем лесу, совершенно не украшенная игрушками. Ксения поленилась доставать ёлочные украшения, а его и подавно не волновало такое вот пренебрежение к срубленному деревцу, обречённому засыхать без того феерического убранства, что ему и полагалось как жалкая компенсация за жертвенную погибель.

Наверное, от того и запомнился такой вот странный и последний их Новый Год под ёлкой, лишённой своих законных блестящих украшений. Но маска Коломбины валялась отчего-то у пушистых лап ёлки. Он наступил на неё, когда встал с постели. Ксения, смеясь, пояснила, что Вика попросила забрать подарок, поскольку кто-то из ребят повесил маску на домашнюю ёлку Вики и потешался, что эту голову потеряла какая-то девчонка, и не мешало бы ей помочь в её обретении. Ведь жить без головы не только неудобно, но и голодно. Наивная и суеверная Вика тут же сорвала маску и вернула Ксении, прошептав: «Ксюша, сожги её! Мне тоже показалось, что она страшная какая-то. Как отрубленная голова. Вдруг это знак чего-то плохого? Ты веришь в Судьбу? Иногда она подбрасывает нам свои подсказки, чтобы мы одумались…».

«Да иди ты… в лес за новогодними подснежниками»! – засмеялась Ксения, оскорблённая таким вот пренебрежением к дару из мусорного контейнера…

Он обернулся. Нэя уже проснулась, смотрела жалобно и вопросительно, но ведь она не умела понимать, за исключением отдельных фраз, ни один из земных языков. Маска разговаривала на русском. Игра была как раз во вкусе Ксении, вернее в её безвкусии. А вот Вика точно до такого самобытного творчества не дотягивала своим безыскусным характером. Он мысленно отпихнул Вику мысленным же ботинком, как ту самую дурацкую маску отшвырнул, раз уж попалась ему под ноги.

– Почему у лица не было глаз? – спросила Нэя.

– Чей-то безвкусный розыгрыш. Не успел вернуться, уже объявились шутники.

– Я видела такую маску. На Паралее.

– На Паралее не могло быть такой маски.

– Но я видела. В «Ночной Лиане». Она со мной разговаривала.

– Кто? Маска что ли? Нэя, что за бред?

– Не маска сама по себе, конечно. Но девушка в такой маске. Она села за наш столик и разговаривала со мной.

– К чему ты пересказываешь мне свой бред? – Рудольф лёг к ней, забрался под её кружева, рассеянно блуждая рукой под их узорчатой пеной, но мысли его были не с ней. А где? – Ты хорошо спала?

– Да. Я успела привыкнуть. Я же дома. Мы дома?

– Ты да. А мой дом в Москве. Вернее, времянка, павильон ожиданий, а не дом. Мне так и не выделили личного жилья. Сказали, а зачем оно тебе? Есть же где спать, отдыхать. В скором времени тебя ожидает потрясающее повышение. Ты будешь ГОРом целой планеты. Новой и неосвоенной по-настоящему. Она будет Землёй-2.

Постельное белье следовало заданному стилю всего помещения, морская тематика. Стены в дымчатой бирюзе, а белье изображало белейший песок океанического побережья с кремово-розоватыми ракушками. На белой постели возникало чувство парения. И ясно вспомнилось, что в комнате у Ксении белье всегда было тёмное и насыщенное, космос или подводные глубины. Она любила тонуть, а не парить, выныривала на последнем выдохе, покрытая солёными бисеринками пота, со спутанной гривой русалки, у которой заклятие ведьмы превратило холодный, жемчужный хвост в две чудесные горячие ноги, в их истоке ярко розовела её маленькая затейливая ракушка, живая, ненасытная…

– Хочу твою драгоценную ракушку, русалка… – потребовал он.

Нэя не поняла и не могла понять его. Внезапно ожил в нём тот особый язык, на котором они изъяснялись с русалкой во время совместных погружений. Он распластал Нэю на текстильной иллюзии морского пляжа. Мировой галактический океан, отхлынув, оставил её на земном берегу с горьковатым привкусом своей звёздной пены, маленькую и потерянную для своего привычного мира – космического захудалого островка, стянутую оттуда прихотью своенравного пирата. И она, высыхая под земным солнцем, съёживалась и утрачивала свою млечную привлекательность. Прекрасная в своей изумрудной атмосфере, здесь она не казалась неземной феей, а только забавной маленькой женщиной с некоторым нарушением пропорций тела, – грудь показалась ненужно выпуклой для довольно хрупкого тела, если сравнивать её с земной Ксенией. Чистейшая, ни на кого не похожая там, на Паралее, здесь в данную минуту она казалась кем-то подсунутой и ненужной до такой степени, что ему захотелось сбежать от неё и скрыться где-то там, где она никогда его уже не найдёт.

Уже не юный годами, уставший, подстывший, с просевшим жизненным ресурсом, он вдруг ощутил своё собственное великодушие, проявленное к ней на Паралее после её исцеления, как сущий идиотизм, как помрачение рассудка. Там она была не просто сладким утешением среди постных будней, а праздником, необходимостью. А тут стала вроде недоразвитого домочадца – обузы. Вроде той незабвенной Ники для Воронова. Жалость к ней невозможная, а любви нет…

Получалось, то, что было задавлено тем метафорическим камнепадом на Паралее во время обличений дочери, так и задохнулось там. А доктор – кудесник подсунул ему какую-то игровую модель прошлой юной девушки, вытащенной из его памяти. Те события перед самым отлётом слишком удручали его чувством вины после утраты ею крошечного сына, и от того-то было позволено ей повторно приблизиться настолько, что она опять влезла в самую его душу. Но как-то так случилось, что здесь она из него снова выскользнула. Лежит рядом, а внутри него отсутствует.

Он уже не сомневался, маска в мониторе – затея Ксении. Русалка из прошлого опростала свой чернильный мешок, как подводная каракатица, залив их хрустальную спальню, и отдающаяся ему Нэя с её птичьими вскрикиваньями, послушным всем его прихотям телом, казалась диковинным опытным образцом, который никак не мог претендовать на роль его земной жены. Поиграть-то ещё и можно, а что потом? Здесь в закрытой домашней капсуле пусть и живёт, но представить её своей земной спутницей? Не получалось. Накатывало тошнотное чувство своей личной неопрятности, угнетало собственное непостоянство, растерянность перед дальнейшим устройством жизни.

И городишко его не прельщал. Чтобы он тут жил? Даже в дни отдыха? Только такой сентиментальный, старый и седой мечтатель, как Франк, мог вообразить, что ему нужен семейный загон после долгих скитаний в инобытии. Он не любил эти скучнейшие, тишайшие, декоративные места никогда! Ни прежде, ни теперь после двадцатилетней разлуки. Он любил Москву, только архейскую Русскую плиту с её равнинами, лесными озёрами и реками, с её скромными, а одухотворёнными неповторимыми пейзажами. Да, он был таков. Скиталец, не любящий ничьих чужих мест, как бы они ни прельщали космополитов – людей мира. Старые реликтовые горные массивы считались заповедными зонами, в них отрадно отдыхать, но скучно и сонно жить. И ясно обозначился в памяти угрюмый темнолицый Хагор, горный колдун, прозревающий в нём сокрытое лучше, чем сам он себя знал и понимал.

Нэя щекотала уши доверчивой лаской, – Руд, если уж я освоила чудесного робота – швею Машу, можно я с её помощью вышью наше постельное белье? Хочу вышить пейзаж нашего лесопарка в ЦЭССЭИ. Из тончайших нитей. Будет красиво. И совсем как там…

И это в то время, как он впервые при утреннем земном свете исследовал её телесные глубины, она бормотала о какой-то вышивке. И не проявляла ни малейшего ответного стремления навстречу.

– Как хочешь. Делай всё, что тебе нравится. Тебе же надо чем-то заняться, пока ты будешь изучать земные языки. – Он лёг рядом, утратив к ней желание. Или сказывалась избыточно бурная ночь, первая после разлуки. Или просто тоска.

– С какого языка хочешь начать? С дикой смеси, так называемого общепланетарного, или с моего родного? С русского?

– Хочу с этого, на котором говорило печальное лицо. Красивый певучий язык, много гласных звуков, как у нас.

– Откуда ты настолько быстро усвоила русский язык? Ведь уже на Паралее чирикала…

– Антон учил. Он так и сказал, мне это важно ради отвлечения от собственных мыслей. Давай играть в школу иностранных языков. Я буду твоим преподавателем. Я его жалела, стала к нему приходить, и мы с ним занимались. Но тогда я даже в голове не держала, что попаду на Землю…

– Антон? Надо же. Как же он всегда отрицал, что не испытывает к тебе ничего, кроме дружеской симпатии… А тебе он нравился? Признайся хотя бы теперь.

– Да.

– Могла бы и соврать, что нет. Представляю, что именно он тебе говорил: «Как мило ты будешь щебетать на русском языке. Какие чудесные слова мы выучим с тобой для наших любовных игр. Ведь я останусь на Паралее ради тебя. Только не прощай Венда»!

– Ты следил за ним?

– Конечно, жизнь это серьезно, но и потеха должна быть иногда. Чтобы не затосковать от серьёзности.

Он открыл пультом жалюзи, чтобы рассмотреть её лучше при ярком свете. Нет. Объективно она стала лучше. Окутанная земной атмосферой, она излучала удивительное свечение, как это бывает по утрам у детей и у очень юных девушек, не тронутых тяготами жизни. Дело было в чём-то другом, не в ней, а в нём самом. Чернила рассеивались, а с ними и накрывшее вдруг душу смятение.

– Моя щебетунья… – его руки казались грубыми и волосатыми руками древнего дикаря, казались почти кощунственными в своей вседозволенности и власти над нею, слишком уж юной по виду. Франк определённо в чём-то перемудрил, придав ей такой облик после исцеления. Чего доброго, его и педофилом сочтут… Тут вам не Паралея с их рано вызревающими женщинами-девочками. Франк, похоже, и тут успел постараться, да так, что перешёл черту, за которой осталась привычная ему Нэя. А сейчас она выглядела точно такой же, какой сидела у реки на тех замшелых деревянных конструкциях старого моста. Чудесная, но совершенно посторонняя девушка в алом платье, ещё не заселённая в него, если вспомнить выражение Гелии…

Какой была бы Гелия, возникни она здесь? Рядом её нет, а там, во внутреннем пространстве? В «Сапфире» она вдруг заявила о себе настолько ярко, что он в те дни уже и не вспоминал Нэю, словно оставил её навсегда в Паралее вместе с прошлой жизнью. А жизнь ту хотелось отрясти как прах со своих ног, что называется. И рассказывая Рите о своей любви к Нэе, он всего лишь защищался от самой Риты таким вот образом. Чтобы не предъявляла давно истлевших прав на него. Рита опять искала подступы к нему, удивляя больше, чем раздражая. Чужая женщина с бесконечно насилуемой собственной природой, носила маску юности как давно уже неживую. Покалякать с нею и любопытно, а вот желать себе такого нежноликого клона, в кого засунули сознание премудрой бабушки… Потому и желать её мог только извращенец или тот, кто не знал о Рите ничего.

Нэя не могла знать о его мыслях, и его ревность к Антону была наигранной. Рудольф желал только одиночества.

Монитор включился повторно, едва Нэя ушла в ванную комнату.

– Ты думаешь, что всё то, что осталось на той несчастной планете, на ней и погребено? – спросила та же самая маска, развернувшись к нему своей изнаночной стороной, как бы показывая, что за нею нет ничего. После чего повернулась к нему лицевой стороной. – Но ведь у памяти другие законы, чем у физического пространства. В ней нет и времени, отчего и возникает извечный соблазн переставлять местами свершившиеся факты, манипулировать событиями, нанизывать бусины ушедших дней произвольно и создавать новые конфигурации, как из надоевшего ожерелья. А многое и выбрасывать. Многое и вставлять, дополнять тем, что лежит в совсем другой шкатулке. Нет? Мы проделываем это со своей памятью беспрерывно, как и со своей всеобщей историей тоже. Создаём приодетый и приглаженный образ самих себя, для какого-то тайного зрителя. Но кто этот зритель? Да мы сами.

– Заняться, что ли, нечем? – Рудольф проверил координаты маниакальной болтуньи.

В отличие от первого сообщения, посланного из пределов московского региона, данное сообщение имело своими координатами этот самый городок, возможно, отель для туристов. Получалось, что маниакальная туристка, прибывшая сюда со своим законным мужем, читает ему пространную нотацию. Безвкусная и назойливая игра походила на глюк её, так и не поумневшей, головы. Что же касается простушки Вики, она могла принять их взаимно спонтанную игру за судьбоносный сюжет уже в силу своего безысходного бабьего одиночества и печали уязвлённой жены, брошенной мужем. Странное совпадение выбора одной и той же маски для розыгрыша, указывало лишь на их общую юность, на приятельство тех лет.

Пока он размышлял о возникновении наглого инкогнито, в пустых прорезях маски возникли глаза, зелёные и беспомощные, какими он и видел их вчера. Они смотрели на него с тем самым отчаянием, как из-за сетки на космодроме, где и была Ксения оставлена, как оказалось, навсегда?

Маска смотрела испытующе. Почудился взмах ресниц, похожий на трепетание ночных бабочек. Рудольф сбросил монитор, и он покатился по полу с вращающейся в нём безжизненной маской. Он отпихнул ногой техническое и хрупкое чудо, ничуть не беспокоясь о его сохранности.

– Это она? Ксения?

– Откуда ты можешь о ней знать? Кто рассказал?

– Как же мне не знать, если я… Тон-Ат обучал меня практике вхождения в чужие мыслительные потоки. Я оказалась бездарной ученицей. Но иногда получалось…

– Чушь, – произнёс он, не зная к кому обратить своё возмущение. – Как это племя дьявольских куколей вылезло из своей чёрной дыры? Как сумели прогрызть свои ходы в твоей и в моей душе? Если это не наша с тобой совместная болезнь, то что?

– Что именно ты считаешь болезнью? Нашу любовь…

Привкус остывающей любви

Она стояла перед ним, завёрнутая в большое полотенце. Сбросила его и прижалась к нему. Рудольф испытал мимолётное отвращение к её неуместной сейчас ненасытности. Нэя подняла кристалл монитора и бережно поставила на место, после чего подошла и, скинув белое в розоватых ракушках полотенце, повторно прижалась к нему белейшей грудью с розовато-бледными сосками, набухшими от прикосновения и ожидания. Он отстранил её.

– Одевайся! Едем к матери. Она ждёт.

– Ты с ней связался?

– Нет. Хочу неожиданно, сюрпризом. Надеюсь, выдержит, не умрёт от радости. Уж чего-чего, а радости при виде меня у неё никогда не было. Вряд ли будет и теперь. Может, и вообще забыла о том, что у неё был сын.

– Оставим всё на вечер? – она продолжала ласкаться, умышленно не замечая смены настроения, привыкнув к его перепадам.

– Не знаю. Смогу ли я сегодня ночевать здесь. После визита к матери, у меня уйма дел.

– Тебе же дали отдых. Долгие дни безделья. Ты говорил, – она глядела снизу вверх, не поняв причины немилости, ища её в себе, вопрошая глазами, что не так? Он обнял её, давая понять лаской, что всё в порядке.

– Безделье – это же относительно. Не означает, что я буду не вылезать все дни из постели. Может, я смогу вернуться через пару дней к тебе, а сейчас, всё же, отправимся к матери. Она совсем рядом живёт. Раньше на месте этого небоскрёба была долина, валуны, травы. В моём детстве. Так идём или нет?

Она висела на нём, пытаясь настоять на своём вкрадчивыми действиями, не навязывая, но не отпуская.

– Твоя мама строгая?

– Да. Оденься во всё белое. Такой цвет её смягчает. Хотя сама она никогда не носит белых одежд. Любит, когда его носят девушки. Причуда характера.

– Она любит скромность в одежде?

– Я бы не сказал. Она всё же любит экзотику, презирает посредственность и серость.

– Я понравлюсь ей? Как думаешь?

– Даже и не думаю. Её невозможно предсказать никогда.

– Как тебя?

– Зачем тебе ей нравиться? Что тебе до её оценки? Всегда субъективной, всегда несправедливой. В её мнении я всегда был не способен сделать правильный выбор. Ни в чём.

– Она настолько заботилась о тебе? Волновалась за твои возможные промахи и ошибки?

– Не знаю. Вряд ли. Но дух противоречия всегда и во всём.

– Я её боюсь.

– Она для меня мало уже что значит. Это будет просто акт вежливости. Чтобы она ни сказала, ты ведь её не поймёшь.

Полотенце сползло с Нэи, а сам он пребывал в своём первородном виде, но совсем не безгрешно-младенческом, отчего и пришлось вспомнить о матери только к обеду. О маске он уже не думал, умея очищать свою активную память от мешающей информации, чему их обучали ещё в военно-космической Академии на занятиях по психотренингу. Ни о каком будущем он и не думал. Мысли о будущем не обманывают только праведников.

Рудольф с опаской прикоснулся к Нэе, как прикасался к красавице тот персонаж из сказки, кого искушал злой колдун, создающий иллюзорные подобия вместо живой и желаемой девушки. Нэя оказалась настоящей, не обманкой.

Он опасливо покосился на бесцветный кристалл монитора, боясь появления маски не ко времени, ища укрытия от путаницы прошлого и непонимания настоящего в Нэе, раз уж она рядом. И она давала укрытие, давала нужную тишину, иллюзию возврата в свежую долину утраченного времени земной юности.

– Ты плачешь? – спросила Нэя, – как и тогда в первую нашу ночь в хрустальной пирамиде. Мы оба с тобой плакали. Я стыдилась своих слёз, но увидела вдруг, что ты тоже плакал. Но там тебе было тяжело. А здесь почему?

– Здесь? – Рудольф спрятал лицо в подушку. – Глаза слезятся от непривычно-яркого земного освещения. Мне приходится привыкать к земным условиям, как инопланетянину. Я ещё не обрёл нужного равновесия тела и духа.

– А я плачу от счастья, что ты со мной. На Земле. Я хочу сына, Руд… Франк говорил, что от детей лучше пока воздержаться. Не так скоро, как мне хочется. Те роды на Паралее были настолько неудачны… И нужно время, чтобы я опять стала плодоносящей. Так он сказал.

– Ну, если Франк сказал. Кому и знать, если не ему. Залетишь, как миленькая, и в самое ближайшее время. Он по себе судит. А я слишком глубоко вторгаюсь и редко впустую.

– Слишком глубоко, – засмеялась она, – ты заполняешь меня собою настолько всю, что я становлюсь какой-то полой оболочкой и становлюсь тобой, твоей половиной, и это буквально так. – Она помолчала, но будучи чрезмерно откровенной, решила рассказать о странном сне – про появление Гелии.

– Она говорила, что это сон. Я отчего-то боюсь. Если она была не сном, а трансляцией того мира, где она теперь обитает? Ты сказал мне правду тогда на Паралее? Ты оставил Кристалл Хагора в своём подземелье? Через его Кристалл приходила сила, ломающая твою волю. Хагор притворялся добряком, но он им не был. Кто он был? Ты хоть как-то объяснил для себя его природу?

– Демон. Или так. Мелкий бес, свалившийся из мира остывающих звёзд.

– Они как-то умели концентрировать именно что не свою, а живую силу ничего не подозревающих людей, и наносили удар. Это очень плохие существа, потусторонние. Я поняла окончательно, когда он подсел ко мне на провинциальном рынке, где я отдыхала у фонтанчика, и меня тошнило ужасно. Что он мне плёл, Руд! Он знал такие подробности обо всём, обо всех. Зачем ты не слушал меня и не выбросил тогда Кристалл? Была ли хорошей Инэлия? Тот маленький и такой добрый по виду Хор-Арх? Не знаю. Но Тон-Ат… Он раскрылся в том подземном тоннеле окончательно… – она замолчала.

Хагор всегда рядом

Рудольф ничего ей не отвечал. Память о Хагоре неожиданно проснулась и заворочалась в нём. Хагор укусил его за самую сердцевину, оставил там свою тёмную спору неведомых бедствий. В чём-то ему было и легче от того, что его вину брал на себя так и не объяснённый никакой наукой и земным пониманием Хагор.

Он напоминал жуткий вымышленный персонаж, когда-то в детстве найденный им в записях – завалах дегенеративного кинематографического старья в разделе «Психопатология коллективного духа в культурной оболочке эпохи глобальных войн». Антропоморфное свирепое насекомое в хитиновом плаще и с железным ржавым лицом, он прыгал по тёмному полю его памяти. Он разворачивал бахромчатые крылья в тщетной попытке взлететь ввысь, чтобы оттуда атаковать насмерть. Пришелец из окутанного тьмой созвездия под кодовым и больше издевательским названием «Рай». Хагор. И точно также он был, как бы и побеждён, как бы и ввергнут в свою вечную спячку, но вот был ли?

Никогда Рудольф не ощущал никакого воздействия на себя, идущего от кольца с его камнем. Никогда не верил в это. Но понимание, что человекообразная назойливо-болтливая несуразица имел через Кристалл наблюдение за ним, присутствовало всегда. Сам же Кристалл завораживал игрой граней и цветовой переменчивостью своего внутреннего и явно одушевлённого сгустка, с его не имеющей очертаний и размеров глубиной. Он был осколком другого мира. И не Хагор, а сам Рудольф экспериментировал над собой в мире без правил и земных законов, ища пределы своей низости и допустимого своеволия. Но этих пределов не прощупывалось, их никто не ставил, и происходило соскальзывание в головокружительный зов бездны – в «Абгрунд».

– Хагору вначале хотелось, наверное, понять, прикоснуться к тому блаженству, что давала Гелия мне, а не ему, любящему её безмерно. Но вместо этого, сама знаешь, что он наблюдал.

Он не сказал Нэе, что не оставил Кристалл Хагора в подземном городе Паралеи, как ей обещал, а взял его с собой. Он не верил в его разрушительное воздействие. И она не знала, о чём он втайне мечтал. Он хотел увидеть в Кристалле лицо Гелии, увидеть его здесь на Земле. Пусть и посланное ему из другого созвездия, из глубин, пока ещё не измеряемых умом человека, но имеющего своё существование за его границами. И Рудольф тосковал, томился внутренним ожиданием, ему хотелось прильнуть жадным взглядом к Кристаллу Хагора, поймать его неуловимую игру и замереть от невозможного проблеска неземного сияния, вдруг вспыхивающего в его острой и режущей грани. Эти мгновенные лучи нечто сладко задевали в нём, вызывая отключение сознания, они отменяли время, но это не был провал. Скорее, вознесение, невозможное для тяжкого человека.

Пока Нэя занялась своими женскими пустяками, Рудольф наблюдал с открытой лоджии далёкие вершины гор, сливающиеся с облаками. Для зрения не имелось чёткой границы, где заканчиваются облака, и начинается ледник. По искристой поверхности ограждения полз муравей. Порывом ветра его забросило, сам ли он заполз, затащил ли его кто на своей одежде, но он в своём муравьином энтузиазме что-то пытался исследовать. На полу лоджии, сброшенная случайно с дивана, стоящего тут, валялась иллюстрированная книга Нэи по рукоделию. Она любила книги, будучи в этом подобна редким любителям архаики на Земле. Она не любила их чудо-технику, боялась её, исключая своего робота-швею.

Он смахнул муравья с края ограждения на книгу, раскрытую на схеме красочных вышивок, и муравей пополз по маленьким клеточкам, снуя деловито и энергично. И когда ветер перевернул страницу, муравей вскоре выполз из-под неё, оказавшись на том же рисунке. Возникла забавная аналогия, что вот и они люди переползают по страницам книги Вселенной, и каждая страница – новый мир. Но муравью не дано увидеть человека, хотя вот он, стоит рядом, и даже если он протянет руку, муравей бросится исследовать её, возможно, и с муравьиным своим страхом, но как некое иное измерение, подобное стволу сосны в лесу. Не видя, не чувствуя разумных глаз, со случайным любопытством изучающих его маршрут. Ему не дано прочитать букв, по которым он ползает, хотя никто и не скрывает их от него.

Он вглядывался в небо, и вдруг увидел там огромную птицу, возникшую внезапно, как показалось. Приближаясь, она глянула сверху, словно бы целилась в его лицо. И он отчётливо увидел, что это вовсе не птица. А некто, обладающий антропоморфной внешностью. Дельтапланерист? Рефлекторно Рудольф отпрянул и увидел, как на него опять же сверху глянуло его собственное лицо! Пока не сообразил, что это его же собственное отражение, глядящее на него из зеркальной вставки на потолке лоджии.

Гигантская человекообразная птица, вовсе не похожая на дельтапланериста, пропала, как и не было никого.

Мысли вернулись к Хагору. Рудольф вовсе не всегда испытывал к нему резко-негативные чувства. Иногда и вообще ничего не испытывал. Будто Хагор ставил некую загадочную преграду, экранировал его чувства, они отбрасывались и отражались им. Такая вот психологическая, скорее, игра надоела быстро. Рудольф, в конце концов, перестал его воспринимать как существо, на которое могут быть направлены те или иные чувства.

Он почесал руку. Назойливый муравей исследовал уже самого Рудольфа. Он стряхнул его на ограждение лоджии. Это был очень крупный муравей, едва ли не миниатюрный жук. Вот и он сам в своих мыслях о природе Хагора ползал по непреодолимой и гладкой поверхности, как тот же муравей по прозрачному ограждению лоджии. А оно не пускало его туда, куда он был устремлён, на простор, на выход из его ограничения.

Он пускал в кожу Хагора свою жалкую муравьиную кислоту, не понимая никогда, что Хагор мог его уничтожить, как и он сам может это сделать сейчас с суетливым муравьем. А ведь так просто раздавить потрясённого своим путешествием муравья. Рудольф повторно дал заползти муравью к себе на руку и, подойдя к ограждению, сдунул его вниз. Как ни безразмерен и неясен он был муравью, они всё же были порождения земной природы, если верить учёным эволюционистам, а там, как и знать. Но по любому, дети одного Творца, включённые в какой-то общий Проект.

А тот Паук? Почему он дал ему настолько приблизиться? Умея выводить из системы наблюдения землян свои острова в океане, умея столько лет обитать рядом и в недосягаемости от всех, грохнувший о твердь Паралеи их звёздное чудо – межпланетный корабль «Финист», какую цель преследовал он? Чего хотел в действительности? Почему его боялся Хагор? А сам Паук испугался прихода Рудольфа в свою башню и не использовал своих возможностей. Но ведь также и скорпион жалит в ногу путешественника, несущего с собой сверхмощное оружие. А что оно скорпиону? И чем оно помогло путешественнику? Скорпион никогда не постигнет мыслей человека, его свершений и достижений, жаля его. Как и его маршрут останется за гранью его постижения. Но этот воображаемый и условный гений человечества вполне может трепетать перед скорпионом, таящимся за тёмным камнем пустыни. И вполне может быть убит жалкой по масштабу, а всё равно страшной хитиновой бякой. А скорпион, ликуя своей микроскопической радостью, что очистил свою территорию охоты, поползёт себе дальше со своим скорпионьим презрением к тому, кто вторгся к нему, уронил тень на его тропу, а он, всемогущий, его одолел!

Маска больше не появилась, как и обещала. Мысли о Хагоре и о его всё ещё остающемся, но незримом присутствии, о его наблюдающих нечеловеческих глазах заставили забыть о дурацком розыгрыше. Вспомнилась «Ночная Лиана», краткосрочная любовь с гетерой Паралеи по имени Ифиса. Точно такая же маска появилась вдруг в то самое время, как за ширмой густых зарослей специфического заведеньица скрывался наблюдающий за ним Хагор. Он запускал свой щуп в его податливую голову, перебирая осторожно его опоенные на тот момент «Мать Водой» нейроны, и извлекал, извлекал из человеческих ментальных лабиринтов его тайны, его тоску по земной девушке.

Рудольф посмотрел в небо, словно та птица опять готовилась спикировать прямо на него. Нет. В родной синеве не могло быть пришельцев из Созвездия Рай. Не могло их быть и на далёкой вершине горы, в укрытии из облаков, на глазах меняющих свои бесформенные очертания. Кристалл пульсировал, спрятанный в тайной нише, в стене, в прозрачной декоративной вставке, где в белом кристаллическом песке розовела ракушка с жемчужиной. Нэя же пребывала в уверенности, что Кристалл Хагора остался валяться в его подземелье, куда он обещал его закинуть навсегда. На Троле – Паралее.

Почему он не прибил Хагора после того, как тот погубил его дочь? Это осталось загадкой для него самого. Не возникло даже желания увидеть Хагора после той трагедии, и тот его ни разу не потревожил своим никчемно-несообразным ничему разумному, но как-то подозревалось, что предельно жалким на тот момент видом. Хагор жутко страдал. Страдал настолько по-человечески, что и Антон, имеющий намерение придушить человекообразного жука, того не сделал. Рудольфу же Хагор нанёс визит, уже будучи мертвецом с раскуроченным черепом, когда лежал в исследовательском боксе в подземельях Паралеи.

Как человеку не приходит в голову мстить озеру, чья вода утопила его близкого, – это же стихия, – такой же стихией был для него Хагор, не подвластный человеческому суду. И понимание его как запредельной сущности присутствовало всегда. Не страх, не судорога некой опасности, как перед тем же скорпионом, скажем, а именно невозможность обращать к нему человеческое вопрошание. За что? Зачем? Ответа же не будет. Он, как поганая гусеница на грибе из древней сказки, пускал вокруг себя синий непроницаемый дым пустых словес и был абсурдом, не могущим и быть.

В последнее время Хагор ждал, жаждал даже его ответных действий, ждал лёгкого ухода из мира отвратительных ему обитателей Трола. Он возненавидел землян, как тех же троллей, но сумевших продвинуться туда, куда по его мнению не может быть и хода человеку – в мир будущего. И Рудольф не дал ему лёгкого ухода, оставив корчиться в ожидании мук, которых так боялся этот, якобы бессмертный монстр из могучего «Созвездия Рая». Жалкий и корявый, разрушаемый дисгармонией окружающего его обиталища, куда был низвергнут неведомой силой. Падший ангел. Вот кем он и был.

А кем был там сам Рудольф? Таким же падшим, низвергнутым вышестоящей силой за свои проступки на Земле. Конечно, он не был ангелом, но в сравнении с тем, кем стал на чужой планете – да, на Земле он им почти что и был. Хагора выбросили из родного «рая» за Инэлию. Он посмел взять отданную ему в бескорыстном порыве силу и энергию её бессмертного, хотя и относительно, Кристалла, но и это его не спасло. Его Кристалл не воссиял, не дал Инэлии ответной силы. Они оба оказались обречены на изгнание.

Рудольф не мог себе представить, что это такое их «кристаллический рай»? Или его описание было дано Антону лишь в приближении, а уж Антон адаптировал услышанное сообразно своему человеческому разумению. И кем была его дочь, кем стала? Если стала, а не была наслана дурманом «синей гусеницы» Хагора, взявшего Антона в свою экспериментальную обработку.

Антон уверял, что они тоже люди. Более зрелые, скорее, перезрелые, конкретно протухшие. Антон же и сам получил тогда повреждение, если в умственном смысле. А генетическое таинство самого Рудольфа, переданное Гелии, по тайным чертежам которого и была выточена в своём уникальном и неповторимом облике его девочка-дочь, ставшая плоть от плоти отца земного, всё это было сброшено Зелёным Лучом – порождением «кристаллического рая» в пропасть. Без возврата отцу Рудольфу и мужу Антону. Никто не слышал, никто не видел, как глухо рыдал он ночью в подземной лаборатории, изучая покалеченное тело, выпотрошенное нечеловеческим скальпелем. Коллеги сочли его не в меру очерствелым. В отличие от Антона, стенающего у всех на глазах.

То, что приходило к Антону, могло быть лишь трансляцией Кристалла. Рудольфа рассказ Антона не сильно встревожил, не вызвал желания глянуть, хоть бы и затаившись под корягой лесной. Он был уверен до сих пор, что некто принял её облик, приноравливаясь под восприятие Антона. Он тогда ему так и говорил, забудь! Не броди! Бессмыслица обессмыслит и тебя самого! И выслушивал его лишь ради жалости, понимая, что бред Антона помогает тому отчасти освободить себя от муки.

Так чей же лик он надеется увидеть в зеркальной поверхности Кристалла Хагора, обладающего способностью творить голографический объект, как явный на вид? Как реальное существо, живое, способное разговаривать. Как тот Кристалл, что творил для Антона иллюзию общения с Икри, воссоздавал её утраченный облик.

А вдруг возможно то, что представляется невозможным? Икри жива, жива и Гелия. Они приняты в своём милосердном Созвездии, воссозданы и воскрешены там по их информационной матрице? Тогда жив и Хагор. И вполне реальна его обещанная месть. Свойственно ли Хагору забвение, что часто есть синоним прощения? И что такое милость человека к заблудившемуся муравью? Благо, шутка или насмешливая игра над его мизерностью? Никогда неизмеримо высшее существо не бывает милостивым к низшему и мизерному, чему упорно учат все мировые религии. Когда человек давит даже безвредную мошку просто потому, что она влетела не туда и раздражает человека своим назойливым мельтешением, где тут милость высшего к низшему? А часто и времени не жалеет, гоняясь за нею, чтобы прибить. А не лезь в пространства, где обитает оно, высшее. С чем низшее, понятно, никогда и не соглашается. Настырно лезет и больно кусается.

Маленькая инопланетянка, на что ты себя обрекла?

Нэя вышла на лоджию-террасу с припухшими от избыточного дневного сна глазами, но ясными и довольными всем на свете. Им, собою, предстоящим походом к неизвестной ей матери Рудольфа. На ней были белые кружевные чулочки – опять? Прозрачные трусики, по сути, атласная ленточка, ничего толком не закрывающая, изящно завязанная на бедре, но могущая быть развязанной в любую минуту по хотению – по велению… Ножки, обутые в красные туфельки, не вызывали и сомнения в своём совершенстве. Она уже собиралась на выход, дело оставалось лишь за платьем. Доведя его до пресыщения собою, она всё ещё собиралась искушать его своим видом. Нагнулась над ограждением лоджии и свесилась вниз, восторгаясь цветниками внизу, будто увидела их в первый раз. Делая вид, как искушённая шлюшка, что не озабочена его реакцией на свои открытые полушария. Он пожалел о том, что обнадёжил её тем, что скоро они будут жить совместно. Надо любой ценой сохранить раздельное проживание.

– Здесь три комнаты, не считая холла, – сказал он, стараясь не смотреть на неё. Она продолжала на него воздействовать, но накатывало раздражение. – Одна будет нашей общей спальней, другая твоей мастерской, где ты будешь творить свои шедевры. А третья будет вроде гостевой комнаты. Лишняя, но раз уж есть, может и сгодится когда. Вдруг ты захочешь по личному капризу спать одна именно тогда, когда я буду околачиваться рядом? Вот я и буду там гостевать по необходимости.

– Нет уж, – ответила она. – В этом случае я предоставляю в твоё распоряжение нашу большую спальную комнату. Раз уж ты сам настолько больше, чем я. Диван узкий, я помещусь, а ты уж спи на большой постели…

– Не ходи за мною как хвост. Я этого не люблю. И потом, что у тебя за чулочки и башмачки какой-то дурочки? Ты собралась в этом к моей матери? Твои замашки, годные для дикого мира, неуместны здесь. Сними это! Где достала эту хрень? – он грубо схватил её за ленточку трусов в попытке сорвать их. Не получилось. Крепкие тесемки оказались. Это на Паралее текстиль обладал как паутинной тонкостью, так и непрочностью на грубое воздействие.

– Ты всё ещё не устала от целых суток валяния в постели? Чего ты сверкаешь передо мной своими голыми сисями? – обвинение не соответствовало реалиям. Её грудь прикрыл прозрачный лиф с тонкой вышивкой, и тут уж точно проявило себя уже её личное творчество. Швейный многофункциональный робот Маша уж точно не простаивал без действия.

– Ты должна будешь развить в себе чувство меры и чувство земного вкуса, понимание норм Земли.

У неё задрожали губы, расширились глаза от немотивированной грубости.

– Что во мне не так? Бельё и обувь я купила здесь, у вас. Франк мне помогал выбрать всё нужное. Тебе же нравилось на Паралее, когда я так одевалась. Я выброшу, как скажешь.

Он отвернулся. Всё было так, но ему захотелось быть одному. Жить одному. Если она родит, ей будет, чем заняться. И чем больше у неё будет детей, тем больше свободы у него. К тому же она жаждет материнства, материнство оттянет её избыточный темперамент на детей.

– Смотри на то, как одевается вокруг большинство женщин, и следуй принятым тенденциям земной моды. Я не хочу, чтобы ты была объектом для постороннего внимания. Зачем тебе это? Твои платья слишком экзотичны. Ты и без них сама по себе уже экзотика. Одевайся проще. И не соблазняй меня, когда я этого не хочу!

Он хлопнул её ниже поясницы, вложив в удар нахлынувшее раздражение, и не мог с собой справиться, уже и жалея её за незаслуженную обиду. Но что было делать с собой? Таков был его стиль отношений с женщинами, и она не стала исключением.

– Иди, найди себе пристойную одежду. Ты теперь не шлюха с Паралеи.

– Ты говоришь мне такое?! Я не буду терпеть от тебя унижений. Я рождена аристократкой!

Стало по- настоящему смешно, – Мать моя космическая! Ты неподражаема в гневе.

Её прозрачное бельишко, чулочки для сексуальной привлекательности и эта горделивая поза! И всю эту тряпичную несуразицу ей помог выбрать старый эротоман Франк? Надо было постараться. Да нет, несправедливо по отношению к Франку, ясно, что выбирала она сама. Франк был лишь сопровождающий, тот, кто её оберегал в незнакомом мире.

– Не обижайся, – сказал он, – Я так играю, для контраста… – Конечно, я слишком наскучался без тебя, но сейчас пора к матери. Иди…

По её книге ползал муравей, а по полу ещё несколько. Похоже на то, что некий путешественник из нижнего или верхнего уровня, притащил с собой после прогулок целый муравейник, и он расползался по соседним этажам через открытые лоджии. Он поднял книгу и бросил её вниз.

– Зачем? – растерялась Нэя.

– Муравьи кусачие, вдруг заползут в твои трусишки? – Он запустил в них руку, словно проверял там их наличие.

– Ты даже не представляла себе до конца, что я за тип, хотя и натерпелась от меня. – Усадив её на диван, стал гладить её, прося примирения. – Ажурные чулочки сними, – и сам стащил их. – Не нужно, тут не Паралея. Я люблю тебя и без твоих ухищрений. Все эти соблазнительные штучки лишь приманка для примитивных самцов. Для тех, кто работает только нижней головой, понимаешь?

– Может, мне сшить тунику, как носили у нас девушки из бедных кварталов, чтобы скрыть себя от чужих глаз?

– Тогда тебе придётся носить и маску.

– Такую же, которая с тобой разговаривала? Ты узнал, кто шутил с тобой? Она огорчила тебя? И ты отыгрался на мне. Испортил послевкусие нашей любви. Но таким ты был и прежде. Я привыкла. Может, не стоило привыкать?

– Ты не на Паралее. Можешь уйти, и здесь ты точно не пропадёшь. Ты свободна. Всегда.

– Не будешь тосковать без меня?

– Буду. Но здесь у меня нет подземелий и нет моей власти над тобой.

– Она есть. Никуда не делась. Разве дело было в твоих подземельях? Разве ты сумел удержать меня, когда я захотела и ушла?

– Не переживай. Я постараюсь привыкнуть к семейной жизни. Представь, как мне непросто после двух десятилетий свободы? Полного произвола.

– Ты жалеешь о свободе? Но ты свободен, как ветер гор, так, как и был всегда. Я согласна быть рядом только тогда, когда ты захочешь. Я могу не ходить к твоей матери.

– Нет. Мы пойдём вместе, – он встал с дивана, но продолжал стоять, так и не сделав демонстративного шага по направлению к выходу из дома. – У меня такое чувство, что я попал в костюмерную исторического театра, кружева, блестки. Бантиков, правда, уже нет. Разлюбила бантики?

– Я всегда тебя хочу… – ответило это невинное полу дитя по виду, но в возрасте старой девы по понятиям той планеты, где родилась, и с бесстыжей грацией повисла на нём, так и не сняв своё кружевное искушение.

– Хочешь выпотрошить меня за один день? Но на всю оставшуюся жизнь? Я же не робот, поставленный на секс-программу.

– Такие разве есть?

– Может и есть. Для амазонок Космоса, ненавидящих мужчин с их мыслями и потрохами. Ты ведь безразлична к моей начинке? Она тебе важна? Нужна? Чудо – юдо ты вселенское. Одевайся.

Он вымещал на ней свою, так и не устранённую всей этой реабилитационной чепухой в «САПФИРЕ» душевную всклокоченность. Тот внутренний дисгармоничный скрежет, застрявший где-то в области надбровий, благоприобретённый на Паралее. Любовь, как обезболивающее средство, имела короткий временной диапазон воздействия. Да и не хотелось сейчас любви, сколько и можно? Перенасыщенность ею усиливала душевную маету. Будто земная атмосфера гасила пряную остроту переживания, вызываемого сексуальным контактом, ещё недавно бывшим неземным блаженством там, в мире Паралеи.

Ему не хотелось к матери, к чужой и почти забытой. Но и оставаться с Нэей наедине тоже не хотелось. Ему хотелось одиночества. Завалиться куда-нибудь в бассейн, чтобы там долго отмокать, без мыслей, без устремлений куда-то в ближайшие часы, как бывает при усталости от физических нагрузок после тренировок. Когда вода и одиночество – предел мечтаний. А ещё лучше в «павильоне ожиданий» Воронова, в той самой купальне, где баловался некогда лысый и похотливый повелитель со своей порабощённого амазонкой и будущей космической десантницей. Как было бы там хорошо в данный момент, когда лень шевелить даже языком, когда не нужен и раздражает любой посторонний шорох или чей-то голос, болтающий ерунду, залепляющую уши.

Он не хотел себе лгать. Она для него обременение. То есть не совсем так. Нужна, но с дистанцией, как на Паралее.

Главное, не дать сдвинуть дистанцию непозволительно впритык. Не допустить её в тот самый «павильон ожиданий». Хорошо, что она о нём не знает. Франк не знает. Рита знает, но не сообщит никому. Двадцать лет на Паралее он жил один, имея своё неприкосновенное лежбище, и вызывал её в свою хрустальную мансарду только тогда, когда хотел, и выпроваживал без объяснений и этикета. И она была благом, изысканным услаждением, отдыхом, телесным раем. Но жить с нею, соприкасаясь ежедневно, еженощно? Позволить дышать в спину, наступать на его домашние тапки и задевать плечами его домашний халат, в чём он был беспомощен и наг душой. От подобной семейной благости сдавливало виски и слегка подташнивало. Это была несвобода, захват, вернее, самозахват, организованный им самим.

И уже ясно осознавал, ей уготована участь Лоры, от которой он вечно сбегал в своей молодости. И те, к кому сбегал, были неважны. Важным было само сбегание, обрывание пут.

Опять вспомнилась маска в мониторе. Всплеск обиды Вики был мелок и быстро иссяк. Ситуативная игра на травяном берегу подмосковной речки это пустяк, дань ушедшей юности и с его, и с её стороны. Вика висла на нём в воде, отчего её плотное тело не казалось тяжёлым, сияла из-под мокрой чёлки лукавыми восточными глазками, шептала восторженно, что и не подозревала о наличии таких вот богатырских мужчин никогда. Платье в горошек, трусы в горошек, как и детская заколка из волос зрелой соломенной вдовы, валялись на траве поверх служебной и строгой экипировки офицера из ГРОЗ. Ведь он вышел прогуляться прямо из управленческого небоскрёба.

«А муж»?

«Да что муж. Он, как я теперь понимаю, всего лишь весьма усреднённый образчик из числа того множества, о каком и вспоминать-то незачем. Конечно, у меня нет богатого опыта, но ведь теперь есть? Очень роскошным образцом мужчины я насладилась… так что теперь я уже не буду столь невзыскательна как прежде».

«Ты хотела бы повторения»?

«Да. Где-то я прочла такое. Насекомое наслаждается своей лужей до тех пор, пока не узнаёт, что существует океан. Примерно так».

«Океан наполнен слишком многообразной и часто хищной живностью. Блаженствовать в прогретой луже не самый плохой удел для насекомого».

«Хочешь сказать, что у меня есть соперницы»?

«Думаешь, их нет»?

«Когда ж ты успел обзавестись подружками, если буквально вчера вышел из «Сапфира»?

«Так я жену себе привёз с Трола».

«Жену… инопланетянку? Как же возможно любить инопланетянку»?

«Так они ничем от земных женщин не отличаются. Если только совсем лёгонькие и миниатюрные, не такие задастые, как ты»! – он засмеялся и сбросил её в речной поток. Вода взорвалась брызгами, Вика смехом обретённой надежды на будущее с тем, о ком и мечтать не могла даже в юности. Он же знал, что такое вот нелепое приключение слегка сдвинутого чела, только что вернувшегося из потустороннего мира, не повторится никогда. Во всяком случае, не с ней.

Если бы Ксюня подошла к нему, презрев своего гнома, скалящего зубы от показного жизнелюбия…

Ксюня не подошла. Она его узнала, но, видимо, он не был ей нужен. Маска же была лишь уколом, камешком, брошенным в его окошко из прошлого. А свои следы она даже заметать не стала. Знала, что он всё поймёт, как и нужно. Это пустяковая игра, мерцающий отблеск давно угасшей, былой их Вселенной. Она не Вика, она и в юности обладала очень критичным мышлением. Где она может быть? Некий Зотов, с которым у неё зарегистрирован брак, работает где-то за полярным кругом в оранжереях каких-то вахтовым методом, а постоянно живёт в Подмосковье, по совпадению тоже в бывшем доме Воронова. Но с дочерью Воронова. И она с ним мотается, она же биохимиком стала.

И чего он придёт? Здравствуйте! Я двадцать лет назад, видите ли, любил задирать батистовые платьица, которые обожала ваша жена, в самых неподходящих для этого местах. Где накатит. Страсть, знаете ли, юношеская гиперсексуальность, вот пришёл вспомнить былое. Ах! Она платьица эти уже не носит? Какая жалость. Но уж позвольте отъехать в ближайшую лесопарковую зону, чтобы предаться нам воспоминаниям юности. Двадцать лет помнил её легкие ножки, узкую трепетную и отзывчивую на малейшее прикосновение фигурку, а самое главное, не забыл о том, что в ней и было самым главным. Другие женщины не сумели стереть её полностью…

Маска – игра. Она нашла её в заброшенном подсобном помещении музея, ту, настоящую, а не подделку, подаренную некогда Вике. Подделку она создала уже сама на домашнем универсальном принтере. Да неужели она была, та молодая жизнь?

И опять вернулась мысль, жаль, что не оставил Нэю на Паралее, пусть бы и вместе со сдвинутым Антоном. Антон ведь хотел остаться на второй срок службы в подземном городе уже вместе с Разумовым и его новой командой. А себе взял бы лишь необременительный кружевной оттиск памяти о ней. Она и не просилась на Землю. Считала невозможным, но он попал в ловушку собственного великодушия.

Он подумал о старине Франке, вот уж кто не растерялся бы! И привёз бы её точно. Мысль о том, что Франк завладел бы ею, как когда-то старец из Архипелага, показалась невыносимой. В отличие от старого пришельца, звёздного «ангела» в штанах, Франк был вполне боеспособен и мог заделать детей любой желающей.

Нэя, не ведая о его угрюмых размышлениях, возникла в своём ангельском коконе. Она не теряла времени и здесь, нашив себе умопомрачительных оперений звёздной птички. Она сияла доверим и своим телом из просвечивающей ткани, выбранной уже на Земле. Умышленно не скрываемые детали фигуры при подчёркнуто скромном и невинном взгляде могли вызывать, и вызывали, соблазн. Она умела играть в такие игры, якобы своего неведения о своём возбуждающем воздействии, будучи соблазнительницей по своей природе. Даже в своей, отчасти и смешной юности, зелёной и неуклюжей, как часто и бывает, она уже несла в себе зародыш «жрицы соблазна», вызывая желание её хватать и ощупывать, едва был подходящий тому момент. Но делала при этом возмущённое и испуганное лицо, чем усиливала эффект своего воздействия. Вдобавок ко всему хотелось гладить её по головке, сюсюкать и дарить сладости, чувствуя себя отпетым извращенцем. Прикоснуться к такой без непомерной оплаты было невозможно. А плату она желала принимать только вечной к себе любовью. И как-то чувствовалось уже и тогда, что она была всему обучена, – тонкой и затейливой, кружевной незримой сеточкой она оплела его, едва он усадил её на свои колени…

Припомнил её бабку. Да ведь и память напрягать не потребовалось, чтобы воссоздать эту живописную Ласкиру в чалме звездочёта, эту бывшую жрицу Матери Воды. Он сразу догадался о том, кто была её наставницей, учительницей жизни. Бабушка – аристократка, впав в нищету, поняла, какая участь ожидает красивую внучку в том кромешном мире, без денег, без защиты. Она тонко и целенаправленно стала обучать девочку, мало что и понимающую, вековечному ремеслу, украшая его своей аристократической кисеёй. Девочка Нэя считала это аристократическим своим обрамлением, веря бабушке, обучающей её повадкам будущей куртизанки. Но она соединила это в себе с искренностью и доброй доверчивостью, почему и стала там для него не заменимой. В дальнейшем она сильно привязала его уже своей любовью, искусная огранка не была любви помехой уж никак. Он даже не мог её сравнить с земными женщинами, не от того, что она была столь уж и хороша, а от того, что она в принципе была несравнима ни с кем. А в том, что сам он был сыч – индивидуалист, её вины не было. Для какого-нибудь Антона, не считая хрыча Франка, она была бы запредельным счастьем.

Так ведь он и сам не собирался отдавать свою диковинную находку никому, даже не зная, куда её засунуть, мешая себе загромождением личного пространства, но чтобы отдать? Да ни за что!

Разве он понимал мир Паралеи в его скрытых житейских глубинах? Судя во многом поверхностно, с земной усвоенной мерой подходя к инопланетным реалиям. В ту самую первую их ночь она приняла неожиданно свалившуюся на неё практику с удивительной выдержкой, хотя было очевидно, насколько она чиста, не тронута даже самым незначительным мужским прикосновением. К чему бы её там ни готовили, она стала принадлежать ему. И не было в ней тяги к прыжкам в сторону, как это неожиданно прорезалось в земной нравственной девочке Ксении, устремлённой, казалось, только в заоблачную высь, только в парение. А та, кого готовили ползать в неминуемом торжествующем всюду грехе, оказалась способной к полёту.

Грех – явление не физическое, а духовное, ментальное, хотя и проявляется в физическом плане, но он не присущ же тварям природным, а лишь разумным, – ему обучают, развращают. И было достаточно прожить несколько поколений в пристойных рамках и оборвать его социальную преемственность, как он исчез из обихода людей Земли, как первородное зло. Так, если где-то таясь в закоулках чьих-то плохо устроенных мозгов.

Нэя втайне гордилась бабкиной наукой как сакральным знанием, не понимая того, о чём сразу понял он, но не стал её разочаровывать и обижать. Бабка – бывшая гонимая жрица попранного прежнего культа была обречена только на одно. Стать недешёвой игрушкой ценителя из богатого сословия. Аристократ Паралеи взял девицу в жёны, пленившись её красотой и, возможно, то была любовь подлинная. Но впоследствии удержаться в элитных ландшафтах не пришлось навсегда. И уже внучка бывшей жрицы Матери Воды оказалась обречена на повторение её жизненной неудачи, с которой старушка – самозваная мойра судьбы решила побороться. Вероятно, она готовила девочку для возвращения в аристократические угодья, отдав её для дальнейшей огранки в театральную школу и следя, охраняя от случайностей. Но оказалась бессильной против него, или же не готовой к такому повороту в жизни внучки. Впоследствии, щадя её травмированную психику, её скрыл в своих владениях, неся её как обузу себе, загадочный пришелец. Прибыл ли он из неведомых миров или же из прочно закрытых странными кодами, запечатанных необъяснимыми границами пространств, простирающихся на самой многомерной Паралее?

Что же, все разумные существа стремятся к счастью, и многие думали раньше и на Земле тоже, что этот путь возможен и через грех. Но грех, то есть совокупность недостойных человека поступков и мыслей, как крокодил выжирает кровавые куски мяса из плоти мира, а счастье не может быть калекой. Или, как говорил Хагор, райская гармония не может быть дырявой. И он, Рудольф, всё же, спас Нэю от того, чтобы её нежное существо переварил в себе тот неустроенный мир. Он доставил её в сверкающее будущее. Он стал её счастьем. И надо только слегка ужаться, чтобы влезть в это счастье и самому, узковатому, правда, но такому и притягательному.

Итак, её родословная более-менее, хотя и пунктиром, у него имелась в уме. Бабка, родившаяся красоткой в особой общине, поклонявшейся старым богам, была избрана стать жрицей своей Матери Воды и вечной девственницей. Её обучили тончайшему тайному искусству, а кто-то, возможно, мать или другая родственница умению владеть текстильной стороной быта человека Паралеи. Старый культ изгонялся, давился беспощадно, а шитьё, вышивка и прочее практическое творчество стало бы подспорьем на всю жизнь, поскольку молодость краткосрочна, увы. Ей повезло в том, что тайный жрец оказался аристократом и избавил её от гонений, дальнейшей участи стать «особой девой», а потом и труженицей, в напряжении всех сил добывающей себе ресурс для скудного серого проживания под волшебными небесами сказочно-раскрашенного изобильного мира. Он взял её себе. Подлинные аристократы Паралеи именовали себя «аристократами духа». Однако, они гнушались всего, что связано с ремеслом, даже и самым искусным и талантливым. Только поиски ума и души, познания и отвлечённые науки – вот что было им не подло, а низменная органика бытовой жизни им плохо пахла. Так раньше было и на Земле. И все усвоенные профессиональные навыки, собственно, как и искусство любовной практической магии, стали дополнительным украшением жизни как самой Ласкиры – будущей бабушки Нэи, так и её мужа-аристократа.

Но вот мать Нэи? Кто была она? Чем поразила с первого взгляда женщина, пойманная в горах, когда убрала с перепуганного лица грязные ладони? Чем-то родным и земным, будто знакомым. Он трогал её волосы, тер её пряди, надеясь стереть верхний слой и обнаружить подлинный пигмент женщин Паралеи под пепельной пыльцой. Но нет, ничего не стиралось. А лицо…

Словно Ника Воронова оставила на нём свое отражение, как в зеркале, и не верилось в его подлинность, казалось, что она наваждение от подземной тоски. Видимо, Творец имел заготовки повторного использования и применял их в разных мирах в целях экономии. Но и вдруг возникшая жалость к ней со стороны «звёздного воина» не спасла женщину, заблудившуюся в лабиринтах. Судьба или случайность, сам ли он настолько «удачно» выбрал время и место, привезя её в лапы уже залегшей в хлебном поле и ожидающей свою дичь смерти.

И когда змеиная головка браслета, уже Нэиного, прошипела тайну «шпионки», Рудольфа на миг накрыло мраком и неверием в змеиную подлость, рептильного и впрямь выверта судьбы, давшей ему дочку той женщины в качестве возлюбленной. Первое движение мысли было, её забыть, исключить из своей жизни, спрятаться за стенами ЦЭССЭИ. Местные Боги уж точно намеряли для неё личную делянку местной судьбы. Зачем к ней лезть? А за любовью. Без любви, конечно, можно и жить, как многие у них и жили, да почти и все в их скрытой, подземной, многоуровневой глубине. И ведь жили вполне себе весело временами, хотя и по-отшельнически скорбно тоже.

Нэя не могла знать о его скрытых ментальных блужданиях, но подойдя, прижалась, шурша невесомым платьем, в котором устроила по обыкновению множество ловушек для глаз мужчин и раздражающих вызовов для случайно встреченных женщин. Её вкус был неисправим. Может, дальнейшая жизнь и внесёт свои коррективы. Выступать самому в роли её запоздалого воспитателя не хотелось. Он погладил её, изукрашенную текстильной фантазией, делавшей её только пригожее. Незачем её менять грубым окриком, поскольку она, всё же, способна компенсировать собою все те неудобства, которые и внесла в его привычный уклад одиночки. Он постарается смириться и привыкнуть к тесной жизни со своей бывшей «игрушкой».

Он никогда её не уважал, не всегда жалел, но постоянно желал. Может, это и не идеал семьи. Да где он, идеал? Разве многие его находят? Он-то уж точно в равноправной коллеге по семейному устроению жизни не нуждается. Равноправие с женщиной может и не вызывать любви к ней. Властительница подавляет, рабыня же возносит. Семья всегда тайна для общества, если эта тайна тиха и прилична. А Нэя такая и есть. Тихая, лёгкая, мягкая в поведенческим проявлениях. Чуточку лишь и неприлична в своих одеяниях, но это пройдёт. Она увидит своё отличие от большинства и устанет от этого рано или поздно. Она неизбежно мимикрирует и впишется в земной ландшафт, у женщин так происходит быстро, они пластичны. Оставив ему монополию на власть, без ограничений.

– Ну что, фея-бабочка, полетели? – спросил он и неожиданно присел перед ней, замиряясь, гладя её ноги и глядя снизу, как преданный пес. Он во всём был двойственный, и в мыслях, и в своём отношении к ней.

– Если ты голодна, то мама уж накормит тебя от души. Она это любит. А то, что она скажет тебе, неважно. Если захочет сказать, ты всё равно её не поймёшь.

Нэя сверху погладила его светлые волны, они были такого же цвета как волосы Икринки. Она ещё не привыкала к ним. – Руд, – прошептала она с придыханием, а кто мог подслушать? – Надмирный Свет дал нам такое счастье! Стать твоей женой на Земле… – инопланетянка – дурочка смежила свои реснички, пушистые, природные, благочестиво сложив губки в неописуемое фигурное сердечко. Ему хотелось смеяться, умиляться ей, как своему бестолковому, любимому ребёнку. Этот её Надмирный Свет и выпирающая из обдуманных вставочек, кружевных и прозрачных, грудь, просвечивающие ляжки, будто она собралась на некий просмотр, на нелепый конкурс, где имела намерение получить звание первой красавицы своей округи.

– Франк мне рассказывал, что у вас есть храмы. Может, есть и такие, где мы зажжём свой цветной огонь на семейном алтаре уже здесь?

– У нас есть алтари. Разные. В разных частях света. Есть и верующие в твой Надмирный Свет. В Создателя. Они тоже называют Его разными именами. Но мы не зажжём огонь, он уже горит и у тебя, и у меня. Вот тут, и вот тут, – Рудольф просунул руку под платье, проведя ниже живота, по атласной ленточке на бёдрах, и скользнул выше к груди, к сердцу. Оно билось трогательно и ощутимо, вызывая жалость к ней. – Мы только пройдём с тобой регистрацию брака. Это важно для будущих детей. Их включат во всепланетные программы развития, дадут им другие условия жизни, если будет необходимо. Земле важен и нужен каждый ребёнок – будущий человек всепланетного социума, понимаешь?

– Да. А у нас до детей не было дела никому, кроме тех, кто брали их на воспитание или рожали сами.

– У нас раньше также было. Но самим взрослым людям необязательно ставить социум в известность о своем личном выборе. У нас нет падших, нет продажной любви, корысти. Только личная привязанность, только любовь или дружба. Есть люди, отказывающиеся от отцовства и материнства. Это их выбор, их никто не может судить. Но многие по-прежнему хотят детей.

– И ты?

– Я хочу, чтобы ты стала матерью моих земных детей. Думаю, тогда у тебя не будет желания показывать посторонним и тебе не нужным людям свою прекрасную грудь. Только мне.

– И ноги тоже прятать? Ваши девушки открывают руки и ноги. Они ходят в шортах, маечках, их никто не осуждает.

– Тебя никто не будет осуждать. Просто твои затеи никому не нужны. А так, шей, пожалуйста, изобретай себе, украшай, если есть потребность. Но я-то люблю тебя и без этих твоих затей.

– Всё же любишь?

– Стал бы я тебя терпеть рядом, будь иначе.

Нэя обрадовалась его объяснению, но от неудобной позы он утратил равновесие и свалился, утянув её за собой. Какое-то время они дружно хохотали, валяясь на полу.

– Помнишь, как мы валялись на клумбе после нашего примирения? Ты сдавил меня настолько… От тебя в таких случаях идёт электричество даже на расстоянии, и меня начинает трясти.

– Чего ж ты не уступила? Ну, сознайся, ведь хотела?

– Если бы не Эля, высунувшаяся в окно, то я бы точно как природная зверушка отдалась бы тебе прямо в цветах. А там было так сыро! Неужели, ты помнишь всё?

– Да.

– От тебя тоже шло такое сильное излучение, что невозможно было оторваться от тебя. Ой, ужас, что могло бы и произойти! Прямо в клумбе! А если бы кто увидел? И это хозяйка «Мечты»!

– Ну, потопали, хозяйка мечты…

Карина – мать Рудольфа

Когда счастья много, им хочется поделиться со всеми

Она забыла закапать капли в глаза, и Рудольф попытался напялить на неё свои солнечные очки. Они сваливались на самый кончик её носа, и Нэя хохотала от глупейшей игры, ловя их. Наконец Рудольфу надоело, они зашли в узкую старинную улочку, где и обнаружили первый попавшийся старомодный магазинчик самообслуживания, и уже там подобрали очки по её размеру.

– Ну и безвкусица! – заявил он, вертя легчайшую безделицу, – Сойдёт, чтобы пройти всего несколько сот метров без устрашающих последствий, как напугал тебя доктор. Лично я ему не верю, он перестраховщик, как и все врачи. Хорошо ещё, что это сувенирный городок, и тут подобной ерунды навалом. В горы без очков лучше не соваться, если кому припрёт желание карабкаться повыше, к леднику поближе.

На улице он держал её за руку. Она очень старалась выглядеть красивой не для других, для него. Внимание других должно только подчеркнуть для него её привлекательность. Так она думала. Изящным жестом, подсмотренным где-то в одном из ознакомительных фильмов о Земле, Нэя как подлинная земная модница поправила белые дужки сверкающих на солнце очков. Он заметил её жесты и одёрнул за руку, не сильно, но с обидной грубостью, как поступают иногда родители с неуместно заигравшимися детьми, – Уймись! Для кого тут стараться? Не видишь, что ли, здесь кругом равнодушные биороботы.

– В каком смысле? Мыслящие машины?

– Вроде того. Двуногие ходячие программы, занятые лишь собой. Даже будь ты с двумя лицами по обе стороны головы, они не обратят на тебя внимание никогда.

– Они мне улыбаются…

– Не тебе, а сквозь тебя. К сожалению, ты не на моей настоящей Родине, а только в той географической точке, где я по чистой случайности родился, но никогда не жил. И уж тут благодари Франка, что засунул тебя сюда.

– А там, где ты жил, другие и настоящие земляне?

– Для кого как. Для меня – да.

– Разве на Земле нет единства всех землян?

– Нет. Не было никогда. И не будет, хотя кому-то мечталось и мечтается. Правда, и мечты у мечтателей весьма разные. Деградация, доставшаяся всем нам в наследство от Эпохи глобальных войн, оказалась слишком уж глубокой и не во всём обратимой по сию пору. На Земле существуют лишь отдельные кластеры высокого развития и более-менее мирное и благополучное прочее большинство. Очень далёкое от звёздных устремлений вообще.

– Ни ты, ни доктор, да и никто, никогда о том не говорили прежде.

– А зачем? Будь иначе, в чём был бы смысл дальнейшего развития? Сыгранная игра была бы давно свёрнута, а сам стол очищен для новой игры.

– Непонятно…

– И не надо. Думаешь, я всё постиг и всё прозрел? – спросил он.

– А там, где ты жил прежде, все земляне такие же различные по облику, по цвету кожи, волос и глаз? – спросила она.

– Более – менее разные, – тема его явно не увлекала. – Слушай, я устал от прежней своей болтливости. Я хочу пожить хоть немного молчаливо. Более-менее…

– Такое чувство, что тебя подменили…

– Опровергать не могу. Может, тот человек, с кем ты столько ночей спала рядом в своей Паралее, действительно, там и остался. А теперь рядом тот, кого тебе только предстоит узнать по-настоящему.

– Намёк на то, что зря я тут оказалась? – спросила она, не понимая, в чём смысл его странной игры. Поверить в серьёзность его слов ей не хотелось.

– Нет никакого намёка. Я и сам того не знаю. Может, я и сам жалею, что не остался в Паралее навсегда…

– Но как же…

– Земля отчего-то кажется мне потускневшей, будто подменённой, если не пустой. Будто мы вернулись куда-то не туда…

– Давай вернёмся? – и она улыбнулась вроде как сквозь него, если принять его же обозначение фальшивой улыбки.

– Не получится. Поскольку я не уверен, что и Паралея была в действительности, – он не улыбался, хотя и смотрел сквозь неё. Но не пусто или безразлично, а печально. Даже морщинки у глаз вдруг обозначились, возможно, от того, что он резко похудел. Со стороны гор дул ветер, рождая образы скрытых где-то холодных озёр, лесов и лыжных трасс высокогорья. Дышалось глубоко, душисто от альпийских пространств, расположенных где-то выше, от цветников и кустарниковых зарослей вблизи. Городок был пуст и сонно тих. Он, действительно, походил на красочный и почти необитаемый сувенир. Какие-то безразличные и малоприметные люди сновали иногда, не обращая ни малейшего внимания на неё, ни на что вообще.

– Где все? – спросила она, – люди?

– Городок в табакерке, – усмехнулся Рудольф. – Люди – вечные заведённые колокольчики работают, учатся, отдыхают. Здесь не слоняются по улицам, как у вас.

– Колокольчики? Это как? Как цветы или потому, что они звенят? Но я не увидела ни одного заметно-красивого лица.

– Если бы доктор посели тебя в Москве, ты увидела бы там множество фантастически красивых лиц.

– Он почему-то решил, что ты обрадуешься, что он сумел обрести нам с тобой жилье именно тут.

Рудольф даже остановился от изумления, – Почему он мне-то ничего не сказал? Почему не обсудил, где именно я буду жить? Чего ради я буду тут торчать?

– Я не знаю, – растерялась Нэя, ощущая личную вину за промах доктора. – Он сказал, что не один лишь климат там контрастно-континентальный. Устроиться там это очень большие затраты, а он использовал тот счёт, который ему и выделили соответствующие структуры, где он и работает.

– Он? Он разве твой муж? Почему проявил такую активность ради твоего обустройства, будто меня это и не касается? А я сам в его мнении ничего уже не стою?

– Он сказал, что устроиться в Москве непросто и для тебя. По закону тебе полагался комфортный номер в каком-нибудь отеле до времени, когда тебе выделили бы то жильё, которое тебе и соответствовало бы по твоим заслугам. До этого момента многие живут у родственников, если хотят. В доме твоего отца долго никто не жил, и доктор не посмел проявить самостоятельность в том, чтобы организовать там ремонт помещения. К тому же в любой день может вернуться сам хозяин. А если бы ты не захотел жить со своим отцом?

– Конечно, не захотел бы. Ещё чего! А он нуждается разве во мне? Разве я бродяга какой, чтобы ютиться в чужой конуре, пусть и временно.

– Франк не знал, где ещё тебе нравилось жить до твоего отлёта. Он сказал, что ты сам потом разберёшься, где тебе жить. Главное было устроить меня. Если честно, на твоей Родине не было проблем для устроения, но он думал, что ты привязан к этим местам. Потом мы сможем выбрать себе любое место. Как только ты войдёшь в привычную колею, так сказал доктор.

– Какая тут Родина? Чья? Я всю сознательную жизнь прожил в пределах России. А тут только гостевал, да и то никого не радовал. Вообще-то мне положено жильё в одном из жилых комплексов в космическом секторе Москвы, в центре, а не на окраине захудалого альпийского городка, где я никого даже не знаю лично, кроме собственной матери. Франк чего-то намудрил. Он точно хотел, чтобы ты была ближе к нему. Поскольку сам он живёт где-то в Альпах. А мужчин симпатичных ты не приметила здесь?

– На мужчин я не смотрю. Зачем они мне? Вдруг бы они что-то не то подумали? А на чём тут перемещаются, если надо куда-то далеко?

– Перемещаются на воздушном и на подземном транспорте, скоростном. Потому что воздушные машины – дорогое удовольствие, а личные, они есть далеко не у каждого. Их ещё и заработать надо. Я двадцать лет задыхался в трольских подземельях, чтобы заработать на свой личный аэролёт. А ты думала, что у нас тут всеобщее благоденствие? За просто так? За так – дешёвый тесный семейный отель, или ещё теснее – для одиночек.

– Значит, не рай?

– Нет, конечно, – тут он решил её утешить, для чего прижал к стене дома и стал целовать. Какая-то особа непонятного пола, то ли худой смуглый парень, то ли сильно загорелая и коротко остриженная девушка зачем-то приостановилась рядом с ними. Рудольф её не заметил, а Нэя увидела. У существа на лице сияла белозубая улыбка, а глаза были скрыты козырьком от солнца, тогда как макушка была не закрыта. Нэя прижала Рудольфа к себе ещё крепче, чтобы он не увидел это любопытное существо и не рассвирепел. Сцена чужого поцелуя, похоже, вызвала у прохожего или прохожей очевидную радость, поскольку он или она даже захлопала в ладоши. Сами руки показались всё же женскими, слишком уж маленькими и ухоженными были ладони. Наверное, у бедняги никогда не было своего парня, так подумала Нэя. И она не знала, что такое поцелуй?

– Ты моя сувенирная куколка, – сказал он.

– То есть? – спросила она обиженно и серьёзно, – Никчемность?

– Я всего лишь ласкаю твой слух , – ответил он. – Ты мой инопланетный сувенир, моя драгоценная никчемность и обременительная роскошь. Но если ты думаешь, что кто-то будет тобою здесь восхищаться, то разочарую тебя. Недоступная роскошь не восхищает, а только раздражает тех, кому она не нужна. И озлобляет жаждущих недоступного. Так что тебе следовало бы оставить на Паралее свою привычку очаровывать тех, кто для тебя лишь посторонние. Здесь слишком занятые собой, своими ничтожными делами или большими достижениями, люди. Можешь тоже обозвать меня в отместку.

– Ты захватчик, ты неисправимый угнетатель, беспутный гуляка и грубый насмешник.

– Космический пират, необузданный поработитель женских душ, – добавил он, – жадный накопитель всяческого барахла, закабаливший в том числе и себя самого.

– Когда я освоюсь в незнакомых этих ландшафтах, я опять убегу от тебя. Я устала от тебя уже и сейчас…

– Ты серьёзно? – он вглядывался в её глаза, не находя поддержки своей игре.

– А ты? Выходит, я тоже подмена, если ты жалеешь о Паралее? Ведь ты никогда не любил Паралею, но меня ты там любил. Сам же говорил, что я единственная ценность, которую ты и украл у Паралеи, чтобы уже не вспоминать о ней никогда…

Вместо ответа он повторно впился в её губы. И как ни задевали его дурацкие игры, она не могла ему не отвечать, жалея только об одном. Слишком рано они вышли из дома…

Наконец странная и тонконогая девушка ушла. Вокруг в узком переулке, похожем на коридор, уже не было ни одного человека. Да и сами дома вокруг не напоминали те, где могут жить люди. Чисто природная, а не городская, тишина удивляла и ощутимо ласкала кожу одновременно с нереально ласковым прикосновением самой земной атмосферы, вернее, лёгкого тёплого ветерка. Температура окружающего воздуха была настолько комфортной, будто они находились в помещении с идеально отрегулированным климат – контролем. Это был реально сувенирный городок в нереальном мире. Как могла такая красота, тишина и ощущаемая даже порами кожи безопасность окружающего мира раздражать его? Никакая Паралея уже не тревожила память Нэи и, казалось, не потревожит и впредь.

Рудольф, заметно опьянев после запойного поцелуя, сказал, – Я же пошутил. Тебя-то уж точно не подменили. А что ты думаешь в отношении меня?

– Никакой подмены я не обнаружила, если судить по тому, что было у нас в нашем земном доме… только причёска твоя меня и удивляет, а ещё твоя придирчивость…

– Моя? Разве не наоборот?

– Согласись, что мы взаимно придираемся друг к другу. Ну, ладно, не соглашайся. Пусть уж я буду в чём-то немножечко виновата. Даже в том, что твоя же родная Земля тебе не глянулась отчего-то…

– Вечером я покажу тебе любопытное местечко. Ничуть не похоже на ту скучную забегаловку, куда притащил тебя Франк. Боялся растратиться. Он жаден, как все старики. Не скажу, что там весело, поскольку тут разучились по-настоящему веселиться, а это качество, если его утратить, не возвращается уже никогда. Но в том месте, о котором я говорю, прежде был роскошный интерьер, созданный по проекту дизайнера, рождённого в удивительной по красоте космической колонии. От этого у людей с детства развивались необычайные художественные способности. Вот как у тебя в твоей фантастической Паралее. Пусть Паралея и была социально порочна, но природа-то её уникальна и неповторима. Как будто её кто-то настроил на самое благое существование человека там. Ни климатических перекосов, ни свирепых хищников, исключая глухие и безлюдные места, ни геофизических катастроф. Болезни и те минимальные, поскольку вычищены сами природные резервуары, где их было бы логично ожидать. Я уверен, что Паралея была искусственным миром.

– Я не хочу говорить о Паралее. Расскажи о том месте, куда мы скоро пойдём.

– Само помещение в том ресторанчике похоже на пульсирующую галактику, вспышки звёзд, но всё, понятно, имитация. Там всегда много людей, все веселятся и танцуют. Это когда звучит музыка, и можно прижиматься друг к другу у всех на глазах. Я тебя научу. Там ты явишь любой из самых экстравагантных своих тряпичных шедевров. Даже если за двадцать лет всё изменилось, и того местечка уже нет, мы найдём что-либо похожее. Ты быстро всему научишься. Нашим танцам, языку. Ты же бывшая актриса, имитаторша любого действия.

– Но только не любви. Её имитировать нельзя. Невозможно.

Руки, протянутые из прошлого

Проходя мимо цветника, он сорвал алый цветок и, осмотрев его внимательно на наличие замаскированных в листьях колючек, аккуратно вдел его в причёску Нэи, зацепив за диадему – украшение, наследие её мира. Кто делал ей там такие виртуозные штучки, он не знал, но камни были те, что дарил ей он, -синтетические, правда, но красивые. Кажется, это был тот несчастный Реги-Мон. Насколько ярко она помнила о нём, о художнике, о несчастном актёре, сыгравшем свою последнюю роль – роль её мужа? Следом в воспоминания из чулана подсознания притащился человек-ящер…

Он расплатился за преступление, которого не совершал, хотя за всё прочее и неотмщённое он точно заслуживал предельной кары. Высунулся и Олег со своей Колибри…

Однажды Рудольф вошёл в служебный отсек доктора, когда тот вправлял голову жалкому вояке с силами тьмы. Поскольку в результате такой вот битвы Олег и провалился в пограничное состояние на грани душевного расстройства. Врачуя Олега, Франк сказал ему, – Разум – это нравственный ум и созвучие с Промыслом, а неправедный рассудок всегда безумие, наносящее урон окружающему, тяжкую рану собственному духу.

Олег махал руками, возражал, – Нет никакого Промысла! Есть только чей-то произвол, бросивший нас в чёрную яму Космоса, где мы обречены гибели, обречены гнить, сгнить окончательно без всякого объяснения смысла всему! Мы сами, всё человечество – выкидыш чего-то недоразвившегося, отринутого, и ничем не лучше тех, кого именуем свысока троллями.

– Почему произвол чей-то? Если он твой. Ты сам и посадил себя в яму беспросветности, но почему-то присвоил себе право быть всем звёздным человечеством. Ты не человечество. Ты преступник, хотя и оправдываешь себя чужой неправедностью. И отныне вместо того, чтобы жить полноценно, ты будешь долго, очень долго, может быть и всю свою жизнь выпрямлять порушенный вектор – вертикаль своего духа. Иначе тебе не удастся подключить своё сознание на космические смыслы, утраченные тобою. Ты обесточен. Я, конечно, могу вернуть тебе психологическое равновесие, даже обязан сделать это. Но как человек ты теперь ноль, и тебе придётся начинать строить себя с этого ноля. И ты сам обнулил всю свою предыдущую жизнь. Счастье твоё, что ты очень молод, и у тебя впереди есть милостивое время…

Рудольф сел на край ветхого, но любовно сохранённого городского фонтана. В центре самого водоёма на скале сидела каменная девушка и смотрела вниз на лилии из белого, полупрозрачного полимера, откуда также били водяные тугие струи, как и с боков ограждения. Изваяние, преломляясь через их множество, их ажурный подвижный переплёт, казалось живым, только что искупавшимся милым созданием.

И Рудольф замер, увидев в ней, но правильнее в себе, девочку, моющую ноги в каменном бассейне маленького фантастического сада на планете Паралея. Девочка не сумела его простить и полюбить. Он влез в фонтан и побрёл по пояс в воде к её подножию, к скале. И подойдя, обнял каменные скульптурные ножки, как делал с Нэей перед выходом. Он утешал её в том, в чём нельзя было утешить. В том, что не подлежало возврату, чего не существовало уже нигде, но осталось в нём. В её обидах, которые она оставила, сбросила ему, уйдя навсегда.

Камень не откликнулся, ледяной и скользкий. Это был миг безумия, или же миг вздрогнувшей совести, и незримый шип вызвал физически ощутимый укол. Совесть была в шипах, и чтобы не дать её стрежню вращаться, надо было тихо-тихо уговорить, умолить, замереть, и она опять заползёт в свою окаменелую ракушку в живой плоти души.

Нэя замерла, но в расширенных глазах билась паника. Редкие прохожие притормаживали своё ускорение, а кое-кто и менял свою траекторию движения, чтобы уяснить, для чего странный тип залез в одежде купаться в городской фонтан.

– Руд! – она опустилась коленями на край обрамления фонтана, на его каменные и замшелые листья, обрамляющие весь бассейн – чашу. Они холодили её через ткань платья. Боясь упасть, даже в такую минуту помня о платье и о неизвестной строгой маме, что будет её пристрастно оценивать, она не знала, что ей делать. Но Рудольф уже выбрался, мокрый, с залитыми водой волосами, невозмутимый, глядя на прохожих со смехом. Он всегда умел скрыть то, что хотел.

– Я только недавно прибыл оттуда, – и он указал вверх в голубое небесное пространство. – Двадцать лет без Земли. – Язык, который он использовал был не русский, который она немножечко уже понимала.

Люди с пониманием улыбались ему, жали руки, у одной девушки выступили слёзы на глазах от сочувствия. Они поняли его, как потерявшего самоконтроль от радостной встречи с Родиной. И счастливо улыбались, что-то наперебой говорили на языке, которого не понимала Нэя. И только она знала не радостную причину, толкнувшую его на нелепый поступок. Но Нэя думала, что он принял скульптуру за Гелию, а не за дочь Гелии. По длинным волосам каменной девушки стекали капли воды, она смотрела в бассейн, не видя Рудольфа. Она тянула каменную руку к лилиям, а не к нему. В её каменной застывшей структуре не было чувства к человеку, просящему у неё прощения за неведомые ей грехи. Вечное дитя давно забытого творца – скульптора, она жила в другом времени, и сейчас у неё не было ни радости, ни слёз, ни счастья, ни несчастья, а только неподвижность мгновения, как печать ушедшей её жизни. Игра воды и света давали ей иллюзию жизни, но не саму жизнь.

– На каком языке ты с ними общался? – спросила она.

– На том, на каком они тут и говорят.

– Если бы ты заговорил на русском, они не поняли бы тебя?

– Может, и поняли, но уверяю тебя, так не лыбились бы как бы от души. Они не любят русских. А я не люблю их, – из этого следовало, что благого мира и гармонии тут не существовало. Зачем доктор Франк поселил её здесь, зная, что Рудольфу ни эти места, ни населяющие их люди, не милы? Или же… он хотел их разделения?

Они вернулись в дом, где Рудольф переоделся. Хорошо ещё, что они отошли совсем недалеко, и ему не пришлось мокрому идти через весь город. Но в холле дома у лифта редкие встречные смотрели удивленно, хотя и деликатно молчали, взирая на водяного и не зная, как это расценить. Как шутку или некое несчастье, случившееся с человеком? Рудольф сиял улыбкой, и это всех успокаивало. Ему ответно улыбались, подыгрывая странной игре странного человека. Свою помощь не предложил никто.

Критичная, скептичная, а также архаичная Карина

«Странная особа» – подумала Карина и обошла девушку со спины, чтобы убедиться в том, что у неё нет крыльев сзади, до того она была похожа на ангела, каких изображали на старинных рождественских открытках. Часто ангелы имели именно девичье обличье.

«Странный же вкус у него», – опять подумала надменная женщина, ведя себя в самые первые минуты так, будто он только вчера был у неё. Материнской всеохватной радости, во всяком случае, она ему сразу не явила.

«Но таким он был всегда, в своего отца, тоже никогда не имеющего вкуса на подлинных, бесценных женщин».

Любая пошлая и примитивная яркость была способна очаровать его. Не изжитое и за тысячелетия цивилизации специфическое варварство жило в её сыне, как и в отце Паникине, или это и было их неисправимой уже родовой структурой, которую они гордо именуют загадочной русской душой.

Платье гостьи, белоснежное, завязанное мерцающими тесёмками на груди, всё же мало сочеталось с ангельским личиком. Грудь бесстыже лезла наружу изо всех умышленно продуманных разрезов и ажурных вставок. И закрыто, вроде, и всё на виду. Даже соски выделялись под тончайшей тканью.

«Кудесница, ничего не скажешь».

Длинные волосы перехватил тонкий обруч в виде диадемы. И туфельки прозрачные, все пальчики проглядывали также невинно и бесстыдно маняще. Хорошенькие такие пальчики, маленькие, выточенные, женственные. Херувим и есть херувим. Невинные глазёнки столь же мало вязались с выставленной на любование всем грудью, как и она сама с реальностью, то есть с её сыном, стоящим рядом во всём чёрном. Настолько контрастно они выглядели.

И узнаваемый, и нет, он ошеломил её неожиданным, непривычным, заматерелым обликом. Конкретно поживший, возможно, много чего переживший, мужчина, напрочь лишённый юношеской лучезарности, как она его запомнила. Вернее, таковым себе представляла в минуты материнской печали. Черты лица стали резки, глаза печальны, рот же мужественный, ярко выраженный, тот самый, который любят женщины, волевой и чувственный, как писали в старых романах. Волны своих бесподобных волос он состриг коротко, но было заметно, что волосы хороши, густы и блестящи всё так же.

– О, мой милый, мой прекрасный, родной мальчик! Майн Гот, не сплю ли я? – она прижалась к его груди, к изображению родных Альп на его майке. Видимо, он приобрел одежду здесь в сувенирном автомате. И замерла. Он был высок, как и отец Паникин. Бестолковый, незабываемый Паникин, не дающий о себе забыть, не дающий отбросить себя в забвение. И ручищи такие же здоровые, и весь он. Она стала ласкать его руки, прижиматься губами, чего не делала никогда в прежней жизни, внезапно выйдя из своей ледяной неподвижности. Но ведь он и вернулся всё равно, что из небытия, из нечеловечески страшного Космоса. И через столько лет.

Она заплакала, но молча, жалея о том, что не давала ему раньше своей ласки. И сейчас он выглядел растерянным, сбитый с толка непривычным поведением матери. Она же вдруг впервые ощутила своё вселенское одиночество, почти осязая плотность их уже не исправимого отчуждения. Зачем он опять прибыл к ней не один, с кем-то, кто она ему? И Карина умышленно игнорировала девушку, если не девчонку. Пойми, какие трансформации там с ним приключились. Об этих космодесантниках ходили всякие чёрные легенды. Не просто так их старались не держать на Земле долго, а побыстрее норовили куда-нибудь сплавить опять. Оберегали тишину и выстраданный покой социумов Земли, а эти вечно что-то вытворяли, выпав из всех прежних и необратимо изломанных рамочек приличия.

Глаза-то у пришедшей нимфетки определённо не детские, но кто её знает. Да и ухищрения, с какими она выставила свои достоинства, говорили о многоопытности. Не простая штучка. Карина даже затылком повернулась, демонстративно показывая ей своё пренебрежение. Ей был нужен сын, она мать, самая близкая ему, а ты-то кто? Сегодня ты, а завтра уже и не ты.

– О, майн Гот, ты дал мне это счастье! Он жив, мой мальчик, – она скакала с немецкого языка на русский. Он же был и русским и немецким мальчиком. – Как же я тосковала о тебе! Как плакала, боясь, что потеряла навсегда. Как же я люблю тебя! И только тебя одного в этом мире. А то, что я не умела выражать своих чувств, это была моя беда, мое несчастье всегда…

Он вытирал её слезы платочком с кружевами, подсунутым растроганной ангельской обманкой, у которой на глазах тоже выступили слезинки, повисли на её очаровательных натурально-пушистых ресничках, даже не тронутых косметическим украшательством. Уж что-что, а этим Карину обмануть было невозможно. И видение её слез как-то примирило мать с присутствием в такую минуту той, о ком заранее никто и не поспешил сообщить. Или же… Ксения сказала, что он прибыл сюда с женой. Выходит, остановился в гостевом отеле? Вчера прибыл, а к матери зайти сразу же не захотел? И это после стольких лет разлуки?! Вот они, дети, вот она, их любовь-благодарность к матери, столько ночей проведшей в страдальческой бессонице…

Казалось, в доме матери ничего не изменилось, не считая несущественных деталей. О чем это говорит, когда кажется, что время застыло в жилище того или иного человека, в его интимной скорлупе – доме? Считается, что такое окостенение времени, выраженное в неизменности вещей, говорит о старении человека. Пропадает тяга к переменам и начинается процесс консервации и внутренней, и внешней. Но внешне мать была почти прежней. Вот именно «почти». Она никогда не была слезливой. Её губы непривычно раскисли. Полные, когда-то красивейшие, руки будто ожившего персонажа со старинного портрета, белые и гладкие, нервозно и суетливо елозили по его рукам и бокам, и даже погладили его ягодицы, ласково как маленькому мальчику. Но испепеляющее Нэю сверкание её глаз было заметно и через слёзы, искренние и неожиданные не только ему, но и ей самой.

Итак, Нэю она не приняла сразу. И это навсегда. У неё только так. Или сразу принимает или нет. Потом, как бы человек себя ни вёл, она уже не меняла своего к нему отношения. Будто и не было такого явления на свете, как способность людей меняться. Но она считала, что люди себе верны всегда. Добряк может споткнуться, злой размягчиться, но природу не переделать. Вот как она считала. Нэя была забракована как безделушка. Да милая, да посыпанная радующими глаза блёстками, но не годная для длинной жизни. Забавный сувенир из тех, кого помнут в пальцах, потеребят, порадуются и забудут на дальней полке навсегда покрываться пылью до времени уборки души, когда всё это накопившееся барахло летит в утилизатор.

Карин уже не смотрела на Нэю, не общалась с нею, вынеся ей свой приговор. В её столовой, тоже не изменившейся с тех лет, обширная двойная и старинная дверь, распахнутая на смотровую площадку, переливалась своими витражами безупречной начищенной красотой. Сияли Альпы, синело небо, на столе стояли фрукты в вазе из старого богемского стекла. Мама ждала, но откуда знала? Рита сказала? Воздух был наполнен кофейным ароматом только что открытого из герметичного контейнера кофе. Всё, как и прежде. Войдя в такой дом, не хотелось отсюда и уходить, если по первому впечатлению. Остаться бы тут навсегда, расслабиться в сказочно-декоративном по виду уюте. Обманчивое впечатление, к сожалению, быстро улетучивалось, обычно. А уж как будет на этот раз? Он не знал. Но как-то не верилось в благое умягчение характера матери.

– Ты ждала? – удивился он, – но откуда узнала? Кто сказал, что я здесь? Рита?

– Когда и что мне говорила эта старая зассыха Рита?

– Старая? Разве она старая?

– Да она старше меня! Не знал? Дурачок! Так никто и не открыл тебе глаза на эту Фату-Моргану с её миражной юностью? Мог бы и сам догадаться. Она, видишь ли, с другого этажа нашей жизни, а у них там другое измерение времени. Что же твои коллеги из такой секретной структуры о том никогда не говорили?

– У нас там, знаешь, обсуждение сугубо личных тайн людей не в почёте. Вслух, во всяком случае, о таком молчат. Если только в кругу домашних и близких что-то и обсуждают.

– Ты же был у Воронова почти родственником в его доме. И что же? Никто не намекал на подобных супер гомункулах, выращенных в закрытых центрах? Именно в вашей ГРОЗ их полно!

– В доме Воронова никто не считал меня родственником.

– Как же нет? Артём был тебе ближе отца родного. О дочери его умолчу… не ко времени, вроде…

– Почему же именно Воронов должен был мне что-то и сообщать о заманчивых тайнах такой структуры как ГРОЗ?

– Чего там заманчивого? Скорее уж, зловещие эти тайны.

– Почему же?

– А что хорошего в том, что иные особи присвоили себе право продлять себе жизнь на ещё один срок, не ставя в известность о таком всё прочее человечество! Ресурсы-то принадлежат всем, а пользуются избранные, как и когда-то. Мало разве выпало мрака и страданий на головы прошлых поколений из-за этих якобы избранных тварей, возомнивших себя полубогами?

– Хороши секреты, о которых знают все.

– Так и бывает с секретами. Все как будто о них знают, но в действительности не знают ничего, одни фантазии. Тебе-то разве твой продвинутый учитель и тренер никогда даже не намекал о том, какие таинственные персоны управляют вашей же ГРОЗ?

– Разве Артём Андреевич принадлежал к их числу?

– Артём? Нет. Он, как и мы. Как большинство. Да его и нет на Земле. И есть ли он вообще, не знает уже никто. Пропал где-то в вашем прожорливом Космосе – Хроносе.

Мама посмотрела на Нэю, раздумывая на каком языке ей общаться с сыном, чтобы его спутница ничего не поняла. Перешла на русский, решив, что уж такую-то сложную речь она точно одолеть бы не сумела и за более длительное время. Так что опасаться глухонемого ангела не стоит. Нэя, действительно, не владела ни одним из земных языков, если только понимала отдельные фразы. Обучение шло на начальной фазе. Но то, что именно с русским дела обстоят вовсе неплохо, того Карина не знала.

– У меня сегодня ночью была твоя Ксения.

– Ксения? – он замер, – Когда и было, что она была моя. Почему ночью?

– Вот и я спросила у неё, почему ночью? Не спится, сказала. А ещё плакала, говорила, что забыл, а она ждала. Но напрасно всё. Ты её вчера видел? В этом, как он называется? «Отдых в долине».

– Ждала? С кем-то в обнимку. Ну, это в её стиле. Как раньше. Душой я всегда с тобой… Главное, душа принадлежит только тебе. Потрогай, какая нежная у неё структура, а всё прочее? Это временное и обманчивое добро, то, что мы, дети вечности, берём у жизни внаём на краткий лишь срок. Общественные молекулы, круговорот веществ в природе. Раньше они были у кого-то и ещё в пользовании, а теперь их дали нам поносить, но на время, всего лишь на полторы сотни лет, да и то не факт. Большинство и в сто лет устают их таскать, душа устаёт от ноши. Утешение для идиотов..

– Чего разошёлся? Если тебе всё равно теперь. Я помню, как ты говорил ей, не стесняясь моего присутствия, за этим самым столом, когда она умоляла тебя одуматься: «Душой я всегда с тобой, не реви! А то, что трахаю другую девчонку? Так временно! Жизнь-то временная. А уж в вечности мы с тобой и заживём! Правда, в отношении секса ничего обещать не могу. Есть он там, нет ли, не проверял пока».

– Сразу с порога начала с привычных пошлостей. Откуда ты могла и запомнить какую-то белиберду, откровенную ругань слово в слово?

– От кого же, по-твоему, тебе и передана такая уникальная память, какой ты и наделён? От меня. От твоей матери.

– В чём же уникальность моей памяти? Я тут своих прежних знакомых не узнаю, даже сталкиваясь с ними лицом к лицу. А прошло-то всего два десятка лет…

– Рита уже успела мне сообщить, что ты отлично узнаёшь своих прежних подружек, с кем бродишь по лесным дебрям и купаешься голышом… Жена что же, не удовлетворяет твоих аппетитов? Или это так, инопланетный сувенир ради показа коллегам?

– Какая Рита и когда тебе наплела такую чушь?

– А ты сам-то включи свой разум. Если тебя выпустили раньше времени, намного раньше, чем и положено по установленным правилам, это означает, что ты под наблюдением! А как же? Мало ли чем омрачится твоя голова вдруг и внезапно? Мало ли таких случаев? Вообразишь себе, что ты по-прежнему на том Троле и будешь на всех нападать как на тех, с кем ты там и боролся…

– Во время моей службы там никто на моей памяти с ума там не спятил. Кроме одного мальчишки, да то…

– Успокойся. Рита поручилась за тебя, она и наблюдает иногда. Как ты там адаптируешься? Мне на ушко лишь и пошептала, любя тебя как сына. Нормально всё с тобой. Она твоими показателями очень довольна. Крепкий и здоровый мальчик. Так она мне и сказала. С нормальными здоровыми реакциями на окружающий мир и всех тех, кто в него и вселён.

– Если тебе на ушко пошептала, могла бы и промолчать.

– Чего же не навестил дом Воронова, друга и учителя? Если уж такая ностальгия себя проявила?

– Зачем мне его дом?

– Как зачем? Воронов считал себя всё равно, что твоим отцом…

– Ты чего-то напутала. Никогда такого не было. Он был моим тренером, преподавателем профессионального мастерства для меня и всё. К тому же его нет на Земле…

– Так дочь-то его так и живёт в доме своего отца.

– И чего?

– Как чего? Если ностальгия, можно и позволить себе прогуляться по прежним маршрутам…

– Мать моя космическая! Да ты о чём? Там живут посторонние мне люди!

– Ты злишься? Видел её не одну? Так это был её муж.

– Муж. Ты так говоришь, словно сказала, да это было её пальто, валяющееся на соседнем стуле. Как о чём-то неживом.

– Ну да. Она не любит его. Она очень одинока. Душой…

– Ага, душа! Опять душа! Я где-то читал, что встречаться со всеми этими привязанностями из юности всё равно что с выходцами с того света. Так оно и есть! Полностью изменившийся человек вдруг на твоих глазах начинает колебаться и плыть, как призрак какой, пытаясь вернуть себе утраченную давно форму. И возникает какой-то жуткий комплекс, что ты начинаешь стесняться самого себя. Мы и не были в юности идеальны, а отчего-то мним себя таковыми. Если было подлинно-глубокое чувство, то оно с неизбежностью рассеивается, а в остатке едкая сухая взвесь, от чего хочется чихать. А если была какая-никакая обида, то за все прошедшие годы она, как оказывается, не только не рассосалась, а обросла непомерными процентами, и привидение из прошлого глядит на тебя как на самое страшное порождение из всех возможных.

– А эта? Не такая, как Ксения? Лучше? Только я считаю, что Ксения как была, так и осталась неповторимой…

Он обнял Нэю, она не понимала их, таращила глаза и тревожилась отчего-то, будто решалась её судьба.

– А зачем мне сравнивать Нэю хоть с кем? Она с Паралеи. С той планеты, где я жил. И как она тебе? По виду земная девушка. Ведь потрясающе земная!

– Не знаю, – обдала холодом мама. – Ты ведь всё проверил, чего же спрашиваешь? Значит, земная. Ну, а с Ксенией-то что решил? Ты теперь свободен. Твоя Клара погибла, как сообщила мне Рита. Да она и замужем была за тем, с кем и умотала. Правда, законного оформления брака не было, раз уж вы с нею так и не развелись…

– Ты меня слушала? Зачем мне Ксения? У меня Нэя. Она никого тут не знает, я её родня, её семья. Конечно, она знает ещё людей из нашей команды. Но она моя награда, если хочешь. Так сказал один старик – врач. Дедушкино естество вставало столбиком на неё, только зачем он ей? Преодолеть бездну, а это пятьдесят на пятьдесят, или вынырнешь или останешься в изнанке Вселенной. И всё для того, чтобы украшать ей последние дни старины Франка? Если же честно, от неё никто бы из наших не отказался. Но я взял её себе. Как бы добычу, положенную всякому космическому пирату. Тут ты права.

– Ты циничен. Но думаю, что и это позёрство. Ты всегда был нежным и впечатлительным мальчиком, а твоя боевая раскраска дикаря, хотя и космического, но дикаря, меня не обманет. Ты везде находишь то, что ищешь. Значит, там были девушки? А говорили одни гуманоиды. Дикие совершенно.

– Ну, и не дикие, и не гуманоиды. А люди как мы, правда, отставшие несколько от нас в смысле технологий. Да и то не все! Там были такие продвинутые, как я их обзывал «сложнолюдины», волосы дыбом вставали. Да у меня к счастью, там волос и не было, я голову стриг в ноль.

– Вши что ли инопланетные заедали?

– Мама, ты неповторима как всегда! Вшей не было, не бойся. Да и вычистили меня в «Сапфире» так, как скакового коня. Скребли, тёрли, кожа до сих пор зудит.

Мама внимательно вгляделась в кожу его открытых рук, будто не понимала его шуток. Столь же подозрительно она вгляделась в пышные и мягкие волосы Нэи. – И что же, у тех гуманоидов были точно такие же паразиты, как бывают у землян от всякого неблагополучия? Если уж ты повёл речь о вшах?

– Я?! – засмеялся он. – А не ты? Насчёт вшей не знаю, тесно не общался с настолько уж несчастными, а так – да. Антропологический облик у них точно такой же, как и у нас.

– Откуда там люди такого же вида, как и мы?

– Оттуда, откуда и мы здесь на Земле, из вселенского влагалища выбрались, должно быть. Как и ты, как и я.

– Правду сказала Рита, что оттуда, из глубин иных миров все выходят деформированными. Сам ты как выходец с того света! Поэтому Ксеения от тебя и отшатнулась. Раньше ты никогда не говорил со мной в таком вот стиле, пошлом и развязном. Чего хочешь мне доказать? Что повзрослел? Так я и без твоего сквернословия это вижу. А уж из каких вселенских закромов мы вывалились в этот мир, не думаю, что узнаем когда. И те, из которых твоя «добыча», тоже ничего не знают?

– Как же не знают. Знают. Их породил Надмирный Свет. Им этого достаточно. Дал разум, волю. А тело сотворила Мать Вода. Они же из этой чистой воды умудрились сотворить дрянное пойло. У них там полно заживо протухших людей. Мир их испорчен, но наша ГРОЗ не считает, что это фатально для них. Решили чистить, не ведая, что там и без них чистильщики имеются. Да такие, что и не поймёшь, что в их мнении есть чистота, а что её антипод. У них одна нога рядом с тобой вроде как стоит, а другая где-то в другом измерении топчется. Вот и улови такого.

– Одноногие, что ли? – скривилась в усмешке мать.

– Если бы. Многоножки – многоручки. Но не прямом смысле так. По виду-то как мы, а по сути – выходцы из вселенского дурдома. Слабости у них, можно сказать, человеческие, а сила такая, что пальцем может убить. Реально говорю. Сам свидетель, дотронется такой, всё равно, что скорпион ядовитый куснёт, и конец несчастному. Если разозлить сумел, конечно, или дорогу в чём перешёл. А если человек не высекает в них никакой отрицательной эмоции, то они безвредны.

– И чувство любви им неведомо? – заинтересовалась мать совсем искренне.

– У них женские особи на любовь запрограммированы. А мужская разновидность вроде охранителей. Не тронешь для них ценного, так и они не тронут. И весь вопрос был в том, в чём они видели эту самую ценность. А ценностью для них была вся Паралея целиком. Так что мы там со своим техническим могуществом были для них головной болью не меньше, чем они для нас со своей волшебной галиматьёй. По виду труха в человекообразном панцире, – двинь такому и рассыплется. Потому и тронуть жалко. Мы же какую школу на Земле прошли, чтобы выпестовать в себе милосердие ко всему живому! А они, если им надо, жалости не ведали. Имею в виду то, что использовали местное население как боевой инструмент против нас. А сами напрямую в стычках не участвовали, понятно. Нам-то жалко местных вояк было. Они же первые лезли и лезли, убивали и убивали…

– Мне ни к чему повествование о насилии. Я этого не люблю, – перебила мать. – Лучше расскажи, каковой была любовь их женских особей? Я уверена, что ты и там не остался в стороне. Уверена, что вкусил от щедрот волшебниц. Или они тоже были убийцами?

– Нет, они не были способны убивать. Они любили и рожали, как и обычные женщины. Они ничем не отличались от трольских женщин, если только своей сногсшибательной притягательностью. Нет, не то. Запредельной красотой и… потребностью мучить…

– Рожали? И от тебя… – лицо у Карин вытянулось, как будто она учуяла дуновение той трагедии, что осталась на Троле. Рудольф резко замолчал, расспросы матери неожиданно спихнули его в безрадостный сумрак, пропала утренняя приподнятость. Стержень с шипами, тот, что затаился в душе, завращался сам по себе, вызывая колющую боль в сердце. Реальную боль. Мать любовалась им, вытирала слёзы и страдала, относя его недавние циничные насмешки не столько к расстройству его психики, не устранённого на этих хвалёных островах «САПФИР», сколько желанию скрыть нечто более трагичное, о чём он говорить не хотел. И она с возникшей материнской жалостью, смешанной с интуитивным прозрением, вместо того, чтобы уйти от опасной, пусть и интригующей темы, всё же не удержалась и спросила, – Ты привёз своих детей на Землю?

– С чего взяла, что они должны быть во множественном числе?

– Велик ли труд изваять немалое потомство за столько-то лет твоей жизни там? Если, как сам же говоришь, твоя настоящая подруга тоже имеет гибридное происхождение. Значит, потомство возможно. А если так, то я уверенна, что оно там многочисленное. Не один же ты в этом смысле щедрый сеятель? Другие же тоже как-то там устраивались. Разве я ханжа или человеконенавистнический сектант? Я только попрошу не требовать от меня всеохватной любви к своим инопланетным детям и не приводить их в мой дом. Не так скоро, во всяком случае. Я должна подготовиться для того, чтобы преобразиться в умильную бабушку.

– Потребовать всеохватной любви? От тебя? Оставь её себе! На собственное использование! – В нём заклубилось нечто, – в глазах, в душе, что вызвало в ней оторопь. Он вдруг показался ей сидящим в каком-то непонятном прозрачном кубе, скорее в гигантском кристалле, как диковинная рыбина в ледяной глазури, откуда он пучил свои замороженные глаза, ненавидя всех, в том числе и её. Вслед за ним зависли все. Комната потрескивала наэлектризованным льдом. Мать не понимала, как исправить возникшую по её вине ситуацию. Она не знала человека, только что вошедшего в её дом в качестве родного единственного и безмерно дорогого сына, пусть он никогда так и не считал. А тот, кто неподвижно сидел, был страшен как привидение, вот-вот готовое проломить тончайшую ледяную мембрану, разделяющую этот и тот свет. Она уже приготовилась к моменту грохота, когда он опрокинет стол со всем, что на нём стояло, в её сторону, когда швырнёт что-то непременно тяжёлое ей в лицо. Например, хрустальную, цвета золотого топаза вазу с вызолоченной серебряной окантовкой, наполненную фруктами. Никто так и не тронул ни единого яблока или груши, не оторвал ни единой ягоды от чудесной янтарной грозди винограда. Тот мерцал, подобный солнечному стеклу и не казался настоящим. Ужасное мгновение показалось бесконечностью. Почти мистический страх приостанавливал биение её сердца. Он уподобился вдруг ей самой в том прошлом, когда именно она давила всех его девчонок, как и его самого, восседая в центре гостевого стола и грозя карой за всякое не так сказанное слово или чрезмерно вольный жест. И выхода из подобного зазеркалья без звона разбитого стекла точно не предвиделось. И тогда инопланетное недоразумение взяла его за оледенелую руку, поднесла к своим губкам и стала страстно целовать, что-то шепча на неведомом языке. И он ожил, взял пирожное, – любимые с детства «карамельные суфле», что само по себе его заметно тронуло, – Спасибо, мама, что ты помнишь все мои прошлые вкусовые пристрастия, – но куснул нехотя, явно не ощущая никакого вкуса.

– Что? – заботливо спросила Карин.

– Разлюбил сладости, – ответил он. Но «херувим» уже уплетала их, почти глотая нежнейшие куски кремово-шоколадного суфле.

– Вкусно! – сказала она восторженно, но Карин проигнорировала её успехи в овладении русским языком. Даже не услышала её, поскольку была настроена только на волну своего сына.

Присутствие незримой Ксении на званном обеде

Обстановка нормализовалась, мистические ледяные торосы истаяли. Карин вошла в привычное состояние великодушной, но неустранимой властности. У себя дома она могла говорить что угодно. Она выбирала темы, она повелевала. К тому же незваная гостья была в её мнении всё равно что глухонемая, а то и похуже. Вроде цирковой собачки в кружевах, сидящей за столом. А все делают вид, что та всё понимает в человеческом этикете.

– Ксения сказала, что ждала только тебя, а муж просто собеседник для одиночества. И ещё сказала, что хочет родить от тебя ребёнка. Я всё добросовестно тебе передаю, потому что она была на пределе возможной человеческой открытости. Я это понимаю, я хорошо чувствую фальшь. Она же всегда была очень искренняя, открытая, от того ей и жилось так непросто, как и всем открытым и хорошим людям. Мистика жизни. Хотя и печальная. Те, у кого до сих пор силён рептильный мозг, живут всегда лучше, хорошо устраиваются, умеют пробиться через всех, как колом через желе.

Он узнавал неповторимый, нелепый стиль изъяснений матери.

– Она пришла в безумии каком-то. Вот как ты только что, говорила сбивчиво. И всё равно прекрасная, не объяснимая в своих противоречиях. Таким был и её отец. Помнишь его? Жалеешь?

– Это я-то должен его оплакивать? Не хочется отчего-то. А Ксения? Чего о ней вспоминать? Невозвратное прошлое, мама.

– Разлюбил?

– «Разлюбил – полюбил», словечки-то, и это в твоих устах? Время давно уж закрыло эту тему, мама! Я же тебе говорил. Прошлое – тот свет, туда нет входа живым! Была когда-то она, теперь появилась другая. Я что, должен бежать к ней, где она там, и драться с её мужем? Как дрался с её… Скажу культурно, соперниками своими. За чужую жену, имея собственную?

– Эта ранняя нимфетка твоя жена? Ты шутишь! Так ты что, действительно трахаешься с нею?! Я надеялась, что она всего лишь увязалась за тобой, как космическая туристка или чья-то дочь…

– Она вовсе не эта. Ей уже достаточно лет. Кем ты её предлагаешь мне считать?

– Не знаю. Мало ли. Случайная попутчица.

Нэя, казалось, понимала их разговор. Она прекратила поглощать пирожные, смотрела вопросительно на Рудольфа, почувствовав неприятие себя его матерью.

– Нет. Она не попутчица. А спутница. Моя. Мы не «трахаемся», как ты говоришь, а выстрадали друг друга. Я знаю её больше двенадцати лет. То, что было на Земле до моего отлёта, настолько далеко от меня, и ничуть оно не «прекрасное далёко», а больше жалкое какое-то, путанное вступление в жизнь подлинную. Не знаю, кто поспособствовал тому, что меня туда выпихнули, но я тому Инкогнито благодарен. Может, и ты подозреваешь, кто он собственно. Паралея же внутри меня, понимаешь? Да и потом, Ксения даже не подошла ко мне. А я ждал. Я дал ей знак, что узнал и ждал её у входа. Но она прошла мимо.

– Ты же был с кем-то. Она так и сказала, с кем-то обжимался по своему обыкновению.

– А она с мужем. И что? Ты же не любила её, насколько я помню. Что же изменилось в ней, что вызвало в тебе такую потребность сочувствовать ей?

– Я боюсь, что её место займёт старая обольстительница…

– Но и она твой проект. Нет? Как ты говорила: «Парень совсем зачах от неуверенности и одиночества. Его надо слегка развратить». А Рита – это Рита. Она всегда обитала вне условностей и житейских правил, сочинённых для прочих. Да и Череп Судьбы был одним из твоих друзей.

– О каком черепе речь? Ты не заговариваешься случаем?

– Кличка у него такая была в Академии. Этот своеобразный дядя много кому вывернул душу требухой наружу… Только не мне! Я не был и не буду ему подвластен! Уж тем более теперь, когда и пыльного его следа на Земле не осталось. И вообще, мама, оставь ты свои экскурсии в прошлое! Мы же не в твоём музее.

– Когда сможете, приходите в музей. Я покажу твоей инопланетянке нашу здешнюю коллекцию. Надо ей познакомиться с прошлым Земли. Она увидит, каким тяжёлым оно было, и не будет отчаиваться за судьбу своей Родины. У них всё наладится.

– Ладно. Начнём с прошлого. Хотя уже и начали. Только уж не с моего прошлого. А с прошлого человечества. – И он засмеялся, встал и обнял мать за её округлые, совсем нестарые плечи, целуя в макушку, в высветленные волосы. Светлые от природы, они были ещё более обесцвечены искусственно. Они имели запах, знакомый с детства, не забытый им, мягкий и обволакивающий, мало увязывающийся с её холодным строгим обликом. В редкие минуты, когда она обнимала его в детстве, прижимая к себе, он топил нос в её пушистых завитках со своей затаённой детской любовью, такой, какой не было уже потом никогда.

– Я помню, – сказала она, размягчённая каким-то возникшим в ней образом из прошлой жизни, – как ты всегда объяснялся мне в любви, целуя мои волосы. Ты обещал мне найти неземной кристалл в подарок.

– Я и привёз их тебе столько, сколько ты и не представляешь. Чуть позже я привезу их тебе сюда.

Мать с затаённой обидой смотрела на кольцо Нэи, поскольку такого камушка даже она не имела. Много их было у неё, но такого, неземного не было. Ей вдруг показалось, что чьи-то прекрасные и женственные глаза в ореоле дивных ресниц мигнули ей из кристаллического сияния! Отделились от поверхности перстня, увеличились невероятно, и чьё-то размытое лицо поплыло к ней… Не зная, как воспринимать явленный сюрреализм, она зажмурилась и ощутила укол в области надбровной дуги.

«Что такое он затащил сюда на Землю»!? – подумала она в приступе неконтролируемой паники. – «Точно какой-то вирус, не иначе. Вот эта мерзость и проникла уже в меня»!

Но всё быстро исчезло, как и накатило, вызвав лишь недоумение. «Уж не барические ли волны действуют на меня»? – утешила она сама себя. – «Сегодня как раз резкая смена атмосферных фронтов, отсюда и скачки давления. А тут ещё такое волнение, какое выпадает не всякому за целую жизнь. Встретить сына, буквально явившегося с того света…». Из страха и ещё от чего-то не прояснённого она не попросила у Нэи рассмотреть кристалл поближе, как хотела только что.

– Я привезу тебе лучше, – сказал он. И тут шальная мысль пронзила его. Подарить ей кристалл Хагора. Жалея его за непревзойденную красоту, он и взял его для того, чтобы отдать матери, но на Земле не смог решиться на это. Понял, что не хочет его отдавать никому. Но если, всё же, отдать ей? Избавиться от соблазна, от надежды увидеть Гелию. Сейчас многие вещи всё ещё проходили обработку и исследование в профилактических боксах космического терминала. Никто не мог быть уверен, что все они безопасны для Земли и её обитателей. Если такое сомнение возникало, то всё отбиралось без объяснения причин. Любой намек на опасность, даже мнимую, и всё уничтожалось. Кристалл он пронёс на своей руке, сказав, что подарок матери, и никто не выявил его иноземное происхождение. Почему бы?

– Как вернут, так сразу всё привезу тебе.

– Да? – она без особой радости схватила его за руку. – Не надо. Вдруг я подвергнусь какой-нибудь инопланетной инвазии? Вдруг он заражён? Он же часть чуждого мира! Не надо мне таких даров! – И чтобы смикшировать собственный выброс негатива, мать нежно погладила его открытую выше локтя руку, застывая и не умея оторваться от неправдоподобного ощущения его подлинности рядом с собою. Тот, кого она мысленно похоронила и оплакала втайне, так что та боль была и пригашена двумя земными десятилетиями разлуки, был рядом. Был упруго молод, мужественно ярок, телесно отраден.

Порывистый жест матери не был ему приятен. Её вдруг возникшая и бурная материнская любовь не нужна. Он почти окаменел под её лаской. И она поняла его отторжение, не внешнее, а идущее из сердца. Глаза его смотрели, вроде бы, и ласково, но тёмный холод таился за их прозрачной зелёной радужкой на самом дне его существа.

«Ожесточился против прежнего, будто и не он», – подумала она без особой скорби. Не сладко с таким жить. К счастью, уже не ей. И приняла со смирением свою ненужность, поскольку и сама уже мало в нём нуждалась. Привыкла как-то, что его нет и, возможно, уже не будет. Сын из того времени и человек, сидящий рядом, мало совмещались для неё в одно нераздельное существо. К чему ей теперь-то влезать в давно отброшенный кокон заботливой матери? Кокон истлел. Так что же материнские чувства вдруг завозились внутри неё, – очерствевшей давно женщины без возраста, лишённой того, что принято считать семьёй? Они активизировались уже тогда, когда вылезла к ней из гущи ночного сада Ксения, вызвавшая внезапный приступ родственной любви к себе. Она вдруг отчётливо учуяла, – возникшая перед нею, сильно изменившаяся женщина Ксения горячо вспорола её душу, всё равно как утраченная и вдруг чудом обретённая дочь! Как та, кто станет и родной, и близкой, кто даст ей отсутствующих внуков. Ах, зря, зря деликатная Ксения не прыгнула ему на шею в минуту его первой растерянности и открытости всему земному, не сумела втиснуться между ним и молчуньей неясной природы, чтобы затем отодвинуть пришелицу! Пусть та летит к своей «Матери Воде»! В свой вшивый неблагополучный мир. Припёрлась на готовое, в будущее, построенное и выстраданное другими. Карин следила за тем, какие взоры она бросала на Рудольфа. Собственнические. Она определила бы их как влюблённые, но тут было и нечто другое. Так затаённо ревнивая жена пасёт своего неуравновешенного мужа – ребёнка. Она была будто старше, хотя и явно моложе по возрасту. За нежной и словно бы недозрелой, не окончательно оформившейся внешностью скрывалась женщина – завоевательница, а возможно, и грядущая поработительница его вечно неуёмного существа. Так что же, шансов у Ксении не было никаких? Уже ей и не втиснуться? Воспитанная в романтических бреднях классического искусства и в мире старинного балета когда-то, она, видимо, верила во всё доброе и сказочное до сих пор, раз пришла изливаться душой ночью. Но в жизни не было места чудесам никогда. Наверное, и в прошлом тоже, когда подобные бредни были у людей в ходу. Значит, всплеск глубинной интуиции обманул? Не будет внуков от сына и Ксении? Карин тяжко вздохнула.

– Что ты? – спросил он.

– Ничего. Расправляю легкие. Во мне всё сжалось от волнения. Я же… – и она уже не стеснялась, заливалась слезами, радуясь, что всё можно списать на радость встречи. Но это были слёзы отторгнутой и уже ему не нужной материнской любви.

– Я тут смотрела старые экспозиции с фотографиями людей прежних эпох. Сегодняшние твои ровесники, кому за сорок, выглядят как тогдашние двадцатипятилетние. А ты вот смотришься как прежний тридцатилетний мужчина. Почему так? Вроде и здоров ты телом, а не выглядишь молодым, – видя, что задела его больное место, она затараторила, – Теперешние люди, кому сто лет, смотрятся как тогдашние пятидесятилетние. И только те, кто подошёл к рубежу ста пятидесяти лет выглядят как восьмидесятилетние старики былых эпох. После ста лет годы быстро начинают проявлять себя во внешности.

– Не у всех. Старина Франк, похоже, давненько уже перевалил через столетний временной кряж, а глядится, едва полста лет и дашь.

– Так он же… он из тех самых, о которых мы и вели свою речь.

– Да ну? Не сочиняй. Будь он из этой законспирированной секты старичков-бодрячков, не стал бы работать рядовым эскулапом в подземельях Паралеи столько лет. Он там уже был, как я туда попал. А впрочем… – Рудольф взглянул на Нэю, уплетавшую персик с таким видом, с каким дети сидят среди взрослых, занятых своими непонятными беседами. Зачастую для них это белый шум, если по своей бессодержательности для них. – Он обладал уникальными возможностями, закрытыми для рядовых врачей. И все это понимали. Но никогда того не обсуждали.

– Пожалуйста, займись полноценным отдыхом. Гуляй, отсыпайся, люби девушек, но пожалуйста, стань таким же, каким был тогда, перед своим отлётом. Двадцать лет не тот срок, чтобы ты настолько изменился…

– Девчонки вовсе не считают, что я изменился. Наоборот, уверяют: «Ты, Рудик, всё такой же, ни с кем ты не сравним. Мужчина- мечта», – он засмеялся, – Хватают за руки и утаскивают в лесные заросли, чтобы присвоить хотя бы и на пару праздных часов…

– Девчонки? – она тоже повернула голову к Нэе, – Несмотря на твою спутницу?

– Я же в Москве один проживаю. А её Франк Штерн здесь заселил. Со мной не посоветовался, вот и буду теперь жить на две страны. Хлопотно это, зато к тебе буду ближе. Ты как? Рада тому?

– Мой мальчик, неужели, ты жив? – запричитала она, и он никогда прежде не наблюдал с её стороны такой вот жалкости в проявлении эмоций. – Как жестоко с тобой обошлись! Этот Воронов – чёрная хищная душа, – отомстил мне!

– За что? – безразлично спросил он, не желая вникать в терзания собственной матери.

– За то, в чём я никогда и никому не признаюсь. Это же выше моих сил. Но в искривлении твоей жизни виновата я! Твой отец, как и ты, никогда не был из тех, кто прощают чужие и порой такие пустяшные оплошности. Воронов сумел отомстить Паникину, сломал ему карьеру, выдрал двадцать цветущих лет из твоей столь блестяще начавшейся жизни, заточив тебя в какую-то подземную базу в отсталом мире, а своей дочери скомкал заодно и судьбу…

Откровения лежали за пределами возможного для неё, но и само его появление было равнозначно его воскрешению из смерти, из бездны. И посторонняя для Карины, молчаливая свидетельница ничего уже не значила для внезапной открытости единственному, не любящему свою мать, сыну.

– Воронов не был настолько всемогущим, мама. Он всего лишь утвердил мою кандидатуру после того, как моё назначение было ему предложено самим Вайсом.

– Вайс? – она вперилась в него испуганным взглядом, как в того, кто заговаривается. – Разве он знал о твоём существовании вообще? Как? В огромной структуре, которую он возглавлял, такое множество народу! Он близких коллег-то не всех помнил, настолько и тех было много. Он Риту – дочь своего прежнего учителя не каждый день помнил, хотя и был с нею временами интимно близок… Ах! Что я тебе говорю! Зачем тебе такое знать? А ты-то кто для него был? Мальчишка-выпускник, малое зёрнышко из огромного мешка вашей Космической Академии. Тут какая-то ошибка.

– Конечно, он меня лично не знал, как и я видел его лишь издали. Он методом почти слепого тыка выделил мою фамилию из списка предложенных кандидатур. Вот и вся тайна. Кто-то же должен был туда направиться, раз запрос прибыл. Вайс не собирался меня там держать больше положенных двух-трёх лет. Я сам на Троле остался, мама. И не жалею. Не держи зла на Воронова. Не мститель он и не был никогда чёрной душой, хотя и мог ввести в заблуждение своим оригинальным оперением. Отец бывает у тебя?

Она молчала, не желая сознаваться в далеко не юных грехах. Но он понял, что отец у неё бывает. Рудольф погладил её волосы, стоя за её спиной, жалея, а не прощая ей ничего. Он не умел прощать, и в этом был похож на неё, а не на доброго и отходчивого, отчасти и беспутного, возможно и по её вине, бывшего мужа – его отца. Рудольф не стал ей рассказывать, что у него была взрослая дочь на Паралее, и что он утратил её, а также, что привёз с собою маленькую дочь, невинное порождение уже своего греха. Не упоминая об Артуре, который служил на Паралее под его началом и сейчас тоже вернулся, он ожидал её расспросов. Она не приняла Лору, не приняла и ребёнка Лоры. Может, и забыла, что он есть. Его воспитывал отец Паникин, и вряд ли мать не знала о том, куда направили выросшего внука на свою первую стажировку. Однако об Артуре она не обмолвилась и словом.

– Ты счастлив? – спросила она, вытирая глаза платочком Нэи.

– Тем, что вернулся? Или вообще? Счастлив, конечно. Всем сразу. И тем, что вижу тебя и обнимаю.

Мать стала целовать его ладони, прижимать их к постыдно – мокрому лицу, улавливая его внутреннее неприятие её ласк при внешней размягченности.

– Мой бесподобный красавец, как ты похож на своего отца в его лучшие годы. Мой мальчик… мой неземной сокол…

– Но все говорили, что я похож на тебя.

– Ну, только волосами, цветом глаз, а так, ты же копия отца. Особенно с возрастом стал. Правда, ты не такой дурак как он. Ты, всё же, умнее. В меня, – заявила она без ложной скромности.

– Мама, – он сел на место. Морщась, выпил остывший кофе, – зря ты не стала рожать ещё детей. Ты не была бы столь одинока. У тебя могли быть и дочери. Ты через них могла бы стать мягче и терпимее к женщинам.

– Я жалею женщин. Я не выношу мужчин. Одно исключение, это ты.

– Как же отец?

– Он мужчина разве? Он средний род. Бесхребетный, хотя и огромный. Он же не сумел меня отвоевать у Воронова, пока я сама не выкинула этого воителя из своей жизни. А он в отместку выкинул из вашей ГРОЗ твоего отца. А сколько сил и заслуг положил твой отец в эти ваши космические завоевания. И что? Ничего. Стёрли его в порошок. И даже тебе удар рикошетом достался. Или ты думаешь до сих пор, что пострадал за то, что совершил с его дочерью то, что неизбежно для всякой нормальной девушки? Да она сама к тебе влезла в постель, мне ли и не знать? Девчонкой была, а вся тряслась при взгляде на тебя, а лет-то ей сколько и было? Ранняя и темпераментная избыточно. Он думал, что убережёт её в башне из слоновой кости, да она сама оттуда выпрыгнула, когда под подолом у неё загорелось. Это природа. Какая разница кто? Ты, другой. Дело было во мне. В его ненависти.

– Ну, всё, всё! – он уже начал раздражаться, но мать не могла остановиться.

– Я знаю, я понимаю, Ксения – такая редкость. Талант её глубокой души буквально светится. Когда я её встретила, она же светилась даже в ночи! Ты всегда изводил её. Ты не понимал, что ты её половина! А эту отдай тем, кто и доставит её туда, где ей место – в её родной мир.

– Она что, неодушевлённая вещь? Или биоробот? Отдай! Да пусть кто попробует её вырвать из моих рук. Сам без рук останется!

– Тебе лучше знать, кто она. По мне так ерунда сувенирная. Однажды Ксения приехала ко мне в музей, спрашивала какую-то Коломбину. Маска у вас была, говорит. Я её спросила: счастлива? А она мне: «Какое ещё счастье? Без Радослава у меня уже не будет никакого счастья». Так и сказала! Она любила называть тебя тем именем, что дал тебе отец при рождении. А Кларисса твоя быстро тебя забыла. Не раз приезжала сюда на лыжах кататься, всегда с разными спутниками. Однажды и ко мне в музей зашла и нарочно во всех тёмных углах обнюхивалась со своим провожатым. Другого места не было? Или то была своеобразная демонстрация для меня? Чтобы я страдала вместо тебя? И сын был ей не нужен, скинула его Паникину. Знать не хотела. А ты её Ксении предпочёл. Ненормальный ты. Не понимал ничего. Я хочу твоих детей от Ксении. От других мне не надо. Куда вас и понесло друг от друга? Шибануло о разные берега. А какие прекрасные дети могли бы появиться. Если бы ты бросил эту ГРОЗ. Что ты к ней припаялся? Что дала тебе служба? Где твоя блистательная карьера? Двадцать лет жизни где? Что ты приобрёл? Если не считать какой-то пустяшно-сувенирной Аэлиты. Да и что она такое?

– Не что. А кто. Она является потомком кого-то из первых открывателей Паралеи, понимаешь? У неё земная генетика, хотя она и гибрид. Она моя жена. – Рудольф злился, а мать смотрела с обожанием, не обращая внимания на его гнев. Она была довольна, что задела его за живое.

– Она была так хороша, когда пришла. Когда вылезла из кустов ночью.

– Чего она паслась в твоих кустах, как коза? – засмеялся он.

– Она решила, что ты находишься у меня. Она же увидела тебя в ресторане у горы. Что непонятного? Я тоже вначале подумала, что забрела какая-то горная корова. – Мама была неподражаема своим стилем изложения событий.

– Почему корова-то? Она вроде всё такая же хрупкая и миниатюрная.

– Так треск такой раздался! Она плитку садовую опрокинула, та была приготовлена для дорожки. У меня ремонт в саду. Она же ногу себе едва не отшибла. Смотрю, кто-то прыгает на одной ножке по тропинке в моём саду и ругается таким знакомым голосом. Я не сразу её узнала, не сразу вспомнила. В белой кофточке с разноцветными бликами она была так трогательна. Я подумала: дуреха, если бы я могла тебе помочь! – Карин без всякой приязни воззрилась на Нэю. Холодно, высокомерно. – Не думай, что я собираюсь признавать эту чужедальнюю присоску. Ишь, повисла! А ты распутный. Как был, так и остался. Ничего в тебе не изменилось. Я же говорю, люди не меняются. Я ждала тебя одного. Я смертельно тосковала по тебе, как тоскуют по реально умершим уже. По самому бесценному человеку, подаренному мне моей скупой судьбой. Никто же не обещал твоего возврата, не утешил даже надеждой, а все только морды воротили в этой ГРОЗ, когда я требовала ответа, где ты столько лет? Жив или давно нет? Я выла ночами по тебе, а не по этой, которую я не знаю и знать не хочу. Зачем её привёл? Нет, потом, пожалуйста, приводи хоть каждый день, а в первый раз после разлуки нельзя было прибыть одному? Дать мне возможность поплакать вволю, поцеловать тебя как в детстве… – она затряслась, исказилась лицом, заплакала и спрятала лицо крупными, но очень красивыми холёными ладонями. – Какой же жестокий вид людей вы, мужчины! Вырастая, вы перестаёте любить матерей!

Он обнял её невольно крепко, жалея и удивляясь столь сильному спазму нешуточного её страдания. Но она быстро очухалась, – Не пришёл сразу один, и не надо уже! Можешь, как и прежде в каждый очередной свой приход приводить новую как бы жену. Будем философствовать о негодных путях негодного человечества и пить чай. Ты хотя бы помнишь свою Клариссу в красной тунике из коммунистического флага? Знаешь о том, что она исчезла навсегда в вашем прожорливом Космосе? Я забыла, кого она родила? Дочь или сына? Да неважно, если она бросила ребёнка на Паникина, а у того столько детей, что он и по именам их путал. И я, будь ребёнок твоим, сразу бы его узнала среди той оравы, что носилась по саду Паникина. Но не было там ни одного родного мне лица! Все были носителями черт своих заурядных матерей, и никого с твоими уникальными данными.

– Когда же ты была у отца? Если у него была своя семья…

– Мне какое дело до его семьи? Я пришла посмотреть на внука или внучку, а он мне спросонья и пугливо, будто я пришла убивать его самого: «Где-то тут носился». Его очередная безликая жена вывела ко мне какую-то чушку чумазую, не пойми какого расового замеса! Где мой белокурый внук? А Паникин: «Разве у Артура не синие глаза как у нашего Рудольфа»? «Ты ослеп что ли»? – спрашиваю. – «У моего сына глаза изумительного цвета ярчайшего аквамарина! Волосы, кожа высшего качества. А этот чей? Может, соседский малыш затесался в твою ораву»? Его жена, перекошенная от дикой ревности недоразвитого существа, завопила: «Да нет тут чужих! Все наши родные»! Я ей: «Не ори как корова, идущая под нож мясника. Я не убивать тебя пришла. Нужна ты мне, как и твой герой прошлых космических битв, проигравший их все до единой». Я ушла и уж больше к ним никогда не приходила. А где тот синеглазый и черноволосый мальчик потом учился, мне никто не сообщил. Я долго Паникину не прощала того случая, когда он позволил своей корове реветь на меня в своём присутствии. А уж потом, когда всё забылось как бы, он явился ко мне и сообщил, что мальчик стал юношей и отбыл за пределы Земли. Но я так и была уверена, что он и сам не помнил, кого именно родила та Кларисса. И того ли мальчика он мне тогда и показал. У него же детей потом появилась «куча мала», то есть велика, как выражаетесь вы, русские. И я думаю, что он толком так и не понял, кого он отослал на тот Трол, своего сына или сына Клариссы. Он так и говорил, смеясь по своей всегдашней привычке всякого дурака: «Не знаю, кто из моих детей мой, кто подкидыш. Всех я люблю одинаково. Все они мои сынки и мои дочки». Так что и я не знаю достоверно, кто был-то у той Клариссы?

– Сын Артур, – выдавил он. – Кажется, ты и сама его видела в младенчестве. И даже имя одобрила, как историческое и нерусское. Ты никогда не любила наших русских имён.

– Почему не любила? У всяких народов бывают как благозвучные, так и нелепые имена.

– И что же отец? Так и пребывал в неведении того, сына или внука он отпустил в глубокий Космос? Да быть такого не может, мама!

– У тебя не может, а у него может. Он же так мне и сказал: «Ещё один мой сынок стал продолжателем моей трудной профессии. Да и не профессия это, а судьба. Надеюсь, он будет, как и мой любимый старший сын Рудольф, ещё одной большой удачей, не то, что я сам». Для того и прибыл ко мне, чтобы рассказать обо всём.

Я уточнила: «Так сын или внук»?

А он мне: «Сын. Я же его не только генетически, а и духовно напитал. Я всем своим детям мать и отец. Это ты, сидя в своей башне из слоновой кости, всему миру мачеха».

«Ты двуполый, что ли? Ты и мать, ты и отец. Какой-то мифический совершенный андрогин, а не захудалый Паникин – растолстевший от своей марсианской картошки неудачник»! – хотела его выгнать, да жалко его стало. Обрюзг раньше времени, глазами выцвел. А были глаза его таковы, что издали сияли настолько, – в толпе самой многолюдной ни с кем не спутаешь. До того дня, как он второго сына Космосу отдал, мы с ним и не общались десятилетиями. Я даже чаем его напоила, кексом угостила, а могла бы и выгнать прочь. Вот так он и повадился бродить ко мне. Он твой родной отец, но давно уж чужой муж очередной своей как бы жены, а я всегда была гостеприимным человеком и не злопамятным. Я всех прощаю. Я и Ксению простила давно и люблю её как ту, кто подарит мне уникальных детей от тебя, хотя сколько же ругательств от неё я претерпевала…

Он не знал даже, как реагировать на неудержимый выброс её бессвязных откровений. Но она опомнилась, заметно отряхнулась от накатившей волны из прошлого. Резко и сразу она закрыла свои сокровенные глубины и осушила глаза, злясь на свою слабость и, по-видимому, тоже удивляясь ей. Позорному слёзному размоканию на глазах чужого свидетеля, человеком её она и считать не желала. А также и на глазах недостойного её любви сына. Чёрствого, так ничего и не понявшего в жизни. Она встала и подошла к дверям, вышла на смотровую площадку, оставив их и не желая к ним возвращаться. Эти внезапные перепады настроения Рудольф как сын унаследовал от неё.

Глядя в её спину, кокетливо открытую, она гордилась своей фигурой, Рудольф понял, что она заледенела уже без шанса оттаять сегодня. Как и прежде, он никогда не знал и не понимал, какое слово или поступок могли ввергнуть её в подобное неприступное состояние, но всегда понимал, что лучше её не трогать в такие минуты и уйти. Чтобы не разозлить уже по-настоящему, когда она вполне могла швырнуть в голову гостье или сыну вазу с любовно приготовленными фруктами. Возможно, что и сейчас её остановила лишь дороговизна и уникальная ручная работа вазы из цветного хрусталя.

– Да что ты всё время елозишь задницей по стулу! – закричала вдруг Карина на Нэю, порывающуюся то привстать, то оставаться по-прежнему за столом. – Или партнёр по совместным звёздным путешествиям тебе ссадины натёр в причинном месте? Он это умеет, Юпитер не пойми какого замеса! И зря ты, инопланетная Европа, села на холку этого, бело-пушистого лишь по облику, беспутного быка!

Нэя ошеломлённо встала, не поняв слов, но видя сам гнев, направленный уже и на неё. Она уронила зелёную вазочку с какой-то десертной размазнёй вроде апельсинового джема на пол. Испугалась, – Ай-ай… – делая неловкую попытку столовой салфеткой затереть пол.

– Уйди! – зловеще и очень тихо произнесла мама, обращаясь к ним обоим. – Я не допущу в своём доме повторения тех событий, о которых помнить не хочу, да забыть не могу.

– О чём ты? – и он оторопел так, словно только что прибыл к ней из школьного городка на очередные выходные, а она ему не рада нисколько. Да деваться ему тогда было некуда. Не хотелось одному возвращаться в пустой дом отца, как обычно отбывшего на свою космическую трудовую вахту. Даже любая из очередных жён отца была добрее и роднее в своём отношении к нему, чем мать…

– Я о Клариссе вспомнила, не к ночи будь помянута. Да теперь день, так что и…

– О какой именно Клариссе? Кажется, таковых две… то есть было две. Осталась одна…

– Не о Рите я, о другой. О твоей первой как бы жене. И чем им Кларисса не угодила? Красивое имя. Только не подходящее ни той, ни другой. Обе кобылы скаковые, потому и с кличками вместо имени… Хотела у тебя спросить, а чья дочь первая у твоей как бы жены была? Не ты ли в подростковом возрасте ей устроил такое вот скороспелое счастливое материнство? Отчего и взял её, спустя годы, в жёны, не любя настолько и очевидно для всех? Расплачивался за старые подростковые проступки? А перед всеми лишь притворялся златокудрым непорочным ангелом. Рита не просто так в тебя вцепилась, когда у неё был на выбор целый корпус из матёрых звездных разведчиков. Она сразу почуяла в тебе того самого Юпитера, которому и позволено маскировать ангельским обликом того самого быка…

– Я не понимаю твоего бреда! – произнёс он, еле сдерживая ответный гнев. – Кажется, твои прежние оригинальные особенности давно уже злокачественно переродились в серьёзное заболевание.

– Я лично видела то несчастное дитя, что выросла в такую же очаровательную стерву, каковой была её мать.

– Я и понятия не имел ни о какой дочери Лоры! Я познакомился с Лорой в том самом году, как мы и поженились. Она никому не сообщала о своей прежней жизни. Мне оно было зачем? Она меня интересовала лишь в том времени, когда меня к ней и потянуло.

– А вот её, похоже, и в то время тянуло в разные стороны от тебя!

– Не замечал такого. Ты к чему о дочери Лоры вспомнила? Или все темы уже исчерпала для застольной беседы?

– Мне Рита её как-то показала. Мы обедали вместе в одном экзотическом местечке. Его устроили рядом с водопадом. Зачем, спросишь, водопад? Ради наслаждения не только вкусового, но и зрительного. В том кафе она и работала каким-то ответственным за кулинарные изыски мастером. Вышла в полупустой зал проверить, все ли посетители наслаждаются её рецептурой, как я поняла. Махнула своей русалочьей головой, так я даже тарелки прикрыла рукой, чтобы её волосы не попали в мою порцию. «Как вам нравится наше угощение? Не могли бы вы оставить свои отзывы на сайте нашего заведения? Я тут производственную практику прохожу и мне оно необходимо для зачёта».

Я ей и сказала: «Ты бы ещё пены водяной тут набросала. В водопаде что ли купалась? Выглядишь слегка не собрано».

Она смутилась: «Да я же всегда среди роботов на своём рабочем месте. А им без разницы, как я выгляжу. Но учту ваше замечание. Не подумала о том, что посетители могут быть столь взыскательны». Растерялась. Я её пожалела, вижу, совсем девчонка, а старается других порадовать, быть полезной обществу не в пример иным. Дала высшую оценку её рецептуре, хотя ничего особенного и не было в той стряпне…

– О чём твоя речь? – перебил он, – для чего ты мне плетёшь свой бесконечный и унылый плетень?

– Не о чём, а о ком. Я подумала, что и она могла быть твоей дочерью. Рита же мне сказала, что девочка – дочь той самой Клариссы. А Рита, если что и озвучивает, то знает о том достоверно. А если не ты отец, то хороша же была та Кларисса, которую ты объявил своей женой! Шлюха, как я сразу же и прозрела это, оказалась к тому же кукушкой, которая разбрасывает собственных детей по городкам для сирот при живых родителях! А ты привёл её в мой дом! И тоже вместо Ксении, которую я одну и ждала как возможную продолжательницу моего рода. Не повторится ли та история и теперь? Если уж проявлен был такой порочный алгоритм, всё может повториться. Надеюсь, твоя звёздная птица не из тех, кто оставила в своём удалённом отсюда доме какого-нибудь своего отпрыска – сироту при живой матери…

– Заткнись уже! – заорал он, и она умолкла. Нэя, к своему же счастью, не поняла ничего из речей Карины, кроме их взаимной и непостижимой какой-то ненависти, смешанной столь же непостижимо с их взаимной любовью. Тут не было простых и однозначно понятных чувств. Безумная ревность, сильная собственническая любовь, горькая личная заброшенность во всех смыслах со стороны матери, и непрощение со стороны сына того, о чём Нэя не знала. Он быстро и умело овладел собою. Изобразил ту самую улыбку сквозь того, кому и улыбался. Карина, белая как та самая салфетка в руках Нэи, которой никто так и не воспользовался, сделала крутой разворот в сторону от них, застыв как статуя. Высокая причёска на её голове отчего-то осела книзу, хотя никто до неё не дотрагивался. Нэя разглядела на её плече упавшую из волос заколку, зацепившуюся за ткань. Заколка сверкала на свету радужным снопом искр, становясь то зелёной, то оранжевой или фиолетовой вспышкой. Нэя хотела сказать маме, чтобы она не уронила заколку, но побоялась. И заколка упала на пол, едва мать шевельнулась, пройдя к ограждению смотровой площадки, расположенной за пределами комнаты.

Подняв чудесную вещь, она растерянно держала её на вытянутой ладони, и Карина, как будто на спине у неё были глаза, произнесла спокойно и даже мягко, – Возьми себе на память обо мне. Это драгоценный камень из глубин нашей Земли. Если не брезглива, конечно. Старуха всё же носила на своих космах.

Рудольф взял заколку из руки Нэи и положил на край оконной ниши. В его жесте чувствовалась особая бережная, но брезгливость от прикосновения к такой вот красоте. Будто он дотронулся до мерзкого паука, которого не пожелал отбросить или раздавить, как делал иногда Антон, улавливая насекомых в свой контейнер ради дальнейшего изучения. Образ чудесного Антона озарил вдруг уголок души Нэи, как только что блеск уникального украшения загадочной женщины без возрастных примет. Сколько ей было? Она могла родить сына как в юном, так и в зрелом возрасте. Её годы были для Нэи тайной. Такой же интригующей тайной казалось наполнение её длинных речей, переводить которые никто уже не будет, как бы ни тщилась Нэя постичь их смысл. Почему они взаимно разозлились? Зачем ругались в такой особенный день как встреча матери и сына, разлучённых на целую пропасть лет? Поскольку в той пропасти сгинули целые пласты их жизни, проведенные вдали друг от друга. Кто был виновнее, мать или сын? Или оба? А может, она сама, Нэя, виновата тем, что стала третьей лишней между ними.

– Простите меня, – чётко произнесла она на русском языке, хотя русской речи почти и не понимала, если люди говорили много и быстро.

– За что бы мне тебя прощать? – спросила Карина, обернувшись к ней. – Разве ты знаешь земные языки? – в вопросе сквозило удивление пополам с замешательством. Если гостья поняла её речи, было от чего прийти в замешательство. Не для её ушей говорилось! Она воспринималась как существо одушевлённое, но не осмысленное для восприятия человеческих разговоров. Вроде домашней собачки. Сидит, глазками дружелюбно блестит, язычком алым смакует угощение, а тут? – Ты поняла, о чём я говорила?

Нэя молчала. Вопрос был понятен, но ответ-то каким должен быть? Она не знала. Она боялась повторного гнева столь необыкновенной женщины, глаз от которой не отрывала за всё время, пока тут сидела. Даже о муже порой забывая. Муж-то и потом будет рядом, а его мама возникла лишь на короткое время.

Карина взяла с подоконника драгоценность и воткнула её в волосы Нэи, зацепив за диадему, – Сказано же, мой подарок!

– До завтра, мама, – сказал он. Но она не ответила и не повернулась к нему. Он съёжился внутренне, как и в прошлом, от её немилости. Мать всё ещё имела над ним власть, и это было так странно! Не должно было быть, а было. И некий старый рефлекс вдруг включился в нём, и он подошёл, прося примирения. Тронул её мягко за плечо. Она передёрнулась, но не повернулась. Какое-то время они стояли вместе, смотрели на горы, держась за ажурную ограду, увитую краснеющими листьями винограда. Он чмокнул её в щёку, слегка пушистую и нежную на вид как плод персика. Она не поддавалась возрасту.

– Пока? – спросил он примирительно, – до завтра?

– До завтра, – процедила она, не повернув головы, оскорблённая тем, что позволила ему увидеть себя слабой. Но, всё же, коснулась его руки, давая примирение.

– Идём, – и он легко пошёл на выход. Падший с периферийной и какой-то захудалой звёзды ангел поспешила за ним. Разве могли его услать к нормальной звезде? Да ни за что! Мать следила за ними, уже подойдя к настежь открытому окну, выходившему в садовую территорию. Ангел семенила хорошенькими ножками и еле успевала, так ничего и не поняв. Её глаза выражали вопросительную растерянность. В чем была причина резкого охлаждения к ним только что такой ласковой матери? Она считала виновной себя, а уж никак не Рудольфа, ведь только что мама так целовала его, плакала от счастья и потрясения встречей.

Карина даже размягчилась, тронутая правильным пониманием интуитивной гостьей всей ситуации, и даже заколебалась, а не позвать ли их обратно? Он остановился у окна, ожидая первого и примиряющего слова матери. В поднятом кверху лице было что-то по-собачьи трогательное и покорное. Окно располагалось достаточно высоко. А вот его спутница намеренно повернулась к ней спиной, якобы с увлечением рассматривала цветники. Мать с неудовольствием и осуждающе стала разглядывать платье Нэи, избегая встретиться глазами с Рудольфом.

Через ткань просвечивала нежная стройная спина спутницы сына, ровные ножки и трусишки, не закрывающие, по сути, ничего. Она с восторгом нагнулась за цветком, произнося, – Ай-ай, – таким голоском, словно призывала его поскорее обернуться и насладиться вовсе не клумбой, а её красотой, которую с такой щедростью выставляла ему на обозрение. Подобрав повыше свой подол, она присела на корточки, восхищаясь земным и пустяковым растением, демонстрируя голые и нежные ляжки. Опытным глазом мать сразу определила, – «инопланетный сувенир» не проста и чётко осознаёт, каким сильным соблазном она является не только для Рудольфа, а для очень многих мужчин. В целом же ничего неземного в ней не просматривалось, ни в фигуре, ни в самих телодвижениях, разве что глаза были реальной экзотикой. Они сияли ангельской бирюзой и, конечно же! Обманчивой чистотой.

– Не вздумай рвать мои цветы! – прикрикнула мать. – Не для тебя они тут красуются! Я над каждым цветком тут гнулась не ради того, чтобы забредшая коза всё тут обглодала.

Сын вовремя ухватил Нэю за руку. Прежде, чем выйти за пределы сада, он вытащил «подарок данайца» из волос той, что не удостоилась от Карины даже обозначения «как бы жена». Бережно положил бриллиантовую заколку на подоконник перед матерью.

– Ещё одна б…, хотя и космическая, – сказала мать чётко, выругавшись на русском, и Рудольф её услышал.

Первое семейное путешествие

После посещения матери Рудольф выглядел задумчивым и уже не болтал по пустякам, как любил, пребывая в благодушном настроении. Он беспомощно щурился в синее небо, стоя в их лоджии, и отказался от приготовленной Нэей еды. Нэя научилась за то время, пока он отсутствовал, а она жила одна, пользоваться кухонным роботом и поняла, какие из земных продуктов дают похожие вкусовые ощущения тем, какие были родными ей на Паралее, и тем, какие любил там Рудольф. У матери он тоже ничего не ел, не считая надкусанного пирожного. Нэя потом доела вкуснятину сама.

Она подошла сзади и обняла его.

– Давай полетим в сердце Альп? – предложил он.

– Никогда не думала, что ты горец, как Гелия или Хагор.

– Я не горец. И никогда им не был. Такова уж причуда матери – поселиться тут. А я всё детство и юность провёл в пределах России и редко бывал у матери. Она, ты же заметила, почти чужая мне. Меня воспитывал отец.

– Как же мама?

– Ей всегда было не до меня. Разве ты сама не поняла, что она патологическое существо?

– Я же не понимала её речь.

– Ты отлично всё поняла. Мне-то не ври.

– Ты любил её?

– В детстве? Очень. Я обожал её. Прощал, когда она дралась. Я же был отпетый выдумщик на всевозможные проделки. Она не справлялась со мной, кричала оскорбления по-немецки, а потом плакала. Из-за этого я не люблю её родной язык – немецкий. Я больше времени проводил с отцом в его новой семье, ставшей и моей. Он жил с потрясающе-доброй и дородной тёткой, которая готова была закормить меня блинами-пирогами и затискать в порыве восторга от моих талантов и необыкновенного ума, коими наделил меня отец, если в её мнении. Отца вообще любили женщины, и только одна моя мать не любила его. Но когда он улетел в космические поселения, его дом опустел, я был вынужден возвращаться на каникулы к матери. В выходные же я один оставался в доме отца, научился себя обслуживать, жил там не тужил. Она не выражала восторга, но куда ей было деваться? Между нами углублялся провал отчуждения.

– Бедный, – Нэя обняла его крепче, – Вот почему ты такой.

– Какой? Договаривай, я не обижусь.

– Внутренне одинокий. Закрыт и спрятан от всех. Никому не доверяешь. А мне? Доверяешь?

– В чём?

– Во всём. Я же открыта тебе в каждой своей мысли, в желании, в любви к тебе. Я хочу заменить тебе мать.

– Ладно, космическая ты мать. Начнём земное путешествие с той точки поверхности, где я впервые заорал, ужасаясь этому миру, будучи изгнан из блаженной вечности. Эта точка здесь.

Почему он привёз её в такое неприветливое место? Нэя не понимала. Озеро, в котором отражалась казавшаяся одинокой гора, выглядело мрачновато. Они бродили среди пустынных скалистых берегов.

– Неужели таково твоё любимое место? – удивилась Нэя.

– Ты ничего не понимаешь. Тут одно из красивейших мест Земли. Но любимое ли? Нет. Мой папа был экстремал, и он для чего-то затащил мою беременную мать сюда. И тут у неё начались схватки. Неожиданно и чуть-чуть раньше срока. Он втащил её в аэролёт и только чудом успел в клинику, а вполне могло быть и такое, что я выскочил бы из матери на высоте, поскольку роды оказались патологически-быстротечными. А однажды, когда я уже был совершеннолетним, я чуть не утопил тут одну женщину, и сам хотел бы умереть где-нибудь в горах у озера. Когда-то один безумец на Паралее предсказал мне, что моя жизнь не будет длинной в земном понимании. Однажды я окажусь среди безлюдных и безмолвных пространств в полном одиночестве, где буду искать смерти.

– Кто такое сказал?

– Неважно.

– Хагор лжец.

– Он всего лишь сказал, что я не умру на Земле.

– Почему ты говоришь о смерти?

– Тебе страшно?

– Нет. Наступит, так наступит. Но зачем о ней думать? Умирать в мыслях заранее?

– Как может человек не думать о своей конечности?

– Давай говорить о любви. Через любовь приходит жизнь. Любовь и есть жизнь.

– Ты хочешь порождать жизнь через любовь?

– Да. Помнишь, ты обещал мне сокровища пещер и много детей.

– Ты запомнила? Будут тебе и сокровища, и дети.

– Как я могла забыть? Тогда был наш первый раз. Мы стали мужем и женой. Ты любил меня тогда?

– Тогда? Если честно, то нет. Но потом, да, полюбил.

– Как же? – Нэя даже присела на скалистое возвышение, её стиснула обида. – Не любил? Разве не с первого взгляда…

– Мне стало жалко тебя. Я был настолько горд, что произвёл на тебя такое впечатление. Ты была моя с первого мгновения.

– Не полюбил? Взаимность являлась лишь моей иллюзией?.

– Хочешь лжи? Полюбил.

Нэя отошла от него в сторону, больно задетая тем, что он не любил её тогда. А что же было в таком случае? Его снисхождение, что ли? Она прошла дальше к мшистому камню. Гладкая и зеркальная поверхность воды казалась входом в другую зазеркальную Землю. Гора мрачно смотрелась в своё персональное зеркало и выглядела сверхъестественно живой, о чем-то размышляющей, о своём нечеловеческом.

И тут Нэя увидела, как из озера выплыла женщина, и её вертикально высунувшаяся фигура казалась стоящей на мели. С неё стекала вода, чёрные волосы облепили её точёную голову, и она приподняла свою руку, облепленную мокрым платьем. Нэя закрыла рот ладонью, боясь вскрика. Водная женщина приближалась, словно бы мель протянулась длинным щупальцем к берегу. Скорее почувствовав, чем разглядев, кто это, Нэя вцепилась пальцами в камень, на котором и сидела, как будто неведомая сила сдует её. Мать Вода улыбалась, с розовеющих щек стекали алмазные капельки, в ней не было ничего запредельно-страшного или нереального. Она казалась настоящей, а может, и не казалась, поскольку бурно дышала, как человек, уставший от длительного заплыва.

И вдруг ухнула в никуда! Как будто невидимая под водой мель сорвалась в глубину. В неожиданный обрыв вниз. Зеркальная гладь озера всё так же неподвижно отражала пирамидальную вершину горы, её ледник наливался изнутри пунцовым свечением. Он казался гигантским рубином, уловившим в себя закатное солнце. И только в отдалении подводные течения закручивали время от времени водяные петли в замысловатые нечитаемые руны.

Алмаз на её кольце стал насыщенно алым. Он отражал в себе закат и раскрашенную им стеклянную водную пустыню. Рудольф вытряхивал камешки из спортивной обуви, сев на камни, и в тот миг, когда возникло видение, он был занят собою, наклонившись к земле. Нэя вернулась к нему, шаря в сумочке капсулы доктора. Франк предупреждал её, что с нею могут происходить странные явления, и она не должна пугаться. Могут быть сбои в восприятии чужой реальности, мозг будет временами видеть сны наяву, включая одновременно все три фазы, – фазу бодрствования, фазу медленного сна и фазу быстрого сна, как происходит у больных шизофренией. Сложная адаптация. Нэя села на плоский и удобный камень, как будто специально отшлифованный для туристов, но замаскированный под дикий ландшафт. Капсула мгновенно принесла успокоение, кровь, отхлынувшая от головы под воздействием страха, вернулась в свое привычное русло, вызвав незначительный приступ головной боли. Паралея и не думала уходить из её внутреннего пространства, являя себя и тут.

Явление Олы – подруги с Паралеи

Вслед за необъяснимо возникшими, сначала Гелией ранним утром, теперь вот Мать Водой, вышедшей из пучины озера, в земной ландшафт мягко вступила Ола. Она присела рядом с Нэей на камень и обняла её, как любила делать, когда они вместе разговаривали в тихие закатные часы в саду. Закат плавил её волосы, и яркие бутоны на ткани её платья набухали предчувствием фантастического цветения.

– Он ещё будет жалеть о том, что так поступил со мной, – прошептала она, стыдясь своей откровенности и не умея её сдержать. – Если бы он был сладострастным насекомым, как мой отец, не имеющим памяти и совести, я бы не полюбила такого. Но он другой. Он будет терзаться за свою подлость. И эта мысль, как тебе ни странно, меня примиряет с ним. Ар-Сен не знает, но он взял меня на свою родную планету. Потому что я так и живу в его сердце. Мы сидели с ним у горного озера, а в воде отражался закат и та самая гора, которую я и видела во сне. В тот миг он представил, что сидит рядом со мной. Так и было, хотя он думал, что я осталась на Паралее. Его сердце стиснула боль, и я не могла его утешить. Однажды в такой же закатный час он утонет в озере в его родных горах. Я видела тот будущий вечер в своём сне.

– Когда же это будет? – был ли задан вопрос вслух, или же безмолвно, Нэя не понимала.

– Не скоро. Только он не сможет прекратить своего существования в явленной Вселенной, поскольку я-то останусь, а он живёт во мне. И тогда он будет полностью и уже навсегда принадлежать мне.

Нэя гладила рукой пустой камень, холодный и безучастный к её прикосновению. Алые цветы на платье Олы пропали, как и самой её не было и не могло быть на Земле.

– Ты помнишь Олу? – спросила она у Рудольфа.

– Какую ещё Олу? – он бросал в воду маленькие камушки, вспарывая сонную поверхность.

– Ту, которую вы на пару с Арсением убрали из «Лучшего города континента».

– Не помню.

– Ты помнишь. Ты совершил подлость на пару с Арсением. Но почему ты позволил Арсению так поступить?

– О чём ты? И с кем ты только что тут разговаривала? Не поторопился ли доктор Франк, вытащив тебя раньше времени из того самого загадочного Центра исследований?

– А тебе хотелось бы, чтобы меня опять спрятали там?

– Нет. Но я обеспокоен твоим состоянием. Ты ведёшь себя странно.

– В чём странность? Я всего лишь вспомнила Олу. У неё родился сын от Арсения. Её муж не понял. А я поняла. У мальчика были прозрачные прекрасные глаза землянина, но её муж посчитал это знаком благоволения Надмирного Света, давшего его сыну небесные глаза. Он гордился, как знаком будущего величия своего сына. Так он считал. Ола ругала его за это. Якобы он может привлечь злых духов своей похвальбой. И он замолкал, но считал себя отмеченным свыше, раз ему был дан такой сын. Будь на его месте кто-то другой, можно было и пожалеть его, но этот Сэт-Мон не являлся тем, кто нуждался хоть в чьей жалости…

– Сэт-Мон? Да уж, тварь редкая, пустынный разбойник.

– Так ты его знал?

– Чтобы лично? Нет.

– Почему же пустынный? Он жил себе в отличном доме, занимался какими-то прибыльными делами, имел собственное предприятие по изготовлению тканей…

– Так на Паралее почти все носили маски, меняя их и путая простаков.

– Не все. У Реги-Мона, его сына, не было никаких масок…

– Жалко его? – Рудольф сел с нею рядом.

– Вы, земляне, не хотели иметь гибридное потомство на Паралее. Но ваши дети дадут там потомство. Они смешаются с местными людьми. Надеюсь, что Надмирный Свет даст сыну Арсения и Олы счастливую жизнь. Мать и отец любят его, молятся о нём и его будущем. А Рахманову Надмирный Свет даже не позволил увидеть своего первого сына, оставшегося на Паралее.

– Так он и сам к тому не стремился. Хитрый и жестокий обманщик Сэт так и не понял, что сын не его? На всякого хитреца довольно простоты, вот уж так и есть…

– Может, не захотел этого понять. Рождение мальчика удачно совпало с моментом, когда мог родиться и их совместный ребенок. Ведь Ола, проданная Чапосом, не знала о своём зачатии от Арсения.

– Тогда откуда твои сведения?

– Я поняла всё сама. А Ола? Ей же было больно прикасаться к тому, что она пережила в ЦЭССЭИ. А она хотела быть счастливой и всё забыть. Не хотела она ни о чём догадываться. Она не была особенно умна, но была добра, интуитивна. А ум ещё разовьётся, ведь она была настолько молода, совсем девочка. И ты всё помнишь, и Арсений, – я уверена. Она говорила, что он её полюбил, но подчинился тому, кто был над ним властен. Подчинился тебе. Ты боялся её влиятельного отца и избавился таким вот способом, понимая, что сама она не уйдёт от Арсения. А выгнать её ты не имел права.

– Я боялся? Да ты шутишь! Я там никого не боялся. Чтобы я боялся троллей! Нечего было ей ловить того, кто искал всего лишь приключений как спасения от себя. Она тоже искала приключений от одиночества. К чему тебе всё это тормошить? Где она, твоя Паралея? Была? Или нет? Я забыл всё, а ты всё выспрашиваешь, всё помнишь.

– Не было Паралеи? А кто я?

– Не знаю. Подобрал тебя где-то, на одной из межгалактических перевалочных баз. Там часто попадаются разные бродяжки и беглянки из неблагополучных колоний. А в Космосе мужикам так одиноко, и их привозят на Землю. Высшее начальство закрывает на всё глаза. Иногда им делают коррекцию памяти, если они избыточно травмированы прошлыми и жестокими событиями. Там же всякое происходит, в отдалённых колониях, вплоть до катастроф, насилий и даже кровавых схваток между людьми. Вот они и придумывают о себе всякие небылицы. Иные из них, обладая даром творческой фантазии, сочиняют целые романы об иных мирах, откуда прибыли, и непременно создают себе сказочную родословную и феерическое прошлое.

Нэя не приняла его шутки. Она насуплено глядела в отдалённую и уже гаснущую рубиновую пирамиду горы, как и в своё, ставшее зазеркальем, ушедшее бытие, никогда не существовавшее здесь под высокими небесами, всегда разными, всегда прекрасными, но чужими. Чем она лучше тех бродяжек, о которых ей рассказал Рудольф? И кто теперь даст ей уверенность, что она не одна из них?

Тени Паралеи на Земле

Он не захотел возвращаться в свою Москву. Устал. Она ушла от него в свою комнату и не пришла в их общую спальню. Когда он вошёл к ней в маленькую гостевую комнату, она отвернулась и притворилась спящей. Он нежно погладил её по волосам, давая понять своё присутствие, но Нэя и тогда не повернулась к нему.

– Я хотел тебя ещё в доме у матери, – прошептал он, – Почему она и разозлилась на меня. Сразу почувствовала, как сильно я люблю тебя. Она всегда ревновала меня к моим женщинам, потому и навязывала ту, о ком я и думать забыл. Ты же отлично поняла, о чём она мне болтала. За это ты обиделась? Я-то в чём виноват?

– Я ничего не поняла из её речей, – солгала Нэя, – просто я тоже устала после прогулки в горах. Хочу побыть одна.

Он вздохнул и ушёл в большую спальню. Она долго не могла уснуть, думая о Паралее. Паралея оживала в ней. Нет, это не её фантазии. В подземной глубине родной планеты остался прах её родных и любимых людей. Ведь они не были миражами, как не мираж она сама. Но их уже нет. Нигде. Они стали спрессованной породой глубин, не они, а их тела. А их души, их мысли, их желания и чувства, где они? Их любовь к ней? И где лежит та Азира, неизвестно кем и за что убитая…

Насколько же и трудно было узнать в той дряни, кем она стала, ту девушку, которая когда-то сидела с ней и с Элей на скамейке в тени раскидистых деревьев. Память Нэи нырнула в тот период, когда детство переходит во взросление, и ещё не успевает, уходя, поспешно отнять у души человека свою лучезарную лёгкость. Она как шлейф тянется за ним какое-то время, продолжая обволакивать того, кого детство вынуждено оставить, иллюзорной безопасностью и завораживающей красотой мира. После враждебного детства настали дни девичьего мира. Азира подошла как-то и обратилась к Нэе, – У вас в школе есть модельеры, которые шьют недорого? У меня скоро конкурсный показ.

– Спрошу у своих сокурсниц, – милостиво снизошла к ней Нэя, разглядывая вблизи её заношенную тунику. Явно чьи-то обноски. Сама она ни за что не желала шить для Азиры.

– Я получила деньги за своё первое выступление. Хочу потратить на покупку платья для конкурса. Мне бы такое, какие носишь ты. Я бы всех там превзошла.

Крона дерева отбрасывала розовую тень на похорошевшее лицо бывшей замарашки и делала его краше и тоньше. Гораздо добрее, чем была она в детской своей заброшенности.

– Я ходила в Храм Надмирного Света. Попросила Его, чтобы он дал милость твоей бабушке за то, что она дала мне возможность счастливой жизни. И я буду счастлива, буду. Я уже всех лучше в нашей школе. Но у нас лютое соперничество. А у вас как?

– Не так чтобы и доходило до открытой ненависти. Но всякие есть, конечно.

– А у нас одни подлюги. Ребята мне, правда, проходу не дают. Парни хватают за руки даже на улице. А ты как? Не боишься ходить одна?

– Я не хожу гулять далеко. Не хожу в сад Свиданий. Только в школу и обратно, иногда к подругам. А так всё время с бабушкой. Или с женихом. У него же машина и личный телохранитель.

– Один раз меня схватил такой урод! С башкой, похожей на голову ящера, с гребнем под волосами. Весь шершавый и тёмный. Ручищи как мощные лапы. Глаза как бездонные ямины. Схватил и потащил в машину. Но я, знаешь, как умею визжать? Люди меня отбили. Ему сунули пару тычков в морду. Он орать, всех пугать! Но его никто не испугался. Кругом же было многолюдно. Мне сказали, что он бандит. Его Чапос зовут. Но я не боюсь его. Я, если захочу, из любого буду лепить то, что нужно мне… – пустяковые девичьи беседы, невозвратная юность со всеми её пустяками была самым драгоценным сокровищем в её особой живой шкатулке – в человеческой памяти.

Удивительно, какой причудливый узор сплёл из их судеб неведомый затейник, переплетя их троих в едином сюжете. Да не только жемчужные переливы впечатлений и трепетное сияние прожитых дней хранила её шкатулка. Там были и наплывы неистребимой плесени, пятна чего-то ржавого. Жестокое тёмное лицо возникло вдруг в раме распахнутой двери её последнего дома на Паралее. Глухой полушёпот незваного гостя, раздосадованного и даже почти оскорблённого её испугом. Неужели он мнил, что она выразит радость при его появлении? Он схватил её железными тисками за плечи, и она вся наполнилась тошнотворной чернотой, в которой как в тяжком облаке всегда жил тот человек. Вот он возник совсем другим, стоящим на кромке заброшенного парка, растерянный и запинающийся в своих признаниях. Зверь – одиночка, бандит Чапос, он нашёл себе пару в путанице столичных кварталов и переплетениях извилистых троп, такую же хитрую и зубастую, но неразвитую и отуманенную при посредстве запретных трав из таинственных дебрей. Её, Азиру. Она была ловкой древесной крысой, наполняющей дупло добычей, которую пожирал более крупный хищник. Любил ли он Нэю в тот день, когда сидел в зарослях заброшенной усадьбы и прятал свое грубое, но вовсе не лишённое мужской притягательности лицо в ковш своих ладоней? И что он прятал в них? Отчаяние или злобу? Слёзы или зубовный скрежет? Не узнаешь теперь. И к чему оно?

А Паралея, как сказал Рудольф, исчезла навсегда. Так что можно придумать всё. Как это происходит с некоторыми скитальцами Космоса, когда их прооперированная память наполняется миражами событий, которых никогда и нигде не происходило. Таковой бывает порой плата за жизнь, некий компромисс между жизнью и смертью. Смерть забирает себе память человека, а вещественный носитель ему чинят худо-бедно, прошивая его ложной памятью. Таковой была участь матери той самой Ксении, имя которой и упоминала то и дело Карина. Откуда сведения? Ей об этом Франк вдруг рассказал, когда однажды они пили вместе горячий шоколад в ближайшей шоколаднице. Он, конечно, не знал Ксению лично. Но он рассказал о том, что русская женщина Доминика Трофимова была когда-то женой его сына Генриха Штерна и матерью его внуков. Все они погибли. Ника и потом работала по своей специальности, но в одной из экспедиций она едва не погибла. Чтобы её спасти, ей вынужденно удалили память о тех страшных событиях. Она вышла замуж за того, кто спасся сам и спас её. Его звали Артём Воронов. Ника родила от него дочку Ксению. Воронов, Ксения, – о них говорила Карина – мать Рудольфа.

Перепутанные образы легко смывались слезами, обесцвечивались и отставали от живой плоти памяти, как истонченные чешуйки старого эпителия, отжив и отболев своё время. Выплакавшись, опустошённая Нэя уснула.

Утром к ней пришёл Рудольф. Довольный и улыбающийся он сидел на небольшом, но удобном диване, где она спала. Рядом на столике стоял горячий кофе и бутерброды, сотворённые из хрустящих гренок. Она накинулась на них, запивая кофе. Рудольф излучал радость, наблюдая жадное поглощение приготовленных бутербродов. Погладил её через ткань сорочки.

– Смотри, – прошептал он, сбрасывая свой халат, – какой нетерпеливый гость явился к тебе за прощением. Я совсем не спал, ожидая утра, чтобы обнять тебя и прикоснуться к своему бутончику, – он лёг к ней. – Кружевная фея, от кого ты прячешься ночью?

Ответно прижавшись к нему, она дарила ответное желание. Ради него она не побоялась лететь через бездну, похожую на смерть, и погружалась в сон без гарантий, что пробуждение будет. У них в звездолёте проснулись все. И маленькая Лора, за которую переживали все, быстро адаптировалась к новому миру. Удивлял лишь тот факт, что на Земле Нэя нисколько не скучала по своей приёмной дочери. Как и сам родитель ни разу не вспомнил о малышке. Кажется, он даже как-то и сказал, что ему безразлична девочка, случайно рождённая шлюхой Паралеи. Но тут было не безразличие, а сложный комплекс мало радостных чувств. Притворяться перед собою было незачем. Чужой ребёнок не стал родным и необходимым и самой Нэе. Не хватило времени или что-то другое? В девочке текла кровь ненавистной соперницы…

На Паралее ребёнок был для неё чудесной и милой игрушкой от одиночества, лекарством обезболивания после потери собственного ребёнка…

– Я не хочу туда возврата! – сказала она и вернулась мыслями к моменту подготовки к перелёту. Как же было страшно ложиться в ту капсулу! Как шаг на эшафот, где забытьё принималось как умирание навсегда. Она всё выдержала ради того, что являлось её счастьем, смыслом, тем, что называют по-разному. Любовью, привязанностью, просто феерическим сексом, наверное, и ощущения у всех бывают разными. У них все определения сливались в одно, в то, чему они и не давали названия. Все названия частичны, а их слияние было полным.

– А кто собирается тебя туда возвращать? – спросил он. – Чего ты трясёшься? Увидела кошмар? Не надо тебе спать одной. Надо было прийти ко мне и лечь под мой надёжный бочок. Ты ценишь мой дар себе? Ты единственная женщина, получившая его.

– Дар?

– Моя свобода. То, что я всегда считал основной ценностью. А за что же, по-твоему, моя мама невзлюбила тебя?

– Она считает, что такого дара достойна совсем другая. А кто она?

Нэя прикасалась к его светлым волосам, они были уже родными.

– Ты единственная, кто будет жить со мной в моём личном пространстве. Ради того, что ты мне даёшь, я согласен терпеть тебя рядом. Ты вернула мне земную молодость, и телу, и чувствам. Будто меня кто-то взял и протёр, как старый стеклянный кувшин, который стоял у мамы на столе. И я засиял. Ну как? Сияю?

– Сияешь.

Стена сливалась с лазурью неба и казалась отсутствующей, как и незримые стены их дома в Лучшем городе континента. Как будто бы она никогда и не покидала Паралею, – вот сейчас встанет и побежит в свой сиреневый кристалл, шить, суетиться, рисовать. И пальцы затосковали по любимой работе. Только вот небо кто-то подкрасил в синеву, и у Рудольфа вместо ёршика на голове густые светлые завитки.

– Тех бесконечных и непреодолимых стен, что отделяли наш ЦЭССЭИ от мира остальной Паралеи, уже нет. И ты, если я надоем или провинюсь перед тобой, не сможешь меня за них закинуть.

– Я и там бы не смог. Ты же удрала сама.

– И здесь удеру, если будешь обижать.

– Здесь-то куда? Кто у тебя тут есть?

– И там не было никого.

– Там была твоя Родина. А здесь?

– У меня тоже есть бесценный дар для тебя. Разве я дарю тебе не ту же свободу?

– Для женщин свобода это бремя, которое их тяготит. Если бы они могли в том признаться! Они вечно мечтают её кому-нибудь сунуть. Только взял бы кто-нибудь. Да и всё прочее они любят подсунуть, как дар любви, не спрашивая, а нужно ли это счастливчику?

– Ты не считаешь меня даром?

– Чьим? Твоего Надмирного Света? Ты моя звёздная добыча. Я заплатил за тебя двадцатью годами инопланетного изгнания. Ты моя награда. Чья? А ничья. Я сам её себе присвоил.

Миг счастья отменяет время, и человек всегда верит в вечность счастья, не веря, когда растворяется в нём, что нет ничего более кратковременного в его существовании, чем счастье любви. Самого краткого, самого драгоценного, легко теряемого, трудно находимого. Банального, как небо, как сама жизнь, столь же краткосрочная под его синим и непостижимым вечным куполом.

Мысли о вечности перетекали в мысли о смерти. Где будет она после жизни? Отчего-то ей не верилось, что её существование закончится здесь, под этой синевой. Её прах не будет нужен прекрасной, но чужой планете. И Паралея не сможет принять её в своё сумрачное лоно, чтобы забрать то, что и дала как материал для существования. Вечная душа обязана вернуть то, что берёт лишь на время. Её частицы и после смерти будут тяготеть к Родине, где остались её близкие, ушедшие телом вглубь планеты, а душой к Надмирному Свету. На Паралее остался её маленький сын, не успевший вкусить её материнской ласки, подаривший своей матери только первый крик, ужаснувшись открывшемуся миру, в котором у него уже никогда не будет родной матери, как и отца. А кто у него там, на Паралее, есть? Какие у него волосы, глаза? Он родился почти лысым, а глазки были млечно-голубые, но у младенцев они меняют цвет после первых месяцев жизни.

– Ты что? – спросил Рудольф, ловя её слезы губами.

– От счастья, – солгала Нэя, – мне непереносимо хорошо.

– У нас с тобой очень сложная адаптация к Земле. У меня из-за долгого отсутствия, а у тебя и подавно. Расскажи, что испугало тебя возле озера?

– Ничего, – опять солгала Нэя. – Была просто рябь, обман зрения из-за нестерпимо яркого заката. А что видел ты?

– Ты же объяснила. Мозг плохо справляется с адаптацией. Могут возникать галлюцинации. Как у меня в фонтане.

– Что ты видел в том фонтане? Гелию?

– Нет. Я видел дочь.

– А в озере?

– В озере не было никого. А что видела ты?

– Сбой в фазах переключения работы мозга. Сон кажется явью. Явь – сном. Все три фазы включаются одновременно, фаза медленного сна, фаза быстрого сна, фаза бодрствования. Глюк. Зависание. – Нэя наивно повторила простое объяснение доктора того, что сложно понять, а может, и невозможно.

– Это пройдёт. Ты не бойся.

– И маска в мониторе – глюк?

– И маска.

– Мы видим одни и те же сны?

– Мы же с тобой одно целое. Вместе спим, вместе видим сны, вместе и проснёмся, – он засмеялся, тормоша её. – Может, мы и так и остались на Паралее?

– До сих пор спим в той пирамидальной постройке на крыше «Зеркального Лабиринта»? – спросила Нэя

– Уже не спим. Но мы останемся там с тобой навсегда. В смысле неизменности нашей любви. Ты хочешь этого?

– Хочу.

– Главное, чтобы ты не выпотрошила меня до состояния пустой шкуры. Это, пожалуй, самая реальная угроза мне рядом с тобой. Если учесть к тому же, что я двое суток ничего не ел, кроме бутербродов с кофе.

– Пойдём есть к твоей маме. Она же нас звала вчера. Забыл, что она обещала нам сегодня праздничного немецкого гуся с яблоками и картошкой. Почему твоя мама говорила на русском?

– Чтобы ты ничего не поняла. – И они засмеялись вместе.

Остывание в земных условиях

Что делать, когда тебя не приняли? Улыбаться…

Они засмеялись вместе. Нэя вначале из-за подражательности ему, когда он сказал, что мама встретит его броском вазы с фруктами, чтобы отомстить за вчерашнюю обиду. А пойми, в чём она, обида, задевшая эту капитальную колонну, задрапированную всегда только натуральными шелками, кем является его мама.

– Ты серьёзно? – поразилась Нэя, осознав возмутительное содержание шутки, в которой не было ничего смешного. – Она такая злая? Тогда я боюсь…

Для повторного визита Нэя оделась, как одевались те земные девушки, которых она видела вокруг себя. Светлые шорты и белая блузка, спортивные легчайшие ботиночки. Она не удержалась и перетянула кружевным шарфиком волосы на макушке. В земном наряде, утратив экзотичность, став проще, она выглядела как девчонка, только что вышедшая за пределы школьного городка во взрослую жизнь. Рудольфу пришла в голову мысль, что её будут принимать за его дочь. Он поцеловал её в тонкую шейку, открытую высокой прической. Старый кудесник Франк вернул ей юность, – никакой магии, но поверить, что она тридцатилетняя женщина, невозможно. Бирюзовые и распахнутые глаза сияли неиссякаемой добротой и доверием к миру Земли, к нему, к ожидающей их, но отвергнувшей её с первого взгляда, матери Рудольфа.

– Мама найдёт повод, за что тебя раскритиковать. Идеал невозможен, считает она, но я уверен, что идеалом она считает себя. Но ты ведь ничего и не поймёшь из её брюзжания. Пусть себе критикует, такова уж форма её существования. Выдержать её и будет нашей платой за бесплатный обед. Она всегда всем недовольна. Во всех случаях. Мой выбор друга или девушки, мой род занятий и устремлений всегда подвергались критике. И не только мой выбор её не устраивал, но и свой собственный. Выбирая кого-то, она тут же подвергала его полнейшему разносу, и человек не выдерживал, уходил. Она не выносит собственную работу, ненавидит историю, чему посвятила жизнь, и не верит в подлинность того, что вынуждена охранять. Презирает как никчемный мусор. Ты не поверишь, но время от времени она даже в подлинности своих каменных сокровищ сомневается и начинает их судорожно раздаривать всем подряд. Потом всегда жалела, но уверяла меня, что разбор завалов просто необходим для перезагрузки. Для очищения захламлённого жизненного пространства и циркуляции новой энергии в нём. Она грубый материалист и она же зыбкий мистик. Поэтому она одна, в оппозиции всему миру. Тяжёлый человек.

– Ты нисколько не похож на неё!

– Похож. Ты забыла, каким я был на Троле?

– Забудем это.

– Я несу в себе такое прошлое, что забыть его означает впасть в блаженную идиотию. Такого не произойдёт. Оставим подобные игры неизлечимым невротикам.

– А меня ругаешь за мою память, которую ты обзываешь бабьей сумкой, набитой чепухой.

– Нелогично, согласен. Но я говорю так от раздражения, когда ты хлюпаешь по прошлому. Нельзя же жить со свернутой назад головой. Груз прошлого всегда горб, но наживной. Тем ни менее, лицом надо смотреть в будущее, вперёд. Если, конечно, горб не перетянет назад, и человек завалится лицом к небесам или же затылком о камень. Но идти надо, тяжко там, нет, груз твой – тащи. У тебя-то что там? Ты же бабочка. Ты помнишь одни цветочные плантации, ну, иногда болезненные щипки или щелчки по своим крылышкам.

– Я помню не только, как ты говоришь, щелчки. А утрата близких и родных людей? Утрата моего сына…

– Нашего сына. Ты утратила его по собственной вине! Удрала, изобрела себе страдание. Погубила того несчастного со шрамом. Хотя он всё равно бы спился.

Давно взрослая женщина, совсем детским жестом она закрыла лицо ладонями, и он физически ощущал её страдание как собственное, – трепыхание души – маленькой бабочки в жестоких пальцах. Но он сказал правду. Её вина, её и груз, а раскаяние было их общим. Он обнял её, как и вчера перед отправлением к матери, присел и обхватил её ноги, жалея, гладя как ребёнка. Она легко прощала, как и положено маленьким, но вряд ли быстро забывала. Она погладила его волосы. Она то и дело трогала их. Новый облик мужа пока не стал ей привычен.

– Мама очень внимательна. Увидит твое зарёванное лицо, решит, что я тебя бью. Не пойдём?

Нэя быстро справилась со слезотечением. Ей не хотелось оставаться дома. Неприветливая мать сильно привлекала её. Отчего-то нравилась. И дело было, конечно, не в запечённом гусе, которого она никогда не пробовала.

– Чем тебе понравилась моя мать?

– Не знаю. На неё хочется смотреть. Она прекрасна своим обликом. Как та сумрачная гора, что смотрелась в сумрачное озеро. Нельзя оторвать глаз. Она недоступная, но влекущая. Она твоя мама, она породила тебя. Моя дочь может родиться похожей на неё. Я об этом думала, глядя на неё.

– Не обязательно и похожей. Дети же не копируют родителей. Но её любить, как ту гору. Ей всё равно. Любуйся, пожалуйста, но близко не лезь. Скинет и обдаст холодом.

– А ты унаследовал природу своего отца, да? – в вопросе звучало отрицание сходства характеров.

– Вот уж нет!

Он вдруг заметил её голубенькие спортивные шорты и обалдел от их нелепости. Она успела и на них нашить свои стразы, вышить какой-то вензель!

– Ты бы ещё и кружевное сердечко вставила, вот сюда, – он сделал попытку стащить с неё шорты. Серьёзная возня с её стороны за право самостоятельно выбирать стиль одежды, а с его стороны игровая, но настойчивая, чтобы не позволить ей быть смешной, привела к тому, что они вернулись в спальную комнату. Длительная и недавняя разлука оправдывала такую ненасытность, как бы ни хотелось отведать маминых деликатесов. Её виртуозных салатиков с креветками, дыней и всякой всячиной, уже и забытой. Мать, никогда не имеющая нормальную семью, любила готовить и изобретать. В пустоту. Будто бесконечно тренировалась кого-то околдовать своими кулинарными шедеврами. Не любя объедаться сама, не любя и гостей, чтобы очень уж. Сотканная из противоречий и нелепостей вся. Самым постоянным её нахлебником была Рита, не любящая и не умеющая готовить вообще. Часто она и забирала её кулинарные излишества с собой. Чтобы не пропали. Иногда их увозил его отец, Паникин, если навещал её. А он навещал. И редко ел. Они занимались чем-то иным. Чем? Тем самым, за что она отчитывала собственного сына в молодости, не желая принимать его взросление и бурный темперамент, толкавший иногда на неразборчивость в связях.

И вдруг опять сразу же после взаимного утоления и последующего утомления в его душу вкрадчивой кошачьей лапкой поскреблась Ксения. Как он впервые привёл Ксению в дом к матери, а та обругала её, назвав «дрянью» за то, что юная школьница, кем посчитала Ксению мать, посмела улечься с её сыном под одно одеяло. Да ведь в то время насколько же и далеки они пока что были от осуществления того, в чём она их заподозрила. Но Ксения – испорченный подросток во мнении матери, чистейшая девушка на самом-то деле, домашняя и застенчивая, ни разу даже не поцеловавшаяся ни с кем из сверстников, вдруг сыграла ту, чью роль ей и навязала злая мамаша парня, за которым она покорно побрела в его дом ночью. Они просто сильно устали от длительной прогулки, а он буквально засыпал на ходу от хронического недосыпа из-за тяжёлых тренировок накануне, почему и свалился в обширную мамину постель, даже не вымыв ног, а саму маму на утро никто и не ожидал. Девчонке пришлось прилечь рядышком, поскольку ей другого места никто не предложил. Наверное, надо ей было как-то позаботиться о том, чтобы попасть к себе домой, а ей не хотелось разлучаться. Ведь он даже не предложил ей повторных встреч на будущее. Никакого совместного будущего не предусматривалось, так она решила. Он нагло захрапел в маминой постели, забыв о девушке, чисто случайно увлечённой в гости, а она, обдумав возможную перспективу расставания с тем, кто явно не связывал с нею никаких дальнейших и совместных романтических проектов, решила задержаться до утра. А уж на утреннюю свежую голову преподнести ему себя как ту, без которой его дальнейшая жизнь немыслима. Конечно, Ксения ему нравилась, но не настолько, чтобы усложнять ею свою жизнь курсанта. К тому же она была несовершеннолетняя, слишком необычная, эфирный вымысел, а не девушка, притронуться к которой чуть грубее было невозможно. Так что для привычных уже отношений с девушками она не подходила от слова совсем. Да и сам грозный Воронов был её отцом! И вот этот эфирный вымысел вместо того, чтобы растаять, как ему и полагалось, улеглась рядом и уткнулась в его потную подмышку настолько привычно, что его сон и усталость мигом улетучились. Её невинность легла между ними третьим и непреодолимым стражем, так что дальше тихого воркования и пугливых прикосновений дело не зашло. А лучезарным утром налетела, как внезапная и тёмная гроза, мама и загремела, как и положено, раскалывая уши и мозг. Вот тут-то робкая девочка, просчитав мамину противоречивость, смеялась ей в лицо и ничуть не боялась подавляюще взрослой суровой фурии. А потом что-то произошло с самой фурией. Она лично выбирала подарки для Ксении, отдавая ему лучшие свои украшения для неё, считая невестой, посланной сыну – дураку свыше. Мать была щедра и, ругая людей, часто их жалела. Грубя, любила и, лаская, отвергала. Предсказать её поведение, угодить, было невозможно. Она требовала от человека подлинности, каковой бы она ни была. Но люди редко бывают полностью искренними, как дети. Да и дети быстро учатся играть на публику. И всё же Ксению она полюбила, как свою будущую дочь, и никогда не дала ей того понять. Об этом знал только он. А Лору не приняла. Она грызла его за ошибку даже тогда, когда ребёнок родился, словно он мог повернуть время вспять, и всё исправить.

«Верни Ксению», – умоляла она, – «Ксения всё простит. У неё тоже будут дети. А твоя как бы жена пусть отдаст ребёнка Паникину, он с радостью возьмёт. Она же выйдет замуж. Она не твоя, другая. Артём смирится, он же любит дочь».

Мать никогда не узнала, как Артём «смирился». Он обманом привез её к эскулапу – изуверу или подневольному человеку, чем-то ему обязанному. Тот дал девушке психотропный препарат, лишив воли и соображения, после чего и был сделан преступный насильственный аборт. А самой жертве, толком и не понявшей, чему её подвергли, любящий папа с его обманчиво добродушным лицом, а порой и с кроткой задумчивостью в лошадиных глазах, никакого пояснения так и не дал.

Пояснение потом уже дала ему Рита. Ксения не обратилась в Центр Материнства, как была обязана сразу же, поняв, что беременна, не встала на учёт, как положено будущей матери, и пропустила все сроки. Их первый совместный ребёнок был обречён появиться на свет уродом. Шансы хоть что-то исправить имелись лишь на самых ранних стадиях развития эмбриона. В её случае всё оказалось фатально запущенно. Так проявила себя наследственность некогда искалеченной матери. Последующие беременности вовсе не обязательно были бы столь же неудачны, вовсе нет! Хотя проверить этого Ксении так и не удалось. Она жили со своим мужем без детей.

И тем не менее, отец, не пожелавшие ничего объяснить своей дочери, повёл себя как лютый враг, не знающий пощады. Или же он был наполовину безумен, глубоко повредив структуру своей души в глубоком Космосе, о чём всегда подозревал Рудольф, но чего никто из окружающих не замечал.

Мама Карина так и не поняла, какую ненависть нёс в своём сердце человек «Череп судьбы» и к ней тоже. К той, которая посмела его отвергнуть, отказалась родить ему сына, как он хотел. Ведь родила же она сына увальню и «носорогу» Паникину. А ему отказала! Самого Рудольфа в детстве подбрасывал к облакам, ловил, и вообще много с ним играл. Зато и ненавидел потом с не менее выраженными чувствами. Вместо сына где-то в Москве у болезненной женщины родилась очаровательная кудрявая дочка, похожая на рождественского ангела со старинной открытки.

Мать не сразу, конечно, по причинам для него тайным, но загорелась мечтой об их соединении в браке. Она хотела стать тем рычагом, замаскированным под судьбу, чтобы привести в действие этот план. Но сам Рудольф того не знал. Ведь мать не могла ему ничего рассказать. А потом, когда план провалился, и Ксения попала под его обломки, она и себе самой не призналась бы в том, о чём мечтала. О милых внуках, рождённых именно Ксенией. И почему именно Ксения, а не другая?

В то утро, после того, как он вместе с Ксенией заночевал в доме матери, – и это была абсолютно невинная ночёвка, просто возвращаться было далеко, а они устали после длительной прогулки, – вернувшаяся мать разыграла возмущение. Наверное, решила провести воспитательную работу над той, кого не сочла потерянной для рождения качественного потомства в будущем. Не соотнося это будущее материнство необычной девушки с непосредственным участием в том своего сына, конечно, но ради будущего самого человечества. Уж тут у матери был собственный зоркий взгляд на подобные вещи, далёкий от всякой научности и скорее мистический. Девушка понравилась ей сразу же, но потребовалось какое-то время, насыщенное их взаимными стычками, чтобы странная женщина возжаждала заполучить себе столь же оригинальную особу в невестки, выражаясь архаичным стилем.

– Кыш! – прошипел он возникшим призракам, которые, как им и положено, радости не приносят никакой. Нэя с любопытством наклонилась над его лицом, пытаясь расшифровать странный звук. Прижалась к губам и замерла, тонко почуяв не сам образ, конечно, а лишь его отзвук, отсвет, невнятную тревогу. Он порывисто обнял её, но объятие не было успокаивающим или ответным, поскольку предназначалось не Нэе, а той самой эфирной, а потому и зримой лишь для него, девушке, что и вошла сюда без спроса.

– Не слишком ли был я самонадеянным, что выскочил из «Сапфира» раньше времени? – спросил он у себя, на что Нэя ответила, – Нет. Время без тебя было таким тягучим и давящим. Я плакала каждую ночь и боялась, что опять стану синей и бледной, как и тогда, когда в мой дом пришёл Антон и не узнал меня. Я сразу поняла по его взгляду, как он поражён моим страшным видом. Хотя он и уверял меня, что я ничуть не изменилась. Антон совсем как ребёнок в выражении своих чувств и…

– Замолчи! – потребовал он. – Куда тебя занесло?

– А тебя куда? – спросила она.

– Я-то здесь. Где же ещё? Ну, так идём к матери?

– Идём!

Когда улыбаться непросто

– Как прожорлива твоя маленькая Аэлита! – сказала Карина, любуясь на то, как Нэя поглощает с аппетитом запечённые яблоки, не отставая от Рудольфа.

– Мы не ели почти ничего со вчерашнего банкета у тебя, – ответил он, – да и то, я не ел вчера, ты же видела. Так был поглощён новым образом жизни, что было уже ни до чего.

Нэя, ловя её улыбчивый взгляд, радостно улыбалась жирными от еды губами и без особого аристократического этикета, чем всегда гордилась, чавкала запечёнными в гусе яблоками, почти жмурясь от удовольствия.

– Ну и прожорлива! – веселилась мать, – у них там голод, на их планете?

– Вроде того, – буркнул он, не желая поддерживать её насмешек над человеком, не понимающим чужого языка.

– Скажи, – спросила она, пребывая в благодушном настроении, – она миниатюрна, и что с лёгкостью налезает на твой большой фаллос?

– У меня нормальный, – он чуть не подавился её гусем. Полубезумный Воронов и столь же полубезумная мамаша, сложи они в своё время вместе эти свои нестандартные души-половинки, явились бы уже полноценно безумной парой, – их гармония вполне могла заявить о себе и таким образом. Об их давней безумной любви ходили легенды в ГРОЗ, о чём Карина благостно не подозревала, будучи далека и от России, и от космических структур.

– Я наблюдательная. Не думай. И я твоя мать. У тебя не может быть физиологических тайн от меня. Тебя всегда любили потаскухи. Они любят именно таких «гипербореев», – она издевалась над его увлечениями альтернативной историей в молодости.

– Мне кажется, это непристойности, то, что ты говоришь… вываливается за всякие рамки. Ты вообще-то в порядке?

– Да ладно. Любите вы все корчить из себя кого-то, кого нет на грешной Земле. Вы, мужики, нечисты и похабны, и в своих мыслях, и в своих действиях. И вся наша земная история, совершённая под вашим руководством, тому доказательство.

– Мама! – упрекнул он, чувствуя, как обожгло скулы от её, вот уж и впрямь, «похабных» вопросов.

– Тебе нравятся такие, узкие и миниатюрные? У неё и там всё миниатюрное? Я чувствую, что она не женщина, а космическая находка и воплощённая мечта для любого утончённого развратника. Чего бы ты и прилепился к этому источнику услады? Да ещё из какого-то инопланетного зоосада. Кто там жил? На их планете?

– Тролли.

– Ну вот. Я же и говорю.

Нэя опустила ресницы, розовея щеками. Она уловила как-то непристойность матери и самой беседы.

– С твоим-то опытом, с твоим гипертрофированным индивидуализмом и столь прилепится к девушке, это надо быть ей уникальной во всём. Если ты и Ксению отбросил, не жалея, это о чём-то и говорит.

– Опять Ксения! Жалеешь её?

– Да. Жалею. Она несчастна. Из-за тебя. Всю жизнь.

– Я что ли один на свете?

– Для неё? Ну и вопрос. Сам-то не знаешь? Каким же надо быть толстокожим, чтобы не чувствовать такого редкого дара, который тебе был послан, дара любви нежнейшей, тончайшей женщины…

– У неё муж, кажется. Да у неё и всегда были мужья! Тот же Птич. Он взял её, не глядя, и никогда бы ничего не понял, чей ребёнок мог у неё родиться. Чего папенька и всполошился?

– А ты? Смог бы жить, зная, что кто-то считает твоего ребёнка своим?

– Конечно. Легко.

– Я хочу, чтобы после галактической медово-млечной, и я уверена, недолгой прогулки с Аэлитой, ты женился на Ксении.

– Ещё чего! А с её мужем как?

– Нет у неё мужа. Тот для укрытия, для защиты, что ли. Найди её. Верни.

– Я её и не помню. Когда и было?

– Всё ты помнишь. Я хочу внуков.

– И как давно возжелала стать бабушкой? Артур уже взрослый. Будут скоро правнуки.

– Что мне Артур? Я же внуков от любимой тобою женщины хочу.

– Будут. Не завтра, конечно. Но, как и положено, в свой срок.

– От Ксении?

Рудольф смотрел в её ясные и совсем не смеющиеся глаза, не понимая всерьёз это или её очередная «игра на нервах», как называла такое поведение Рита, жалуясь ему на его мать.

– Ты по-прежнему дружишь с Ритой?

– Ещё чего! Нужна мне эта специалистка по лизанию мужских гениталий. Я уже в другом несколько возрасте. Научилась себя уважать.

– Не похоже, – разозлился он на неё за уклон их беседы, – а сама как? С отцом все дела сдала в архив жизни? Или же балуешься с ним по-старому?

– Хам ты, а не сын, – отрезала она.

– А ты кто? Если говоришь мне подобное же?

– Ешь, ешь, – мать, украшенная добрейшей из возможных своих улыбок, пододвинула Нэе тарелку с салатным листом и креветками, сваренными в каком-то диковинном фруктовом соусе. – Ешь, моя малышка. У вас на звёздах кто тебя этим покормит? Если раньше не умрёшь от несварения своего ангельского желудка. Так уплетать! – И ласкала её выпуклыми красивыми глазами на лицедейском насквозь лице. Нэя же благодарно ей улыбалась, не понимая всей глубины древней земной двуличности. На Троле женщины были проще, наивней намного, и глуповаты по сравнению с дочерями земными. Не так затейливы. У них же там была другая прародительница. И грехопадения никакого не было. Или было?

Рудольф начинал ненавидеть мать. Возвращалось старое. Внутреннее стенание от её интеллектуальных пыток и бессилия её остановить.

– Если бы сейчас здесь сидела Ксюня, ну, представь себе, – сказал он, глядя уже с отвращением на остов наполовину съеденного гуся. – Ты бы говорила нам в глаза, согласны ли мы искренне и честно открыть друг другу свой счёт, имеющихся у нас в разлуке партнёров и партнёрш, чтобы простить и воссоединиться в чистейшем союзе двух любящих сердец…

Именно это она и говорила нам, когда они пили чай с яблочным пирогом, сидя у неё в музее. Она милостиво разрешила им уединиться в подсобном хранилище, кажется. И Лора не была для неё тем препятствием, ради которого стоило бы и шикнуть на парочку, в которой она была замужем, а он женат. Они забрели в пустую, реставрационную мастерскую, напоминающую мусоросборник, Там стояла какая-то пыльная антикварная кровать, хотя нет, всё было вычищено, но ощущение пыли столетий не покидало. Ксюня смеялась, что из древних щелей той кровати того и гляди полезут мумии древних клопов, сосавших кровь у какого-нибудь там Людвига Баварского. Это было нечто! Провал в историю. Они и там ловили норадреналин…

– Тебе хотелось развести меня и Лору, но и Ксюню ты перчила, будь здоров! Она чихала потом всю дорогу от тебя, и не от пыли, а от твоего душевного перца. Эх, мама! Ты неисправима. Возраст не лечит твою злость. Как мог любить тебя отец? И любит, я уверен, до сих пор.

– Любит, любит. Каждый год засаживает своё семя в очередную жену и снимает урожай через девять месяцев. Как и положено.

– Завидно? Сама себе вырасти такой же урожай.

– Ты знаешь, сколько у тебя братьев и сестер? Не интересовался? Их хватило бы на заселение небольшой планеты. А в кого же ты такой? Но, правда, отчасти и разбавленный моим глубинным льдом. Так выражается твой отец. «Они сошлись – вода и камень, стихи и проза, лёд и пламень». Так писал ваш старинный гений.

– Это не о вас с отцом, а о дружбе двух мужчин.

– То есть? Ваш великорусский гений был нетрадиционной ориентации? А всё же удивительно, что не столь уж и многочисленный в настоящем народ был некогда велик, если верить информационным источникам. Да кто же не знает, насколько лживы все исторические источники.

– Да не трепись ты, музейный спец! Даже в святые скрижали наплюешь, просто проходя мимо! Чего ж ты работаешь там, где и сохранены чьи-то лживые вымыслы? Обслуживаешь их вещественные воплощения, создаваемые фальсификаторами – обслугой тех, кому и были угодны те или иные исторические версии…

– Всякому лестно думать, что он мыслящий наследник великой истории, а не игровая распечатка Вселенского Игрока. А ты для себя решил, кто ты? Русский немец или немецкий русак?

– Я русский.

– Русский, русский. Успокойся. Гордись и пой, как говорите вы русские. Вы обо всём поете, всем гордитесь в промежутке между очередным пароксизмом самобичевания.

– Мама! – Рудольф смеялся, не веря, что прошло двадцать лет со времени их разлуки. Она была всё та же. В перепалке они забыли о притихшей Нэе. – Ты всё та же! Но я рад. Оказывается, не так уж и много лет я отсутствовал.

– А ты что же думал, что за два десятка лет я впаду в старческую деградацию? Да ты шутишь! Я едва вошла в свою зрелость.

– Ксенэя? – спросила Нэя, – мою маму так звали. Я названа в честь мамы, но моё имя уполовинили, потому что я была младшая.

– Чего она там тренькает? – спросила мать, разложив по столу свои длинные и расходящиеся веером рукава. Она решила поразить сегодня Нэю своим оперением. Немыслимой расцветки платье, весь спектр цветов сиял на ней, как и ожерелье на её шее, собранное из разноцветных камней, матовых, но ярких. На пальцах блестели кольца с камнями, также разнообразных геометрических форм. Нэя была восхищена её красочностью. Но Рудольф уловил в одеянии матери некий издевательский подтекст, будто это был маскарад, в котором она и отводила свою душу. И если бы она надела на лицо и маску, он бы не удивился.

– Ты забыла корону или кокошник. Что там носила Хозяйка Медной горы?

– Какая хозяйка? Ваш русский фольклор? Почему Медной горы?

– Владычица земных недр. Дама в каменных платьях – Малахитница. Старинные русские сказы Уральских гор.

– Что-то вроде Кобальта – духа подземных сокровищ? Он ходил всегда в синем, кажется. Я не люблю такой цвет в одежде. Мне не идёт. Так о чём ты мне журчишь? – обратилась она к Нэе, – до чего же голосок хорош у этого блудного космического ангела.

Нэя улыбалась, не умея ей ответить. Но любой человек, попадающий в иноязычное окружение, кажется придурком. Рудольфу не было приятно, что мать позволяла такую развязность, какой не позволила бы никогда в присутствии человека постороннего.

– У неё мать звали Ксенэя. И она тоже Ксенэя. Но её имя укоротили, чтобы их не путать.

– Её и саму, видимо, укоротили и умом, и по размеру, – усмехнулась мать, – Откуда у них там земные имена? Или она блудное дитя такого же космического блудного скитальца, как твой отец и ты? У неё детские глаза. Может, ты остался верен своей тайной порочной замашке на несовершеннолетних девственниц? Ей сколько лет?

– Тридцать.

– Да ты что! Не дашь. У них нет старости? Они вечные?

– Есть там старость, и очень ранняя. Там всё очень плохо, на их планете.

– Естественно. В противном случае, как бы ты туда и попал? – мать устала от собственного фиглярства. Выдохлась, наигралась. – Как же смел мстительный «Череп зловредной судьбы» заслать тебя в такое место? На полжизни, если мерить это время старым эквивалентом времени. Да и так. Лучшие свои молодые годы – где ты растратил?

– Он был несколько не при делах. Так что зря ты, как и отец, его песочите по сию пору. Не был он в отношении меня таким уж и всевластным «Черепом судьбы». Там другие «черепа» проявились, кажется. Зато теперь я в высокой обойме, и уже никогда не буду ничьим подчинённым. Пусть и на маленьком спутнике, но я буду главным.

– Что мне твоя обойма? Отняли у меня сына на двадцать лет, лишили внуков. Тебя простой человеческой радости отцовства. Один Артур у тебя и есть. Да и то… – Она многозначительно помолчала, с подтекстом, но озвучить его не решилась. – И это у такого красавца? Не с троллями же тебе было размножаться? Не породил там троллят? Надеюсь, что нет. Ты же не дурак. Хотя ты дурак, и твоя нижняя голова всегда работала у тебя активнее верхней. А эта? Кого она родит? Видового же совмещения нет? Не может и быть. Удивительно, но она полностью земная по виду. А там, в своём сокровенном месте, она какая?

И вместо раздражения, протеста против вышедшей из берегов приличия матери, Рудольф от всего крена застольных бесед вдруг ощутил зверскую похоть к Нэе, будто и не было у них перед этим ничего, а он только что явился из «САПФИРа» после трёх месяцев разлуки. Мать перехватила его взгляд и сказала просто, как нечто привычное, – Идите, можете отдохнуть у меня. Чего вам тащиться к себе пешком. Аэролёт же вам я не дам. Самой нужен. Мне улетать пора. – Но и тут была ложь, не надо было ей никуда улетать.

– Пойдём, – Рудольф встал. Удивлённая Нэя решила, что у них с матерью произошла размолвка, и их выгоняют.

Но муж увлёк её в спальню своей матери, где стал быстро стаскивать с неё шорты, после чего обрывая пуговицы, стащил и блузку, плюхнувшись сам в одежде, распластав её под собою. Но словно очнувшись, быстро разделся сам. Это было столь сокрушительно и сильно, будто они опять, как в их первую ночь в чужой квартире, где за тонкой стеной чей-то ор и шум голосов. Но реальность сносило куда-то в сторону, и было всё равно. Нэю утаскивало, как в столб неодолимого торнадо, у тела не было веса и не было воли.

– Твоя мама, она же будет презирать меня, нас, за несдержанность… – она пыталась хвататься за край реальности.

– Раскрывайся! – бормотал он. И сказал затем чётко, – Ксюня!

Всё было так, как в молодости, и сумасшедшая несдержанность, и сила напряжения, готовая разорвать изнутри, если не дать ей тут же выплеснуться наружу раскалённым любовным извержением. Казалось, мать навела на него какой-то морок.

И Нэя, чувствуя все оттенки и малейшие нюансы его страсти, изучившая его давно, тоже стала совсем не собой, а кем? Кто эта Ксюня? О ком говорила ему мать? Произнося: Ксения, Ксения… Но разве было важно? Он же говорил, что не любил её в ту ночь их первого сближения, а захват всего её существа был точно таким же, как и тогда. И она подчинилась и, подчинившись, включилась в его новую игру. Неизвестно, где была та Ксения. А она, Нэя, здесь, в его объятиях, в его страстной власти. И это не он, а она уже полностью овладевает им и является его всасывающей в себя целиком, мощной океанической воронкой. И уже он терял свою волю и своё отдельное от неё, Нэи, существование ради её торжества над ним, над всеми, над неизвестной Ксенией, над гордой матерью, над призраком Гелии…

Самый сокровенный тайничок Карины

Рудольф забыл, словно в юношеской спешке, закрыть двухстворчатые старинные двери, и Карин невольно, нисколько этого не желая, слышала, поражающие её как некое откровение, любовные стоны сына и жалобный невнятный лепет блудной дочери Космоса. Она замерла, будто уличённая в чем-то страшно постыдном. Ей не в чем было его упрекать, она первая утратила самоконтроль, развязав свой, уязвлённый ревностью матери, язык. Опустившись до неприличия, влезла в интимные издевательские расспросы и насмешки над ним и над безмолвной спутницей, не могущей ей ответить. Даже и не понявшей её глумления. Придя в себя, она выбежала из дома. Села в свой персональный аэролёт и направила его в сторону сердца Альп.

Карина и сама не могла бы объяснить себе, что за настроение её обуревало во время так называемого званого обеда. Разве так ведут себя хозяева, пригласившие самых дорогих гостей? Давно уже уснув сама в себе, спев колыбельную своей собственной женской составляющей и, бодрствуя только бесполым своим, хотя и энергичным существом, она была погружена в нехитрую свою трудовую деятельность хранительницы музея, составителя каталогов, экскурсовода для любителей изысканной старины. Она входила в обширную и очень деятельную, хотя и в специфическом роде, сеть музейных центров планеты Земля. Насыщенная контактами жизнь не будила в ней её уснувшую «Аниму», её женскую самость в ней. Можно было бы сказать, что она жила, как монашка, но это было не так. Никаким подавлением, умерщвлением плоти, аскетизмом она не истязала своё цветущее тело, любя наряды, драгоценности, вкусную еду. Не изнывала в молитвах, не томилась, подобно Магдалине в размышлениях о тщете всего земного, с ужасом не прикасалась к праху былых королей, равнодушно взирая на их ветхие мантии и потускневшие венцы в герметичных витринах.

Охлаждение и отстранение от своего личного прошлого не было для неё тождественно осознанию его греховности или неправильности. Было и было. Какое уж сложилось. Чего в нём и рыться. Не музейное хранилище. Она не выгрызала чужую долю, не уводила чужих мужей, не плела недобрых интриг за чужими спинами. Вырастила сына, написала не один каталог, вернее, помогала это сделать искусственному интеллекту, посадила не одно, а много деревьев у своего домика, а также активно способствовала этому, когда то же самое делали роботы возле музеев, где приходилось ей работать. Жила гордо и достойно, как немец из древнего анекдота, всюду ходивший по гостям со своим достоинством. Ни перед кем не унижалась, за мужскую штанину не держалась. Никакое томление тела не было способно толкнуть её на потерю гордости и утрату своего врождённого, казалось, высокомерия. Она всю жизнь несла себя, как цитадель, лишь изредка открывающуюся наиболее упорному и достойному, на её вкус, представителю мужской половины человечества. А таких было очень немного, и всю почти жизнь прожила она прямой и гордой, как пальма у кромки пустыни, редко орошаемая ливнями любовных излияний небес. Зато и гнуться под их напором не приходилось. То, от чего она страдала в молодости, от внутренней тяжести, требующей своего облегчения и мало подчиняющейся доводам рассудка, было ею безжалостно изгоняемо из памяти, как только эта процедура облегчения происходила. Постоянный друг или муж нужен не был никогда. После того, после Артёма Воронова.

Но это был её самый запрятанный тайник. Она никогда его не тревожила, и если бы вдруг со скрипом и открыла, то ничуть не удивилась бы тому, что воды забвения, наполовину утопив его в себе, просочились в незримые щели и размыли все красочные образы, в нём хранимые, до мало различимого состояния. Она была не из тех женщин, что без конца туда лезут, в эти свои сундучки памяти, всё там перебирают, перетирают шелковой тряпочкой, меняют местами, стирают пыль и даже проводят реставрацию. Она закрыла их, да ещё и пнула их ножкой, в своё время до её чрезмерного уплотнения бывшей потрясающе женственной, никогда не худой или жилисто спортивной. Не прикасалась, но и не разбрасывала по ветру времени разорванные в клочки обиды и трагедии девушки, потом женщины. Нет. Она ничего не уничтожала в себе, но ничего и не лелеяла. Было и было. Быльём заросло, как говорят русские. Или поросло?

Поэтому, никому не рассказывая о себе и в себе не трогая ничего, она, пожалуй, и мало что помнила. И с искренним отчуждением проходила мимо бывших любовников, не узнавая их в лицо, кроме редких. Их было двое, – отец Рудольфа и тот, кто был её первым, а затем и виновником разрухи в её недолгом семейном счастье. Это был отец Ксении, Артём Воронов. Самой-то Ксении, понятно, в ту пору и не было, и мать её Ника тихо жила где-то, не ведая о своей будущей любви.

Карин посадила свой маленький двухместный аэролёт недалеко от старинной набережной, недавно отреставрированной практически в её прежнем историческом виде. Но что есть «прежний исторический вид», если географические места столь же текуче – изменчивы, как и сами люди, как и всё вокруг в самой Вселенной? Хотелось неспешно прогуляться, любуясь цветами набережной и гладью озера, идя к уютным песчаным бухтам в сторону Шильонского замка, законсервированного современными технологиями от разрушения. Он пребывал в незримой глазу капсуле-броне, как и многочисленные древние памятники и сооружения Земли из тех, коим посчастливилось уцелеть. Там до сих пор хранилась коллекция старинного оружия, и хранитель был ей знаком, тоже по слухам древний, чего нельзя было и сказать по его бодрому виду, – деятельный человек, всегда окружённый молодыми ассистентками.

Добредя до одной из бухт, она села на скамью, самую удалённую от людей и от берега. И вдруг, был ли тому виною особый свет, озаряющий озеро и бухту, или же древние и почтительные сооружения вдали, благородно и с рыцарским достоинством косящиеся в зеркало вод на своё нетленное и давно прошлое величие, но отчего-то сундучок её памяти в ней приоткрылся. Показался уголок невнятной картинки, она потянула его вверх, к свету…

Она ощутила прилив крови к лицу. Картиночка-то была не из пристойных. Всё под стать сегодняшнему разговору с сыном и внезапно на него накатившей страсти к Аэлите – блуднице. Что ей померещилось? Что вынырнуло из её внутренней консервации?

Балканский полуостров. Там много похожих бухт и древних строений, хотя там не Женевское озеро, а Адриатическое море. В очень похожей, уединённой бухточке они валялись с Артёмом на пляже. Отчего-то никого не было вокруг, никто не купался, и они не купались. Просто валялись. Она была стройна и женственна, отчасти полна на взгляд спортивных оглобель, которые кишели вокруг и всюду. Но Артёму она и нравилась за это, за нестандартность, он считал её роскошной и не велел ей худеть, грозя разлюбить. А над пляжем, на высоком берегу, строили что-то вроде летнего кафе. Поэтому и не было там людей. Шло обустройство нового пляжа. Артём был настойчив, и она поддалась его натиску, а увлёкшись, и сама забыла, что всё же день сияет, и люди могут появиться. Она была со стороны похожа на прекрасного палача, терзающего распластанную под ним жертву, которую словно душила незагорелыми полушариями грудей, закрыв ими лицо того, кто под нею умирал в судорогах. Почему со стороны? Да на верхней, нависшей над пляжем строительной площадке оказались люди, скрытые за снующими там роботами. Под прозрачной и уже возведённой зелёной кровлей возникли трое. Она их увидела, а Артёму было не до них. Двое даже не взглянули в сторону интимного чужого действа, ушли, но третий остался и досмотрел до конца.

Потом он пялился на неё удивлённо, застывая своим взглядом. Что было не с нею, а с ним не так? Ей хотелось спросить: «Тебе не даёт, что ли, никто? Извращенец».

Рассказать всё Артёму, он бы его избил, но вина-то была их, а не этого случайного низкого свидетеля. Их воля была предаваться страсти, его воля эту страсть созерцать, как кобелю, которому не достаётся ничего после вожака. Что это был за сорт людей, ей было неведомо никогда.

А сейчас она вдруг поняла это, как ей самой хотелось в доме низко, мерзко подглядеть за сыном и Аэлитой. Как она будет его любить? Но некая сила в ней самой шибанула её и вынесла за пределы дома, не дала скатиться в подлое подглядывание того, что третьему не предназначено. Хочешь, так и займись сам. Но ей с кем было и заняться? Паникин редок, а с другими? Она уже и стыдилась себя, утратила былое чувство собственного совершенства, внутренней уверенности. Паникин привычен, свой, сам всегда лез, и она снисходительно уступала, но страстно трепеща при этом всем своим существом, только делая вид снисходительной уступки, чтобы себя не уронить в его глазах. Выходит, ей было важно, как она будет потом обитать в его памяти? В каком ракурсе он её вспомнит? Останется она в нём притягательной или такой, о которую и взгляд, хотя и внутренний, можно покоробить? Нет. Если всегда навещает при своих редких налётах на Землю, значит, любуется, значит, хочет ещё. И не забывает. Хотя подруг у него всюду и всегда не переводится. Она это знала. Но она была для него особенной. Она этого хотела? Или это было так? И хотела, и было. И часто, в эти минуты с ним, к ней приходило раскаяние за свою уполовиненную, ущербную по её вине, свою одинокую полу жизнь – полусон.

Перед теми, кто нравился Карине в её жизни, надо было прогибаться, принимать позы подчинения, это как в сексе, невозможно всё время быть наверху, что за мужик, если всегда пассивен? Но быть вечной наездницей – спина устаёт, а подчиняться, расстилаться, пусть и временами, ей не хотелось никогда. Мягких же и покорных мужчин она не любила, не могла. Артём всегда говорил, что из неё вышла бы отличная космическая амазонка. Может, вышла бы, но вышла старьёвщица и замурованная в музейную келью мужененавистница.

«И чего я слоняюсь, как бездомная»? – возмутилась она и отправилась на площадку к своему аэролёту.

О том, как найденный мусор оказался нетленной ценностью

Она долго бродила возле декоративной колоннады у своего дома, удивляясь собственному безвкусию, вычурной фантазии, воспринимаемой в данный момент тоски и эмоционального упадка как жалкий выверт собственной бездарности, вообразившей о себе невесть что. Затем вошла в крытую колоннадой террасу не террасу, а скорее площадку, где села на угловой диван, тот самый, на котором сидела с Ксенией ночью, во время её странного визита. Что за блажь она вбила себе в голову, что имеет право навязать чужому дяде, о котором в сущности ничего и не знала, пусть и был он когда-то её сыном, свою волю, своё понимание его личного счастья. Свести его с этой клинической дурой Ксенией, у которой всегда вместо головы была декоративная фарфоровая болванка стиля какого-то забытого «рококо», или в этом роде. Внешних завитков много, а внутри полая пустота, пусть и оформленная изысканной позолотой. Что ей Ксения? Что ей эта Нэя, сексуальная кукла чужого человека – сына? Что ей Гекуба? Что она Гекубе?

В доме стояла тишина. И ей пригрезился в её релаксации маленький мальчик, топающий босиком по плитке террасы. Плитка была багряная, с белыми ископаемыми миражами былой морской жизни. Все думали, что это подделка под мрамор, но это был подлинный мрамор, оставшийся здесь с незапамятных времен, и лишь отполированный современными средствами до сияющего блеска, до синтетической новизны на вид. Кто был этот мальчик? Память о маленьком сыне, воспоминание об Артуре, однажды привезённом сюда длинноволосой Лорой, или мечта о будущем внуке, она не знала и сама. Да и не помнила она, если внутри себя, каким было у него тогда лицо, у Рудольфа. А с изображений и семейных архивных съёмок прошлого глядело какое-то не такое лицо, которое она помнила. Внешнее не совпадало с внутренним. Подлинное расплывалось, как уносимое потоком реки отражение. Но, вообще-то, ей хотелось девочку, внучку. Чего бы она ни сделала сейчас, чтобы рядом с Рудольфом ела её гуся с яблоками Ксения, а потом она бы пошла в её спальню, чтобы зачать там, в священной для них двоих и греховной для постороннего полутьме внука для Карины, но лучше внучку. Ариадну. Это было её любимое имя. Она разрешала бы ей перекатывать камни в своих бесчисленных ящичках, раскрывать мерцающие недра шкатулок и совать милые пальчики в её кольца и перстни. Играть с её ожерельями и даже увивать ими своих кукол, если у неё возникнет на них блажь. До сих пор есть девочки, играющие в куклы, и Ариадна будет такой, наделённой большим материнским потенциалом, чего не дано было ей, Карине. Почему?

Её мать была слишком стара, слишком поздно они с отцом породили её. Сколько им и было? Ужас, если по старым меркам, то это библейское чудо, случившееся со старухой Саррой, но ставшее заурядной прозой современной Земли. Кому она копила свои сокровища? Она отдала бы их своей внучке, высыпала бы на этот пол, как груду погремушек. Только бы она была. И было кому отдать всё, привить любовь и понимание камней, их загадочной безупречной кристаллической жизни.

И осознание, что этого нет, нет здесь Ксении, наполняло Карину пониманием своей ненужности никому в целой Вселенной. Она посмотрела в ясное безмятежное небо. Лучезарная красота и тишина окутывала мир вокруг. Сколько же вокруг на бескрайней земной поверхности живёт людей, и за ним, за удивительно – синим воздушным океаном атмосферы, за провалами страшной чёрной пустоты существуют космические колонии людей, но и там никого, кому она была бы нужна. Она сосредоточилась на Ксении, на той, кто сидела позапрошлой ночью на диване в белой трогательной кофточке. Вся она была словно бы не отсюда, а из какой-то ушедшей эпохи. Разноцветные фонарики окрашивали её кофточку пёстрыми бликами, и ей действительно подошла бы в тот миг карнавальная маска. Она не умела скрыть жалкие слёзы, вызванные её непониманием того мира, в котором она жила уже сорок лет. Двадцать лет из этих сорока, ровно половину, она провела в напрасном ожидании того, кто не хотел о ней помнить. Она уходила в темноту ночи, уходила в свою, неведомую Карине, жизнь. Какой она будет, длинной и томительной, или судьба одарит её, наконец, яркой насыщенностью чувств и событий? Другой любовью и детьми? Всем тем, в чем отказала ей в молодости. Но в тот миг Карине показалось, что краткий карнавал Ксении отшумел со всеми его фейерверками, буйством и нелепостями. И надо будет найти ей маску. Ту, венецианскую.

Тайны юности не подвержены тлению

Никогда и никому не выдавала Карина этой тайны, да и кому она была нужна? Но все знакомые, которым она была не совсем безразлична, и кто хоть иногда прикасался своими мыслями к её персоне, думали, что впервые она познакомилась с Артёмом на банкете в ГРОЗ – в разукрашенном по случаю Нового Года банкетном зале российского филиала Галактической Разведки Объединённой Земли. На самом деле это было их вторичное столкновение, и оно разрушило их брак с Паникиным, начавшийся так безмятежно и дружно, и гармонично длящийся до поры до времени. Знакомство же с Артёмом было давним.

Кем он был? Её первой любовью, партнёром по сексу? Вначале она его обходила, как досадное препятствие и умышленно фыркала, но потом всё произошло настолько быстро, настолько обыденно просто, как это и происходит у большинства. Или же у меньшинства? Как узнаешь?

Она не помнила ни названия отеля, где они жили, ни того купальника, что был на ней в тот день, не помнила имён тех, с кем дружила тогда, веселилась и обсуждала некие увлекательные темы, не помнила лица того соглядатая, преследующего её своим извращённым вниманием. Но помнила в подробностях все ласки Артёма, его слова и обозначения, которыми он её наделял. И свои ощущения, какие у неё были от него, тоже помнила.

Как-то за обедом в прозрачном ресторанчике, казалось, нависшем над морем, так как построен он был на скале, Артём посмотрел на неё с тем самым выражением на лице, какое возникло у Рудольфа, и тоже за столом, при взгляде на невинную по виду, но хитрую обольстительницу. Артём тогда вышел первым, и она пошла, словно он потянул её за невидимую верёвочку.

Он сказал ей просто, – Пошли купаться. Жарко.

Она пошла, зная, что её ждет, чего он хочет. И там, в той безлюдной бухте всё и произошло. Ей тоже хотелось, чтобы всё произошло. Было больно, но захотелось повторения, сразу же. Почему это было в бухте? Потому что она жила в студенческом отеле, и он тоже в мужском отделении. А в её комнате жила ещё одна девушка. Он также с кем-то обитал в тесном студенческом номере. Им было просто негде уединиться.

Тот ненормальный, кто подглядывал за ними, обычно сидел с нею за одним столом за обедом, он же с Артёмом и жил в одной комнате. Она так и не вспомнила лица того созерцателя, хотя и ненавидела его тогда. И как-то нарочно опрокинула на урода, встав из-за стола и уходя, бокал с красным виноградным соком, а у него были белые шорты и белая майка. Физически он, конечно, не был уродом, был вполне себе ничего, и, скорее всего, она сильно нравилась ему, как и Артёму. Но по своим личностным характеристикам он был, как жалкая карликовая планета – крошка, где-то болтающаяся в скоплении себе подобных на задворках Солнечной системы и не имеющих даже имени. Артём же был планетой – гигантом, этаким златокудрым Нептуном с мощнейшей и неодолимой гравитацией. Подобные ему, где бы они ни появлялись, всегда на виду, всегда ломятся по своей траектории к своей цели, сметая прочих в неразборчивую груду, если у тех вдруг возникнет заскок, толкнувший встать поперёк победоносного шествия космического титана. Тот, кто остался без имени и лица в её памяти, сам напросился к ней за столик во время завтраков и обедов. Она же вначале ела всегда в одиночестве, умышленно выбрав место ото всех подальше, в пустующем отдалённом и затенённом углу ресторанчика. И радовалась, что никто туда к ней не суётся. Все прочие любили тесниться даже там, где было вдоволь места – лишь бы потусоваться вволю. Смеялись, общались, пихались и обожали свою добровольную скученность.

Карина не являлась составляющим пазлом этого плазмоида, и её быстро оставили в покое. А тот не отстал и упорно садился к ней за столик, вёл утончённые, интеллектуальные беседы, вернее монологи, потому что она, в основном, молчала. Искала предлог садануть грубостью, но тот ловко увиливал и уклонялся, всё переводя в шутку, или деликатно поправлял неправильно сконструированную фразу, поскольку общались они на русском языке. Она сама дала к тому повод, объяснив сразу, что практикуется в овладении русским языком. Карин даже не помнила его имени. Он не знал абсолютно языка немецкого, и она беспощадно над ним, хотя и цедя редкие слова, издевалась, никогда не переводя тех обозначений, которыми его награждала.

Но именно в тот день, когда она решила избавиться от назойливого собеседника, мешающего вкушать ей с комфортом и в тишине, а если бы понадобилось, то и спихнуть его с насиженного без приглашения места, к ним и подсел Артём – его приятель на тот момент. И Карин сразу стало важно их присутствие за столиком. Она стала на каждый завтрак – обед приходить как на званный. Ждала их, волновалась, если они задерживались, радовалась и улыбалась, видя их появление в зале ресторанчика. Они вдруг стали неразлучны, буйно кудрявый Нептун и прилепившийся к нему его спутник. Для Карин же значение имел лишь русский богатырь, второй не воспринимался вовсе, даже как досадная помеха, он просто перестал существовать для неё. Что за пылинка там болтается на орбите великолепного объекта? Не различишь её. Она вела себя так, словно они с Артёмом пребывают вдвоём, в романтическом уединении, безумолчная болтовня третьего персонажа воспринималась как неразличимый фон, как звон посуды вокруг, как шум волн внизу. После первого и второго раза своего юношеского неодолимого сближения, (могла ли она помыслить, что будет оно настолько значимым для будущего стольких людей), они уже уединялись вечерами, где придётся. А встречаясь во время лекций, это был студенческий семинар, не общались и сидели, как посторонние друг другу люди.

Никто и не знал ничего, кроме того соседа. С первого же раза влечение было настолько сильным, что Карин подчинилась, не вскрикнув, и он ей сказал, ну, у тебя и выдержка! Он был уже опытный. И никакой любви не было, а только притяжение двух тел, и обостряющаяся всё сильнее потребность испытывать это ещё и ещё. Где придётся, где было возможно уединиться, и в море тоже во время купания. Ночью было особенно остро и необыкновенно. А любовь? Да не смешите, сказала бы она тогда. Любовь у неё началась только с Паникиным. Когда впервые в доме её родителей, увидев их фамильную коллекцию камней, Паникин стал дарить ей диковинные камни и кристаллы, где только можно добывая и приобретая их. В то время Артём был уже забыт.

Сразу после окончания семинара они разъехались, и Артём не подумал её навестить в Альпах, где она жила, а она дала ему свой контакт. Но он забыл её. Или же просто не захотел. И она его решила забыть. И забыла. Что и было-то? Другие были ничуть не хуже. А Паникин так и лучше всех. И ещё она помнила, как ей хотелось в то лето избавиться от своей девственности, которую столь оберегали в ней её родители и сумели сберечь до двадцати лет. Все её приятельницы, подруг у неё не было, гордилась своими романами и любовными приключениями, и только она гордо несла в себе свою тайную для всех и тягостную ей девственность. Никто её не любил, и она никого не любила. Высокая, прямая, полная, высокомерная, она глядела на всех выпуклыми зелёными и прозрачными глазами, будто находилась от всех по ту сторону незримого стекла. Все сверстники казались ей детьми.

И вдруг возник он, рыжеволосый, нет, скорее он имел ярко каштановый пигмент волос, гигант с глазами, в которых и не таился даже, а заявлял о себе поиск прекрасной половины, надобной ему здесь и сейчас. И все от него шарахались. И она делала вид пренебрежения, но исподтишка прикасалась к нему при малейшей возможности, и всегда старалась оказаться рядом, а прикасаясь, делала отсутствующее лицо, будто это случайно, и ей всё равно, к чему это она там случайно прикоснулась. К нему? К дереву или к стене, если в помещении? И купаясь, она гордо вышагивала в своем любимом розовом в белый горошек, – ага, вот и вспомнился купальник, – понимая, что ей тут рядом и в подмётки никто не годится, кроме него. Он пялился и слепнул, как от солнца, и стоял столбом, не смея подойти, едва они выходили за пределы ресторанчика, где совершали совместные и уже привычные трапезы, боясь её, как и прочие. И только тогда во время обеда не выдержал. На студенческие тусовки Карин не ходила никогда, почему-то считая, что это способно уронить её во мнении тех, кто туда таскался и визжал, и хохотал, и делал вид, как это невозможно весело. И гигант туда никогда не ходил. Он тоже был всегда особняком, не гордецом, но особняком.

На том семинаре были собраны студенты разных континентов и разных рас. Те, кого интересовала история средневековья, а таких было не так уж и много. С каждым столетием эта история неузнаваемо менялась, и какой она была в действительности, никто уже не знал. Поэтому космодесантник, интересующийся средневековьем, был и странен в толпе гуманитариев, болтливых и рафинированных, с прекрасно подвешенными языками. По ночам в той бухточке он ставил маленькую палатку, похожую на шатёр шамаханской царицы. Она входила в её глубину и падала на мягкий надутый и шёлковый пол в его ждущие нетерпеливые руки. Иногда они немного дремали там, а утром он убирал палатку в потайную пещеру, которую нашёл в скалах. Эта палатка и была их супружеским альковом.

Однажды все активно обсуждали многочисленные теории по альтернативной истории средневековья. В частности, вспомнили русского академика сталинской эпохи Морозова, «новую хронологию» Фоменко – Носовского, а также примкнувших к ним европейских историков последующих времен. Альтернативные безумства, как те самые заросли, возникнув, все разрастались и разрастались, отхватывая колоссальные куски в упорядоченном садово-огородном товариществе остепенённых историков. Те уже устали отмахиваться своими условными лопатами и подрубать тяпками досаждающие им корневища наглых пришельцев из мглы запутанной мировой истории. Те неустанно, с картами, с таблицами полуистлевших гороскопов, с письменными свидетельствами давно рассыпавшихся в прах свидетелей, доказывали, что античность и есть средневековье, а самой античности и не было. Это хронологический мираж, – сдвинутые вглубь времён средневековые события, следствие недобросовестных хронистов, оккультистов, монахов или ещё кого, исказивших хронологическую шкалу.

Все принимали активное участие в диспуте, кроме неё, ей было всё равно. На чьей стороне был русский богатырь в этой вселенской битве за прошлое, так и осталось неизвестным. Он спал, вздрагивая головой, выделяющейся среди всех своей непокорной отменной шевелюрой, когда голова эта слишком уж падала на грудь, и его не тревожили. Его вообще слегка презирали, как принято презирать неучей, затёршихся зачем-то в общество знающих людей.

Как-то он спросил, – Почему ты не любишь того, чем занимаешься?

– Как это?

– Не любишь историю, не любишь меня.

– Что же мы делаем тогда, если не любим?

– Ты выбрала меня, как племенного быка.

– Разве я хочу от тебя потомства?

– Жаль, что не хочешь.

– А ты хочешь?

– Да. Хочу. Красивых детей от тебя.

– Мне рано рожать детей. Я о них и не думаю, – ответила она. – Разве ты любишь меня?

– Я? – удивился он, – я не умею трогать девушек, если не люблю.

Спустя совсем небольшое время после того семинара, у неё погибли родители. Они попали в грозу над океаном, и решили посадить аэролёт, но сделали это неумело, неудачно, на кромке берега, и сильной бурей их выбросило в океан и разбило о прибрежные скалы. Паникин сразу перебрался к ней, в дом её родителей. Но о замужестве с ним она тогда не думала, как и о детях.

А спустя ещё время на площадку сел аэролёт, и она, замерев в своём садике, где возилась с садовыми культурами, любя это, увидела Артёма. Её всю пронзило. Огненный стержень прошёл вдоль её позвоночного столба и пригвоздил к земле… Стало нечем дышать. Сиял под солнцем его вдруг ставший лысым череп, под высоким лбом на невероятно красивом, резко похудевшем лице, под каштановыми пушистыми бровями ярко сияли радостью его неповторимые и зовущие всё так же, к той совместной радости, глаза. Что была за дикая идея так оголить ему череп? Тогда она не знала, что он непоправимо облысел в одной страшной экспедиции, попав на чудовищную планету, ставшую смертельной ловушкой для всего экипажа, исключая его и ещё одну коллегу – женщину. Им двоим удалось вырваться из инопланетного кошмара, заплатив своим здоровьем. Краткосрочная галактическая одиссея обернулась долговременным лечением, а он не решился сообщить сразу по прибытии. Или он боялся не выздороветь, или не имел никакого желания кого бы то ни было видеть рядом с собой в те дни, когда мир уплывал из-под него и переворачивался вверх тормашками, грозя остаться навсегда порушенным и не желающим возвращаться в человеческие рамки. Ничего этого она не знала. Откуда? Первым подошёл к нему Паникин.

– Вы кто? – спросил Артём грубо и неучтиво.

– Я? Мы живём тут с женой. А вам кто нужен?

– Простите, ошибка, – сказал он, став самой учтивостью, и улетел.

– Чей такой лысый пряник? Твой бывший друг? – спросил Паникин.

– У меня нет бывших. У меня только настоящий. И это ты, расписной тульский пряник.

– Если я и пряник, то ростовский. Донской. Ростислав Донской. Звучно? Хочешь, сменю фамилию? Будет у нас сын – Дмитрий Донской.

Карина с болью вспомнила ласковое обозначение, которым награждал её кудрявый весёлый богатырь, явивший себя вдруг печальным, худым и лысым после необъяснимого провала в их отношениях. «Мать Деметра» – так он её обозначал временами, намекая на то, какое изумительное потомство могло бы у них получиться. Да и исторический семинар по античной проблематике располагал к подобным шуткам. И имя Дмитрий, мужская версия Деметры было отклонено без обсуждений. Так и не удалось Рудольфу стать Дмитрием, да ещё и Донским.

И всё. Потом прошло много лет, прежде чем они встретились опять. К тому времени она уже по-настоящему забыла его. Но всё началось так же безумно, безудержно, как и в её юности. Паникин и сын Паникина для неё уже ничего не значили. И остановило это безумие только одно. К ней приехала по вакуумной сверхскоростной дороге болезненная девушка, откуда-то она узнала её адрес. Она умоляла оставить Артёма ей, любящей его, единственного, нужного. К тому времени он и сам утомил Карину своей захватнической властью, своей потребностью быть для неё всем. К тому же ей нужно было стать кем-то, вроде матери Деметры, вечно рожающей, вечно дарующей себя без остатка. Она не хотела больше детей и не хотела отдаваться вся целиком, ничего не утаивая для себя, ни мыслей, ни своих, не связанных с ним устремлений, желаний и потребности жить, как хочется ей, а не ему. Паникин себя не навязывал, любил только тогда, когда она того хотела. А этот навязывал и себя, и мысли, и всё остальное, занимая собою весь её жизненный объём вокруг, заслоняя окружающий мир, претендующий этим миром стать для неё. И поэтому оставить его глупой, не понимающей что её ждет, девушке, Карине было и легко.

– Я хочу детей от тебя, таких же роскошных как ты, как твой сын! – орал он, тряся её.

– Я не хочу. Никаких детей. – Тогда ей не хотелось, действительно, никаких детей. Есть один и достаточно. И то надоел, выгрыз весь нервный ресурс, беспокойный и крикливый, непослушный. Но была тайная причина всему, главная. Она не простила ему того, что он забыл её в то время, как она теряла сон, ожидая его появление, после тех дней и ночей в Адриатике. Но он пропал. С лёгкостью куда-то умчался, в свои страшные и звёздные миры, не попрощавшись, не считая её кем-то себе важной. Заставил искать других. Ведь разбуженная потребность заявляла о себе и требовала своего удовлетворения. И этого она ему не простила никогда. Прежде, чем найти Паникина, ей пришлось хлебнуть всякого мужского барахла. Обременить своё чистое прежнее и гордое пространство души, или как это назвать? Теми, кого никогда бы она не допустила к себе и близко, не будь её тоски и сосущего телесного одиночества. Да и не обмирала она по нему, как та девушка, утратившая свое личное достоинство, прибывшая выпрашивать человека, как умирающий последний глоток жизни. И не любила уже, как могла бы, наверное, тогда. И его облысение не имело ко всему никакого отношения. Лысым он был даже более экзотичным, и женщины никогда не были для него проблемой. Он так и остался тем необоримым в своем притяжении тяжеловесом Нептуном. Он метал свои мужественные молнии, ослепляя женские глаза и поражая их сердца, заодно подавляя большинство представителей рода мужского, благодаря чему легко и быстро совершил карьерный взлёт. Так же утратил он навсегда и свою весёлость, словно местом её прибежища была его настолько заметная даже издали шевелюра, но весёлый нрав не то качество в мужчине, от которого женщины теряют свой ум.

Побережье, на котором ветер надувал полы шатра, ушло в подсознание, как затонувший материк Му. Легенда, небыль. Он не захотел тогда всего лишь нажать браслет, объяснить ей своё отсутствие, важное или нет, но она бы поверила всему. И ждала бы прилежно. Но не нажал, не захотел. Решал, стоит или нет. Потом не захотела она, потом решила: нет!

Но в той бухте, – в их райской Лемурии, – всё было живо. Не исчезало. И ветер всё также надувал палатку, сиреневую и голубеющую внутри от проникающего утреннего света. Он экспериментировал над ней, она над ним, своим первым опытным образцом, прекрасным, послушным всему и невероятно выносливым к её экспериментам. Практика отменяла теорию, как часто и бывает. Она не ведала ни стыда, ни зажатости, зная, что она совершенство и дар ему. Гигант умирал каждую ночь в тончайшем, колеблемым морским дыханием алькове, будучи весь во власти белокурой несовременной красавицы, и бодро воскресал, едва утро проникало сквозь окошки и саму ткань палатки – их игрушечного ночного дома. От еженощных умираний и утренних воскрешений он похудел лицом и очень заметно фигурой, но был напитан весь от пяток до искристой, вихрящейся как молодая галактика, макушки сиянием влюблённого человека. Но таких сияющих там было много. Юный мир, все были заняты этим, так или иначе. Она, например, думала, что её место по ночам пустовало, но кто-то там уже и ночевал, освобождая свой номер для чьей-то ещё ночной жизни. В этом смысле жизнь и не меняется со времен этого необъяснимого и запутанного, тёмного средневековья. Да и, вряд ли, изменится, ведь тогда придётся прекратить своё ликование на Земле.

Что проку в насыщенном прошлом, если ты одна?

Сейчас Карина уже не была тем совершенным даром ни для кого, и ей никто не нёс никаких даров. Только Паникин редко-редко был подобен жалкому кулёчку нищих гостинцев, да и то из-за своей нерастраченной ещё щедрости, но уж никак не любви. Она даже представляла, как он фасует эти свои кулечки – подарки, решая кому и сколько сердечных щедрот туда отсыпать. Иногда, встретив нечаянно кого-то по пути к своим старым земным подругам, он мог отдать весь свой мешок целиком и одной, уже не вспомнив о других. Карина всегда делала вид, что она-то уж завалена этими дарами, и что его жалкий гостинец ей пустяк. Беру, мол, из милости к тебе, чтобы не обидеть, этакой небрежной и чуть брезгливой ручкой, чтобы подчеркнуть мизерность подношения. Не выдавая никогда, что эти крохи были у неё единственными. Но никакого трагизма в этом она не ощущала. Могла бы и так обходиться. Совсем без ничего. Спокойно. Естественно. Лучезарно временами. И это её спокойствие, и лучезарность временами, и давали Паникину повод думать о её пожизненной избалованности вниманием и пресыщенности им, но их редкие встречи всё равно продолжались. Они стали, как выдохшиеся праздники неким ритуалом, должны быть, даже если нет желания их праздновать. Может, у него в душе было и что-то другое, она не спрашивала и не лезла. Появлялся, и на время они опять становились родными. Но она знала, что Рудольф был его любимым сыном. Особенным. И не было в его жизни более лютого и не прощаемого врага, чем Артём Воронов, и не из-за себя, а из-за неё и из-за сына.

Она была уверенна, что их уже нет в доме. Но войдя в спальню, она увидела их спящими. Блудная космическая дева была прикрыта простыней до подбородка, виднелись лишь её розовеющие ушки и тёмные спутанные волосы. А Рудольф, как спрут обвил её руками и ногами поверх простыни.

Карина быстро вышла, всё же унося в себе видение редкой красоты своего сына, его золотистую телесную мощь, и зависть к ничтожной блуднице, кому он достался, пусть и на время, на кого столь тратится и страстно обнимает даже во сне.

Она заварила чай, когда он вышел, одетый и ясно-свежий, совсем таким, как просыпался тут в своей молодости. Она опять не сдержалась и подошла, прижалась к груди, обтянутой белоснежной майкой. И шорты были белые, и от этой белизны он и сам весь светился. Он, выспавшийся и довольный, удовлетворенный своей Аэлитой, благосклонно принял ласку матери. Погладил по волосам, чмокнул её в щеку.

– Мама, как у тебя уютно. Красиво, как и раньше. Вкусно ты всё же готовишь. Гусь был супер.

– Ради тебя всё. Готовит-то робот, но главное дело – настройка, знание ингредиентов. Вкусно было? Я и пирог сделала. Будем пить чай?

– Ну да.

Следом выплыло видение с глупой улыбкой, свойственной людям, не понимающим чужого языка. Волосы она просто обвязала своим шарфиком, ободком, сделав бант сбоку, и ей это шло. Она тоже выглядела чудесно. Тонкое лицо светилось счастьем. «Ишь, как ублажил», – опять разозлилась Карина. Похожа или нет её любовь на любовь земной женщины? Это было любопытно, но как узнаешь?

– Мама, – как ребёнок, учащийся говорить, произнесла Аэлита. Карин остановила взгляд на её розовых, блестящих, как турмалин, губах.

– Ах ты, космическая моя кошечка-бродяжка, – произнесла она ласково.

– Прекрасно, мама, люблю, – радостно ответила та на русском языке.

– Надо же. Какие успехи, – Карина увидела, что верхние пуговицы у Нэи на блузке оборваны, и она держала блузку рукой. Достав в соседней комнате булавку – брошь с турмалином, под цвет её сочных и нежных губ, Карина подошла к Нэе и заколола сама брошь там, где и требовалось. Чай пили молча. Пирог умяли наполовину, а остальное Карин упаковала им на вечер. Зачем он был ей нужен?

– Я уверена, – сказала она на прощание, – что вы будете моими частыми гостями.

Но они посетили её ещё раз, да и то в музее. Больше Рудольф к ней не приходил, и она тоже ни разу не приглашала его с Нэей в свой дом. Но часто вызывала его одного в музей, где у неё было небольшое жилое помещение, и там «играла на его нервах», если применять определение Риты. Нэю она запретила ему привозить к себе. А вскоре он и сам перестал с матерью общаться.

Дневники Нэи

Сон про старого лесника

Он перестал общаться с матерью. Карина внушала мне странное чувство. Невероятный интерес граничил с некоторым страхом перед нею. Я ей, вроде бы, понравилась. Но и настораживала её сильно. Я бы так определила её отношение: Ты хороша. Но насколько ты была бы краше для меня, будь ты подальше от моего сына. Она хотела для него какую-то иную жену.

Если внешне, то своей помпезностью, волнами пышных волос над высоким безмятежным лбом она напоминала… Ифису! Их сближало не только пышное оформление наличного облика, но и особое сочетание не сочетаемого, а именно, за внешней надменностью скрывалось простодушие. Не в том понимании, что в человеке присутствует некоторое недоразвитие, а как отсутствие фальши в проявлениях души в мире. Казалось бы, невозможность, но точно такая же, как и наличие Паралеи – родной космической сестры планеты Земля. И сколько таких звёзд и обитаемых планет может существовать в Галактиках нашей Вселенной, мы не узнаем при своём кратковременном воплощении в их звёздном потоке.

Возможности увидеть Карину в последующем у меня так и не возникло. Рудольф прекратил общение с нею, а сама она не проявляла активно выраженного стремления с ним общаться, а уж тем более со мною. Я спрашивала, – Когда пойдём в гости к маме Карине?

Он отшучивался, – В последующей фазе жизненного цикла.

На Земле я изменилась отнюдь не в обогащающем смысле. Я ощущала себя поглупевшей, постоянно утомлённой, а также возникли проблемы с памятью относительно прошлой жизни на Паралее. Даже все те познания, что были впитаны там, куда-то просыпались из меня или, правильнее, их поглотила некая загадочная пучина подсознания. Я не только внешне помолодела, но, похоже, и головой стала совсем юной. Я засыпала и просыпалась зачастую с пустой головой, хотя и в радостном настроении, как правило. Нажитого умственного и прочего ценного багажа словно бы и не было. Почему-то в первые месяцы ожидания мужа я не была этим озабочена, почему и не обратилась к Франку с разъяснениями, что натворил он с моей головой? И если такой ценой платят за повторную юность, я бы от неё отказалась. Мне чего-то не хватало при всём окружающем комфорте, можно сказать, благоденствии, помноженного на ночное блаженство – упоение любовью. Я как будто наполовину спала, видя красочные сны и не желая с ними расставаться, а в то же время где-то во мне тихо и здраво постанывала догадка, что это на краткое время.

Рудольф тоже изменился. Вначале он стал лучше, чем на Паралее. Потом резко хуже, словно бы он проснулся намного раньше и резко вышел из окутавшего нас совместно нечеловеческого блаженства, немилосердно порой, говоря иносказательно, тыкая и меня в бок, заставляя проснуться тоже. А я смотрела на него с полусонным обожанием, наполовину смежив веки, сквозь которые он был окутан лучистым утренним сиянием, и даже острые ощущения от сексуальных переживаний с сопутствующим тому столь же острым осязанием, не выводили меня из моей полудетской идиотии. Я только и делала, что всасывала его в себя, истощала, как вампир, замаскированный под диковинную нимфею с её бело-розоватыми лепестками, скрывающей в своей сердцевине болотный, усыпляющий дурман. Не зря он именно так охарактеризовал меня при первой встрече, не зря опасался слишком близкого приближения, не принёсшего ни мне, ни ему длительного счастья на Паралее.

Но, может быть, тут-то нам будет дано долгое и полноценное счастье? Может быть, адаптация к новой жизни порождала столь необычные ощущения во мне? Ощущения очень приятные, а всё же с тревожащим и холодящим, как микроскопические иголочки, осевшего куда-то на глубокое дно, льда. А там тайно кристаллизующегося во что-то, что реально поранит, когда вынырнет наружу, вспоров обманчивую поверхность с её игрой солнечных зайчиков. А для него, как выяснилось потом, адаптация к новым реалиям была откровенно не простой.

Он не узнавал свою Землю, то ли отвыкнув, то ли она реально уже изменилась. Он стремился втиснуться в эту жизнь, как в собственную, оставленную тут юность и, понимая тщетность обретения утерянного прошлого самоощущения, когда мир, что называется, по размеру, а все замашки по плечу, впадал в состояние, промежуточное между сильным разочарованием и лёгкой пока тоской. И вряд ли дело было во мне, в том утомлении и перенасыщении мною, как думала я потом.

Я же, как и положено юным эгоисткам, хотя юность-то была больше внешней фикцией, чем действительным состоянием души, не могла оторвать себя от него. Постоянно теребила и капризничала из-за всякой ерунды, даже чуя своим, хотя и притупленным, заснувшим, но чутьём зрелой и пережившей сильные страдания женщины, что длинного счастья с ним у меня не будет и здесь.

Сошёл его вечный загар, земная атмосфера будто поднимала его выше. Черты побледневшего лица стали тоньше, как и сама его фигура. Он весь вытянулся к бездонному синему небу, часто смеялся, пропала сумрачность в его глазах, – та, что впиталась в него в подземельях Паралеи. А земные свои тайные метания, как и прочие раздумья, он мне не открывал. И вначале я буквально столбенела каждый раз, видя его чужое лицо в ореоле светлых волос, отчётливо понимая, что на Паралее я любила кого-то другого. И не оставила ли я его там? А тут некая суперпрограмма создала мне кого-то едва похожего и даже иначе раскрашенного. Вложила в него прежнюю память, забыв главное для меня.

И дело было не в том, что он, будучи для меня всем, ответного «всего» мне не давал. Большая часть этого «всего» принадлежала загадочному для меня социуму Земли. Его ГРОЗ. Как ни стремилась я захватить его целиком, соперничать с колоссальной ГРОЗ не могла. Да ведь и на Паралее он отдавал мне лишь небольшую часть своего времени, а прочее всегда принадлежало его работе и его коллегам. И у меня там была моя любимая и значимая, как мне мнилось, работа, от которой он также меня отвлекал иногда, порой и через моё сопротивление его властному захвату и требованию полной самоотдачи. А тут ничего и никого, кроме нашего блаженного павильона, если сравнивать наш дом с колоссальным окружающим миром, да самого Рудольфа, заменявшего мне всё остальное человечество Земли, а также оставленное навсегда родное человечество Паралеи, каковым бы разноликим и несовершенным оно ни являлось. Да ведь и здесь отнюдь не все выглядели подобиями полубогов.

Я только сама себя ещё больше порабощала, проваливаясь в полную зависимость от собственных чувств, не умея справиться с вдруг ожившим во мне ребёнком, а Рудольф быть моим воспитателем и целителем не хотел. Да и не мог. Единственным человеком, кто с великой радостью взвалил бы на себя такую миссию по развитию маленькой и не во всём соответствующей земным стандартам инопланетянки, был доктор Франк. Но о нём я и не заикалась, как-то чуя, что Рудольф не хотел о нём и слышать. Неужели, ревновал к нему? Даже тяготясь мною в периоды возникающего иногда упадка настроения, он не собирался отказываться от меня, считая меня, пусть и обременительной, но невозможной одушевлённой роскошью, какой не обладал больше никто. Что же касается лингвистической Академии, то там меня обучал языкам робот, не обладающий даже человекообразным обликом, поскольку я сама отказалась учиться у странной имитации человека, навевающего на меня жуть, как бы ни был он мил и забавен. Возникающие иногда поблизости живые люди, как правило, были озабочены собственной загруженностью, не стремясь слишком тесно со мною подружиться.

Я спрашивала у Рудольфа, почему же самих землян, пока они не выросли и не набрались нужного профессионального опыта, не обучают роботы? На что Рудольф отвечал, что детям необходимо живое человеческое общение, иначе они вырастут душевно дефективными, а в более осмысленном уже возрасте для освоения тех или иных дисциплин возможно обучение и через посредство искусственного интеллекта.

Доктор Франк пока так и не дождался моего приглашения побыть нам вместе, – просто поговорить, пообедать или погулять, как он и предлагал в последнюю нашу встречу. Я была уверенна, что он ждёт моего обращения к нему, думает обо мне и переживает, как я там?

Я не знала о том, что доктор Франк Штерн через других лиц отслеживает всю мою жизнь. Что я нахожусь в его зоне ответственности. Просто я слишком мало была посвящена в тайны землян, в их технологии и возможности. Я думала, что никому здесь не нужна, кроме Рудольфа. А он для чего-то поддерживал именно такую мою уверенность, иногда и в грубой форме. Как я убедилась ещё на Паралее, он и здесь оказался нелёгким Избранником. Но выбор другого Избранника для меня был невозможен. Уже в силу моего происхождения из особого рода, где мой дедушка и отец были аристократами. Бабушка по отцу – бывшая жрица Матери Воды, а мама происходила от той, кто прибыла на Паралею с Земли ещё в те времена, когда подземный город находился в стадии строительства и очень многие пришельцы гибли. Отец моей матери также не был никому известен, включая и Тон-Ата, не видевшего его живым. Тон-Ат лишь обозначил место его происхождения. Планета Земля. Так что я имела самое прямое отношение к Земле и не являлась тут стопроцентно чужой. Мне было жаль, что я не смогу узнать, кто именно стал отцом моей мамы. Установить это смог бы лишь один человек, сказал мне доктор на мой вопрос. Он жив по сию пору, но делать этого не будет в силу своей нечеловеческой загруженности, бесполезности такого знания, а может, и по причине уже личной.

– Кто он? – требовала я у доктора с таким напором, как избалованная внучка у своего дедушки. – Скажите хотя бы его имя, того человека. Я сама, может, спрошу у него при случае. Вдруг столкнусь с ним где-нибудь?

Франк смеялся от всей души, – Мне нравится твоя самоуверенность, моя повелительница. А если я скажу тебе, что тот человек возглавляет саму структуру ГРОЗ? Пойдёшь к нему?

– Попрошу мужа, – ответила я. – Рудольф обязательно потребует у него раскрытия этой тайны.

– Рудольф никогда и ничего не потребует у него уже в силу собственной гордыни. А я, у кого такой гордыни нет, к тому человеку проникнуть не смогу в силу ряда причин, знать которые тебе не обязательно. Я к структуре ГРОЗ не принадлежу. Я профессионал другого порядка. Был у меня один знакомый когда-то. Человек очень уже старый. Древний человек, можно сказать. Вот он к ГРОЗ причастен напрямую, хотя давно там не служит. Вроде, он стал отшельником и живёт где-то настолько далеко за горами, за лесами, что найти его немыслимо. На это он сам же и наложил запрет. Чтобы никто не искал, если ему самому оно не надобно. Ну, а если случайно столкнусь с ним, то спрошу всё, что тебя интересует. Думаю отчего-то, что знал он твоего земного дедушку.

Я буквально замерла от столь неожиданной информации, что кто-то на Земле может помнить об отце моей мамы. – Я и сама бы пошла хоть пешком за эти горы и леса, лишь бы узнать…

– Да зачем тебе это, Нэя? Когда уже нет в живых твоей мамы, твоего отца? Да и деда твоего земного нет давно… Он же на Паралее погиб… Когда-то я сильно удивлялся привязанности Рудольфа к тебе, а когда узнал, что ты частично земная женщина, а частично такая же, кем была Гелия, удивляться перестал… – больше доктор не возвращался к этому разговору. И я не спрашивала уже, будто имя Гелии стало окончательной точкой той были, ставшей всё равно, что и небылью.

После этого разговора мне и приснился сон, где возник длиннобородый неласковый дед с пристальным взглядом светло-льдистых глаз. Одетый в грубоватую рубаху, заметно помятую, с пуговками у ворота, и в штаны из той же ткани, только выкрашенной иначе. Рубаха сероватая, а штаны тёмно-зелёные. Однотипность ткани я определила, уже исходя из своего собственного опыта по работе с текстилем.

– Звала меня? Спрашивай, чего узнать хочешь? – он ничем не напоминал Тон-Атом. То был земной дед, хотя и странный, непохожий ни на одного землянина из тех, кого я встречала или мельком видела.

– Что-то много дедов толкутся вокруг меня, – ответила я. – Вроде, я не старуха, чтобы постоянно привлекать к себе старцев.

– Наоборот, – совсем весело заулыбался призрачный дед, и сквозь белейшие снежные усы просияли вполне себе целые зубы. Правда, слегка желтоватые. Что говорило об их натуральности и почти волшебной сохранности в таком-то возрасте. – Молодость всегда привлекает старых. Чего нам на сверстниц-то любоваться?

– Франк говорил о тебе? – спросила я. – Ты глава ГРОЗ или ты тот отшельник?

Дед нахмурился. Льдистые глаза стали буквально ледяными, – Глава ГРОЗ, чтобы ты знала, мой враг. И таким же врагом был он для твоего дедушки, о ком ты узнать захотела. И видишь, как оно всё заплелось, ты выбрала себе в мужья того, кто как раз и ведёт своё происхождение от, пусть и косвенного, а погубителя твоего и деда, и прадеда. От Змеелова. Змеелов возглавлял одну из первых экспедиций на Трол, именно он положил начало строительству подземного города. А когда многие из прибывших землян погибли, он отрёкся от собственного друга и объявил, что события, ставшие причиной гибели людей, явились следствием самодеятельности твоего прадеда. Ему поверили, раз уж он числился тем, у кого безупречная репутация. А прадед твой таким вот образом оказался посмертным виновником гибели более чем половины земного десанта. Какой с мёртвого спрос? Все и постарались о том забыть. Твой дед был сыном того человека, кого и предал Змеелов. Он прибыл на Трол как командир одного из звёздных экипажей. Только дед он для тебя, а сам по себе он был юный совсем человек, дедом ему стать так и не довелось. Возможно, тогда тот проступок Змеелова был не так уж и ужасен, хотя негоден и безнравственен. Однако, потом его проступки стали предтечей его же преступлений. О чём тебе знать ни к чему.

– Почему ты сказал, что мой муж ведёт своё происхождение от твоего врага? – я, хотя и запуталась в его рассказе, кто дед, кто враг, а кто там был совсем юноша, кое-что уловила в его быстрой речи. На каком именно языке он говорил, во сне ясно не было. Скорее всего на языке Паралеи, иначе я бы его не поняла вовсе. Ни одного имени он не назвал, видимо, не желая усложнять своё повествование именами давно ушедших людей.

– Змеелов – дед твоего мужа. Не только живой и поныне, а влиятельный и здравый телом.

– Как же звали моего дедушку? – спросила я.

– Дедушку, – повторил он, усмехаясь. – Был тот дедушка гораздо младше тебя, внученьки своей. Звали его Радослав Олегович Трофимов. Отец его Трофимов Олег, от имени которого и произошло название вашей планеты, – Трол. Так у нас заведено. Первооткрыватель и даёт название новооткрытому миру. Не для тех, понятно, кто там обитает, а для нашей базы данных. Привилегия почти божественная, и думаю, что истинным Богам вряд ли оно и по нраву. Вот они, Галактические Боги то есть, мстят при случае самонадеянным своим порождениям.

– Боги не могут быть злыми, – не согласилась я.

– Они бывают всякие, как и мы сами. Поскольку их качества, пусть и божественные, примерно те же, что и у нас, только усиленные соответственно их мощи.

– Ты так говоришь, словно общался с Богами, – поддела его я.

– Может, и общался. Кто ж проверит? Кто поверит? Иди уж! – и он уже ласково подтолкнул меня в сторону от своего изукрашенного и будто кружевного, хотя и деревянного дома. Я обернулась. Сзади за поляной стоял сплошной лес, казавшийся золотым и звенящим от осенней листвы, прошитой кое-где колючей тёмной нитью хвойных пород. Оттуда мне навстречу шла девушка в зелёном костюмчике с пышными и ярко-каштановыми волосами, повязанными голубой ленточкой или шарфиком. В руках она держала охапку ярко-красных листьев. На таких же ярких губах улыбка, вызванная окружающим великолепием. На груди сверкало украшение, повиснув на цепочке. Украшение переливалось от красного к золотому цвету, как фонарик, и завораживало своей красотой. Я обернулась уже в сторону деда, но ни его, ни дома уже не увидела.

Девушка перестала улыбаться, подойдя достаточно близко. Я узнала её фигуру и волосы. Это была незнакомка из видения в Храме Надмирного Света. Только лицо её тогда скрывала маска. А теперь я видела лицо незнакомки отчётливо. Лицо той женщины из ресторанчика «Отдых в долине». Не такое юное, какой показалась издали её стройная тонкая фигура. Лицо женщины молодой, но зрелой годами, с очень красивыми глазами, будто чуточку утомлёнными или чуточку заплаканными. Под ними залегли голубоватые тени, как бывает от перенесённой болезни или от длительной печали.

– А-а! Одномерное отражение стало трёхмерной земной явью? Где же твоё красное платье, Лоролея? Пошла прочь! – крикнула она грубо, и я проснулась. О странном этом сне или видении я рассказала Рудольфу, как только возникла такая возможность, и он не удрал по обыкновению. Он уставился на меня так, будто я раскрыла ему тайну происхождения человека, а он именно эту версию и принял как достоверность.

Он нагнулся надо мною, вглядываясь сбоку в моё лицо, при этом лаская моё ухо. Он хотел вовсе не моих длительных повествований о снах. Он проснулся, как нарочно, с крепким желанием пообщаться другим способом, без слов…

То, чему я всегда радовалась, теперь мне только мешало, – Очень красивая женщина, только злая. Глаза как у дикой кошки. Она пришла ко мне, как та, кому я мешаю…

– Она назвала тебе своё имя? Кто рассказывал тебе о существовании этого деда, живущего в реликтовых лесах? Доктор Франк?

– Имя? – я задумалась, а потом ответила неправду, – Ксения.

На самом же деле имени названо не было, – Дед из леса кто? Почему она там гуляла?

– Это же твой сон, а не мой, – ответил он насмешливо. – У настоящей Ксении не может быть никаких теней под глазами, поскольку она и теперь не старуха.

Семейная жизнь, вовсе не бывшая таковой

– Ты ревнуешь меня к моему земному прошлому?

– Нет. В настоящем ты мой муж, который любит ночами меня, а не эту Ксению.

– И утром иногда тоже… Когда есть свободный часик, другой…

Я пыталась руками обозначить и удержать дистанцию между ним и собою, – Я прежде должна осмыслить, что есть приход этого старца? Он мешает мне настроиться на любовь. Да подожди же ты! – и я отпихнула его от себя.

– У неё, действительно, есть какой-то прадед. Жив до сих пор. Егерь, кажется. Он охраняет зверей и следит за лесом, чтобы тот не выгорел в случае чего. Не думаю, что она его навещает и вообще помнит о его существовании. Если она и обо мне давно забыла…

– Она тебя не забыла, – сказала я. – Только не выдумывай, что и сам давно забыл о ней. Я почему-то думаю, что она зашла в мой сон как раз из твоего уже сновидения. Раз уж наши сны так причудливо сплелись…

– Нэя, ты фантазёрка. Змеелов не мой дед. Эту чушь оставь при себе. У меня был дед Венд. Отец моей матери. Можешь сама у мамы спросить, как только мы к ней отправимся в один из свободных моих дней…

– Мы уже никогда к ней не отправимся. У тебя отчего-то уже нет свободных дней для меня.

– А ночи? Тебе мало? С учётом того, что я давно уже не юнец, одержимый гиперсексуальностью, ты могла бы и оценить мои невозможно напряжённые чувства…

– Я ценю. Только я про другое. Я хочу иногда всего лишь нашего прежнего задушевного общения, – я обняла его.

– Хорошо, – согласился он, идя навстречу моему желанию пообщаться словесно, как было у нас только на Паралее, когда мы могли болтать с ним до обеда, валяясь в постели. – Я очень послушный. Только учти, времени на всё остальное уже не будет. Здесь же не Паралея, где я был и царь, и бог. А здесь уж очень много других царьков и божков проявилось, отчего я сильно отвык.

– Ты не любишь свою мать. Или же не желаешь ей простить того невнимания, что она позволяла себе тогда, когда ты в ней нуждался. Но, что, если она была слишком занята своей неустроенной жизнью? Была слишком молода тогда, чтобы отказаться от своих женских поисков? Как же возможно не оправдать её теперь, когда ты стал давно уже взрослым? Что, если она любила, и любит тебя? Я же сама всё наблюдала. Нелюбящие матери так не смотрят на своих детей. Прости её. Сама себя она уже никогда не простит.

– Ты соскучилась по её ужасному гусю с кислыми яблоками? – спросил он насмешливо. – Можешь заказать себе точно такой же. В любом близлежащем ресторане на выбор и через несколько минут доставят любой заказ к твоему столу.

– Может, мне одной без тебя навестить её? – спросила я.

– Не стоит, – ответил он. – Ты не владеешь языком в той мере, в какой необходимо для застольной беседы. К тому же сама поняла, даже толком не зная языка, она ждёт к себе на званный обед только Ксению. Ей не нужны твои дети, даже если они у нас появятся. Ей не нужна ты.

– А тебе я нужна?

– В ближайшее время точно будешь нужна. Наш медовый месяц пока что продолжается.

– А потом?

– Потом суп с котом, – засмеялся он.

– У вас едят суп из кошек? – изумилась я, не зная такой вот поговорки.

– Где-то и едят. Откуда же я знаю. Земля слишком большая, чтобы я отслеживал кулинарные пристрастия всех рас, населяющих планету, – он продолжал смеяться. – Если же быть серьёзным, к чему ты и призываешь, то увы! После медового месяца придут рабочие будни. Я буду скоро очень занят, и не смогу возвращаться в наше уютное гнёздышко так часто, как теперь. Да я уже впрягся в рабочий режим. Но слишком уж люблю тебя, что не имею сил оторваться… – он обнял меня и полез ласкаться.

Часто по утрам Рудольф разглядывал меня так, словно не понимал, откуда я? Кто и для чего навязал ему странную сожительницу, в общем-то, не особенно ему и нужную? Но раз уж наличествовала такая данность, он её и принимал. Иногда любовался, осязал и играл, после чего забывал в течение длинного дня, как о никчемном, пусть дорого-красивом, кем-то всученным сувенире на стеллаже пустого временного жилища. А обнаружив вечером, искренне удивлялся, что это тут торчит? Что пытается украсить там, где никто не собирается обитать долго? И уж тем более, навсегда.

Так происходило, когда он возвращался из своей Москвы, какое-то время тараща на меня свои вопрошающие изумрудные глаза, каковых не могло быть ни у кого. Иногда мне так и казалось, что вся его неодолимая магия сосредоточена именно в его глазах, поскольку физическая его красота, в общем-то, не являлась среди существ Земли такой уж уникальной. Меня накрывала обида и чувство заброшенности. Поэтому я тоже скрывала радость, когда он входил, явно ожидая, что я брошусь ему на шею. Не дождавшись, он так и оставался с немым ворошением в глазах, но уже по другому поводу. Может быть, ты обнимешь меня?

Я оставалась стоять на месте, но протягивала к нему руки. Я вдруг ощущала себя той самой девушкой-куколкой, что украшала наш бедный быт в моём доме детства на Паралее. Узорчатой статичной формочкой, чьё предназначение развлекать зрение отдыхающего, скучающе-созерцающего человека. Я меняла красочное узорочье, переливалась в световом потоке и тянула фарфоровые ручки к тому единственному зрителю, кто ко мне захаживал, поскольку не было мне дано особого-то выбора. А зритель-созерцатель обходил меня со всех сторон, мысленно вопрошая; кто ты, чудесная ненужность? А ты? – посылала я ему такой же телепатический ответ-вопрос. Тем не менее, факт наличия заметной безделушки в доме есть, выбросить нельзя, поскольку вещичка не только красивая и трофейная, но и живая.

Взаимный странный телепатический обмен неразрешимостями всегда перетекал во взаимную и счастливо разрешаемую страсть. Звёздная безделушка полностью овладевала земным человеком, перекачивая его, накопленную не без труда, силу в себя и трансформируя её в собственную эгоистичную радость. А поскольку в его понимании душа и интеллект были у меня ущербны, – всё же он не отказывал мне в их наличии, – придя в себя, он ласково обзывал меня «звёздным вампиром».

– Если тебе так хочется, я стану, кем угодно, – ласкалась я в ответ, светясь от переполнявшей меня и выкаченной из него энергии, как считал он. Я-то была уверенна, что наше обогащение счастьем происходит взаимно, поскольку он тоже светился от любви. Нам и ночника было не надо, помещение было буквально наполнено нашим совместным сиянием-излучением, не грубо радиоактивным, конечно, а особым тонко-полевым.

– Я однажды не выдержу и просто умру, – иногда говорил он.

– И мне иногда кажется, что я не выдержу и умру, – отвечала я, продолжая сиять в ночи.

– Я от истощения, – он умолял о жалости к себе.

– А я от переизбытка счастья, – отвечала я жестоко.

Первое путешествие по Москве.

Он взял меня с собой в Москву! Описывать этот, даже не город, а страну, можно бесконечно, но моя повесть всё же не путеводитель. Мы шли с ним по неописуемо великолепному, широчайшему проспекту, и он рассказывал, что когда-то вся его центральная часть была запружена чадящими колымагами, очень похожими на те, что есть и на Паралее. Люди вынужденно теснились к домам, дышали бензиновыми выхлопами и в ушах гудело от переизбытка различных шумов. А теперь! Он разводил руками широко-широко и радовался тому простору, что доступен всякому. Хоть бегай, хоть прогуливайся неспешно.

Возле ажурной решётки, обрамляющей сад, в котором просматривался удивительный дом с колоннами, сидела девушка в оранжевом платье. Её светлые-светлые волосы были заплетены в длинную косу. Она сосредоточенно рисовала что-то угольным карандашом на небольшом раскладном мольберте, сидя на раскладном же стуле. Я подошла, не удержав любопытства и заглянула, что она рисует. Это был вид того самого проспекта, где мы и находились. Вдали виден был монумент, напоминающий стрелу, где вместо наконечника устремлялся ввысь человек.

– Он кто? – спросила я у девушки. Она глянула на меня. Лицо её вовсе не поражало красотой. Обычное такое лицо, но юное и уже потому очаровательное. Только волосы и были её украшением.

– Он первый человек, достигший звёзд, – ответила она. – Так считается. Вообще-то это символ, а не реальный человек.

– Вы художница?

– Нет! – она засмеялась. – Всего лишь решила вспомнить уроки рисования в школьном городке. Настроение такое… моя работа не даёт мне творческого удовлетворения, так скажем.

– Так найдите себе работу, чтобы давал такое удовлетворение.

Она задумалась, – Это легко сказать, но трудно осуществить. Я хорошо рисовала, танцевала, но не хватало каких-то глубинных усилий, чтобы достичь совершенства в том или ином виде творчества. Этому же всю жизнь надо посвящать. А мне было лень. Да и теперь лень! – она опять засмеялась. – Мне намного интереснее болтаться по лику Земли и пялить глаза на географические красоты или же на красоты другого рода. Уж не буду озвучивать. Держи! – она протянула мне рисунок, – на память.

Подошёл Рудольф и взял рисунок из моих рук. В этот момент к девушке прибыл вызванный общественный аэролёт. Она ловко и быстро сложила своё любительский мольберт, стул и, тряхнув своей косой, забралась внутрь. Мелькнули её длинные и очень стройные ноги. Оранжевое платье открывало их значительно выше коленей, напоминая, скорее, длинную бесформенную мужскую рубашку. Рост девушки оказался очень высоким. И я вдруг впервые ощутила себя какой-то ущербной внешне, тогда как прежде меня устраивал и мой невысокий рост, и моя миниатюрность тоже. Так произошло потому, что Рудольф не отрывал пристального взгляда от этой девушки, буквально поразившей его. Но чем? Не настолько она и была хороша. Разве что волосами.

Аэролёт взмыл в воздух, а мы остались. Он посмотрел на подаренный рисунок и поставил его на каменную основу для ажурной ограды. – Дилетантская фигня, – сказал он. – Пусть тут красуется.

– Тебе понравилась девушка? – спросила я.

– Какая девушка? – спросил он.

– Художница.

– Какая же это художница? Мастер Мазилкина. Да я её толком не рассмотрел. Коса, пожалуй, хороша. А так… Матрёшка трафаретная.

– Чего же пялился?

– А надо было зажмуриться? – он засмеялся. – Смешная ты, Нэя! У меня особенность такая, как и у матери. Пялимся, а при этом блуждаем в своих мыслях.

– И где же блуждали твои мысли?

– Они блуждали вокруг того, не поесть ли нам, как говорили на Паралее, в ближайшем доме яств?

– Я хочу посмотреть тот отель, где ты временно поселился, – попросила я.

– Не стоит время тратить. Павильон ожиданий, не на что там смотреть. Место для ночлега бездомного космического бродяги всего лишь.

– А если я устану? – спросила я.

– Так на что-то же у меня и есть скоростной аэролёт, заработанный тяжкими трудами на Паралее. Не успеешь и задуматься, как окажешься у себя в альпийском заповеднике.

Мы направились к площадке, где мы и оставили его персональный аэролёт. Он сказал, что обедать мы будет в одном из ресторанчиков Москвы, расположенном на берегу реки, носящей то же самое название. А потом ещё и побродим по живописным берегам.

– Кто знает, Нэя, не встретим ли мы там твою старую знакомую?

– Кого же?

– Так Мать Воду, – он засмеялся.

– Земная Мать Вода меня не знает, – ответила я серьёзно.

– Как же нет? Если ты каждое утро и каждый вечер совершаешь водные процедуры.

– Но ведь душа Мать Воды живёт в природных водоёмах и реках. А вода, что течёт по трубам, это, это… – я не нашла слов для объяснения, что это.

– Её душа не имеет привязки ни к одной из точек земного пространства. Она присутствует в каждой капле воды, – он продолжал смеяться, – Не исключая и нас самих, если уж мы состоим из воды тоже. Ты и есть моя Мать Вода, а я твой Чёрный Владыка. Похотливый, необузданный, сверхплотный и злой!

– Ты не злой, ты всего лишь очень капризный, – всё также серьёзно ответила я. – В каждом человеке на всю его жизнь остаются те характерные черты, которые и были преобладающими в нём когда-то в детстве.

– Я приготовил тебе сюрприз. Я отвезу тебя после ресторана в гости к моему отцу! Почему-то уверен, что ты полюбишь его. А уж он-то любит тебя уже заранее. Спроси, зачем же тогда мы пойдём в ресторан, если собираемся в гости?

– Зачем?

– Затем, что у моего отца даже мыши давно превратились в засохшие мумии в подвале его дома. У него сроду нет в доме еды! Даже чай лишь в пакетиках, завалявшихся из прошлых десятилетий, уж точно. А кофе он не пьёт. Ну, если бублик окаменевший, если повезёт, то найдёшь. Он бублики любит с чаем. Когда я в прежние годы жил в его доме, то пользовался курьерской доставкой еды. Он возвращался и ругался, почему я не оставил ему хотя бы минимальный запас продуктов? Соли, шоколада-сахара, сух-пайков, консервов и прочее из набора для турпоходов? Он до жути консервативный и не любит общепитовскую еду. Любит готовить сам.

– А его жена?

– С жёнами у него проблема. Они вращаются вокруг него хороводом, но он-то остаётся один-одинёшенек.

Таким вот образом, в мою земную жизнь постепенно входили неизвестные прежде земные персонажи.

Неописуемый и такой хороший Ростислав

Он старался никогда не говорить о Паралее, о том, что было на острове системы «САПФИР», где восстанавливались космические десантники. После трёхмесячной разлуки к нам вернулся медовый месяц, так на Земле называют первое время любви между влюблёнными. Я уже не вспоминала Паралею. И Антон перестал мне сниться. Об Антоне напомнил сам Рудольф, сказав, что мы должны навестить его маму в Подмосковье. Её звали Елена. Там же в Подмосковье жил, когда возвращался из своих купольных космических поселений, его отец Ростислав.

Ростислав не раз говорил Рудольфу, – Зачем ты внушаешь ей чувство неполноценности? Она прекрасна.

Рудольф часто высмеивал меня при отце, – Она выглядит недоразвитой. Но там я этого не замечал. Они все такие. С кем было сравнивать?

– Ты же выбрал её и привёз на Землю. Зачем?

– Трольцы были не так примитивны, как могло это показаться сразу. В отличие от нас они обладали колдовским воздействием на нашу психику. Мы не верим в магию, колдунов, у них же всё это процветает. Отсутствие же рационального объяснения с нашей стороны не отменяло наличия в их жизни странных явлений. Не исключено, что она опоила меня какой-то дрянью, или как-то ещё воздействовала на зоны моего мозга, ответственные за сексуальное влечение, – и было непонятно шутит он или говорит серьёзно? – Но видишь, она затмила для меня всех земных красавиц.

– Чего ты выбрала его? – папа обращался уже ко мне, – брось его, пока не поздно. Прилетай к нам в купольный город. У нас столько добрых парней. Я найду тебе настоящего мужа.

– Давай, давай, соглашайся! У них там каждый второй рождается серым и головастым, с тонкими ножками. Особое воздействие местных планетарных условий. Как и у вас много было подобных красавчиков. Людей похожих на нас, земных обитателей, трольцы считали мутантами, или потомками мутантов.

Я смотрела растерянно, понимая, что у них какие-то свои давние разногласия, а я была лишь поводом. Рудольф долго после этого не хотел ехать к отцу, хотя отец настойчиво приглашал его.

– Да ну его! – говорил он с раздражением, не желая ничего объяснять мне. Но, всё же, мы несколько раз летали в Подмосковье к его отцу. Что касается меня, отец Рудольфа очаровал меня с первой встречи. Передо мной возник постаревший двойник моего мужа, так можно сказать, если брать внешнюю фактуру. А так он был добродушен, простоват и вообще весельчак. Он сразу подбросил меня как маленькую к потолку. Силён он был, как и Рудольф. Глаза излучали родную доброту, и мне было просто и хорошо рядом с ним, будто я знала его всю жизнь. В нём было то, чего не доставало Рудольфу, а именно открытость и легкость в общении со всеми. Я сразу увидела, как любит он Рудольфа, а Рудольф его не очень. Они долго обнимались, а потом говорили и говорили бесконечно, забыв обо мне. Но под конец он устал от проявлений отцовской нежности, и стало очевидно, как далеко развела их жизнь.

Не могу сказать, что меня поражали земные жилища, они были похожи на те, что я видела и в «ЗОНТе», у Антона, у самого Рудольфа. Они были настолько же удобны, насколько и просты, даже однообразны и скучны. Рудольф объяснял, что это от того, что роскошное убранство никому не нужно, а так оно и не возбраняется. Люди мало проводят времени в своих личных жилищах, в основном там спят, а досуг и отдых проводят в разных интересных местах. Жизнь настолько насыщенна интересной деятельностью, общением, работой, совместным отдыхом, что индивидуализм, замкнутость имеют место лишь в редких случаях. В отличие от прошлого, когда это чувство отгороженности людей друг от друга было повсеместным, что и приводило к эпидемиям массовых психических заболеваний, самоубийствам, и преступлениям особого рода, не связанным с экономическими причинами, а именно продиктованных ненавистью к своему ближнему. Индивидуализм в основном имеет место у старых и уставших от жизни людей. Им часто бывает свойственно коллекционирование, как его матери, например. Камни заменяют ей людей. Часто бегство от жизни и от других людей – признак изношенности биологического ресурса, его слабости, или ещё какого-нибудь глубинного изъяна. Человек, сидящий в своём жилище, как крот в своей норе, это всегда откат в сторону деградации личности.

– Твой отец не похож на старика.

– Он и не старик. Ему нет и семидесяти лет. Знала бы ты, какой он неисправимый ходок, а вернее, летун.

– Как это? – спрашивала я.

– Ну, так, – и он смеялся.

Оригинальный дом папы Ростислава

Гостиная у Ростислава выглядела очень оригинально, оформленная под имитацию инопланетной пустыни. Просторное, практически пустое пространство, почти без мебели, а та мебель, что находилась в самой большой и центральной комнате была искусно замаскирована под скалы. Мы с Рудольфом свалились на такую мягкую скалу – диван и радовались его дикой выдумке.

– Вот, – сказал Ростислав, – здесь я пребываю в своём инопланетном ландшафте, а там, наоборот, я живу на Земле. У меня, например, дом там стоит как бы на берегу Дона. Я сам придумал такую голографию, когда соорудил свой дом под куполом. Я, если говорить старинными понятиями, донской казак. От этих корней наша с Рудольфом мощь и сила. А также непокорный нрав, воинственность, мужественность, но подобные качества считают за атавизмы, за архаические пережитки. Я никогда не молчал перед выше стоящими, если те не правы, и не мирился с несправедливостью, это да. А ты думала, что у нас живут сплошь прекраснодушные люди? Сколько я из-за этого потерял в своей жизни важных позиций! Но не всё человеку в себе подвластно. А мать его – она холодная и рациональная, хотя сейчас она впала в какую-то непонятную мистику, став чуть ли не аутистом.

– Общаешься с ней? – спросил Рудольф.

– Да так, – Ростислав не ответил ни да, ни нет, не пожелав развить тему.

– Вот видишь, – он взгромоздился на скалу-диван, обняв меня, – какую гремучую смесь породили мы с его матерью Кариной тебе на муку.

Рудольф пихнул его, и они оба свалились на пол. Пол был гладким, но казался марсианской поверхностью, усыпанной обломками и рассыпавшейся в пыль древней структурой Марса.

– Откуда у тебя такая дикая фантазия? Дом – пустыня? – Рудольф лежал пластом под могучим отцом, превосходящим его.

– Ишь, хитрец, уходишь от поединка? Знаешь, что отец сильнее. А почему? Здоровый дух – здоровое тело. А ты? Проторчал в подземелье гномов и сам захирел. Что твоё богатство, то бишь карьера? Ну, купил аэролёт, а я и в общественном летаю, мне хватает на это, и горя не знаю. Или у тебя клеть не та же, что и у всех? Да на кой чёрт человеку пыхтеть ради того, чтобы карабкаться куда-то вверх, даже не зная, кто там и торчит? А если там, вверху, сидят вовсе не люди? Не такие, как мы, во всяком случае? Ходят такие слухи. И те, кто туда добирался, теряли интерес к жизни и вообще любые устремления. Меньше знаешь – лучше спишь! Однако, ты нашёл удачу в том царстве троллей. Эту девочку.

Отец слез с Рудольфа, со смехом наблюдая, как он инстинктивно отряхнулся, пол был чист, но иллюзия была потрясающей.

– Зачем мне фантазии? – переспросил отец, – да так. Друг у меня работает в Центре дизайнерских разработок бытового сектора. А я и не против. Валяй! У меня логово всегда почти пустое. А твоя жена ведь художник по одежде? Вот и устроим её туда, там разработчиков лишних нет. А у неё дар. И фантазия её развилась в иной, неземной среде. Она создаст то, чего никто не сумеет, кроме неё. Некий гибридный продукт, сплав двух цивилизаций. Она сделает там карьеру, как ты это любишь. Или ты не любишь карьерных женщин?

– Ей нельзя сейчас работать. У неё сложный период адаптации. Она под наблюдением. К тому же мы хотим ребёнка, ей необходимо максимально себя беречь, отдыхать и не тратить нервный ресурс.

– Да? – поразился Ростислав, – такое возможно? А кто родится? Ну, в смысле, какой ребёнок? – он смущённо умолк. Рудольф насупился:

– Договаривай. Ты, как и мать. Родим мутантов? И будем родоначальниками новой расы мутантов?

– Ты что?! Кто мог такое сказать? Она же по антропологии от нас не отличимая. Я что, не вижу это? И потом. У вас соответствие по генотипу. Я знаю. Выяснял.

– У кого это?

– Чего ты злишься? А мать, да, она волнуется.

– Она это умеет? Волноваться за меня? Не смеши.

– Она, какая ни есть, твоя мать. Ну, извини, что такую тебе выбрал.

– Да ладно, – уже миролюбиво сказал Рудольф.

Ростислав – оригинальный Булат-балагур

– Змея Горыновна, слышал я, опять взяла тебя под свою опеку. Психолог! Имеет на себе клеймо высшей пробы. А как-то не верю я в её высокую квалификацию. Замечал давно, чем выше уровень этих специалистов того-сего-всякого-инакого, тем ниже их реальный профессионализм. Она ведь в ГРОЗ, собственное логово имеет. Некий сектор психологических исследований и разработок по гармонизации личности.

– Кто? – Рудольф сразу напрягся, и я это ощутила.

– Да эта, дочь мирового советника из некой мировой организации, давно почившей, как и он сам. Фамилия его у меня выветрилась из головы. К чему и помнить? Наше же ГРОЗное высочество возле себя её держит, – произнесено всё было с нескрываемой насмешкой. – Помню лишь, что он и был разработчиком версии идеального платоновского государства в современных реалиях. С кастой высших мудрецов, тайно обладающих возможностью продлять себе жизнь. Это я добавлю к твоему сведению.

Ростислав стал хмурым, весёлость погасла, и я увидела, он вовсе не так молод, каким казался вначале. – Сколько крови они испортили людям своими проектами. Вот уж верно говорят, «лучшее – враг хорошего». Всё бы им разрушать, коли строить ни хрена не могут! А хочется вписать себя в скрижали истории. Если бы не она, не полез бы ты в эту ГРОЗ. Такая бы у тебя была теперь жизнь? На Земле-то, видишь, не дают им развернуться, а как хочется! Вот и придумали осваивать другие миры, чтобы там ставить свои эксперименты. Явить себя высшими демиургами.

Рудольф молчал, я тоже, и Ростислав решил, что мы даём добро на заявленную тему.

– А кто вас назначал? Кто вас зовёт в другие миры? Они как хотят, так и живут там. Вам-то что? Носители высшего разума! Представь, к тебе кто припрётся и будет мебель у тебя в доме переставлять так, как это правильно с его точки зрения, тебя учить правильно дышать, говорить, есть и вообще займётся твоим собственным переформатированием, заодно уж забрав у тебя всё то, что ему глянется, поскольку тебе как низшему это излишне и не к чему. Это как? Есть мёртвые планеты, обустраивайте, разворачивайте свой гений, если он есть, покажите, на что способны. А то влезут к другим, разворошат там всё, ничего не понимая, и выносят потом им приговоры свыше. Тому – белая метка, тому – чёрная. В прошлом Землю едва не угробили, а близко к этому стояли, как и на твоём Троле.

Рудольф не сказал ни слова. Я тоже, и Ростислав принял наше молчание за призыв продолжить свой монолог.

– Воля к власти – это болезнь. Атавизм, стремление подавлять, вытеснять. Как в звериной стае. Эта самая воля лежит за пределами разума, она досталась человеку из его до разумной фазы существования. Звериный хвост, который запрятан в иных мозгах. Вот почему там вверху и нет нормальных людей. И что характерно, этот Воронов верил в идеи какого-то древнего Вирта и его последующих сторонников в существование некогда на Северном полюсе материка Арктогеи – божественной Гипербореи с их наличием культа жрицы Белой Дамы. Он так и называл свою коллегу по службе, а также по сексуальной релаксации: «Белая дама», не жену, понятно. Но исключал мистический аспект этой теории, считая гиперборейцев космическими колонистами, трагически оторванными от породившей их цивилизации.

Он прислушался к себе, как будто имел внутри себя неслышного оппонента, если уж снаружи таковой не заявил о себе.

– Земля была в то время чем-то вроде той же Паралеи с её недоразвитыми обитателями. И вот эти пришельцы вместо того, чтобы поднять земных братьев до своего разума, сами развратились, возомнив себя богами, и развратили всё человечество. В ГРОЗ у него было много последователей. А мы живём у себя там, никакой там ГРОЗ, никакой визуальной слежки ни за кем. Село и село. Живём, поля сеем под куполом, сады сажаем, детей делаем. Красота. Давайте к нам перебирайтесь. Будете жить в первозданном мире без владык, без распрей и стремления к карьере. Тишина, спим себе, сколько влезет, дети и то в школу ходят, как выспятся. Зачем природу детскую травмировать? Солдат из них делать? Подъём! – заорал он, дурачась. Дурачество также не нашло отклика у сына. И папа вернулся к теме, занимающей только его одного.

– Ведь это он, «гипербореец», тебя упёк. И ведь как преподнёс-то всё. Сначала, мол, стажировка недолгая, но в плане роста весьма важная, потом побудьте там агентом защиты, а потом замуровали вконец. Всё он, лысый череп! Не простил тебе её, «Белую даму», свою голографическую древнюю шлюху. Потому как, что в ней подлинного-то осталось? Картинка её вечно не тающей ледяной физиономии, нарисованной на неоднократно омоложенной коже? Да и ту натянули на синтетический каркас. А ты не знал? Ну, так знай! Мечтал, что сгинешь там. В империю какую-то хотел тебя закинуть, на гиблые острова, оставшиеся от загубленного неведомыми суками и утонувшего древнего материка.

Да. Такие вот данные. А тебя туда на заклание, по сути, планировали запихать, чтобы отловить местного вождя, обладающего древними и космическими технологиями. Где-то он их раздобыл, или сам припёрся из некого космического «Олимпа» с инспекцией. А планету-то земляне и приглядели себе. Вот тебе и была назначена роль ликвидатора, как это раньше называли? Кажется, террорист-смертник. Да не дали люди добрые. Поняли тщету затей. А лысый сгинул сам. Слышал? Овдовела «Белая дама» его, без «гиперборейца» своего рыщет опять, по чужим судьбам ползает. Змея синтетическая!

Разговор был не просто тягостен Рудольфу, – невыносим.

– Детей много наделал? – спросил он у отца, пытаясь шутить.

– Хватит на мой оставшийся мне век, чтобы на ноги их поставить, воспитать так, как тебя мать твоя не дала мне. Из одного лишь презрения ко мне. Хотела из тебя подобие того лысого изваять. А что изваяла?

– Что?

– А почему ты думаешь, не пускали тебя с женой и дочерью? Каких только монстров не завозят сюда – можно! А тут два существа, абсолютно земного вида – нет! Опасны. Кому это? Подумай. Ей, змее горыновне, не угодны были. А как лысый-то змей сгинул, поглотила его какая-то бездна, – да думаю, что подавится им и выплюнет, явится ещё, – так она, овдовев, решила тебя призвать, куда уж деваться. Пусть и с женой, она подвинет, ей не привыкать. А то бы тот, иерарх дутый, так и законопатил тебя там на всю жизнь. Этой сразу тоже хотелось девочку твою изъять для исследований, на безразмерное время в свои секретные лаборатории, может, и навсегда. А потом сказали бы: Ай и ой! Она не пережила столь трудной адаптации к земным условиям! Может, лицо её на себя решила примерить? Кто знает, что у них там изучается? Как? Да спасибо одному человеку. Человеку с большой буквы, как говорили наши предки.

– Кому?

– Доктору вашему. Франку. Вызволил её оттуда. Не ради тебя. Ради неё. Любит её. И не скрывает даже.

– Ты-то откуда информацию нарыл?

– Есть люди у меня в ГРОЗ, ты что думал? Я так, космический селянин? Я тоже в своё время высоко летал, да низенько сел. И не жалею об этом. Ничуть! Только сейчас и понял сладостную простоту жизни, вкус её, счастье ощутил от женщин моих милых.

– Многоженец, что ли, по-прежнему? – Рудольф продолжал злиться на отца, и я чувствовала. Отец же не хотел ничего замечать.

– Почему многоженец? С чего взял? Одна у меня жена и детишки мои. Двое их. Это я, конечно, считаю самых маленьких, а не тех, кто выросли давно. Детишками их уже не назовёшь. А если всех собрать, то я могу вполне считать себя не без гордости подлинным патриархом рода. Давай и ты не отставай от меня. Приезжайте к нам, как родит твоя чудесная девочка, так и к нам. А эту горыновну гони ты! Пока не наследила опять в твоей жизни…

– Замолчи, – тихо, но свирепо сказал ему Рудольф. – Я земным своим рылом не вышел, чтобы быть рядом с такой женщиной, созданной из звёздного вещества.

– Так ты себе и привёз такую вот, из звёздного вещества.

– Нэя больше чем наполовину земная женщина. И знаешь, Ростислав, эти байки из склепа про каких-то долгожителей из секретных искусственных утроб, оставь для детей. Рита – женщина-загадка. И думаю, она вовсе не от земных родителей родилась. Именно они, эти пришельцы спасли в своё время нашу планету от падения в бездну, в Абгрунд… Вот как тот же Тон-Ат мечтает спасти несчастную Паралею, дав ей новый импульс для развития… Злые, добрые, – это категории примитивного мышления.

– Я всегда тебе говорил, не лезь ты в эту структуру ГРОЗ. Там, как в древнем масонстве, на таких дураках, как ты и я воду возят, да грязь нашими руками расчищают. А карьеру другие за наш счёт делают. Заточили тебя под корку этого Трола на два десятка лет! Как демона какого. А ещё некий нравоблюститель по имени Арсений Рахманов слал бесконечные доносы на тебя. Деградирует, мол. А кто там не деградировал бы? У тебя были способности, как мало и у кого. И что? Хорошо ещё, что данные искусственного интеллекта не подтвердили компромат этого непонятного Рахманова. Чего он там с тобой не поделил? Франк тебя один и защищал. Человек редкой честности и, не побоюсь этого определения, «гиперборейской», как сказал бы твой бывший шеф, чистоты. Человек в своём роде гениальный, но как все гении – сущее дитя по жизни. И Разумов тебя защищал, уверял, что ты был ему там как сын, что ты не способен на мерзости, в которых тебя хотели обвинить. Это же немыслимо и вообразить, что насочиняли о том разложении, в котором ты там благоухал якобы. А фактов не представил никто!

– Раз нет фактов, то слова это: ветер носит, пыль разносит. Прочихались и забыли.

– Разумов так и сказал. И добавил: «Хотите его угробить, и это после незаслуженной ссылки? Замуровали в подземный город на Троле обманов, а теперь ещё и накажите за это? Пропали такие способности»! Я ему послал свою благодарность: «Считай мой оставшийся человеческий ресурс и своим тоже. Если что надо – я к твоим услугам всегда»!

– Думаю, что Разумов от такого дара отказался, – вставил Рудольф., – К тому же, он в ГРОЗ не обладает необходимым влиянием.

– После твоего возвращения было вынесено постановление, отчислить тебя из ГРОЗ как того, кто постоянно нарушал космический кодекс поведения. Но у тебя есть возможности перейти в другие параллельные структуры, куда перешёл и сам Разумов перед тем, как и вернулся на Трол.

– Поэтому он и не прибыл на Трол вовремя? Команда же прибыла без него. Его сыночек Фиолет плакал как девочка, спрятавшись в укромном уголке. Я спросил: «Оплакиваешь свою утраченную мечту»? Он не понял. А этот сосунок возомнил, что займёт моё место, как я отчалю. Папа же будет ГОРом подземного города всея Паралеи. Вот облом у мальца случился! Назначили на моё место того, кто и прибыл с этой целью от имени ГРОЗ. Только никто не знал, кого именно пришлют на должность ГОРа. Мне даже предложили, не останусь ли я на Троле до его возвращения? Я спросил, как же моя команда вернётся на Землю без меня? Мне был дан ответ, что не заблудятся. Но я счёл это за непонятную интригу, а я не интриган и уж точно оказался бы в роли того, кого использует тот, кто понимает больше, чем я сам.

– Может, и зря вернулся… – Ростислав опять задумался, закружил по центру полупустой комнаты кругами. – А тут вдруг узнаю вот что…

– Не томи, выкладывай, – весьма пренебрежительно поторопил его Рудольф. Не похоже было, что его задевает этот разговор.

– Узнал, что тебя оставили в ГРОЗ по приказу самого высочайшего ГРОЗного беляша! И не только это. Ещё и повысил тебя в звании!

– Кто такой беляш? – удивился Рудольф. – С какой начинкой? Кто-то новый вознёсся?

– Вот же ты и отупел на своём Троле! От земных реалий оторвался, никак не приживёшься вновь? Беляш это же Вайс. Он же белый, значит беляш.

– Прежде его так никто не звал.

– Так молодая поросль поднялась, новые клички и завелись. Вот Беляш и взял тебя под своё персональное покровительство. Беляш этот особенный, консервированный продукт для вечного использования. Его теперь не заменишь в ближайшие полвека уж точно. Так мыслю. А того радетеля за твоё нравственное совершенство, Рахманова, выперли. Отблагодарили, что называется.

– Про Рахманова тебе дезу подсунули. Не был он стукачом. Не было там одушевлённых стукачей. А был всего лишь хитро замаскированный ИИ. Да и тот претерпел любопытную модификацию под воздействием, как я думаю, доктора Франка, нашего космического доктора Фауста. Ну, кое-что он оставил, кое-какие обрывочки компромата на тех, на других. Чтобы совсем-то уж не вызывать недоверия. Мол, все вели себя там, как и положено людям, а не космическим ангелам безгрешным. Арсений же сам ушёл из ГРОЗ. Добровольно. Меня никто в Паралее не держал. Я не мог оставить там дочь и остался по добровольному контракту. Как бы я её там бросил? А сюда мою дочь не пускали. И у них были причины более значимые, чем личная чья-то неприязнь. Они нащупали там других демиургов, как ты говоришь. И те оказались им не по зубам.

– Да, да, – отец устал бегать, сел с ними рядом и сокрушённо поник головой. В этом большом человеке было много простодушия и искренности. Как определил он доктора Франка – «сущее дитя». Вот сам он и был таким большим поседевшим мальчиком. В его русых прядях было много седины. На что Рудольф указал ему как на личное неряшество человека, запустившего свой внешний облик.

– Ты почему не восстановишь пигмент волос? Тебе же не сто пятьдесят, когда притворяться молодцом ни к чему уже. Вот тот же доктор Штерн, раз уж ему далеко за сто лет, может ходит сивым мерином, а ты же пока озабочен поисками радостей вовсе не только духовного свойства.

Отец пустился в рассуждения о натуральности, в чём бы она ни выражалась, но опять свернул в сторону прежней темы.

– Загубили твою молодость, а ещё хотят от человека какой-то ангельской чистоты, которой сами не имеют. Сделали тебя, по сути, палачом, а рассуждают о какой-то нравственной вертикали, которая в тебе сломалась…

– Не переживай, Ростислав, – Рудольф называл отца по имени, – бывают судьбы и похуже моей. Зато смотри, какое сокровище я себе привёз, – и он схватил меня в охапку.

Ростислав посмотрел мне в глаза с неожиданной глубиной. Нет, он совсем не был так прост, как казался. Он словно хотел прочитать заключённое во мне моё прошлое и предвидеть моё будущее. И оно ему не понравилось, это будущее.

– Только не повторяй своих прошлых ошибок, не будь ведомым, – сказал он Рудольфу, – Как можно было снова подпустить к себе законсервированную рептилию? Ты всегда мог отказаться от её услуг, ведь в «Сапфире» полно специалистов. Да и так ли уж они были тебе необходимы?

– Я сам не был против неё именно потому, что она мне подыграла, а вовсе не стала влезать в мои сокровенные глубины, что было бы, займись мною другие, как ты говоришь, специалисты.

– Ну да, ну да! – ворчал отец, – вызволила тебя из чистилища раньше времени. Только не ради тебя, а ради себя! Она настаивала, чтобы и Нэю отдали в Центр исследований иноземного разума. Знай это! Она не считала, что на неё распространяются законы Земли, она пыталась доказать, что она не человек, а гуманоид – самка. Меня там не было. Я бы ей доказал, кто есть она сама, блестящая змеиная шкура, в которой двухсотлетняя иссушенная требуха в засекреченном рассоле бултыхается. Хотела вас разлучить. Пусть и на время, но уж она бы в этот временной интервал заползла. Но не вышло! Обитатели Трола – люди, и Разумов доказал это, и никто не доказал обратного.

Ростислав не знал, до какой степени я освоила язык, и был уверен, что я понимаю не всё. Может, я и не поняла всё, но то, что поняла, я тотчас же и записала в своем маленьком планшете, который подарил мне доктор. Конечно, я упростила его речь, соответственно своему пониманию. Но говорил он близко к тому, что я излагаю теперь. Возможно, и Рудольф был не очень высокого мнения о моих способностях в освоении чужого языка, потому что, он выслушал отца довольно спокойно.

– Меня с Ритой связывает только старая дружба. И всё! Ты, кажется, забыл, кому я обязан своим включением в прошлом в такую звёздную корпорацию как ГРОЗ. Уж никак не тебе. Ты-то как раз отказался отдавать меня в детстве в звёздный городок на обучение. Она для меня всё равно что вторая мать, поскольку родная мама мало мною занималась даже в детстве. Как и ты сам. Поэтому вторым отцом был для меня Воронов. И зря ты тут прошёлся по нему, не надо бы тебе его трогать. Я именно ему обязан тем, каким я стал.

– Так уж и доволен собой? Что-то не заметил я, что ты светишься. А сын Рахманова неудачник! Видел я его. Строит из себя этакого воздушного эльфа, будучи откровенным размазнёй, и без поддержки в лице своего заслуженного папы он и к ступеням ГРОЗ не приблизился бы никогда!

– Чего ты на Арсения-то взъелся? Будто ты сам с ним служил.

– Да мне достаточно было одного взгляда на него, чтобы понять всю его исподнюю начинку. Он завидовал тебе чёрной, как сажа, завистью! И откуда уверен-то, что не мазнул он тебе при случае?

– Рита бы мне о том сказала.

– А он Рите ничего такого и не говорил, боялся, знал, что она всегда будет за тебя. И отомстит тому, кто будет нести всякую пургу. Раз уж Воронова нет, кого-то же надо ей выбрать в заместители? Вот тебя и наметила…

– Она в мою личную жизнь не лезет, как и положено мудрой старшей сестре, – при этих словах Рудольф прижал меня к себе. Тогда он ещё любил меня, или я так думала.

– Ты как был, так и остался наивняком! – сказал на это Ростислав.

Земные праздники

Мать Антона Елена поразила меня своей молодостью и своими, настолько похожими на сына, золотисто-карими прекрасными глазами. А поскольку она была женщина, то её красота просто ослепляла. Рудольф тоже не мог её редкой красоты ни оценить. Елена старалась делать вид, что ей ничуть не важно восхищение с нашей стороны. Но мною она сильно заинтересовалась.

– Ваш сын похож на вас, – сказал Рудольф. – На Троле он числился в первых красавцах. Так считали все местные девушки. Он подвергался их атакам, едва возник там. Представьте, какой напор их ревности приходилось выдерживать моей дочери.

Елена знала историю любви своего сына с аборигенкой Паралеи, и историю гибели Икринки переживала сильно, как и положено родной матери, чей сын утратил жену вместе с не рождённым ребёнком. Решив, что тема слишком печальная, она деликатно ушла от неё в сторону. Задумчиво изучая меня, она строила свои версии в отношении загадок нашей планеты.

– А вы не думаете, Рудольф, что туда в прошлом попадали земные экспедиции, которые считаются погибшими? Там бушевали войны. Наши люди гибли там. Но некоторые могли оставить там потомство. Что могли впоследствии рассказать дети? Возьмите Нэю. Её природа наполовину наша – земная!

– Я родилась в древней аристократической семье, – не могла ни похвастаться ей я. Но вообще, я была рассеянна в тот вечер. Я думала о Рите. Не её ли след я нащупала? Тот, что она и оставила в нём? Не её ли тень закрыла блестящий диск Луны? Пусть и отражённый во мне. Отчего и возникло то чувство ущербности от нашей первой и долгожданной встречи на Земле. Рита возникла из его прошлого сразу, как только он ступил на свою родную планету. Она ждала его. Однако, он уверял, что она для него лишь коллега.

Я подумала о той девушке в коротком оранжевом платьице, подарившей мне рисунок в тот предосенний день, когда я впервые оказалась в Москве. Когда такие же оранжевые и красноватые, как и её платье, листья клёнов устилали сад старинной исторической усадьбы за оградой, возле которого она и рисовала. Как-то я догадывалась, что и помимо Риты на Земле живёт немало привлекательных женщин. И доступ к ним такая ли уж и проблема?

– Зря ты выбросил рисунок той девушки, – напомнила я Рудольфу. Разговор происходил в один из наших гостевых визитов к Ростиславу.

– Какой девушки? – спросил он.

– В оранжевом платье. Со светлой и длинной косой…

– С косой и в оранжевом платье? – оживился Ростислав, встряв в наше общение. – Видел я точно такую же девицу в одном из московских лесопарков нынешней осенью. Гуляла с роскошным бело-серым догом. Идёт как струна, волосы светлой волной на ветру колышутся, ниже поясницы она их распустила. а дог едва ей не до плеча. Я познакомился. Я такой! Девчонок пригожих мимо не пропущу. Дог рычит. А я-то знаю, что доги лишь по виду грозные. А так-то, собаки ради украшения дома, скорее. Или как декоративное устрашение для тех, кто девушек задевает не по их желанию.

– А ты, выходит, оказался по её желанию, – поддел его Рудольф.

– Конечно. Я мужчина ласковый, добротной богатырской наружности, всякой девушке всё равно, что охранник. «Чей пёс»? – спрашиваю, – «Ваш четвероногий друг или мужа вашего живая игрушка»?

Она мне в ответ: «Друг мой Рамон его завёл. Вот гуляю теперь. Что уж поделаешь»?

А! Догадался я сразу. Дог всегда затея мужская. Чтобы одинокой девушке дога дрессировать для дома, для семьи это немалая затрата сил необходима. Тут я спрашиваю: «Не Грязнов ли фамилия у него? У друга вашего»?

Она в ответ простодушно: «Да. Он как прибыл из очень долгой космической командировки, так и завёл себе щеночка. Один он жил. Потом уж мы с ним встретились, а щеночек к тому времени вымахал с лошадь». Как думаешь, не тот ли это Рамон Грязнов, кого и знавал ты в святой его юности? Не он ли, кто отжигал на твоей свадьбе с такой же экзотической танцовщицей всем на удивление?

– Не помню, – ответил Рудольф. – Там все отжигали, кто в лес, кто по дрова. Кто за столом, кто под столом. А громче всех дедушка Соловей орал матерные частушки, пока так и низвергнулся в экстазе пения за пределы ограды открытой веранды. Да и с концами, провалившись в лесные заросли.

– Нет, он нашёлся. Вылез потом. Вспомнил Рамона-то?

– Да чего ты пристал?

– А то. В режимной колонии особого типа он сидел, на дальнем космическом объекте. Вот тебе и танцор с лицом человека будущего. Девчонка та, с внешностью русской богини полей, о таком его прошлом вряд ли и догадывается. Дога-то приручить можно, а вот такого героя космических странствий вряд ли. Дог от реликтового разбойника в лесу спасёт, а от домашнего-то разбойника кто её спасёт? Жалко мне ту девочку стало.

– Так и приманил бы к себе, – сказал Рудольф. – Глядишь и пошла бы к тебе в твою земную халупу. А там и сманил бы её в свою космическую уже даль. Раз уж очередная жена тебя опять покинула.

Ростислав тяжело вздохнул, – Молода она для меня слишком. Во внучки годится. А то и дог не стал бы помехой…

Родное единение под домашней ёлкой

После лесной прогулки Ростислав уговорил нас остаться у него, а на другой день опять отправиться кататься с гор всем вместе. Стояли новогодние каникулы, и все жители Подмосковья гуляли, отдыхали, не работали и не учились.

Вечером Ростислав достал фигурную тёмно-бордовую бутыль. Оказалось, что такого цвета она из-за вина, которое в ней было, а сама ёмкость нежно-зелёная, как большинство наших окон на Паралее. Я, конечно, отказалась от этого ужасного напитка, поскольку Рудольф недовольно осматривал затейливую бутыль в виде виноградной грозди на просвет, потом он принялся рассматривать собственного отца, как будто увидел его впервые.

– Никогда бы не подумал, – пробормотал он, – что ты настолько увлечён собственным самоубийством. У тебя же вся нейронная сеть в башке дырявая, а я-то с тобой как с человеком…

Ростислав проигнорировал его замечание, так мне показалось. Каково же было моё удивление, что земляне тоже пьют вина, так называемые виноградные, но очень редко, как дань новогодней древней традиции. Я не удержалась и засунула в высокий бокал кончик своего языка. Оно имело вкус горечи, который я ощутила на своём языке. Наши вина имели сладкий вкус, совершенно другой. Рудольф вышиб бокал из моей руки, но я и не имела намерения пить эту гадость.

– Ну, ты, селянин вселенский! Сам деградируешь, так других в свою компанию не агитируй.

– Я никого не агитирую. Я только пару глотков в честь прибытия на Родину. Я контролирую…

– Чего после этой пары глотков ты способен контролировать? Кроме собственного мочеиспускания. Не ожидал от тебя такого родительского подарка в честь встречи, хотя и дошли байки о спаивании народа в марсианских поселениях. Кому это выгодно, подумал? Или думать тебе уже нечем?

Ростислав покряхтел, виновато и покорно отодвинул прозрачный как воздух бокал от себя в сторону, а Рудольф с отвращением бросил тончайшую ёмкость в посудомоечную машину, где она тоненько звякнула, словно жалуясь кому-то.

– Воспитатель! Свалился тут на голову прямо со звёзд. Кроме тебя некому уму разуму учить в мои-то годы…

В холле Ростислав нарядил приобретённую для этого случая живую ёлку в «кадушке», так он назвал обширный горшок из дерева с землей, и ёлка стояла среди марсианских ландшафтов. После окончания праздника Ростислав посадил ёлку на улице, где она прижилась, об этом я узнала позже.

Папа Ростислав то ли не обиделся на сына, то ли признал его правоту. Он стал непривычно румяным, как будто вино интенсивно окрасило его кровь, ускорило кровоток, и я ощущала жар, идущий от него.

– После этого стоит ли удивляться твоему причудливому вкусу. Я имею в виду твой дом. Это же декаданс – дом- пустыня!

– А я всегда был безвкусен, так считала твоя мать, что не мешало ей домогаться меня. А знаешь, как я избегал её вначале? Боялся. Понимал, что она опустошит меня. Так и вышло. Не было у меня и месяца счастья с ней, а жили мы с нею годы. Вот есть у меня на Марсе приятель. У него с его женой странные были отношения. Почти всегда они врозь, и разлуки их длились годами. Но они сходились, чтобы опять расстаться. Как-то зовёт он нас, колонистов, на свою серебряную свадьбу. Мы там любим сплочённые посиделки. Это не Земля, где каждый сам по себе, в общем-то. И не фыркай! Собираемся за чашечкой чая, и никто там не пьёт. Нельзя там этого, – и он кивнул в сторону машины, куда были заброшены бокалы с виноградным вином, – не выживешь в противном случае. А есть и такие, кто тайком использует накачку эндорфинами, чтобы снять эмоциональный упадок, что и не редкость в неземной среде. Стоит ли и говорить, чем это заканчивается? А я там долгожитель и блюститель за новичками, чтобы ты знал. Ну вот, все собрались, а пара та счастлива как в первый день. А кто-то возьми и скажи: «А из этих своих двадцати пяти лет вы хоть месяц совместной жизни наберёте»? Ну, зачем спрашивается так? Только они ничуть не обиделись. Следующее столетие обещали не разлучаться. У нас там публика не самая рафинированная. Сельхозработники в основном. Учёные живут несколько обособленно. Хотя за хлебом насущным, за овощами – ягодами прибывают исправно, плодами наших трудов не гнушаются. Вот люди – интеллектуалы! Возносят себя выше людей производственного труда. А я сам любого из них за пояс заткну. Таким ли интеллектуалом и сам был недавно. А веришь, задевает их кастовое и тайное превосходство! Но мнимое оно. Ничего не меняется. А уж казалось-то, что все границы между людьми остались в прошлом. Опять же это наша всеобщая иллюзия…

Он мог говорить бесконечно. Наконец он оставил нас в покое, а сам улёгся на диване, похожем на марсианскую скалу, под живой ёлкой в холле. Он долго ворочался и бормотал, уже сам с собою или с неким воображаемым собеседником.

Это была последняя по своей горячей насыщенности наша с Рудольфом ночь. Потому что потом наше единение, как-то незаметно вначале, но всё быстрее покатилось по наклонной в сторону его отчуждения от меня. Потом уже редкой ночью он возвращал себя, относясь с пренебрежительностью, отталкивая и почти не общаясь со мной днём, как было ещё недавно, как было здесь у Ростислава в его нелепой марсианской комнатной пустыне. В те первые наши дни на Земле его двойственная сущность, так мучившая меня на Паралее, ещё не проявила себя, и я мечтала о том, что она, эта двойственность осталась в прошлом и не вернётся уже никогда. А та ночь осталась во мне во всех подробностях, сохранилась под наносами последующих, не всегда радостных дней.

Ростислав спал в своём фантастическом ландшафте, и будь мы и рядом, а не в закрытой спальне, он не услышал бы ничего. Мне было особенно хорошо с ним в ту ночь, как будто предчувствие нашептало мне, что после он уже не будет принадлежать мне полностью. Я любила его так, словно переживала нашу с ним последнюю близость. Но именно та ночёвка у отца стала рубежом, за которым началась совсем другая моя жизнь с ним. Иллюзорная пустыня со стен жилища Ростислава зловещим, магическим образом вторглась на нашу защищённую, как мне думалось навеки, территорию любви, засыпав её едкой ржавчиной, оледенив его, едва не задушив меня. Настолько плохая началась у меня жизнь, что воспоминания о Паралее, наша хрустальная пирамида в садах Гора, казались мне не только утраченными навеки, но и несуществующими никогда, выдуманными моей тоскующей душой.

Ещё утром, когда мы долго валялись в спальне его отца, а сам Ростислав и не думал просыпаться в своей игрушечной пустыне, у Рудольфа в кармане его брюк, валяющихся на полу, а он сбросил своё одеяние вечером, даже не убрав, таково было нетерпение, зазвонила связь. Он взял браслет, перевёл его на беззвучное восприятие слуховыми рецепторами, и я не могла услышать ничего, кроме его односложных ответов.

– Завтра. Всё завтра, – но добавил, – хорошо. Сегодня.

– Что завтра? – спросила я, ласкаясь к нему. Звонок прервал нашу милую игру. Но он встал и быстро оделся.

– Мне пора.

– Как? А катание с гор? – опешила я.

– Оставайся, если хочешь. Будете кататься с Ростиславом. Я улетаю.

– Без меня?

– Тебе не обязательно со мною улетать. Вернёшься позже. Ростислав будет только рад. Да я сам вечером за тобой вернусь, – и он молниеносно ушёл, оставив меня. Я оделась, сварила кофе себе и Ростиславу по старинке, как Рудольф учил меня на Паралее без использования кухонного робота. Я не собиралась отправляться с Ростиславом в лес. Прогулка стала бессмысленной без Рудольфа.

Голографическое пришествие Лоры из базы данных Ростислава

– Он где? – удивился заспанный Ростислав. Я только пожала плечами. Он сел рядом. Массивный своим костяком, но худощавый, в свободном бархатисто-сером домашнем халате, он был трогательно смешон. Смотрел он печально. Он и тогда всё понял. Но мне, понятно, ничего не сказал.

– Когда Артур вернётся из «САПФИРа», я тоже вернусь с Марса. Скучаю по нему. Я воспитал его без отца и, в сущности, без матери. Вначале от обиды на мужа она оттолкнула и сына. Занялась собой, своими поисками. Я ей не препятствовал. И произошло это в самые первые годы становления будущего человека. А потом, когда она опомнилась, Артур был уже подростком, можно сказать, выросшим уже и готовым человеком. Именно я постарался воспитать его достойным землянином, понятно, что совместно со своей женой, а также с социумом Земли. Я на годы оставил свою работу на Марсе и жил тогда на Земле. Ради мальчика. У меня появились и другие дети. Мы жили дружной семьёй. Не скрою, я упустил многие и многие шансы ради своего дальнейшего профессионального совершенствования, и меня превзошли более молодые коллеги. Но я всё равно вернулся туда, пусть и отсталым по многим позициям, но долгожданным для своих прежних друзей. Что уж теперь. Ты же знаешь про Лору и Артура?

Я кивнула.

– Лоре было нелегко с Рудольфом. А может, ей было и труднее, чем тебе. Он не любил её. И почему она не понимала, когда связала себя с ним, я не понимаю. Красивая, развитая девушка, она не сразу нашла в себе силы устранить свою зависимость от неудачного прошлого. А когда нашла эти силы, то устранилась, к сожалению, и от сына тоже. Но я никогда не судил её. Артур был в моей семье сыном, как и прочие дети. Лора не обладала даром тонкого восприятия души другого человека, была поверхностна. Поэтому и связала себя с ним. А вот зачем ему оно было надо, – мутная история, и не стоит её тебе знать. К чему теперь? Поедем с тобой кататься.

И Ростислав запел зычно, думая меня развеселить, конечно, – Поедем, красо – отка, ката – аться, давно – о я тебя – а не ката – ал!

Я едва не оглохла от его воплей, которые он мнил пением, растягивая гласные и отрешившись от окружающего. Но пришлось дослушать до конца всю его странную песнь. А потом и похвалить.

– На настоящих лошадях, – добавил он, – в настоящих деревянных санях, застеленных коврами под старину.

Я отказалась, сказав, что поеду к Елене, матери того самого Антона, с кем дружил Артур во время стажировки на Паралее. Ростислав не хотел меня отпускать и, очевидно, переживал за меня, желал успокоить.

– У них в Центре подготовки к полётам нет выходных. Вызвали зачем-то. Не волнуйся, плохие мысли не держи. Ты же ему веришь? – и он стал смотреть мне в глаза с наигранным весельем, желая отвлечь.

– Я покажу тебе архив. Запись молодого Рудольфа. Там он с Лорой. Но ведь её давно нет, так что ты не будешь ревновать.

Девушка в красном платье с распущенными светлыми волосами, с блестящими красными бусами на стройной высокой шее, ела красные ягоды. Она смеялась, а парень, совсем не похожий на Рудольфа, брал с её ладоней сдвоенные общей веточкой ягоды и тоже их ел. У него были волосы цвета песка с подмосковного пляжа, освещённого солнцем средних широт. Он золотистый и не такой обесцвеченный, как на южных океанических пляжах. Их было много, волнистых завитков, и они вились ниже его ушей. Сейчас стрижка его была короткой. Глаза у парня были нахальные, но весёлые, лицо более узкое, от чего и нос казался длиннее. Это был кто-то, кого я не знала, и уже не узнаю никогда. Этого юного человека нигде уже не было, как и самой очаровательной девушки.

– У неё волосы как у той девушки с догом, о которой вы и вспомнили, – сказала я. Ростислав опять тяжело вздохнул.

– Все красавицы при хозяевах, охраняемые если и не догами, так ритуалами в Храме Надмирного Света.

Про ритуал в Храме Надмирного Света рассказала Ростиславу я.

– Вы лично знакомы с той Ритой?

– Ну вот и отведали праздничных пряников! – огорчился Ростислав, – и чего я вчера наплёл спьяну? Зачем тебе знать? И зачем её поминать, ещё накликаем беду. Давай не будем о ней говорить.

– Рудольф говорил, что его никто не любил. Только я.

– Да как его полюбишь? Он же вечно выскальзывал из любых, самых прекрасных рук.

Я покинула его гостеприимный дом, и днём уже была у Елены. Мне было с нею интересно и легко. Она же была рада моему визиту. Она предложила мне свою дружбу и просила обращаться к ней, когда у меня возникнут проблемы и трудности в моей новой жизни на новой планете.

Рудольф прибыл вечером. Он не скрывал недовольства тем, что я самовольно покинула его отца. Он уселся в гостиной Елены и не вступал с нами в контакт, занятый своими мыслями и маленькими орешками, которые притащил с собою в кармане. Он шуршал пакетиком и вёл себя так, словно сидит в парке на скамейке, а не в чужом доме в гостях. Это не выглядело вежливо, но Елена не проявила ни малейшего чувства к тому, что он сидит в её доме и ни с кем не общается. Очень деликатная и добрая женщина она оказалась. Антону было от кого унаследовать столь лёгкий и отрадный для общения характер. Антон – человек –праздник и его мать Елена – женщина светлая и лёгкая как фея чистой радости.

На месте Елены я бы точно дала ему понять, что так себя вести в гостеприимном доме не следует. А Елена даже ароматный кофе для него сварила и подала на блестящем маленьком подносе в маленькой чашечке, украшенной звёздочками и с печеньками в форме звёздочек в придачу. Хорошо ещё, что он догадался поблагодарить её за угощение.

– У вас усталый вид, Рудольф, – участливо произнесла Елена. – Вы бы не злоупотребляли нагрузками.

– Я был в бассейне. Перекупался, – ответил он. – Форму необходимо восстанавливать. Моя мать говорит, что я старо для своих лет выгляжу. Так выглядели мужчины за тридцать в прежнюю эпоху, тогда как мои сверстники выглядят едва на двадцать пять.

– Ну, что вы! У вас блестящий облик, без лести так. Просто вы подчёркнуто мужественный.

– Я вернулся на Землю почти седой. Восстанавливал себе пигмент волос, не считая уж прочего. Прогнали через все круги ада, хотя и с благой целью восстановления. На Троле очень рано все стареют. И мы, земляне, тоже год проживали там за два.

– Я настолько боюсь, что увидев Антона, не смогу удержаться от плача… как он там, мой мальчик?

– Да вы не переживайте. Он выглядел среди всех ровесником моего Артура. А мой Артур был самым младшим в группе вернувшихся парней. Его прекрасный облик ничуть там не пострадал. А раны души, так что ж… подлечат.

Я была рада, что избавлена от необходимости смотреть сейчас в его глаза. Чего я боялась? Что там я могла увидеть? Но я и так всё поняла. Он принёс в себе незримую, не ощутимую никакими физическими органами чувств, но явную для меня тень другой женщины, как тогда, в ту первую ночь на Земле.

Всю обратную дорогу в аэролёте он не смотрел на меня, уйдя в себя полностью. Дома мы легли спать в разных комнатах. Я в маленькой комнате, где и стоял неширокий, но очень удобный воздушный диван, похожий на облако. А он уснул в нашей общей спальне один. Тотчас же, как только лёг. Я ещё пришла к нему пожелать спокойной ночи и ритуально поцеловаться. Но он уже спал. И было не похоже, что притворялся. Да он и не притворялся передо мной никогда и ни в чём. Иногда я была бы и не против его щадящего притворства.

Тут я делаю небольшое пояснение, вставленное в текст много позже. Всё, что я пережила в своей жизни, поначалу описывалось мною настолько неуклюже и словно бы в стиле книг для детей, несмотря на недетские эротические эпизоды. Перечитывая собственное творчество, я не раз была готова всё уничтожить. Удалить, но поскольку это являлось непосредственным переживанием момента, да и исправлять не было желания, – ведь события отодвинулись уже довольно далеко от меня во времени, – не стала ничего удалять. Пусть так и останется.

Если бы Рудольф обнаружил мои сочинения, он точно посчитал бы их мутью и читать не стал. Даже не столько из чувства нравственного такта, сколько из-за отсутствия интереса и нехватки времени на подобное занятие. Проведя всё своё детство и юность за поглощением разнообразных, в том числе и художественных текстов, помимо необходимого образования и последующего профессионального обучения, он давно уже утратил прежнюю страсть к книгам, и к вещественным, и к виртуальным. А прежде он и архаичные тома прочитывал в огромном их исчислении. Впоследствии такой интерес угас. Осталось лишь сугубо повседневное знакомство с необходимой и текущей информацией. Он говорил, что давно понял, уже никто не ответит ему на самый главный запрос человеческой души. Все в мире книги – колоссальный массив, составленный из чьих-то гипотез, ошибочных представлений, заблуждений, частного и даже коллективного бреда, а то и умышленного обмана. И самообмана, добавила бы я.

Знакомство с Рамоном при довольно тягостных обстоятельствах

То, что я чувствовала, нельзя было назвать ревностью. Муж отметал все мои попытки робко расспросить о Рите, на кого и намекал не в меру говорливый Ростислав, пребывая тогда в своём недостойном подпитии. Как-то я осмелилась и спросила прямо, кто для него Рита?

– Рита? Вы с нею параллельные прямые и не можете пересекаться в принципе. Она вообще не должна тебя интересовать. Она – часть моей работы, а ты – моя семья.

– Ты серьёзно ко мне относишься? – я требовала дальнейших уверений в любви и пожизненной верности.

Он стал дразнить меня, – Ты моя несравненная игрушка. А я на Троле точно регрессировал до уровня разбалансированного подростка. Так считает Рита. Она считает также, что ты моё спасение от скатывания в оголтелое хулиганство и даже безумие, что очень часто случается со многими, кто попал под пресс чужих миров.

– Но ведь игрушка может надоесть?

– У меня нет праздного времени, чтобы заняться их выбором. Да и психологические затраты весьма значимы. К тому же мы взаимно довольны совместной игрой в вечную любовь, – он продолжал веселиться, отлично соображая, как я злюсь. – Скоро у тебя появится новая игрушка. Такая увлекательная, что ты сразу забудешь о старой игрушке – муже. Я о ребёнке.

– Никогда я не буду считать своего ребёнка игрушкой! А если ты меня покинешь ради своего непонятного и ненужного никому новооткрытого спутника, мне не останется другого выбора, как вернуться к себе на Родину. Навсегда!

Он схватил меня за руку, будто я уже собралась на выход и некий звездолёт ждёт меня, чтобы вернуть на Родину. Меня тронул его невольный рефлекторный почти, жест испуга, что я могу куда-то пропасть. Выходит, он вовсе не хотел меня лишиться?

– Не забывай, у нашего ребёнка будет земная судьба. И к твоей Паралее он уже не имеет ни малейшего отношения. Да и кто тебя выпустит отсюда? Выбор невелик, или экзотическая домашняя игрушка или столь же экзотический экземпляр для исследований в каких-нибудь секретных центрах, останься ты без моей защиты.

– Если ты не сменишь свой стиль общения, я уйду!

– Ты недоумок по земным стандартам. И у тебя никого тут нет, кроме меня, человека, который тебя ценит настолько, что никакая земная женщина меня уже не устроит в смысле настоящей привязанности. А ты без меня не сможешь вписаться в земные условия, чтобы стать тут полноценной женщиной земного социума. Твое искусство никому тут не нужно, твои дизайнерские штучки – это смехотворное уже прошлое на планете, где всё осуществляют высокие технологии.

– Твой папа мне обещал, что я буду работать в Центре дизайнерских разработок.

– Он трепло. Он и не живёт на Земле, только налётами. Он труженик марсианского села, бездарь и неудачник с повреждёнными мозгами. И, кажется, это необратимо. Вокруг не Паралея каменно-жестяного века. Здесь ты обречена быть моей, как ты ни трепыхаешься.

– Я и не против, только зачем же обзывать меня… – я не договорила «комнатной игрушкой».

Тут я вдруг подумала об Антоне. И не просто подумала, а остро вдруг затосковала о нём! Я вовсе не собиралась быть безответной комнатной вещью человека, кто во мне равноценного себе друга не видел. И кому счастье от того, что я буду соблюдать те установки, которые вдалбливала в меня бабушка с детства, а потом и Тон-Ат в цветочных плантациях? Я хотела других отношений – настоящего доверия и дружбы равных друг другу людей, если уж любовь оказалась столь недолговечной.

– Тон – Ат, Ан -тон, – еле слышно прошептала я.

– Чего ты там шелестишь? – спросил Рудольф.

– Мне кажется, ты сам тоскуешь о Паралее и своему исключительному положению там. Тебе трудно быть одним из множества, кому ты подобен. А возможно, многие и лучше тебя! А я стала тут исключением, не похожей ни на кого!

Было ли это правдой? Не знаю. Конечно, на меня обращали внимание везде, и Рудольф стал раздражатья из-за этого тоже. Я не могла первое время никуда ходить одна, со мною знакомились, приставали на улице, в парках, в ресторанчиках. Заговаривали, делали комплименты, и он ревновал. Но тогда я по наивности радовалась всему. Чужому вниманию, ненужному общению, а его ревность считала признаком несомненной любви.

В один из дней, ещё до того дня, как в моей земной жизни появился Антон, мы поехали с Рудольфом на одно мероприятие. Не могу сказать, что он взял меня с радостью, но я напросилась сама. Сказала, что в противном случае уйду гулять одна. И поскольку он не мог отследить моих прогулок, как и запереть меня в моём жилище, то взял с собой. Мне было настолько интересно всё. Хотелось наблюдать людей, их деятельность, слушать их разговоры, даже не всё понимая из того, что они говорили. Впитывать их речь, манеры, поведенческие особенности, наблюдать землян во множестве и в индивидуальной непохожести одновременно.

В волшебном по красоте, гигантском по размеру вестибюле к нам подошёл человек. Он оказался знакомым Рудольфа. Хотя там и было пустынно, я не сразу увидела его, потому что кружилась, не умея охватить душой и глазами потрясающее великолепие фантастического здания. Рудольф смеялся надо мною, но позволял мне играть как маленькому ребёнку. Он ответно наполнялся тою же беспричинной радостью, как бывает, когда взрослые наблюдают жизнерадостные чудачества любимых детей. Я бродила по закоулкам колоссального здания, заглядывала в дивные переплетения его переходов и изучала непонятные, но завораживающие конструкции. Казалось, что здание не имело крыши, но она была, и небо, преломляясь в этом многомерном потолке, имело несколько уровней. У меня вконец закружилась голова, я хохотала как маленькая дурочка, пользуясь тем, что вокруг никого. Рудольф захватил меня в свои объятия, и мы стали целоваться самозабвенно, как разве что в самые первые дни. Поневоле оторвавшись от поцелуев, поскольку реализовать дальнейшее, что из них и вытекало, тут было невозможно, мы вынужденно опомнились и просто взяли друг друга за руки, чтобы отправиться куда-то дальше. Тогда тот человек и подошёл.

– Венд! – воскликнул он жизнерадостным и очень приятным голосом, – Ты что ли?

Они пожали друг другу руки. После этого незнакомец, облачённый в костюм цвета морской волны, воззрился на меня. Под пиджаком ослепительно сияла белая рубашка, подчёркивая красоту необычной кожи шеи и лица.

– Как там поживает твой немецкий дог? – спросил Рудольф.

– Нормально, – не без удивления ответил Рамон.

– Твоя подружка слишком уж рискует, когда бродит с ним по лесным чащам, – опять сказал Рудольф.

– Ты её разве знаешь? – спросил Рамон с выражением такого уже предельного удивления, что показался растерянным мальчишкой.

– Пусть уж лучше она рисует городские ландшафты, чем выгуливает твоего дога. Он хоть и огромный по виду, если она наткнётся на маньяка, то тому будет нетрудно обездвижить его простым нейтрализатором мышечной активности. Тебе ли и не понимать?

– Разве маньяки существуют? – спросил Рамон.

– Тебе ли и не знать о том, если ты сам отсидел с ними рядом не один год в отдалённой колонии неземного типа.

Рамон всё также растерянно взирал на Рудольфа, пока не сообразил, что за этой полушутливой игрой скрыта неприязнь того, к кому он бросился как к давнему другу. Не были они друзьями, не были даже ситуативными приятелями никогда.

– Все говорят о том, что ты привёз какое-то инопланетное чудо. Она? – блестящие глаза Рамона замерцали мне навстречу. Они были тёмно-синие и крупные, глубокие и печальные, так мне показалось. Его кожа по своему цвету напоминала тот кофе со сливками, что я успела полюбить. Под предлогом любви к этому напитку я каждый день посещала кафетерий, находящийся на первом этаже нашего жилого небоскрёба. Там его готовили особенно вкусно. Волосы подошедшего человека вились густыми кольцами, напоминая цветом и блеском шоколад, который я также успела полюбить, как только попробовала. Короче, это был очень вкусный по виду человек. Он вызвал во мне непонятную радость, как от встречи полузабытого родственника. И ответная улыбка его была улыбкой открытого доброго парня. Рудольф перехватил мой взгляд, поняв моё восхищение необычной внешностью подошедшего человека. Я сразу почувствовала, как Рудольф напрягся внутри, но внешне он прекрасно владел собою. А человек взял мою ладонь и поцеловал полными губами. Было щекотно, и я засмеялась.

– Вы точно с Трола? По виду вы земная абсолютно! – неизвестный улыбался во весь рот, заодно сияя и потрясающими зубами. Короче, это был человек-праздник по виду. Мне стало ещё радостнее. Я протянула вторую руку, ведь так мы знакомимся на Паралее.

– Нэя.

– Рамон, – он держал мои ладони и не хотел отпускать. Игра мне нравилась. Мы дружно засмеялись с ним, непонятно почему. От взаимной и какой-то детской радости. Мне и до встречи с тем, кто был Рамон, было хорошо, ведь не каждый день Рудольф брал меня с собой в те места, которые посещал сам. К тому же я поначалу решила, что встретился старый друг мужа, которому он также рад. А тут…

– Рот прикрой! Тут, как видишь, нет банановых деревьев, чтобы тебе уловить падающий оттуда банан. Ты чего, собственно, оскалился-то? – Рудольф издевательски передразнил широкую улыбку Рамона, явив на обозрение собственные зубы. Они были ни менее ослепительными, но обычно не такими заметными, как у Рамона. Рамон отпрянул, явно не ожидая незаслуженного оскорбления. Неожиданно Рудольф перешёл на язык Паралеи, обращаясь уже ко мне, чтобы Рамон ничего не понял, – Ты что же, решила вспомнить тут незабытое ремесло шлюхи? – он яростно заблестел глазищами, и я сразу сникла. Не поняв его слов, Рамон понял его ревность и по-прежнему весело засмеялся. Он явно хотел сгладить возникшую напряжённость.

– Терминатор, ты всё такой же ревнивец!

Вражда как эхо из прошлого

– Закрой рот! – Рудольф приблизился к Рамону вплотную и вытащил из его нагрудного кармана красивый носовой платок. Рамон являлся очевидным модником, поскольку его необычный костюм с белейшей рубашкой и безупречно-белые туфли говорили об этом.

– Бананов у меня, к сожалению, нет. Да и не люблю я эту обезьянью еду, а вот твой атрибут к костюму в стиле шоумена вполне подойдёт для затычки, – Рудольф приблизил скомканный платок ко рту Рамона. Рамон, хмыкнув, вполне спокойно вытащил собственный платок из пятерни встреченного «старого друга», проявившего такую странную неадекватность на его дежурные комплименты той, кого он посчитал женой друга. Конечно, никакими друзьями они не были никогда, что стало мне тотчас же ясно.

– Я помню, как ты вечно ревновал своих женщин даже к тем, у кого их отнимал, – сказал Рамон, заметно отодвинувшись от нас.

– Если ты ещё раз назовёшь меня этой архаичной кличкой, я заставлю тебя, как и в тот далёкий день, о котором ты вряд ли и забыл, сделать вмятину на земле после своего падения. А поскольку тут нет земли, то ты просто расшибёшь своё прекрасное личико о твёрдое покрытие!

– Как бы тебе самому не пришлось расшибить это покрытие своим железным туловищем, – ответил Рамон, и его лоб, и несколько впалые щёки покрыла заметная бледность. Глаза стали совсем чёрными. – Или ты думаешь, что я так и не научился ничему за все эти годы?

Рудольф ухмылялся ему в лицо, понимая, что этот человек не начнёт драку первым, а сам он, конечно, не собирался её затевать.

– Не знаю, чему ты там научился, но у нас, всё же, разные весовые категории, и я не привык обижать маленьких. Да и тогда я случайно тебя пихнул, под ногами ты вечно путался. Или ты вообразил, что я могу такого считать своим соперником?

– Какого такого? – Рамон опять стал приближаться.

– Пусть ты и вырядился в костюм счастливого выпускника из школьного городка, от тебя за версту несёт как от бывалого каторжника, кем ты и являешься, по сути. Да и освобождение твоё условно-досрочное. Помни об этом! Я-то за драку в общественно-значимом месте вряд ли буду поощрён, конечно, но ты точно загремишь в прежнее райское местечко, о каком точно уж не забыл. И точно не мечтаешь туда вернуться. Предупреждаю просто потому, что щажу тебя. К тому же я никогда не бью первым того, кто слабее.

Рамон разжал губы, скривился, но с очевидным усилием промолчал в ответ. Он только швырнул свой платок под ноги Рудольфу. Это не был жест трусости, а что-то другое, за что мне стало жалко человека, которого я видела впервые. Я не могла понять, что происходит и почему, а отчего-то полностью приняла сторону чужого для меня Рамона. Рудольф был нехорош в данный момент. Несправедлив, жутко груб, неадекватно вздыблен. И был он опасен для этого человека, тогда как тот никакой угрозы в себе ни нёс, хотя и пытался не уронить своё достоинство. Даже зримо было ясно, что ударь он Рамона, тот отлетел бы весьма далеко от места стычки. Кристалл на кольце Хагора, который Рудольф для чего-то нацепил на свою руку, собираясь на это мероприятие, – а делал он так не часто, – сильно разгорался насыщенно-фиолетово-чёрным пламенем, явно увеличиваясь в размере вопреки законам реальности.

Когда я впервые обнаружила, что он притащил эту зловещую штучку с собою на Землю, я была поражена и подавлена. Как это произошло, я опишу потом. Мне так и пришлось смириться с его наличием в жизни Рудольфа.

Рамон завороженно уставился на пульсирующий камень, тараща тёмно-синие и растерянно-беспомощные глаза. – Что это за чёрт… – пробормотал он, гася неуместную улыбку на подрагивающих губах. – Инопланетный сувенир? – в нём так и не возникло ответной злобы, а вполне справедливое возмущение исчезло, едва он увидел невероятную трансформацию странной штуковины на руке своего давнего недруга. Но скорее всего Рамон не считал Рудольфа недругом, если подошёл первым. Может, и не забыл, да не считал уже значимым то, что и столкнуло их когда-то.

– Сувенир, – усмехнулся Рудольф через усилие, – способный прижечь тебя на том самом месте, с которого ты и решил подпрыгнуть, чтобы стать мне вровень. Даже не старайся, – тут была, конечно, фигура речи. Рамон, хотя и худощавый, по своему росту превосходил Рудольфа. Рудольф снял с руки кольцо Хагора и сунул его в карман собственных брюк. – Да я и так опрокину тебя одним щелчком. Только мне лень тратить свои усилия на такого дурачка. Хотя нет, ты поумнел, раз держишь свой гнев под контролем и понимаешь, что бесполезно тебе со мною меряться силами. При условии, что ты, так и не реабилитированный полностью преступник, не прячешь под своим неуместно-юношеским маскарадным костюмом боевой клинок.

– О тебя уж точно не стал бы я марать свой боевой клинок. Завёз бы и кулаком, будь ты один. А при женщине я распускаться не буду. И все твои угрозы мимо цели.

– Разве ты подошёл бы ко мне, будь я один? – спросил Рудольф.

– Я тебя искал, – ответил Рамон.

– Зачем? – спросил Рудольф.

– Ты отлично знаешь, зачем, – ответил Рамон.

– Поясни, – сказал Рудольф.

– Тебе не идёт паясничать. Отлично знаешь сам, – ответил Рамон.

– С чего бы? Я и в голове тебя никогда не держал!

– Ты удалил меня из базы данных набранной команды на спутник! – вдруг крикнул Рамон.

– Понятия не имел, что ты там был, – усмехнулся Рудольф. – Я забыл о тебе намертво! Забыл, будто тебя никогда и не существовало! Да для меня так и было.

– Ты всегда был двусмысленно-ускользающим в своих поступках, что простительно только для женщин. Как и носить драгоценности простительно лишь женщине.

– То, что ты принял за драгоценность, оружие, чудак с заглавной буквы «М»! И, конечно, против безоружного человека я оружие не применяю никогда. И внемли совету, очаровательный Му-Му, держись подальше от тех мест, где появляюсь я. И уж тем более не лезь туда, где мой голос может быть решающим в отношении тебя.

– Я так и знал, что это ты удалил меня из числа команды!

– Нет! – Рудольф опять стал накаляться, – Я и в голове тебя не держал! А если ты выбыл в числе лишних претендентов, которых и набрали поначалу про запас, то по чистой случайности так вышло. Не я счёл количество набранных на спутник людей избыточным. Свыше так посчитали. Туда и двигай за разъяснением, если не страдаешь страхом горной болезни. Поскольку там, на самой вершине нашего управления, воздух очень уж разреженный. Именно там и утверждали окончательный состав команды. Лично я ради тебя разбираться туда уж точно не полезу.

– Ты себе же и противоречишь! Сам же сказал о том, что принципиально не хочешь моего назначения в команду! Но почему? Дай объяснение!

– Я так не говорил.

– Ты всегда был лжецом с теми, кого не уважал. А ты никого не уважаешь. Никогда!

– Тебя уж точно.

– Мне необходимо это назначение! Как воздух, как сама возможность дальнейшей жизни… Или ты вернёшь меня в команду, или я тебя убью при первой же возможности! Так что бойся гулять по ночам! – Тут уж от сдержанности Рамона не осталось и следа. Он и моего присутствия рядом уже не замечал. Его полные губы пузырились пеной как от припадка, скулы посерели, а в белках разъярённых глаз проявились сосуды. Но с места он так и не сдвинулся.

– Да ну? Как же мне страшно. Хо-хо! Ужас, летящий на крыльях ночи! – Рудольф засмеялся. Он смеялся долго и, действительно, не мог остановиться, как иногда бывает при чрезвычайно смешной ситуации. Пока Рамон не пихнул его в грудь. Не знаю, что произошло бы потом, но я встала между ними, и взяла Рудольфа за его, ставшую железной, руку. Я ощутила страх и вину за своё недавнее поведение. Не надо было мне столь необоснованно и искренне радоваться чужаку! Не возникло бы и стычки. Поговорили бы и разошлись. Из-за меня Рудольф и рассвирепел на Рамона. Я загородила мужа собою, боясь, что Рамон нападёт первым. Рамон взглянул на меня пронзительно и печально, после чего развернулся и ушёл первым. Рудольф проводил его долгим взглядом, насмешливо щеря зубы, – Боец! Уважаю за выдержку. И ничуть не сомневаюсь в его храбрости. А ты его сразила наповал! Только благодаря тебе он и не ринулся в атаку. Случись так, он потерял бы всё.

О том, как Рамон не стал тем, о ком забывают

После этого Рудольф сразу увёз меня домой и не разговаривал со мной до того момента, пока я не понадобилась ему для вполне определённого действия. Когда ему было надо, он забывал о наших разногласиях, становясь ласковым и настойчивым, и, если я была обижена на него перед этим, он не считался с этим совершенно. И прощения никогда не просил, принимая моё сопротивление за игру. Просто хватал меня на руки и утаскивал в спальню. Я же прощала его быстро, прощала всегда. Но того Рамона я помнила долго. Он показался настолько необычным. Великолепное сложение, выразительные глаза на добром лице, эта его кожа, которую хотелось потрогать, какая она на ощупь? Но я любовалась только зрительно, без всяких прочих мыслей. Об этом я и сказала Рудольфу, что красота земных людей радует моё зрение, но вовсе не делает их объектами моего любовного влечения. Рудольф всё равно разозлился и сказал, что я порочное дитя своего мира, и что это тоже блуд, только мысленный.

– Думаю, ты вполне можешь развиться тут в полноценную шлюху. Я всегда в тебе это предполагал. Но учти, если это произойдёт, меня забудь навсегда.

Это было обидно, оскорбительно. – К счастью, у тебя здесь нет, и не будет твоего подземелья, – ехидно заметила я.

– Я думал, что ты любишь меня. Но ты… – он не договорил и ушёл от меня в своё убежище, в свой кабинет. В отношении себя он был необыкновенно чувствителен и, как все эгоцентрики, никогда не думал о том, что и другие способны на некие чувствования. За ужином же, который он милостиво принял из моих рук, он продолжил воспитательный процесс по отношению ко мне, – Никто из этих людей не привёз бы тебя на Землю. Любой из них употребив тебя, тут же и забыл об этом. Это сделал только я, потому что люблю тебя. А для них ты так – аттракцион для глаз, забавная штучка. Никто из них не полюбит тебя. Для этого надо было Рамону прожить на Троле двадцать лет, встретить там тебя и ещё ждать тебя девять лет в разлуке. И это в мире серых и угрюмых теней, разлитого всюду горя и грязи, а потом пройти всё то, что пережили с тобой мы. А ты готова тут броситься в объятия любого, первого встречного, который забудет тебя на другой же день.

После этого разговора и проявилась в моей жизни закулисная до времени Рита.

Как-то я ела мороженое в кафе. Кафе притулилось к боку одной большой горы, но внутри казалось, что оно повисло прозрачным кубом над горами. Внизу пенился водопад. Прозрачный пол казался тонким льдом, придавая всему тому, что было внизу синеватый и мерцающий оттенок. Возникало лёгкое головокружение, а шум водопада гасили столь же прозрачные едва мерцающие стены. На смотровой площадке, открытой и располагающейся за стеной над водопадом, я увидела вдруг Рамона. И он увидел меня. Возможно, он увидел меня и раньше. Едва я повернула голову, он сразу поднял руку, приветствуя меня. После этого он вошёл в помещение и сел напротив, сияя бесподобной улыбкой. Яркая небесного цвета рубашка, застёгнутая до шеи, но с короткими рукавами была в брызгах от водопада. И на его курчавых волосах они искрились алмазной пыльцой. От него шло не только сияние радости, направленное на меня, но и ощутимая доброжелательность ко всему, что его окружало. Такое его качество напомнило Антона и настолько, что сердце моё сжалось во мне, словно холодное мороженое, которое я глотала, упало на сердечную мышцу. Антон в то время ещё не вышел из Сектора восстановления, из «САПФИРА», и Рудольф говорил, что дела его не так блестящи, как думалось им всем на Паралее, и у Антона серьёзные проблемы с психикой.

– Здоровый на вид парень, но оказался с очень хрупкой нервной структурой, да и всё там сложилось вместе – авария «Финиста», травмы, страшное ранение впоследствии, потеря одной женщины, потом утрата другой, – его биологический ресурс просел. – И видя моё искреннее переживание, он успокаивал – Да починят, выйдет, как новорожденный, без пятнышка. Если остался жив, всё исправимо…

– Почему вы тут одна? – спросил меня Рамон, – а муж где?

– Где-то, – ответила я.

– Он отпускает вас одну? Я-то думал, водит на поводке, – и, видя, что задел меня, поправился, – Он поступает опрометчиво, что не стережёт вас. Вас же выкрасть могут.

– Как это? – удивилась я, вдруг вспомнив, в сущности, не забываемую ни на миг Паралею.

– Ну, это я так. В том смысле, что вас невозможно забыть, раз увидев. Я бы вот украл. Но вы не согласитесь на это?

– Нет, конечно, – ответила я гордо, – и мой муж мне доверяет. Он же занят. Не могу же я сидеть дома безвылазно.

– Но он жуткий ревнивец. Как же отпускает? Одну?

– Что же, надо сажать на цепь? – засмеялась я.

– На цепь? – переспросил он, – у вас там, в вашем мире сажают людей на цепь?

– Нет. Если только в тюрьмах нижнего уровня, – ответила я, не понимая направления его странной беседы. Глаза его были похожи цветом на тёмную черешню, которую принёс ему робот. Она лаково блестела в прозрачной вазе.

– Угощайтесь, – предложил он, и я стала есть. В его присутствии ягоды показались особенно вкусными, и я засмеялась своим мыслям о том, что этот человек как-то способствует возбуждению моего аппетита. Он засмеялся в ответ, поддержав моё внезапное веселье. Смех растворил в себе печаль его глаз, – они внезапно посветлели, от чего он сразу помолодел мало весёлым и худым лицом.

– Почему вы такой вкусный? – задала я глупый вопрос. Рамон не понял меня, посчитав, что я плохо владею чужеземной речью.

– Действительно, вкусно, – согласился он, съев пару ягод, – ешьте, я для вас заказал.

– Лора любила такие ягоды, – вдруг зачем-то сказала я вслух, вспомнив девушку из семейного архива Ростислава, как она ела такие же ягоды.

– Лора? – Рамон перестал сиять улыбкой, и глаза его остановились на мне с изумлением и вопросом в них, – Она любила вишню. Вишня кислее и сочнее.

– Вы её знали? – удивилась уже я.

– Ну да. – И он отвернул лицо в сторону водопада за стеной, о чём-то задумавшись.

– Как странно и нелепо бывает порой, я бы сказал, устроена жизнь, но это не так. Мы люди делаем её такой, какая она и есть. Один человек лезет на чужое, берёт то, что предназначено не ему, оттирая другого. Тем самым он не видит уже того, что и предназначено было ему. Лишает человека его доли, а ведь и доля-то эта часто маленькая долька счастья, но у человека уже и этого нет. И не будет. Так мы сминаем ткань жизни, нарушаем её прекрасный, вышитый кем-то для нас и очень тщательно узор, – Рамон смотрел на вышивку на моей блузке, открытой на груди, и глаза его стремились забраться туда глубже.

– Как делают это невежливые гости, приглашённые на праздник и не ценящие той красоты, что им была приготовлена. – Он опять смотрел в сторону водопада, поняв моё смущение, вызванное его любованием. – Они всё сбрасывают на пол, упившись самым недостойным образом, а в прекрасную скатерть просто сморкаются и вытирают сальные руки.

О чём он говорил? Я не понимала смысла его образных речей.

– И вот это самое, когда один сминает то, что не его, тянет к себе, не нуждаясь особо-то, и порождает цепь неудачных личных судеб. В это вовлекаются уже другие люди. Всё лишается стройности и радости. У меня ничего нет в этой жизни. Из-за него, понимаете? – спросил он вдруг у меня. Но я ничего не понимала.

– А у неё нет уже и самой жизни. Но если бы она сидела сейчас здесь и рядом со мной, как это и было ей предначертано свыше, не было бы ни её ненужных замужеств, ни её смерти там, где её и не должно было быть. Мой отец был мусульманин, правильнее всё же, он был вне веры, человек светской культуры, но традиции, – он так и остался фаталистом, – и передал эту веру мне, можно сказать, на уровне генетической информации. А у нас с Лорой… – И тут он встал и ушёл опять на открытую площадку, не сказав мне ничего при своём уходе.

Ночной визит Рамона

Когда Рудольф исчез на несколько дней, что стало мне и привычно, хотя это слово не очень подходит к состоянию ноющей тоски, наполняющей меня, Рамон объявился вдруг у нас в доме. Я вынырнула из своего тягучего состояния безделья, так как тоска, наваливающаяся на меня, лишала меня радости прогулок и любования природой, стиралось также и восприятие цвета, так мне казалось. Мне ничего не хотелось. Я ещё не научилась жить здесь одна, как могла бы, наверное, на Паралее. Уходя, Рудольф словно отключал меня, словно погружал меня в спящий режим, это было жестоко и немотивированно, такое небрежение, но он всегда находил, чем себя оправдать.

Слоняясь, где придётся, я ни разу не посмела зайти к его матери Карине, но часто думала о ней как о возможности завести себе друга. Но я боялась того, что Карина может меня оттолкнуть, что я вовсе не нужна ей без Рудольфа. И вот тут-то я и вспомнила о Елене. Елена только обрадуется, обратись я к ней. Но я отчего-то откладывала на потом свой визит к ней. Было странное чувство, что сделай я это, и с Рудольфом всё будет закончено, как будто место, где обитала Елена, исключало присутствие там Рудольфа. Но в глубине души я уже понимала, почему это так. Елена жила в особом, чистом и ясном пространстве, исключающем путаницу и нагромождение непонятностей, и в таком же ясном мире обитал Антон. Антон на Земле в отличие от Антона на Паралее, не сопрягался с Рудольфом, они исключали друг друга. Они были, как говорил Рудольф о Рите и обо мне, две параллельные и не пересекающиеся вселенные.

Когда раздался мелодичный звон, и экран у дверной панели стал прозрачным, я увидела Рамона. Сам он видеть меня с той стороны не мог. Я могла бы и не открывать ему, но я открыла, не понимая, почему он не знает о том, что Рудольфа нет дома. То, что он может прийти ко мне в отсутствие мужа, мне и в голову не приходило. Зачем я ему? А Рудольф был его коллега. Я это знала. Они были зачислены в один экипаж, набираемый на новый спутник.

– Где же Рудольф? – спросил он и, как человек не умеющий лгать, выдал свою неумелую ложь тотчас же.

– Разве у вас нет его контакта? – в свою очередь спросила я.

Рамон замялся, сказав, что контакт есть, но Рудольф вне зоны доступа, и он, Рамон, был уверен, что Рудольф уже дома.

– Где же он? – спросил Рамон, – Ведь уже вечер? Муж сообщил вам об этом?

– Но он в Центре подготовки к полётам.

– Да ведь уже ночь. Тренировки только утром и днём, а вечером все дома, как правило… – он умолк, вдруг всё поняв. – Рудольф всегда любил эти сборища космодесантников, эти их тусовки, а я нет, никогда. – Так же неловко и неумело он пытался меня утешить, выгораживая Рудольфа. Думал, что я ничего не знаю? О том, что существует «белая дама» из закулисья. Рита.

На нём была та же рубашка цвета моря в жарких широтах. Сейчас она была расстёгнута, и я видела, что его грудь прекрасно развита, но совершенно гладкая, и блестит от тренированных и налитых мышц, смуглая кожа опять невольно приковала моё внимание. Он уловил мой интерес к себе, это вообще невозможно скрыть, ни женщине, ни мужчине, если они друг друга изучают, даже пытаясь быть безразличными внешне. Белые брюки облегали его длинные и стройные ноги. Сколько было ему лет? Определить было трудно, но он выглядел ровесником Рудольфа. Контактный браслет на его руке был в форме матовой золотой пантеры, хватающей лапами диск, и такая же пантера была у него нарисована на руке, у предплечья. В прохладе помещения он смущённо застегнулся.

– Я с пляжа, простите, – сказал он. Я пошла в кухню, чтобы сделать ему кофе.

– Вы знаете, Рудольф не хочет брать меня в свою команду. Из-за той пустой стычки в Центре, помните? Ну что там и произошло? Пара запальчивых фраз, и всё. Мне ничего не объяснил, но из набранной команды меня отчислил, и контракт мой уже удалён из базы данных, я проверял. Его слово всё решило, потому что он назначен там Главным Ответственным Распорядителем – ГОРом. В строящемся купольном городе, в смысле. На спутнике. Я пробовал с ним соединиться, но он сбрасывает мой вызов. Не хочет ничего объяснить. Но это же мальчишество. Разве нет? Ну да, я ему не близок, и он мне перпендикулярен, но там народа тьма тьмущая, что со всеми и лобызаться? Он многих и в глаза ни разу не видел.

– А что это значит – «перпендикулярен»? Как расшифровать?

– Да так это. Когда-то он был у нас консультантом перед первой нашей практикой в купольных агропоселениях на искусственном спутнике. Я же учился на астробиолога. Мы осваивали космические модули. Мы были почти дети. Не он, он был старше, но тоже в общем-то ровесник. Чего ему и было? Едва за двадцать. Но он важничал перед нами. Я дружил с Лорой и… – Рамон опять замолчал, решая, что говорить, а что не стоит. Он долго разглядывал свой браслет – пантеру. К этому времени я уже успела ознакомиться частично с наиболее характерной фауной Земли. И пантеры мне тоже нравились. Особенно чёрные. Но и его золотая была шикарная.

– Она была… – сказал он, после чего долго молчал, – она моя первая. Первая женщина. Тогда я ещё не понимал, что эта любовь останется для меня единственной, в том смысле, что я уже никого не смогу полюбить. Как её. Почему? Я не знаю этого. Он отнял её просто так, по прихоти, чтобы доказать ей, себе, что он лучше, чем я. Ему так захотелось. Она сильно злила его, вот он и отыгрался на ней за всё. А она? Потом она не захотела вернуться, сказала, что я слабак, если уступил ему. «Мне нужен тот, кто будет сильнее, чем он, или такой же, но не тот, кто слабее. А ты слабее. Ты же уступил. Не отнял, не стал с ним бороться за меня. Если ты видел, что он просто утверждался на мне, не любил совсем, почему позволил»? Что я должен был сделать? Убить его? Я и так стал посмешищем всего курса, потому что мы бессчетное количество раз дрались с ним. И он, конечно, побеждал. Но я лез и лез. Это были, несомненно, комичные и безобразные зрелища, если бы кто подсмотрел. Но мы выбирали безлюдные места где-нибудь подальше от свидетелей, и схлёстывались врукопашную. Надо ли пояснять, что на землю всегда первым валился я. А он потом заботливо лечил мне синяки особыми космическими пластырями, чтобы скрыть наши побоища от прочих. Я понял, что одолеть его мне – без шансов. Из-за этого я и вернулся в школу Космодесанта, чтобы отвоевать её. Ну, это же было детство, как тогда казалось. Вскоре он исчез. Куда-то был направлен, а она всё равно уже не нуждалась во мне. Да и я в общем-то остыл к ней. Думал тогда, без тебя найдутся. Там в нашей школе такие девушки были! Но оказалось, что всё, что было потом, это подделка под подлинность и подлинной судьбой, если угодно, не стала ни одна.

Назойливый, а такой милый визитёр

– Я совсем недавно вернулся с Пантеры. Это страшная планета. Там я был в изгнании, это планета для преступников, а я провинился. За определённые заслуги я был отпущен раньше срока… Да зачем вам знать чужую и запутанную жизнь. Вот это, – и он указал на руку, – память себе сделал. Татуировка. Мальчишество, конечно. Там было адски трудно. А спутник Гелия для меня возможность реабилитироваться. А то меня не пустят в Большой Поиск уже никогда. Рудольф же не хочет брать. Почему? Разве те полудетские драки причина для неприязни давно взрослых людей? Я хотел спросить его прямо. Вначале там был назначен другой человек. Кажется, его фамилия Каменнобродский. Бывший сокурсник Рудольфа. По отзывам тоже не подарок к Новому Году. А тут впихнули сверху этого Венда, простите. – Он опять умолк.

– А что было на Пантере? – я села напротив него за столик. Поверхность столика была такая же по цвету, как и его рубашка. Отражаясь в кристаллической поверхности, рубашка делалась невидимой, и его лицо парило в зеркальном отражении само по себе, с шеей и светло шоколадной грудью. Я засмеялась. И он тоже, не поняв причины смеха.

– Вы добрая, – сказал он, – попросите его. Объясните, что это глупо. Я отслужу свой срок, лишь два года, и улечу. А так, меня засунут в такую даль. Может, опять в недра какой-нибудь полой планеты. Я, конечно, заслужил, но…– Он-то и дело обрывал свои монологи. Думаю, от волнения, или обрывал сам себя, боясь навязать свою избыточную искренность.

– А что вы натворили?

– Рудольф знает. По сравнению с тем, кто там у него будет, я-то ангел, – и он опять не захотел ничего пояснить. А мне был он любопытен и приятен.

– У вас есть жена, дети?

– Дети? Конечно. Но жены нет. Я один. Но это теперь и лучше для меня. А ваш муж? Почему вы не знаете, где он?

– Он в тренировочном Центре космодесантников, – повторила я упрямо.

– По ночам там никого нет.

– Есть, – сказала я, – Центр огромен. Только для младшего состава подготовки там утренние или дневные, а у Рудольфа очень сложный график, мозговые штурмы, тренировки для экстремальных ситуаций, не исключая и того, что это длится сутками. – И это было правдой. Но не знаю, был ли Рудольф там на данный момент или нет.

– Ну да, вы как бы деликатно дали мне понять моё место. Что я низший, рядовой так сказать. Это не так. Я уже давно не рядовой. Я, конечно, поставил вас в неловкое положение. Сейчас я уйду. Простите, – но уходить он явно не хотел. Ему надо было что-то ещё мне сказать. Он юлил, имея в запасе это «что-то», я чувствовала.

– Где он нашёл вас? – спросил он неловко. Комплиментов он говорить не умел, хотя глаза его были так выразительны, что и слов было не надо. – Вы фантастическое существо! Не хотите отомстить ему? За то, что он обманывает вас? Это ведь подло! Но таким он был всегда. Я не простил ему Лоры. Она долго болела после того, как он разрушил семью. Жила одна, а ко мне не вернулась. Если бы не её второе замужество, она была бы жива до сих пор. Почему отвергла меня? Нашла какого-то бродягу, куда-то их загнали, где она и погибла. По сути, ей было всё равно за кого выходить замуж, она хотела доказать Венду, что она в нём не нуждается. Зачем надо было строить свою жизнь так, чтобы чего-то и кому-то там доказать? А если просто забыть неудачное прошлое и начать жить с нуля?

– Почему вы назвали его так странно? И он разозлился?

– Терминатором? Да он же прославился своей силищей и безрассудным напором не по существу. Везде, где он появлялся, возникали конфликты. Неуравновешенный, жестокий и эгоистичный. И я не побоюсь этого определения, он личностно недоразвитый, поскольку функционирует на инстинктивно-бессознательных уровнях психики в большей степени, чем в режиме осмысленного разумного поведения. Но у него очень развита пробивная сила – идти напролом, но всегда ли это человеческое качество? А в итоге, видите, где он, а где я? Наш социум несовершенен, увы! Разве вам с ним легко?

Я пожала плечами, – Я люблю его. Давно. У моего чувства глубокие корни. Я не случайная залётная пушинка, как вы можете думать.

– Ну как давно? Сколько вам лет?

– Тридцать.

Он был поражён, – Я думал лет семнадцать, – пробормотал он, – вы такая, совсем девочка на вид. Как он может… – и он замолчал, но не уходил. Его руки не были так заметно развиты, как было это у Рудольфа. Он был изящнее, а если в целом, то человеком с другими особенностями своей комплекции. Примерно таким, каким был… Реги-Мон. Я изучала его пантеру. Татуировка была с голографическим эффектом, казалась выпуклой, и её хотелось потрогать.

– Я сделал эту глупость, ну татуировку, там, на Пантере. Но я её удалю.

Недруг мужа, желающий стать моим другом

Он решил, что я смеюсь над его татуировкой. Но я улыбалась просто от удовольствия, сидя рядом с ним, и мне тоже не хотелось, чтобы он уходил так сразу. Он был удивительно пригож, и эта его милая застенчивость в сочетании с искренностью трогали меня и располагали к нему всё больше.

– Почему вы такой? Как кофе со сливками? – вдруг брякнула я, неожиданно и для самой себя.

– Загорел отлично. Но вообще-то мой отец был родом из мест, где традиционно проживают в большинстве смуглые люди, называемые общим именем семиты или арабы, хотя расовых подгрупп там столько, что и не разберёшься. Мама же у меня русская, – ответил он, не глядя мне в глаза и изучая кофейную гущу в чашке. – А вы знаете, Рудольф всегда был тайным расистом. Но это не было тайной для меня. Он всегда считал, что только гиперборейская раса вела своё происхождение от людей – пришельцев со звёзд. А все остальные – это как бы имитации людей подлинных, получившие разум не по достоинству и испортившие в результате смешения пришлую суперрасу. Чего же ради было и смешиваться тем, кто обладал звёздным нимбом? И заметьте дикую антинаучность. Если я останусь на чужой планете один без потомства, без средств возвращения назад, домой, я не смогу войти в смешение с видами инопланетных зверей, как бы ни были они обильны и сильны. И по этическим мотивам, и по чисто биологическим. Как возможно смешение, если виды были не только разные, но и принадлежали разным мирам? Даже если и были, где-то и когда-то, существа генетически модифицированные, они не могли бы обладать столь длительным существованием во времени. Они неизбежно бы выродились, погибли через несколько поколений, или вернулись бы к исходному природному состоянию. Но у таких людей как Рудольф есть своя замысловатая теория и на этот счёт…

– Да, – согласилась я, – он всегда относился свысока к жителям на Паралее.

– И к вам? Вы же жена?

– Ну, меня он принял. Он такой сложный, и вы правы, что с ним нелегко существовать рядом.

– Вы такая добрая, открытая, вы нездешняя в своей прозрачности, и я не вижу в вас никаких мутных и подводных течений. Хочется рассказывать вам всё. Но не знаю, интересно ли вам?

– Да. Интересно.

Рамон молчал, но во мне вдруг повторно и неожиданно возникла та самая способность улавливать чужие мысли и образы, что и была во мне или активирована, или же внедрена как-то снаружи самим Тон-Атом. Дальнейшее я опишу от лица самого Рамона, тогда как им не было произнесено ни слова.

– Тогда в юности я на тех курсах, что вёл у нас Рудольф, был самый большой над ним насмешник. Я и над всеми смеялся. Но никто не обижался. У меня был статус такой – главный юморист группы. Я знал его кличку Терминатор. Ему сами десантники дали за его надменность и обособленность от всех. Был такой древний актёр-австриец, сыграл в старых игровых фильмах одного синтетического громилу – ликвидатора. Вот кличку и прилепили Рудольфу за его альпийское происхождение, думаю. И ещё за силу, конечно. Кличка его раздражала, а я её выдал нашим ребятам. И он разозлился на меня за насмешки и за раскрытие его ненавистной клички. Мне рассказывали, что он бил в губы тех, кто его так называл. Меня он, конечно, не тронул, но злился. Лора была всегда рядом со мной. Она тоже над ним смеялась, но так, по-девчоночьи и не обидно совсем. Как-то он наткнулся на нас в парке во время перерыва, мы обнимались, ну целовались, кажется. Он всё понял. До этого он не выделял Лору из других, а тут стал к ней приставать. Она вначале фыркала, а потом смотрю, стала обедать с ним в кафе или ходить пить кофе с мороженым. Она смеялась и была очень уж окрылённая его вниманием. Меня это потрясло. Я спросил, о чём с ним можно так весело смеяться? Она ответила, что он невероятный эрудит, много путешествовал, и вообще совсем не солдафон, а происходит по линии мамы из древних аристократических, видите ли, корней. Что он страдает от этой нагрузки, какую на него взвалили, чтобы учить тупых ботаников. То есть нас. И что? Спросил я. Тебе это важно? Это греет твоё сердце? Не знаю, какого он там корня, но он постоянно уединяется с одной девчонкой здесь в глуши парка и мало заботится, что тут довольно многолюдно. Студенты отдыхают между лекциями, гуляют. И было дело, нечаянно на них приходилось кое-кому и напороться. Она спросила: «Кое-кому? Тебе что ли? Никто другой об этом и не сказал бы». И вид у неё был презрительный по отношению ко мне. Ну, думаю, влипла! Я ей уже зло: «Оставь лучше его аристократический корень другой девушке, которая его, судя по всему, любит». Она передала ему мои слова. Он отловил меня и говорит: «Ну ты, шоколадный юморист, если у тебя у самого есть потребность в сексе, не подглядывай, а поезжай в свою родную Аравию и займись там тем же». Я обладаю способностью сильно и быстро загорать, сказывается примесь южной расы. «Причём тут Аравия? Если я родился в Москве? Я русский». Не важно, говорит, где ты родился. Но вас, темнокожих, и так большинство, а я буду делать детей тем девушкам, кого выбрал, чтобы повысить процент белого населения». «Хочешь и Лоре сделать ребёнка»? – спросил я, а тогда я принимал его речи за тупую насмешку над собой. «От такой девушки кто бы и не захотел»? – так он спросил. И я всё это ей пересказал, думая, что она отвернётся от него. Она же только просияла от этих слов. Вскоре она меня бросила. И он увёз её с собой. Она даже на практику не полетела. С ним отправилась в путешествие. Потом… У неё родился ребёнок. Сын. Насмешка судьбы, но ребёнок, мальчик родился темноволосым и ярко синеглазым. Но это так, к слову. Рождение ребёнка не привязало его к ней нисколько, как я и предполагал. Он улетел и с концами. Не вообще, а для Лоры. Она так и не дождалась его ни через два года, ни через шесть. Но ждала.

Рамон так и молчал, но насколько долго, не знаю. Возможно, что пару минут лишь, а возможно, и дольше. Он выпил и мой остывший кофе, который я сварила, чтобы посидеть с ним за компанию, а не ради того, чтобы его пить.

– Вкусно необыкновенно, – похвалил он остывший и, несомненно, уже противный кофе. – Нэя, – он назвал меня по имени и повторил, словно имя ему сильно нравилось и ему хотелось ещё раз услышать его произнесённым вслух, – Нэя… – и опять замолчал. Тогда как внутри меня зазвучало продолжение его откровения, – Никогда и никому не рассказывал я эту историю, в сущности, смешную и полудетскую. Но это было то самое, неудачное начало её и моей жизни, наш общий выверт совсем не туда, куда мы были с нею устремлены. Уверен, не появись он тогда, насмешливый и важничающий космодесантник, и наши, её и моя, жизни сложились бы иначе. Но, возможно, что неудачники всегда склонны винить других в том, в чём виноваты сами, что не преуспели, как о том мечтали. Я знаю, он злопамятен. Хотя внешне при посторонних он как бы и лоялен ко мне. Как бы и не знает меня, а если знал, то и забыл давно.

Последующие фразы Рамон произнёс уже вслух, – Один человек попытался вмешаться, помочь мне, но тщетно. Там такое силовое поле, что не пробить. Венд сделает всё, чтобы я не полетел на спутник в систему «Регина». Но над ним есть и более значимые люди. Поговорите с той Ритой. Она знает мою историю на Пантере, и если ей станет известно, что Венд из мести не хочет включать меня в состав экспедиции, она сделает так, что я полечу. Она справедлива, благородна и умна. Пожалуйста, Нэя.

– Вы знали, что я одна? – мне стало грустно и зябко, и я достала легкую шаль, накрылась ею, но это была нервная дрожь.

Рамон решил, что у меня включен не тот режим кондиционирования, и перенастроил температуру через пульт.

– Почему у вас настолько древняя система кондиционирования? Ваш дом настолько помпезен по виду, что я думал он из серии «умных домов». Даже мой домашний пенал устроен современнее.

– Умный дом? Как это?

– Это, если совсем просто, когда вся система температурного регулирования и прочего обслуживания дома производится через встроенную электронику. Но тут, насколько мне известно, недёшево обитать, как и прежде это было. Внешне дом красив, но внутри, если честно, архаика. – Рамон продолжал бормотать что-то, не интересующее ни его, ни меня, боясь обнаружить своё смятение, уже очевидное мне.

– Почему вы сами не обратитесь к упомянутой Рите?

– Я не знаком с ней лично, только как с официальным лицом. Я не имею к ней доступа. Да, я следил и знаю, где он. Я воспользовался вашей добротой, доверием. Но Рита вам не откажет. А мне это важно настолько, насколько вы не представите. – Он был искренний, мягкий, и опять напомнил Антона.

– Я попытаюсь вам помочь.

– Только не говорите ничего Рудольфу. Рита же не скажет ему ничего. Простите меня, Нэя, но вы были для меня шансом. Вы добрая, я понял сразу. А я, поверьте, заслужил вашу помощь и заслужу ещё. Я на Пантере спас целую колонию поселенцев от уничтожения, ради этого мне и простили моё преступление. Но то преступление не являлось таковым перед человечеством, а только перед тем, кто сам враг, и я в этом не раскаялся. Это слишком обще, но большего я сказать вам не имею права. Вы поможете?

Нельзя было сказать, что он был последователен, но я видела его волнение и чувствовала важность того, о чём он просил. У этого человека был какой-то край в его личной судьбе, и он на этом краю стоял и боялся туда, за этот край, низвергнуться. Ему не было легко вот так прийти, и прийти ему было не к кому. Никому был неинтересен его личный край. Конечно, он не рассказал всего, не мог, да и зачем мне это было нужно?

– Когда я увидел вас в вестибюле ЦээСКИРа, – название расшифровывалось как Центр стратегических космических исследований и разработок, – я понял, что вы не похожи ни на кого, что вы добрая и открытая, глубокая и интуитивная, вы поймёте всё. А он, видели, как смотрел на меня? С ненавистью. Потому что к тому времени, как я подошёл тогда к вам, он уже хотел удалить меня из команды. Поэтому я и дерзил ему. Но вначале я только хотел поговорить с ним. Чтобы открыто, по-мужски. Специально прилетел, отловил его. Не думаю, что сумел бы это. Ничем, кроме взаимного мордобития, не закончилось бы наше общение, так теперь думаю. А тут вы.

– Ваш намёк насчёт моей мести ему непростителен, Рамон. Вы ведь имели в виду себя?

– Мне трудно в этом сознаться, но вы меня раскусили. Вы настолько необыкновенная. Как хотел бы я полюбить такую девушку. Но он и тут опередил меня…

– Я встречусь с Ритой, хотя не думайте, что мне будет легко. Общение с нею меня страшит, но раз вы просите… И Рудольфа я люблю. Конечно, на Паралее всё было иначе… – и я замолчала, не зная, что можно, а что нет говорить Рамону. Он, хотя и нравился мне, внушал доверие, но был мне посторонним. Рамон заметно сник.

– Я думал, что вы с нею общаетесь давно как с давней коллегой своего мужа. Она же ему вроде родной матери. Самый близкий его друг. Даже мать ему не так близка, как Рита. Я так и считал, что она и вам вроде матери и помощницы. Она же психолог, а вы в непривычных вам условиях полностью чужого мира. А вы что подумали о ней? Что Рита как-то по-особому к нему расположена? Не так это! Она по возрасту ему в матери годится, все знают. Да и она ничего не скрывает, хотя по виду-то да! Она же юный ангел, если по виду. Да она и по своему характеру, как я наслышан, великодушна и справедлива, не пристрастна ни к кому, как и подобает ангелу… Насколько же я дурак! – добавил он, заметив, наконец, как я затосковала при одном лишь упоминании имени Риты. Возможно, пожелай я того, я бы и узнала тайну отношений Риты и Рудольфа в том самом объёме, какой был известен Рамону, поскольку он сам был из структуры ГРОЗ когда-то, допущен туда снова даже после своего преступления, неведомого мне. Может, и в условно низшие пока что ряды, но допущен, раз был зачислен в набранную команду. И выброшен из набранных кандидатур Рудольфом. Он вращался там в самой гуще событий и людей, к тем событиям причастных. Только мне уже категорически не хотелось влезать в мысли Рамона повторно. Точно заболела бы голова.Это было как психически, так и физически затратное действие. Я же не была магом, как Тон-Ат, Хор-Арх или не к ночи упомянутый Хагор. Меня и так уже неприятно потряхивало.

– У вас что-то личное? Неприязнь к Рите? Простите, Нэя. Я пойду. – Он взял мою руку и запрограммировал мой браслет на свой контакт. – На всякий случай, – пояснил он. Но на какой? – Нэя, вы не хотите составить мне компанию теперь, поскольку вы всё равно одна? Поверьте, тут не Паралея, и в этом нет никаких этических нарушений, никакого подтекста с моей стороны. Полетим с вами в прекрасное место, в городок, расположенный на прекрасном острове, там есть и ресторанчики, там весело. – Он поцеловал мою ладонь, раскрыв её, в самый центр, и я слегка прикрыла её, взяв его полные губы в горсть, после чего засмеялась. И он тоже.

– У меня нет никакой неприязни к Рите, как и у неё ко мне. С чего бы? Мне будет приятно вам помочь, Рамон. А сейчас я должна отдыхать. У меня режим. Я жду ребёнка. Это не будет скоро. Но надеюсь, всё будет благополучнее, чем на Паралее.

– А что было там?

– Там я утратила ребёнка.

– Как жаль, – сказал Рамон. И это не было пустой фразой вежливого этикета. – Спокойной ночи, Нэя. Простите меня за всё.

И Рамон ушёл.

Недолжное томление по Рамону

Не знаю, на что был похож тот ресторанчик на прекрасном тропическом острове, куда он меня приглашал, но лежа в постели, я отчего-то представляла «Ночную Лиану», похожую на тропический лес. И там, среди цветущих лиан, увивших прозрачные стены, рядом с нарядными девушками смеётся красивый Рамон в яркой рубашке, а глаза у него грустные, и мне казалось, что своими мыслями он остался рядом со мной.

Я повторила про себя его имя: «Рамон», удивившись созвучию с другим именем Реги-Мон. И созвучие имён вызвало понимание и внешней похожести, общий типаж, как говорят тут на Земле. Врождённая смуглость Реги-Мона на Паралее, где не было расового многообразия, делала его необычным и исключительным, всегда привлекая к нему внимание, да и характер его тому способствовал. Я настолько прочно забыла Реги-Мона, как и то скорбное, что было связано с периодом той моей жизни с ним, что и сейчас я в паническом смятении отбросила эти воспоминания.

Усилием воли я заставила себя переключиться на Рамона. Я представляла его татуировку у предплечья и жалела, что так и не потрогала её. Какая она на ощупь? Гладкая или шершавая? Голографическая иллюзия передавала в подробности все миниатюрнейшие шерстинки золотой пантеры, рельефный рисунок её мощных упругих лап. Пантера диковинным огромным плодом свешивалась с толстой ветви, как я видела это в заповеднике, но во сне это было на лаковом дереве, росшем за нашим окном на Паралее, где я жила в детстве и юности с мамой, бабушкой и с Нэилем. Я протянула руку, и золотая пантера лизала её своим шершавым ласковым, но и опасным языком, делая вид, что её зубы не имеют никаких зловещих намерений в отношении меня. Зелёные прозрачные глаза зазывно блестели, глядя на меня в упор, мощное тело нависало сверху, щекоча горячим дыханием…

Я незаметно задремала, но резко вздрогнула, как это иногда и бывает при беспокойном сне. На меня в упор смотрели зелёные и прозрачные глаза. Рудольф. Он вернулся. Я спала в своей комнате – мастерской, она была мне уже привычнее нашей общей спальни. От неожиданности и внезапного страха я оттолкнула его от себя.

– Можешь возвращаться к своей Рите! Я хочу спать.

– Какая Рита? Разве она моя жена? Я соскучился по тебе. Ты не чувствуешь того же? – Он уже успел раздеться и забрался под мой плед. – Почему у нас повышен температурный режим кондиционирования? – спросил он, – жарко слишком. Ты научилась разбираться в технических премудростях, моя умница? И почему на столе валяются две грязные кофейные чашки? Тебе не стоит пить кофе на ночь.

– Я хотела сделать чуть прохладнее, но сделала так, что стало теплее. Технический кретинизм – ты же сам говоришь.

Но он уже не слушал меня, сдавливая мою грудь и пытаясь войти без предварительной ласки, торопясь так, словно голодал несколько недель. Это было грубо, и я не хотела его принимать. Я молчала и саботировала его порыв.

– Ну, откройся, – стал просить он, – сим-сим, откройся…

Я не знала, что это такое – «сим-сим», что за игра, и упрямо не хотела поддаваться ему.

– Я не хочу, – отвернулась я, решив, что «сим-сим» это некий замок к некоему тайному хранилищу, – но можешь стать и взломщиком, тебе не привыкать…

Он положил меня на свою грудь, лаская таким манером, какому я не могла противостоять никогда, и я раскрывалась ему навстречу своим презренным телом, даже не желая этого сейчас своей обиженной душой. Я уже извивалась и стонала, ненавидя в этот миг и себя и его. Чтобы сбить свою похоть, умело поднятую им на нужный градус, я вцепилась зубами в его грудь. Он заорал и скинул меня с себя.

– Озверела?! Больно же, троллиха!

Наконец-то я разозлилась тоже. Я сказала, что у меня есть человек, к кому я могу уйти.

– И кто? – он скривился, потешаясь надо мной.

– Антон.

– Антуан? – как же он веселился. – Этот красавчик? Ты думаешь, что он помнит о тебе? Да он, едва выйдет, будет окружён красивейшими и развитыми девушками, какие могли быть и у меня, если бы я не был одурачен твоим «фимиамом неземной любви», – эти слова он произнёс издевательски.

– Беги к ним, раз они тебя ждут, не дождутся, неси им своё нерастраченное и неутоленное орудие любви, у вас же это ценится, чем больше, тем лучше, а душа – это предрассудки каких-нибудь троллей. А Антон…

Он зло перебил меня, – Ты-то ему зачем? Чудо ты вселенское! Он человек из Будущего, а ты недоразвитая и похотливая самка, подобранная мною на задворках Вселенной. Ты только и можешь, что питать мои низшие инстинкты и тешить комплексы не долеченного владыки, потому что ты моя добыча, и я отношусь к тебе только так. А для такого, как Антуан, ты извращение, он мальчик – идеалист.

Всё, что он наговорил мне в ту ужасную ночь, я запомнила дословно, и добросовестно передала его оскорбления Елене, когда явилась к ней чуть позже. Тогда я была переполнена невероятной обидой на него.

– И ты поверила ему? – спросила меня Елена.

– Не знаю. И да, и нет.

– Я же сразу поняла, его слишком рано выпустили из «Сапфира»…

В ту ночь, когда и произошла наша ссора, он тотчас же уснул, заняв практически весь мой диван. Но спал чутко. Едва я попыталась сползти и уйти от него, он схватил меня и не пустил, прижав к себе. Я же не могла уснуть. Райская, столько лет манившая и вожделенная планета обернулась всё той же Паралеей, только замкнутой в рамки семейного павильона. Всё чаще он стал напоминать мне человека из подземного и тайного отсека Паралеи, в том смысле, что чётко и непереносимо для меня разделялся на две несоединимые в себе части. Такая любовь, похожая порою на взаимную ненависть, ничуть не казалась той драгоценностью, чем необходимо дорожить. И когда он засыпал, во мне колыхалась та самая, мутная медуза моей муки, отчаяния и непонимания, как было лишь тогда, когда в подземном городе возник Чёрный Владыка…

В страхе я закрылась с головой в одеяло, будто опять его увижу. Было ли его существование призрачным или ещё каким-то транс уровневым проявлением в привычной всем реальности? Рядом спал тот, кого я избрала в любимые мужья, но он уже не казался тем, кому я могла открыть свои страдания, прося утешения и их разрешения.

Мне не спалось. Я встала и отправилась бродить по комнатам. Их было лишь три. В спальной комнате я вдруг обнаружила нишу в стене, как бы декоративную полочку для всевозможных пустяков. Там лежали беспорядочной грудой какие-то поделочные разноцветные камни. Я стала их перебирать и вдруг… Нащупала тот самый перстень Хагора! Я сразу же узнала его. Он будто царапнул меня, но так, как это делает игривый домашний кот, желая ласки. Друза сияла как ненормальная. Я вытащила её и вдела свой палец в кольцо. Чтобы оно не свалилось, я сверху нацепила уже своё, с розовым алмазом. Оно тоже хранилось в спальной комнате, но в выдвижном ящичке моего личного комода. Как в приступе лунатизма, я какое-то время побродила по лоджии, озирая сумрачные горы вдалеке. Они казались страшной голографической картинкой неизвестного мира, где я никогда не была. Внезапно ощутив неодолимую сонливость, я легла поверх большой и общей нашей постели, где давненько уж мы и не спали вместе.

Со стороны открытой лоджии вошла Гелия. Легла рядом со мной и обняла меня, утешая. Во что она одета, я даже не смогла бы и определить, но в полумраке спальни я чувствовала её живой и реальной.

– Вот видишь, – сказала я ей, – это вернулось, как его неисцеляемая болезнь. Его любовь ко мне, которой я обольщалась, была всего лишь ремиссией этой болезни.

На этот раз Гелия молчала, обманывая лишь моё осязание, но не слух. Она гладила мои распущенные волосы, словно была моей матерью.

Он неожиданно проснулся и пришёл ко мне. Может, я разбудила его своими шорохами. Он воззрился на меня, спросонья и взлохмаченный, отчего показался каким-то беспомощным, – всё это я больше почувствовала, чем увидела.

Он навалился на меня, – Моя звездочка, – прошептал он, – ты, действительно, решила покинуть меня?

Я ненавидела это обозначение. Оно не принадлежало мне. Так он называл лишь Гелию. И не исключено, что именно Гелию он и видел вместо меня. Он-ещё что-то бормотал, прижимая настолько сильно, словно хотел скомкать меня в комок, который уместился бы в его ладонях весь целиком. Я пыталась освободиться, но он не отпускал. Он глушил мои стоны своими губами, входя в меня с той своей подземной яростью, как в том палаческом отсеке, как будто хотел меня разорвать, уничтожить, чтобы я перестала существовать, принимая моё сопротивление за игру, за проявление ответной страсти, потому что шептал мне, – Кричи, кричи, моя радость!

И я тоже проваливалась постепенно в этот пылающий и чёрный омут, не умея отделить муку от наслаждения, а ужас от восторга. Я считала, что это наше взаимное безумие. Или и я была не лучше, чем он, или он меня заразил своим отклонением от нормы. Да и что она такое – норма в человеческой любви?

Когда он опять уснул, я осмелилась посмотреть в его лицо. И в ужасе увидела, что рядом лежит… Чёрный Владыка! То же самое нестерпимо прекрасное лицо, будто бы сделанное из зеленоватого заметно светящегося камня, сквозь структуру которого можно было разглядеть белые тонкие прожилки как бы капилляров. Веки были сомкнуты, лоб абсолютно гладкий, алые губы вовсе не казались каменными, он приоткрыл их, заметно шевеля ими, будто бормотал во сне. Могучая грудь – образец мужского совершенства, тоже заметно вздымалась. Он дышал! Я дотронулась до его соска, ощутив, что он абсолютно телесный, нежный, в обрамлении волос, а вовсе не хладно-каменный, абсолютно лишённый признаков живого мужчины. На ощупь это был Рудольф, а по виду…

Его череп был начисто лишён волосяного покрова. Я трепетала от жути, что будет, открой он глаза? Он словно отозвался на мою мысль и открыл их. Те же самые, льдистые и тёмные, они смотрели вовсе не на меня, а в потолок.

– Почему ты всегда сомневаешься в моей любви? – спросил он голосом Рудольфа.

– В любви? – спросила я со странным чувством сродни издёвке, обращаясь к тому, кто остался в другом времени по отношению ко мне сегодняшней. – Чья же это любовь? Чёрного Владыки или земного человека Венда?

– Вопрос неправильный. Женщина всегда знает, кого она любит и за что. Другое дело, что она не любит признаваться себе, как влечёт её к себе всё то, условно тёмное, чему она никогда не умеет противостоять. Тёмное не означает плохое. Просто очень глубокое, не охватываемое одним лишь дневным сознанием.

Он опять навис надо мной, сжал мою руку с Кристаллом, – Зачем ты взяла его? Или ты вообразила, что без этого допинга я уже и не сумею оттрахать тебя до потери твоего пульса, как проделывал это на Паралее? Ты скучаешь по тем нашим совместным безумствам? Я тоже вдруг подумал, чего я так сдулся-то? – и он направил мою руку туда, где я и ощутила его невероятную и буквально каменную мощь, нацеленную на то, чего я как раз и не хотела в данный момент. Сделав попытку вырваться, я скатилась на пол, поскольку лежала у самого края постели. Он свалился следом и уже на полу реализовал то, к чему и призывал…

Утром я рассказала ему о том, что пережила ночью. Он засмеялся и сказал, что ко мне во сне приходил Анимус – концентрированная мужская сущность – архетип коллективного бессознательного.

– Это лохматый, седой и бородатый старик, – добавил он. – Но, видимо, перед приходом к тебе он побрился, учитывая твою разборчивую аристократическую натуру. Ну, а в целом-то как? Ты пережила незабываемые мгновения?

– Ну, а кто приходил к тебе? Длинноволосая женщина, которую ты обзывал Звездным Ангелом?

– Анима? Ну, если тебе хочется быть такой сущностью, безмозглой и сексуально-агрессивной… – тут он стащил с себя рубашку, показывая мне свою исцарапанную спину.

Я подошла к нему впритык и стала трогать его кожу, едва к нему прикасаясь, будто проверяла, не каменный ли он? Нет. Не был он похож на Чёрного Владыку.

Он вздрагивал, выглядел раздражённым, потом потребовал, чтобы я протёрла ему спину регенерирующим, заживляющим гелем, – Из-за тебя я теперь не смогу пойти сегодня в бассейн после тренировок. Экстремистка, садистка, порабощающая иноземная личность…

– Ничего, – произнесла я любимое и загадочное слово людей, говорящих на русском языке. Кто-то знаменитый из древней земной истории, родом из этих самых мест, где мы с ним и находились в данный момент, носил кольцо с такой надписью, как рассказывал мне Рудольф. Мама Карина сделала себе точно такое же кольцо, говоря, что оно приносит ей успокоение. Что якобы это слово означало когда-то наименование одного из древних же русских Богов, Бога Времени. Что это молитва. Но все об этом забыли, хотя и обращаются к Нему, попадая в те или иные затруднительные ситуации: Ничего! Всё перемелится, мука будет! Всё нормализуется. Всё заживёт…

– Ничего, – повторила я. – До свадьбы заживёт.

– До чьей свадьбы? Я уже пережил этот светлый праздник. Не единожды. На очередное его повторение меня уже не хватит.

– Тебя хватит ещё на многое. Поскольку запас матерных частушек в твоём информационном рюкзаке, как ты выражаешься, вовсе не иссяк. Так я думаю. Искупаешься там, где нет наблюдателей. Ночью, например, в Москве-реке. А то возвращайся ко мне, полетим на одно из озёр, где будем купаться уже вместе… – я распахнула свой утренний халатик, позволив ему прильнуть к моей груди, даря ему материнское утешение за нанесённые травмы.

Перечитывая спустя годы всю эту порнографию, я вовсе не корчусь от стыда, к чему бы мне и разыгрывать из себя ту, кто давно не девственница. Даже наоборот, я утратила своё девство дважды, причём при активном и страстном старании одного и того же Избранника. Понять, чем руководствовался доктор, воссоздавая меня из прежнего хлама в жемчужную и первозданную нимфею, какой я и была когда-то, проживая в квартале «Крутой Берег» на берегу реки «Голубой рукав Матери Воды», для меня невозможно. Им двигала любовь и, конечно, тайное упование на моё ответное к себе чувство. Но я настолько редко вспоминала о нём, о своём седовласом покровителе и воздыхателе докторе Франке, что терзаюсь своим бесчувствием и теперь, когда перебираю то рыхлые, то нешуточно окаменелые завалы памяти. Чем она является, вся та непотребность, обжигающая даже на расстоянии, измеряемым десятками лет, если давать ей словесное оформление? То ли отключающая разум подлинная любовь, то ли порабощающая вызревшая страсть, или же бессознательный выброс из родовой пучины, из которой мы и возникаем как её временные воплощения?

Поэтому, пусть и останется определяемое русским афоризмом: «что написано пером, не вырубишь и топором», если уж из моей памяти ничего не исчезло. Я любила его и тогда. Всегда.

О том, как мой муж разрушал наш прежний союз

Он никуда меня уже не брал с собой, почти перестал разговаривать, вспоминая о моём пребывании лишь тогда, когда ему внезапно того хотелось. Да ведь если и хотелось, то порой было лень преодолевать те расстояния, что нас и отделяли друг от друга. Но когда он входил в моё, – подчеркиваю это, только моё жилое помещения, ему не нужное, – когда я лежала в своем облачном ложе, то кратко произносил, – Пошли!

Я уже настолько отвыкла от большой спальни, что и не всякий день там бывала, что спала всегда в маленькой комнате. Я выползала к нему, всегда покорная его зову. Я всегда ждала этого клича, желала его с прежней своей тягой к нему. Мне в последнее время не хватало его, не хватало во всех смыслах, и физически тоже. Когда же я противилась ему, вдруг собрав в кулачок всю свою хлипкую волю, он вовсе не считал это за проявление моего человеческого достоинства, а только за моё внезапное умственное помрачение, поскольку считал меня капризной и ненормальной. Считал, что совершил непоправимую глупость, загрузив себя, великодушного, ущербным «чудом вселенским» – мною.

Он и дом, где я обитала, обзывал «отстойным». Специально созданным для нищих умом и не реализовавших себя ни в чём, для кого и такой картонный муравейник – удача, поскольку водружён был в благословенном месте на фоне великолепных гор. Но тут вина была на старом дураке Франке, а лично ему уже и некогда заниматься сменой моего места обитания, поскольку это уже и не имело смысла. Времянка она и есть времянка, какая уж есть.

– Только сними с себя своё тряпьё, – говорил он мне в моменты моего снисхождения и якобы просветления, совершенно не обращая внимания на то, какие искусные и затейливые пижамы и сорочки я шила и подбирала ему на радость. И чем хуже он относился, тем самозабвеннее я шила и выдумывала себе невероятные наряды, понимая, что перестань я это бессмысленное занятие, как скачусь в безвыходную апатию.

Вскоре наша странная жизнь втроём вошла в новую фазу. Третий персонаж, скрытый, тот, что ждал своего выхода на сцену моего жизненного спектакля, объявился, наконец. Одно дело, что я и до этого знала о его, персонаже, присутствии, как это бывает в настоящем театре, когда слышишь шевеление, покашливание и еле слышное бормотание того, кто там есть, в закулисье. Передвижение декораций или иногда и грохот чего-то, тяжело падающего, с чьим-то гневным окриком. А тут она вышла на освещённое пространство, и было видно, готовилась долго.

Как раз перед блистательным её выходом, у меня произошло моё знакомство с Рамоном. Встреча эта несколько выбила меня из моего привычного жизненного распорядка. Не знаю отчего, но я много думала о Рамоне, он манил своего рода загадкой, отвлекающей меня. Поэтому я встретила свою соперницу с относительным безразличием, как встречают люди официальных лиц, для той или иной надобности вдруг приходящих к ним. Во мне возникла как бы эмоциональная заторможенность, как будто Рамон заблокировал во мне болевой центр, как делал это себе. Но об этом чуть позже. А то, так я думаю, я бы оживила её невозмутимую физиономию без возраста и печати эмоций на ней. Маску, одним словом. Я бы заставила её явить свою истинную сущность через расцарапанную фальшивую личину. Жаль, что этого не произошло.

Кто ему Рита, не похожая на соперницу?

Впоследствии наши отношения уже и не переходили за странную, предельно вежливую церемонию поверхностного общения. Она даже не вызывала во мне ревности. Она довольно часто стала приезжать с Рудольфом. Они оживлённо обсуждали работу, детали чего-то или кого-то, и термины, которые они использовали, не говорили мне ни о чём. Это был не более, чем щебет птиц или завывание ветра в горах, или шум прибоя на берегу, одним словом, шумовой фон, из которого нельзя вычленить разумных осмысленных звуков. Болтают и болтают себе. Я в это время готовила закуски. Рудольф настолько привык к кухне Паралеи, что и на Земле я научилась готовить ему то, что он любил, и чего не умели кухонные роботы, но умела я. Не стесняясь Риты, он мог обнять меня, посадить к себе на колени в её присутствии, а я с радостью, чтобы задеть её, прижималась и тёрлась о него, как кошка, разве что не мурлыча, давая ей понять сладость нашей взаимной гармонии, нисколько не нарушаемой её присутствием. Но я не замечала, чтобы её это как-то затрагивало. Высокая, стройная, атлетически спортивная, она казалась и не женщиной вовсе, и не мужчиной, конечно, а кем-то третьим, усреднённым человеческим существом.

При красивом чётком лице женщины она не имела заметно выраженной груди, была широкоплечей, прямой идеально, и фигура была мало женственной, хотя и не грубой ничуть. Умные и всегда спокойные глаза не выражали ни любви к Рудольфу, ни ревности ко мне. Она всё ела, хвалила и уходила, ссылаясь на неотложные дела. Также она говорила, что тут, в Альпах, находится и один из её домов. Однажды в дверях она стала о чем-то настойчиво говорить Рудольфу, перейдя на английский язык, который я не понимала совершенно, зная только отдельные слова. Ведь изучая русский в Лингвистической Академии, я приобщалась и к звучанию других языков тоже. Английский язык я изучать отказалась, не видя смысла грузить себя настолько, не имея ни малейшей склонности стать полиглотом.

Он отчего-то отвечал ей на русском. Из врождённой и неизлечимой своей вредоносности, так она считала, так было это выражено на её сдержанно-возмущённом, мстительно вскинутом лице. Он посмел не подчиниться ей! Он дерзил открыто и, смеясь, искрясь глазищами, опрокидывал её планы на усладительную прогулку с выбранным любимчиком. Одним из многих, как узнала я уже потом.

– Ночевать вернёшься сюда, – произнесла она на русском. – Мне некомфортно гулять в одиночестве.

Казалось бы, чего стоило пригласить меня на совместную прогулку? Но нет! Я ей помешала бы насладиться горными пейзажами, не дала бы пообщаться по душам. Она воспринимала меня, как чёрствые мачехи порой воспринимают детей своих избранных мужчин. Надо терпеть, забалтывать детку-нагрузку, а челюсти от ласковых слов сводит.

– Нет. Не хочу. Моя куколка может обидеться, а ей вредно переживать. – «Куколкой», понятно, была я. Он остался.

Едва она ушла, я едва удержалась, чтобы не вцепиться ему в руку ногтями как делала в детстве со старшей своей мамушкой Ласкирой, порой третирующей меня. Стала умолять его оставить эту кошмарную Риту, а он талдычил всё то же. Что я ничего не понимаю. Рита – коллега, и ему нужна. И я не должна влезать в то, чего не понимаю. И знать своё место.

– Ты пойми, Рита и насыщенный секс это же… Я не супермен Воронов, у меня нет желания любить суперженщин.

– Да ведь она же прожигает тебя глазищами, ты не видишь что ли? Глаз с тебя не сводит….

– Не то. Она всего лишь наблюдает за мной, поскольку боится, что я сдвинулся отчасти в этой Паралее.

Потом мы любили, и я всё забывала и прощала ему. Требуя лишь, чтобы он повторил, что никто не заменит ему меня, его девочку-щебетунью. Никто не сможет и сымитировать моё неповторимое искусство любви, переданное мне бывшей жрицей Матери Воды, моей старшей мамушкой Ласкирой.

За это он и в самом деле терпел мои ненастные периоды, гладя меня по убогонькой моей головёнке, как маленькую обиженную деточку, конечно, не обозначая меня вслух этим эпитетом. Что делать, если я не выдержала того, что меня выдрали с корнем из родной почвы. Но он надеется, что я врасту в новую жизнь и поправлюсь довольно скоро. А он будет беречь меня, лелеять своим терпением и всеохватной любовью. Он был неисправим!

Рамон, не желающий, чтобы его забыли

Однажды тоскуя и изнывая от безделья, я вызвала Риту по контакту, зная, что Рудольф далеко и прибудет лишь через пару суток. Я постоянно помнила о Рамоне, желая ему помочь. Рамон задал загадку, о которой я много думала. Но откуда-то во мне было иррациональное понимание того, что загадка связана с будущим временем. С тем временем, в котором не будет меня рядом с Рудольфом. А где я буду? Я не знала. И некая тень падала при этом на Риту, будто Рамон нёс в себе некие запрятанные загадочные коды, которые пока закрыты, но связаны отчего-то напрямую с некой трагедией, ожидающей Риту в будущем времени. Светлый и добрый человек имел в себе странную тёмную тайну, похожую на замаскированную цветущими травами трясину, вот как я могла бы описать свои ощущения. Но пугающие загадки будут наполнением других дней, других глав.

Мне казалось, что тайна будущего была приоткрыта мне в снах, когда в них приходил Тон-Ат. Я же сознательно стирала его послания. Пробуждаясь, я долго ополаскивала своё лицо проточной холодной водой, заговаривая сама себя в том смысле, что нечего помнить ночную белиберду, вызванную релаксацией мозга. Поскольку же Рамон занимал меня, то сны, связанные с его персоной, невольно застревали в моей активной памяти и не желали уплывать за сумрачный горизонт подсознания, где, собственно, и порождались.

Доктор Франк ещё на Паралее называл такое состояние погружения в красочные и потрясающие сны «эйдетизмом», объясняя мне, что этим часто грешат творческие личности или те, кто балансирует в пограничной зоне между умом и безумием. Это не утешало. Но я не ощущала себя душевно больной никогда. Я принимала и по-своему любила свою параллельную жизнь в снах, и думаю, что многие люди не чужды серьёзного отношения к путешествиям собственной души, когда она пребывает в мирах сновидений.

Как-то Рамон приснился мне в неописуемом лесу, очевидно не земном, если судить по гигантским стволам деревьев. Странные кроны этих деревьев, зависшие где-то в вышине, практически не давали тени, а только кружевную мерцающую бликами игру на коже Рамона. Я видела его полуголым, в травяной повязке на бёдрах и бородатым. Борода особенно впечатлила меня, курчавая и пышная, она как веер лежала на его груди, мешаясь с длинными его волосами до плеч. Я смеялась над ним, а он был строг и печален. Он привёл меня к странной конструкции, переливающейся прозрачными боками на дневном свете.

– Что это? – спросила я.

– Твой дом, – так он ответил.

– Да ведь в подобной миниатюре невозможно жить! – продолжала веселиться я, – если только поселить там моих кукол, но я оставила их на Паралее.

– Этот дом не для жизни, а для твоего сна.

– Сна?

Рамон открыл верхнюю крышу конструкции и, подойдя, я убедилась, что вполне смогу там улечься. Но мне стало жутко от ощущения замкнутого пространства, едва я представила себя в таком хрустальном гробу. В ужасе, волевым усилием, если оно возможно во сне, я все-таки вынырнула из красочного бреда в своё перепуганное и пробудившееся сознание.

– Ты боишься смерти? – спросил мне вслед Рамон из сна, всё ещё продолжающего клубиться вокруг моего существа. Остаточный туман не отпускал меня едва ли не полдня.

– Нет, – ответила я в пустоту своей комнаты, где спала одна, – смерти нет. Она фикция нашего сознания. – Но на самом деле я боялась смерти, как и все на свете живые создания, и разумные и не очень.

Рита – загадка, требующая своего решения

Рита с готовностью отозвалась и прибыла очень скоро. Как будто и дел у неё не имелось или так ей стало любопытно, что же я ей скажу, или какую сцену приготовила к её визиту. Уж точно она ожидала возможного визга, вплоть до вырывания волос из её блестящей гривы. Она уже в силу профессии была к тому готова. Но припёрлась, как на любопытный эксперимент с живой инопланетной фауной. Возможно, она обладала приёмами нейтрализации противника, как и все они в структуре «Сапфир», поэтому и не боялась эксцессов.

А у меня, и правда, появилась такая мысль, стукнуть её по голове увесистым каменным образцом из коллекции Рудольфа. Я даже принесла его в гостиную и поставила в пустую нишу в стене, сделанную для чего-то, но её так ничем и не украсили. Наше совместное мечтание об украшательстве семейного гнёздышка так ни во что и не воплотилось. У Рудольфа поменялись неожиданно планы, и он в ближайшее время планировал покинуть Землю, так что никакие украшательства его не интересовали. Я даже представляла с кровожадным удовлетворением, как она падает, и кровь льётся из её пробитой заострёнными краями ценного булыжника головы. Если у неё есть кровь, и она не киборг, наполненный какой-то иной начинкой.

Она вошла, одетая в брюки, сияющие металлом, в белоснежной блузке с высоким стоячим воротничком. Блестящие чёрные, как черно бывает ночное небо Земли, волосы, собранные сзади в узел, переливались, напоминая волосы Гелии. Она смотрелась великолепно, не было слов. Белая и матовая кожа лица казалась нереальной для реальной женщины. Мне хотелось её попробовать на ощупь, – на наличие теплоты её кожи, или напротив льдистости. Её поднятые к вискам длинные глаза, удивительно светлые и тоже льдистые, смотрели на меня со смесью удивления и напряжённого ожидания, чего там я приготовила ей? Но ни капли интереса как к своей сопернице или неприязни она ко мне не проявила.

Я опять отметила сходство Риты и Гелии. Сходство не внешнее, а- как бы я определила, совпадение внутренних структур. Так сосулька, повисшая на зимней крыше, схожа с айсбергом, кочующим по полярным океаническим течениям. Понятно, что сосулькой в данном контексте являлась Рита. Мизер, скол глыбы, лишь отражающий в себе великолепие подлинного масштабного сокровища. Предельно умалив её в себе, я успокоилась.

Она стала осматривать мою квартиру. Мы переместились с ней в мою мастерскую. Взяла в руки фарфоровую статуэтку, подаренную мне матерью Рудольфа. Танцующая девушка была одета в тот самый наряд, который я сшила себе там, на Паралее, когда мы в последний раз были с Рудольфом в столице. Синяя лазурная юбка, пышные кружева кофточки, корсет и роза в вырезе груди. У меня там не было розы, розы на Паралее не росли, но Рудольф воткнул мне в вырез корсета розовеющий бутон, сорванный с колючей лианы. Старинная безделушка казалась моим фарфоровым подобием, и я была поражена наблюдательностью матери Рудольфа. А ведь казалось, она и не воспринимала меня настолько, чтобы найти где-то в своих немыслимых музейных залежах какую-то фарфоровую фею. И наряд её – как могло такое сходство и быть?

– Подобные безделицы, – сказала она тогда, – очень ценятся коллекционерами, – и отошла прочь от меня. А я вертела её в руках и удивлялась причуде старинного мастера, или кто её изготовил? Рудольф взял её и сказал: – Хм, – как обычно насмешливо, – на тебя похожа.

Пожалуй, это всё, что она мне подарила, – Земной сувенир. Туристы всегда везут сувениры с собой домой. Будешь хранить её как воспоминание о своем «секс» путешествии. На своей скучной и пыльной Паралее.

Пренебрежительной фразой она отбрасывала меня в некую презираемую группу людей – отбросов, как и саму нашу планету целиком. Заодно давая понять мне моё временное пребывание на Земле рядом с её сыном. И подарок, и знак унижения. Но я хранила фигурку, в минуты счастья снисходительно насмехаясь над её материнской ревностью, а в минуты упадка нашего былого счастья удивляясь её проницательности. Она знала своего сына лучше, чем я, предвидя мою недолговечность. И не был подарок знаком моего унижения с её стороны, а её жалостью ко мне, скорее.

Я ей сказала тогда, – Паралея не скучная и не пыльная. Там часто идут дожди и много лесов и парков, разноцветных и более красивых, чем у вас здесь.

Рудольф перевёл ей то, что я сказала, и она совершенно не удивилась, что я понимаю её речь.

– Твой рассказ особенно похож на правду, если видеть, как ты прилепилась к тому, кто тебе не пара. Как говорят русские: сапог сапогу – не разлей вода.

– Мама, – засмеялся Рудольф, – ты по своему обыкновению исказила русскую пословицу. И не думай, что она не понимает твою речь. Она пока говорит плохо, а понимает прекрасно. Почему мы и не пара?

– Потому что сапог это ты, хотя и космический, а она хрустальная туфелька. А разольёт вас и не вода, а та, кто тебя дожидался в своём каменном логове.

– Кто же? – спросил он.

– Не думай, что твоя мать тупица. Я всё прочитала в твоей душе, как только тебя увидела. Иначе тебя и не выпустили бы так быстро из вашего «САПФИРа». Значит, ты ей нужен. Её Череп Судьбы сгинул где-то. У вас же там постоянно кто-то проваливается во вселенские дыры. И она будет из тебя создавать себе новый Череп Судьбы.

Конечно, Рудольф ничего мне не перевёл. Но он всегда недооценивал меня, а я поняла почти всё, что его мать говорила.

Рита тоже насмешливо, вроде, хмыкнула себе под нос, – Хм! Вы играете в куклы? Любите это?

– Люблю всё красивое.

– Я знаю одну особу, любительницу приобретать такие вот старые штучки. Когда есть настроение. У неё в доме осталась от матери прозрачная горка, набитая такой вот ерундой. Хотите, в следующий раз привезу какую-нибудь милую куколку для развлечения? Попрошу у неё?

– Нет. Зачем мне? Если ко мне никто не приходит. Если всем всё равно, какой у меня дом, какой у меня вкус. Для собственного одиночества вовсе не интересно быть собирателем чего угодно.

– Вы тоскуете?

Я ничего ей не ответила. Рита смотрела в стену так, как смотрят куда-то вдаль, решая, видимо, как преодолеть мою неприязнь.

– Может, я познакомлю вас с кем-нибудь из девушек, чтобы она подружилась с вами? У меня есть в знакомых одна одинокая душа, вроде вас. Добрая девушка по имени Нелли. У неё тоже нет подруг, и она говорила, что хочет с кем-нибудь подружиться. Хотя бы для того, чтобы вместе есть мороженое, гулять в свободные от работы дни, разговаривать о милых женских пустячках. Хотите? Рудольф не будет против… – Что-то вроде тонкой и даже тёплой усмешки тронуло лёд её глаз.

– Она красивая?

– Больше милая. Очень наивная и доверчивая. Если вы опасаетесь из-за ревности, думая, что Рудольф готов наброситься на всякую, кто попадётся на глаза, то до вас ей очень далеко. К тому же она до жути безвкусная. Вот вы и поучите её женскому вкусу.

– Почему она одна?

– Один парень привёз её издалека. С Дальнего Востока. Там и остались её друзья, а родных нет. В Москве у неё никого. Он сманил её за собой потому, что также одинок. Одиночество – большая проблема для нас, землян. Только работа и даёт человеку сотрудничество и дружбу. А если работа, как у Нелли, проходит в окружении одних роботов, то это беда. Она формирует меню для робототехники в ресторанном комплексе.

– Зачем ей я? А Рудольф её знает?

– Зачем она тебе, хочешь сказать? Рудольфу не обязательно грузить себя познанием всех, кто и оформляется для работы на новый спутник. Как думаешь, что за имя он этой новооткрытой планете присвоил? Рабочее, конечно. На первое время.

– Чего мне о том думать?

– Он обозначил этот новооткрытый объект Гелия.

Я молчала.

– Тебя это не задевает?

Я молчала.

– Задевает, конечно. Я спросила, почему не Нэя? Он ответил, а что если планета окажется неподатливой для освоения? Разве такое редкость? Там же очень бурная тектоническая деятельность, и уж точно благостного проживания не предвидится. Один континент лишь и устойчивый, да промороженный весь. А Нэя это же… Только гармоничный мир и может быть назван её именем.

Я молчала.

– Если решишь, я тебя познакомлю с той девушкой. Она не будет тебя особенно загружать, а общий язык вы найдёте быстро. Она добрая и общительная.

– Мне неинтересно общение с той, кого я никогда не видела. И я думаю, что она слабо развитая особа. Иначе вы никогда бы и не предложили мне такого знакомства. Вы обо мне невысокого мнения. Я чувствую ваше отношение ко мне. В нём присутствует некая издёвка, хотя мне и непонятно, в чём именно будет состоять подвох. Может, Рудольфу чем-то неприятна та девушка, и вы хотите его разозлить тем, что она сблизится со мной. Нет?

– Как ты сказала? Подвох? Как ты любопытна мне!

– У меня уже есть подруга. Мама Антона. Елена Соболева. Я всегда могу к ней поехать для общения.

– Да? Ну и отлично. Я же только хотела помочь. Никакого подтекста в моей речи нет. Подвох, – повторила Рита. – Как быстро ты овладела нюансами русского языка! Ты хотя и ясновидица, но ошиблась, – и она засмеялась, став сразу же неприятной, поскольку смех не показался таким, что порождает душа. Он как будто приклеился к ней извне.

«Пасть закрой»! – пришла мне вдруг подсказка изнутри. Подсказка имела голос Рудольфа, хотя голос тот, понятно, не звучал в реальности. Мне он так никогда не говорил, но где-то я слышала такой вот образчик земного ругательства. Кажется, ещё в подземном городе на Паралее так иногда ругались между собою космодесантники.

– Закрой свою очаровательно-зубастую пасть, – перевела я фразу Реги-Мона, сказанную некогда Ифисе, и засмеялась, глядя в её разинутый от удивления рот. И она мгновенно рот свой закрыла.

– Ты всё же несколько не воспитана, моя милая инопланетянка, – сказала она очень мягко как озорному малышу. Она стала рассматривать мои эскизы одежды. Осмотрела и мои платья, без особых церемоний раздвинув панель стенного полупрозрачного шкафа, – Вы мастер на все руки. И на шитьё, и на готовку, и на художественные поделки. – Она вертела в руках вышитую подушечку с пейзажем родной Паралеи.

На лицевой стороне подушечки я вышила холм, залитый светом Ихэ-Олы, растущие там лиловые, голубые заросли и тропинка, по которой шли маленькие фигурки, я и Ифиса, а на холме прелестный ребенок в кружевной шляпке рвал душистые метёлочки. К сожалению, вышивка не могла передать аромат ушедших счастливых дней. Когда Рудольф увидел подушечку, он долго рассматривал её, – Кто там с тобой?

Я ответила, – Ты не забыл Ифису? Ты ещё отдал ей все драгоценности Гелии..

Вспомнив, я опять ощутила ту обиду, когда он посмел все уникальные вещички Гелии отдать Ифисе с лёгкостью. Вместо того, чтобы вначале поехать со мной в бывшее жилище Гелии, брошенное поспешно Чапосом после внезапного исчезновения Азиры. Позволить мне всё там осмотреть, отделяя драгоценности Гелии от тех, что и принадлежали Ифисе. Выбрала бы лишь самую малость на память. Оставшееся пусть бы и забирала себе Ифиса. Впоследствии Ифиса уверяла меня в том, во что поверить было невозможно. Якобы Чапос каким-то образом сумел вскрыть тайник Гелии, откуда и захватил все находившиеся там сокровища. Как бандит это сумел? Ифиса пожимала плечами. И даже не делая попытки изобразить сожаление, – Ах, я столько слёз выплакала, что уж и не осталось их у меня.

Уникальные изделия из коллекции живой драгоценности Гелии так и пропали? Она вообразила, что я в такое поверю? Ифиса всего лишь не желала делиться со мной даже частичкой того, что ей не принадлежало, посмертно нагрузив Чапоса, и без того обременённого кучей преступлений, ещё и ролью расхитителя чужих сокровищниц. До сих пор не возьму в толк, почему я так и не потребовала у Рудольфа пойти туда с ним вместе и забрать то, что после Гелии и осталось. У него в Паралее имелись немалые возможности для того, чтобы попасть в тот дом даже при отсутствии ключей доступа туда. Как и вскрыть любой тайник для него проблемой не являлось. Но тогда я вовсе не нуждалась в чужих драгоценностях, обладая уже собственными, а потом не до того стало…

– Как жаль, что у меня не сохранилось ни одной памятной вещички из коллекции Гелии, – сказала я ему. – И виноват в этом ты, щедрый к тем, кто подобной щедрости уж точно не заслуживал.

– Ифиса, – повторил он задумчиво имя моей подруги, весьма непростой штучки, а всё же незабываемой и дорогой для моей памяти. – Очень хитрая и искусная лицедейка, – произнёс он, – Мне не нравилось твоё обольщение ею, но, если было дружеское чувство у тебя, что я мог поделать? Она поджидала свои жертвы, как клещ, маскирующий в траве, и нападала всегда незаметно с одной лишь целью – напитать себя чужим ресурсом. Она никого не любила, хотя её ласковое личико буквально излучало всеохватную любовь ко всем тем, возле кого было чем поживиться.

– Ты-то откуда знаешь? Разве Франк тебе жаловался на неё?

– Франк? – удивился он, – Почему Франк?

– Она же с ним была какое-то время близка. Но как он рассказывал, он сам познакомился с ней в одном из столичных Садов Свиданий, и она не прыгала на него из-за засады.

– И опять Франк, вечно втайне озабоченный, но играющий роль постника – молчальника, – засмеялся он.

Затяжное общение без взаимной приязни

– Скажите, Нэя, хотя какую бы тему я ни затронула, она не доставляет вам приятности, – Рита наблюдала меня какое-то время, после чего вошла в мой поток воспоминаний, возвращая меня домой с утраченных навсегда тропинок Паралеи. – Я ведь знаю, что Рудольф зачищал записи искусственного интеллекта. Но он не мог зачистить память тех, кто жил рядом, и не все его там любили. У него там был гарем? Он вел себя как древний султан? Ну, вы не знаете, кто это. Вёл себя, скажем так, как ваши аристократы, позволяющие себе распущенность и неограниченный произвол? С женщинами конкретно?

– Нет! – возмутилась я. – Не было никакого гарема. Была раньше Гелия, потом после её гибели я. Что за ложь! Земляне были другие, чем наши мужчины. Кто мог вам такое сказать?

– Нашлись такие. А у вас там, действительно, существует магическое искусство любви, способное погружать человека в транс, и ему начинает казаться, что он выходит из своей телесной оболочки? Где-то летает. Видит некие высшие миры. Есть такое искусство?

Я молчала.

– Вы умеете как-то воздействовать на определённые зоны мозга? Как вы это делаете?

Я не стала молчать, – Счастье можно подарить только возлюбленному, но не постороннему. Это же не ваша земная пошлая техника секса, не набор неких приёмов, а воздействие на тончайшие сферы души.

– Я не хотела вас задеть, обидеть. Простите, – Рита по-домашнему вольно, как будто находилась у себя, устраивалась в нашем кресле. Я принесла ей кофе с пирожными, но она их отодвинула.

– Я их не ем. Нэя, один из космодесантников, молодой совсем мальчик, рассказывал мне о том, о чём я и завела разговор. – Она как-то просчитала моё умозаключение насчёт Рудольфа и опровергала его. – Он говорил, что ваши женщины помимо физического тела живут в каком-то незримом облаке, и при соприкосновении с ними в него неизбежно погружаешься. Что-то вроде соединения душ, но если сравнить с душой представительниц Земли, то у наших женщин, сказал он, существует лишь её завязь, а у тех роскошный и неповторимый цветок, разный у каждой, иногда и вызывающий резкую аллергию от несовместимости. Он не может забыть ваших женщин и с трудом привыкает к земным отношениям. Всё не то, говорит, не хватает ему задушевности, давит конкретика и рациональность наших девушек, навязывание своего превосходства, якобы подаренного им самой природой. Или же, так он пытается себе объяснить то, что наши женщины утратили настоящую задушевность в процессе развития нашей цивилизации? И вместо былого цветка торчит сухой острый стебель, о который колешься и не чувствуешь никакого аромата и нежности. Что думаете?

– Антон? Он так говорит?

– Антон? Наш космический Ромео… – она не спрашивала, я ведь не знала, кто, где и как зовет Антона. – Нет. Не он. Его зовут Олег Пермяк. Тоже фрукт не проще Рудольфа, хотя и совсем ещё незрелый. Вы тоскуете о Паралее?

Я не ответила.

– Паралея, – произнесла она задумчиво, – как бы я хотела там побывать.

Какое-то время Рита обдумывала, каким образом расположить меня к большей доверчивости в отношении себя. Она не чувствовала, что прикосновение к Паралее для меня болезненное во всех смыслах. – Почему гибнут иногда столь потрясающие и развитые миры? Они есть следствие ошибочного направления в своём развитии? Неудачные пробы Того, кого мы не в силах постичь? И насколько бесследно они исчезают в неизмеримых глубинах Вселенной? Я думаю, что информация никуда не исчезает, а используется впоследствии при возникновении, или создании, это уж кому как нравится, последующих звёздных систем, пригодных для возникновения разума. Если уж сам звёздный материал используется в тех же целях, а впрочем, информация неотделима от того, что мы называем материей. Рудольф говорит с вами о вашей Паралее?

– Нет.

– В ГРОЗ существуют две партии относительно этой планеты. Одни за её встраивание в Галактическое Сообщество после необходимой стадии подготовки. Другие против. Рудольф входит в оппозицию. Он считает, что проект «Паралея» должен быть закрыт. Земляне, и никто другой, не имеют права влезать в развитие разумных существ Трола. Ведь первое, что натворили мы, земляне, развязали там войны с местными людьми. То, что трольцы первые проявили агрессию, не оправдывает нас. Мы ничуть не лучше. И мы должны забыть о них. Предварительно загладив вину тем, что дадим им нехитрые технологии для мирного восстановления. Рудольф не может простить земному сообществу, что его и многих других сделали убийцами на Троле, многим необратимо покалечили психику, и у иных отняли саму жизнь. Нам нечего лезть туда, где место занято. И они были правы, начав войну против чужеродных, тех, кто свалился им на голову сверху.

– Думаю, он прав.

Но судьба Паралеи, несмотря на мою тоску о ней, уже мало волновала меня. Я понимала и чувствовала, что для меня её нет, она исчезла, оставив мне лишь несколько пылинок в виде тех вещиц, которые я оттуда вывезла. И горестных или радостных снов об утраченных близких.

– Но существует опасение, что под прикрытием закрытия проекта «Паралея» некто планирует её дальнейший захват и свой последующий отрыв от земной родины навсегда.

– Некто?

– Некто – не один человек, а определенная группа лиц.

– Ну и пусть. Вам-то, Земле то есть, зачем нужна Паралея? Миров что ли мало?

– Разумный довод. Но если бы вы знали, как мало разумности проявляют в своей коллективной деятельности разумные существа. Будучи разумными индивидуально, очень часто они совершали страшные коллективные преступления. Например, мировые войны. И, вроде, нет ответственных. Их продолжают искать историки, чья истина не нужна уже живым поколениям, у живых свои битвы. А тем, давно умершим, нужна она? Историческая правда?

– Нужна. Правда нужна всегда. Смерти нет. Даже физические молекулы входят в состав новых народившихся форм, а информация, вы же сказали сами, неуничтожима.

– Так ведь более оснащённые технически, но не факт, что более развитые умом, могут поработить народы Трола ради своих целей. Ведь есть же такая опасность? И из одной исторической ловушки они прямиком будут засунуты в другую тупиковую колею.

– И Рудольф или ему подобные станут деспотами вроде Паука?

– Кто может исключить такой сюжетный ход? На Земле они рядовые функционеры, в Космосе ординарные работяги, и вдруг им открывается возможность стать владыками целой планеты. От подобного разворота сносит разум! Был там один до Рудольфа, некий Разумов. Можно сказать, демиург нового мира. Проделал там невероятную работу, но возникло подозрение, что старался не ради земного социума, а ради чего-то совсем другого. Его отозвали, мурыжили в захудалых колониях, но в итоге он опять оказался на Паралее. И не думаю я, что он простил ГРОЗ свою загубленную карьеру. И если раньше он старался не ради себя, а ради всеобщего космического блага, как он его понимал, то я уверена, теперь он поумнел.

– Рудольф лучше, чем наши правители на Паралее, не способные ни к чему, став ржавым тормозом для дальнейшего выхода из застоя. Они длили и длили своё застойное благополучие за счёт дальнейшей деградации всего населения в целом. Что же в том было хорошего?

– Рудольфа уже никогда не допустят до пределов Паралеи. Он, увы, повторил печальный путь Разумова. В благодарность его также сошлют в пределы уже какой-нибудь предельно опасной чёрной дыры. – Рита играла словесными конструкциями, не проявляя своего отношения к Рудольфу и его дальнейшей участи. – Рудольфу зачли все его погрешности, неизбежные в такой сложной среде, как неустроенный социум Паралеи, но как бы не учли того факта, что он отдал этой планете два десятилетия своей жизни, а также защищал континентальную страну от губителя Паука.

– Губитель ? Кто же вам такое сказал?

– Да некому, что ли, было о таком сказать? Да и погибшие наши десантники, и прочие исследователи самим фактом своей гибели сказали всё, что и нужно понять. Агрессор, инопланетный разум с большой оговоркой, стремящийся лишь к порабощению целой планеты.

– Но что, если он, Паук, не был никаким губителем? А кем-то совсем другим? Хотел блага. И соперничал с землянами по праву первого? И возможно, более знающего, чего надо самой Паралее. А чего нет. Земляне же сотворили о нём вздорную мифологию, пользуясь ложными сведениями врагов Тон-Ата и оправдывая свою беспомощность тоже.

– Танат? Он кто?

– Он не мог быть злодеем. Во всяком случае, таким, каким его изображали.

– Конечно. Информационные войны всегда сопутствуют войнам горячим. Так кто же он был, Танат?

– Тон-Ат.

– А я как сказала? Ударение на о? Ну, да, а то имя напоминает имя божества смерти Танатоса.

– Мой приёмный отец, или всё же правильнее, воспитатель. А потом муж. У меня на Паралее было два мужа. Один до Рудольфа, другой после того, как я от него ушла. Рудольф стал третьим моим мужем, но по ритуалу если, то второй. Я грешница в глазах Надмирного Света. Но Тон-Ат не верил в Надмирный Свет. Он хотел, чтобы я стала настоящей женой Рудольфа.

– Зачем ему так было надо?

– Он хотел заполучить Рудольфа в союзники.

– Если ближе к сути, то он хотел сделать его своей марионеткой в битве за Паралею. Но глупый клоун долбанул его в уязвимое место наповал. Опасно, знаете ли, делать из людей орудие своих целей, не посвящая их в эти цели. У вашего Тон Ата не вышло игр в кошки – мышки с разумным Разумовым, уж простите за каламбур. Фамилия у него такая. И он, ваш Тон Ата, так и не сделал правильных выводов и в случае с Рудольфом. Выходит, он был ограничен? За что и поплатился. Недооценил разумности или хитрости пришельцев. Не понимал того, какой сложный путь прошла Земля, как отягчила земная история разум людей, сделав их далеко не светлыми, не прозрачными существами. А то быть бы вам царицей Паралеи! А что? Вам было бы к лицу. Тайный жрец за спиной марионеточного царя это историческая практика. И если царь весьма ограничен, оно и неплохо для подчинённых. Тем более, в случае Паралеи. У неё же не было внешних врагов. Не считая тех не званных гостей, которые вообразили себя хозяевами. Землян то есть. Но для Паралеи всё ещё только начинается.

– Кто вам такое сказал?

– Не обязательно говорить обо всём словами, моя милая Нэя. Рудольфу в «Сапфире» делали сканирование мозга. Он забыл об этом, но ведь он убил вашего Танатоса.

– Тон-Ат не был убит. Рудольф что-то напутал. Я просто знаю, о чём говорю. Он появлялся у меня позже того, как его, якобы, убил Рудольф. Лон и на Островах не был никогда!

– Он там был. Один из врагов твоего Танатоса дал ему особый летательный агрегат, крылья, и он туда попал. А потом почему забыл об этом. Там такое со многими происходило. Люди забывали очень многое. Человек очень несовершенен, несмотря на свою уникальную природу.

– Рудольф не убийца, а Тон-Ат не лжец. Он жив и я сама видела его! Он хотел взять меня к себе обратно. Зря я отказалась тогда. Я увидела бы своего сына.

– Вы путаете сны с явью.

– Нет. Это были реальные события. Я трогала тунику Тон-Ата, его горячие руки, – он был реален. Он сказал тогда: «Ты будешь жалеть. А твой избранник впал в наваждение, я таким вот образом поиграл с ним и пощадил его ради тебя. Я буду управителем Паралеи. И любой из землян, что придут ко мне, не будут мною отвергнуты».

Слушая меня, Рита вдруг перестала играть в высшее существо. Удивление, почти ребяческое, выразили её глаза. – Как возможно столь быстро овладеть чужим языком? Как жаль, что я так и не попала на Паралею! Как мне не хватает тех чудес, о которых ты и рассказываешь. Только Артём и был способен, увлекать меня такими вот сюжетами…

Кем был неизвестный Артём, она не пояснила. Может быть, тот самый Воронов? – Я никогда не верила до конца в его космические сказки, а тебе я верю. Я считываю ложь сразу же. Ты говоришь о том, что пережила в действительности. Не думаю, что всё было лишь твоей галлюцинацией, как думает до сих пор Рудольф.

Я откровенничала не ради того, чтобы тешить её сказками, а чтобы доказать, что я вовсе не дурочка, как она обольщается, – Тон-Ат говорил мне вот ещё что, – продолжала я. – «Наступит время, когда тебя с ним уже не будет. Твоя смерть ожидает тебя на отдалённой планете, но не на Земле, к которой ты столь стремишься. Смерть, конечно, мнимая, как и любая смерть, но в своём теперешнем воплощении ты уже не вернёшься на планету, где родилась. А твой Рудольф окончательно отвратится от Земли и от тех, кто ведёт её к тому финалу, когда Свыше будет произведён новый перезапуск неудачного проекта». Я спросила: «Отчего же на неправедной Паралее нет перезапуска?

«Я ради того и прибыл сюда. Для подготовки. Процесс сложный и не одномоментный». Вот что он ответил. То, о чём я вам говорю, было на самом деле, не сны, – тут я выдохнула и вдруг рассказала ей о тревожных, неправдоподобно и реалистично выпуклых снах, посещающих меня. Зачем? Не знаю. Рита пристально, впервые настолько близко упёрлась немигающим взглядом в мои глаза.

– Вы же инопланетянка, а тут вы в непривычной и, по сути, враждебной вашему подсознанию среде. Вы перенапряжены, но не замечаете этого из-за обманчивого комфорта. Но внешние красоты, убаюкивающие ваши органы чувств, не обманывают ваше подсознание. Вы не дома, вы, как бы, в некой бездне, которую оно, ваше подсознание, если для простоты понимания, не умеет расшифровать. Вы только отчасти человек, и ваш мозг – загадка для нашего научного сообщества. У него свои коды, к которым нет доступа никому из земных и самонадеянных исследователей. Не уверена, что это болезнь. Скорее, ваша привычная форма существования. Вы, образно говоря, многомерное существо, и увы, мне нет входа в ваши миры. А как бы мне того хотелось, вы не представляете. Я никогда не вижу снов. Или я их не помню. Касаемо до вас, я даже не могу знать, сны ли это, или нечто иное.

Когда задача не решается, можно подогнать ответ

Я смотрела на неё с разочарованием. Что особенного она сказала? Но как-то именно вдруг мне открылся тусклый и стёртый, внутренний её тайник. Приблизительно так, как бывает, если случается открыть красивую и затейливую шкатулку в надежде обнаружить в ней переливчатые драгоценности, а их там нет. Как было со мною в детстве, когда я нашла мамину коробочку из сизых и золотистых драгоценных пластинок, отсвечивающих бликами иных пространств, утонувших во временных глубинах миллионы лет тому… Помню, я видела или рисовала своим воображением фантастические пейзажи на её крышке, замирая от предчувствия той красоты, что скрыта под нею в лаковых недрах. Но там ничего не было! Пустота. Даже лак был стёрт от долгого употребления. Всё было продано бабушкой в дни нищеты после исчезновения мамы… Так и у блистательной Рите не оказалось за душой ничего такого, что могло возвести её в более превосходную степень надо мной. Тогда почему он постоянно общается с ней? О чём не мог мне рассказать, не хотел? Ревность, если она была, испарилась. Осталась только обида на Рудольфа, переходящая в отторжение его вместе с этой пустышкой.

– И кофе ваш совсем не тот, который делает кофемашина какая -нибудь или кухонный робот. Чувствуется душа и тут. У вас искусные руки, волшебные, и тут Рудольф прав. Не всё познается нашим избыточно рациональным мышлением. Наше правое полушарие, как считают некоторые, связывает нас непосредственно с космическими информационными потоками, отвечает за интуицию, в отличие от левого полушария, отвечающего за логику, абстрактное мышление. Высказывались и такие мнения… -она замолчала.

– Продолжайте.

– Я не утомила вас? Некто приглушил, притормозил функцию правого полушария, отрезав нас от Космоса на тысячелетия, поставив своеобразную заглушку. Что мы были подвергнуты непонятным генетическим вмешательствам с целью нанесения ущерба. Не исключено, что подобное проделали и с вашим народом. Но кто он, этот Некто? Было это его злодеянием или только милостивым наказанием нам за преступления и произвол, совершённый нашими прародителями? Никаких ответов нет ни у кого. Наш земной путь был ужасающ, подъём к звёздам труден и долог. Очень долог. – Рита глубоко вздохнула и опять замолчала. Так что я успела покинуть её, сходила в туалет, вернулась, а она всё сидела и размышляла о чём-то, глядя в открытый проём, выводящий на смотровую лоджию. Я перед её прилётом там гуляла и оставила панель открытой. – Не исключено, что нас опять с лёгкостью отправят в тот же полёт вниз. Тут твой загадочный Танатос прав, – продолжила она, не желая воспроизводить имя Тон-Ата так, как оно и звучало на Паралее. – За наше неразумное поведение в чужих мирах и самонадеянность вчерашних агрессивных дикарей. Архаизируют, дадут зажжённую паклю в волосатую руку и посадят в землянку или в пещеру на перевоспитание.

– Разве у вас волосатые руки? – спросила я с усмешкой.

– У меня нет, – она с интересом, как впервые рассматривала свою длинную руку, оголив её до локтя, – только чуть заметные волоски. А вот у наших мужчин такая невыносимая волосатость бывает порой, что меня лично тошнит от их полузвериного облика. А вас? Нет?

– Я не люблю совсем гладких мужчин. Они похожи на женщин, и я не смогла бы испытывать к ним желания.

– А вы чувственны? Сильно способны желать мужчин?

– У меня был только один мужчина. Мой муж.

– Как же ваши перечисленные мужья?

– Это были псевдо мужья.

– Вас сильно возбуждает его внешний вид? Или привлекает его сумасбродный, но сильный характер?

– Если искренне, а я не опущусь до лжи даже с вами, то всё в нём и привлекает и возбуждает меня. Сила его глаз, его бесподобные руки, нежные пальцы, непростой характер, ум…

– Ум? Чей ум? Его? – она опять неприятно засмеялась. – Он ничуть не умён. Он даже плохо образован. У него времени на хорошее образование было мало, а на сумасбродства всегда много. На Паралее он был только технической, хотя и одушевлённой деталью сложного механизма земной базы, – мозг же того живого, но отчасти и синтетического механизма, скрытого в подземельях Паралеи, всегда и только на Земле. Ведь там и люди, и роботы и техника действовали согласованно по незыблемым инструкциям, жизненно необходимым правилам. Процесс управления, защиты, подпитки и необходимого контроля так и оставался на Земле. Над всем тем, что там, в ваших недрах до сих пор функционирует худо-бедно. Над роботами, звездолётами, прочими машинами, людьми.

– Как интересно, что вы упомянули людей последними в своём перечне. Не сказала бы я, что бедно, но очень худо.

– Худо? То есть?

– Вы же так сказали: «худо-бедно». Им было там, в чреве Паралеи, так одиноко, сложно, скучно жить. Тяжело дышать в чужой атмосфере, не физически, конечно, а душа у них у всех тосковала. Не у роботов и компьютеров, понятно, а у людей. Прекрасные горы, расцвеченные ландшафты были созданы не для них, и они в большом количестве гибли там. Даже в городах Паралеи землян часто убивали преступники, как говорил мне об этом Рудольф. Они довольно часто попадали в наши тюрьмы. Но они никогда не уподоблялись тому уголовному сброду, что настолько обильно размножился на моей прекрасной и несчастной планете. Почему наша жизнь была такой? Там я не умела ничего объяснить, а тут я предпочитаю не думать о Паралее. Не хочу. Не могу.

Рита опять принялась восхвалять меня за быстрое овладение языком, за способность не только внятно, но и художественно выражать свои мысли.

– Вы талантливы, тонки и впечатлительны. Ваш фантастический облик не обманул и не разочаровал меня. С первого взгляда я почувствовала в вас то же самое, что тот мальчик Олег назвал вашей инопланетной трольской аурой, но вовсе не в негативном смысле, как можно подумать, а в восхищённом больше. И я солидарна с ним в восхищении вашим фенотипом. И в привязанности Рудольфа к вам нет для меня загадки, но есть печаль. За вас…

И опять она замолчала. На сей раз точкой привязки для её пристальных глаз была я сама. Молчание было настолько долгим, что я, вероятно от смущения, вдруг бурно расчихалась ей в лицо. Или так проявилось моё озорство? Она мило улыбнулась, но не думаю, что ей стало весело. Аккуратно и тщательно промокнув себя салфеткой, взятой со стола, как будто ей случилось попасть под внезапный дождь, она затеяла разговор о существующих видах аллергии на определённую пыльцу растений, на запахи, на пыль, на еду…

Но аллергеном для меня была она сама. Меня едва не усыпила её лекция, и я без всякого уже стеснения улеглась на диван, подложив свою расшитую подушечку под щёку и намереваясь вздремнуть, если её медицинские лекции растянутся. Она цепким блестящим взглядом елозила по моим голым ногам, бесстыдно и откровенно, с непонятными для меня чувствами от оценки. Или я и не хотела понимания. Моё домашнее платье, очень просторное, но короткое, без рукавов, поскольку мне так было удобнее, задралось до самых бёдер. Я распрямила ноги, давая ей максимально удобный обзор своей красоты, в которой и не сомневалась нисколько, как бы она ни стремилась меня занизить как свою соперницу. Но к чему она стремилась или не стремилась, не было ясно.

– Какие милые у тебя шорты, – сказала она, – с очаровательной морской тематикой. Почему на тебе купальник? Ты собралась на пляж?

На моих шортах была изображена морская ракушка – причуда Рудольфа, возжелавшего такую вот раскраску для моего домашнего оформления. Ракушку я вышила сама по его просьбе. На него она действовала, скажем так, умилительно. Ещё чуть-чуть и я, как незабвенная Азира, была готова стянуть с себя всё, чтобы явить мудрой поганке то, что она тщилась рассмотреть. Мерзкие мысли возникли в комплекте с моим отвращением к такой вот затяжной беседе. От первоначального волнения, а потом и от усталости я вспотела вся. Если не от духоты помещения, не от избыточной жары, то от собственной нервозности, вызванной всей напрягающей ситуацией.

Я взяла ту самую салфетку, коей обтиралась Рита, и стала яростно тереть собственные мокрые подмышки, а опомнившись, брезгливо откинула её в сторону. В ту же самую минуту она отвернулась от меня, встала и подошла к выходу на лоджию, устремив загадочный погрустневший взор на Альпы. Я видела её сбоку. У неё оказался чуть вздёрнутый нос, что делало её лицо даже милее, поскольку ей явно не хватало некоторого несовершенства для того, чтобы выглядеть душевнее и доступнее. Мне стало стыдно за себя, за свои мысли только что, и я села, сжав коленки, как и положено хорошей девочке, которую все хвалят.

Именно в этот самый миг и накрыло меня то самое состояние, когда чужие, глубоко сокрытые, информационные потоки коснулись меня, как река касается ваших ступней, когда вы входите в неё. Я опишу свои ощущения, как и привыкла, будто это сама Рита говорила об этом вслух. Но она молчала. Она сидела рядом, откинувшись на подушечку, закрыв глаза в отрешённом состоянии.

– Я познакомилась с Рудольфом, когда он был ещё мальчишкой. Ты и не представишь себе, каким он был, – она перешла вдруг на «ты», но мне так было и проще. – Застенчивый херувим, сошедший со старинного, законсервированного в особом составе полотна, и оживший в материнском музее. Ведь всё произошло здесь, в этих местах. Его светлые, вьющиеся волосы, идеальная лепка лица, задумчивые глаза, всё это потрясло меня. Правда, вечно обиженные надутые губы. Он иногда капризничал как мальчик, но до чего был мил! Впрочем, он и был мальчишкой, как я и сказала. Он без преувеличения сиял, потрясал своей ангельской возвышенностью… Помнится, я даже закрыла глаза. И подумала, почему мне не восемнадцать? Представь себе, при юном лице и роскошная, вполне сложившаяся мужская фигура! Ангелом, сама понимаешь, он не был. Он уже и тогда таил в себе много чего. Под безмятежной гладью лица, под аквамариновой тишиной его глаз, в этом своём, мало свойственным юным людям, отшельничестве он вынашивал своё отрицание и свой личный суд несовершенному человечеству. Я решила поиграть с ним от скуки. А он полюбил. Я помогала ему разбирать старинные минералогические коллекции в музее, где и работала его мать. Она, мать Рудольфа, была близка мне по духу, по её отношению к мужчинам. Она была властной и свободной от них всегда. Я тоже. У неё был единственный сын, не нужный ей, в общем-то. А у меня детей нет. Я поступила честнее, чем она. Я не создана быть матерью. Я люблю познавать мир, людей, много путешествовать. На такое не хватает жизни, и двух жизней тоже. А дети? Они сублимируют энергию женщины в инстинкты материнства. В то, что заземляет, ограничивает мысль. Слава Богу, хотя фраза и архаична, но есть и другие, не такие как я, а то бы люди исчезли…

– Ты веришь в Бога? – спросила она, очнувшись. – Прости, я кажется, вздремнула? У тебя так хорошо, такая чистая, лёгкая атмосфера в твоём доме. Неуловимо душистая, но сам аромат не могу ни с чем идентифицировать. Или как это говорили древние эзотерики? У тебя светлая аура.

Она разговаривала со мной так, как взрослая женщина говорит с посторонним и очень умным подростком. Тот раздражает её, утомляет, но скрывает своё отношение ради воспитательного воздействия.

Но я внутренне всё дальше и дальше удалялась от неё и всего того, что с нею связано. Она перестала меня интриговать, пусть и отрицательно, но манить. Она словно находилась в ином времени, в ином пространстве, где нет меня, в некоем объёмном гигантском мониторе, и никаких живых волновых и прочих колебаний от неё я не улавливала. Голографическая обманка, играющая в жизнь. Рита на миг застыла, или ожидала ответа или тоже была сражена неким странным и острым ощущением, не зная, как его объяснить. Словно я расплывалась в её глазах и меркла, как та же испорченная голограмма – это было взаимно! Нас охватило одинаковое чувство по отношению друг к другу!

Под великолепной чёткой лепкой лицевых мышц Риты прошла незримая, но явленная мне рябь страха. Её наработанное годами тренировок самообладание уже не обманывало меня. Что произошло? Будто две встретившиеся Вселенные вздрогнули и отдалились на миг, разбежались от своей взаимной несовместимости – Паралея в моём лице и Земля, воплощённая в Рите. Это был даже не миг, а нечто меньшее, мы остались каждая на своём месте.

– Да, – ответила я на её вопрос, – Я верю в Высшее Сознание Вселенной, в Надмирный Свет. Но не знаю, нужна ли Ему я сама и моя вера?

Она благосклонно кивала мне.

Так в чём же она превосходила меня?

– Вы вздрогнули. Чего вы испугались только что? – я уже совершенно её не боялась.

– Вам показалось, – отозвалась она спокойно, но пряча свои глаза от меня под опущенными веками. Длинные и прямые ресницы совсем не казались мне красивыми, скорее неприятными. Она подошла к столику и долго, бессмысленно рассматривала чашку с остывающим кофе. В ней замечалась некая заторможенность, поскольку она то и дело зависала на полуслове или своём жесте, обдумывая нечто, возможно, и не имеющее ко мне отношения. В прошлые её визиты я никогда не замечала в ней такого качества, как рассеянность или задумчивость. Она всегда выглядела деловитой и собранной. – Я не вижу снов, – сказала она, – но иногда мне сама жизнь начинает казаться сном, от которого я устала и хочу, но не могу проснуться. Вы не боитесь людей?

– Если вы не запоминаете снов, то у вас дисфункция правого полушария. Поскольку именно оно отвечает за связь человека с Космосом, с Вселенским информационным океаном. Вы же об этом говорили. И доктор Франк мне объяснял. Что же касается вашего вопроса. Землян я не боюсь. Нет. А тех, кто окружал меня в моей жизни на Паралее, боялась, поскольку там было много страшных людей.

– Страшных? То есть, опасных? – спросила Рита.

– И опасных тоже. Много уродов, мутантов, калек. Да и просто больных душевно, если злобу считать болезнью.

– Лица опасных преступников часто бывают безобидными по виду, часто глупыми, часто симпатичными, заурядными, короче. В древнем примитивном кинематографе мировое зло представляли ужасающим внешне. Но это вовсе не так. Какой-нибудь улыбчивый любитель мило пошутить сбрасывал чудовищные бомбы на мирные города, а причёсанный и благоухающий, воспитанный в лучших академиях политикан обрекал на гибель тысячи, если не миллионы невинных людей, детей, к тому же гибель чудовищную. Убийца часто приходит в неожиданной личине.

– Убийца? На Земле они есть? – удивилась я.

– И не переводились как вид. А у вас что, все злодеи имели вид чудовищ? – поинтересовалась она вполне искренне.

Я не знала, что ей ответить. Мне не хотелось поддерживать странную беседу Риты об убийцах и злодеях.

– Ты никогда не замечала, что за тобою ходит временами неизвестный старик? Настолько древний, что его нужно изучать, как образчик самого древнего жителя Земли, – спросила Рита.

– Чего же не изучаете? – о каком старике она вела речь? И к чему был неведомый старик?

– Он неуловим. Но он вовсе не фантом… – Рита замялась, – Понимаешь, ты под нашим наблюдением. Ты же инопланетянка. Тебя охраняют. Так необходимо. Старик иногда попадает в визуальные записи внешнего наблюдения, но его не смогли найти. Нигде. И я подумала, если тут нечто, связанное с твоей не полной изученностью, с тайнами вашей цивилизации? Выходит, у тебя есть охранитель с твоей Паралеи?

– Охранитель? Как бы он мог пробраться, будучи незамеченным, на звездолёт землян? А на Паралее, как вам известно, о космических перелётах и не слышали. У нас же там средневековье в вашем понимании. Застылое, архаизированное общество. Если только допустить мысль о возможных тайных носителях высоких технологий, то тогда… Но обо мне-то откуда они узнали? Вы что же, действительно, видите сны наяву?