Читать книгу: «Не скучай, хроникёр...»

Звёздочеты

Храбрость – это есть не что иное, как терпение в минуту опасности.

Тамерлан, «Уложение».

Что же вытворяет с человеком демон неудовлетворенного честолюбия.

Все силы плюс богатое наследство принуждает бросить на поиски библиотеки Улугбека ,известного ученого и правителя эпохи Тимуридов.

Храбрость – это есть не что иное, как терпение в минуту опасности.

Тамерлан, «Уложение».

ВСТУПЛЕНИЕ

Несколько всадников неторопливо двигались в ряд по большой, пустынной в этот предзакатный час дороге, что вела к югу от столицы.

Судя по частым взрывам громкого смеха, среди них находился ловкий рассказчик, не дававший своим спутникам заскучать.

Но даже приподнятое настроение не отвлекало людей от той мысли, что дорога вот-вот должна привести их к караван-сараю.

Сумерки уже сгущались, и пора было становиться на ночлег.

Внезапно далеко за их спинами послышался быстрый цокот конских копыт.

Не сговариваясь, путники остановились.

Через несколько минут на ближнем пригорке обрисовался силуэт скакавшего во весь опор гонца в темных одеждах, с характерной лентой на шапке.

- Похоже, у этого молодца есть к нам важное дело, - молвил рассказчик, уже не пытаясь продолжить свою веселую историю.

- Это моя смерть скачет за мной, - тихо, так, что не услышали другие, прошептал свергнутый государь…

Глава 1. СТРАННЫЙ ЗВОНОК

Мог ли я догадываться, что телефонный звонок, раздавшийся в моей квартире около полудня в пасмурный августовский день, повлечет за собой целую вереницу непредсказуемых событий!

Честно говоря, поначалу я вообще не собирался снимать трубку, притом, что ее «соловьиная трель» прозвучала сейчас совсем некстати.

Я как раз сидел в одних трусах за компьютером, набирая очередной материал для еженедельника «Диковинный мир». Уже имелась договоренность, что статью поставят в ближайший номер, что автоматически увеличивало мой грядущий гонорар примерно на полторы тысячи рублей.

Деньги, конечно, невеликие, но еще не было случая, чтобы подобная сумма оказалась лишней в моем кармане. Поэтому я был преисполнен решимости добить текст до последней точки в течение ближайшего получаса и отправить его в редакцию по электронной почте.

Благо, работа спорилась.

И тут – этот звонок.

Телефон всё трезвонил, уже не давая сосредоточиться.

Сбоку от монитора, на одной из полок компьютерного стола, у меня покоилось глиняное, но тонкой работы изделие, расписанное белой и коричневой краской, полое внутри.

Эта фигурка, купленная мною много лет назад на Сорочинской ярмарке, изображала казака, который сладко посапывал на пышной подушке, скрестив босые ноги и улыбаясь чему-то в своем здоровом богатырском сне.

Иной раз, когда приходилось допоздна засиживаться за компьютером, и глаза уже начинали слипаться, и хотелось послать все редакции к чертям, я переводил взгляд на этого безмятежного гуляку и ощущал нежданный прилив сил.

Определенно, глиняная безделушка обладала некой магией, снимавшей усталость и стресс.

Я пересчитал цветочки на подушке казака, но испытанный прием не сработал, успокоение не снизошло.

А телефон продолжал трезвонить, будто звонивший точно знал, что абонент находится в квартире.

Чертыхаясь, я вышел в прихожую и выхватил трубку из гнезда.

- Господин Голубев? Краснослав Иванович? – послышался незнакомый мужской голос, словно подстерегавший меня.

- Он самый, - ответил я в третьем лице, тщетно пытаясь угадать, кто бы это мог быть.

- У вас довольно редкое имя, - заметил он.

- Такова была воля моего покойного батюшки! - отрезал я апробированной фразой. - С кем имею честь?

- Надыбин, Михаил Викторович, - представился он.

Это имя, ровным счетом ничего мне не говорившее, тут же вылетело из моей головы.

У меня вообще скверная память на имена и цифры, я способен запоминать лишь те из них, которые чем-то «царапают», но если уж запоминаю, то навсегда.

- Это ваша статья была опубликована недавно в журнальчике «Диковинный мир»? – спросил вдруг он.

- В этом, как вы его назвали, журнальчике я печатаюсь регулярно, практически в каждом номере, - с достоинством ответил я. – Какая из моих публикаций вас заинтересовала?

- Та, где идет речь о поисках пропавшей библиотеки Улугбека.

- Да, это моя работа, - осторожно признался я, уже решив про себя, что звонит какой-то педантичный любитель старины, нашедший в моем материале фактологическую неточность и возжаждавший обвинить автора в некомпетентности и невежестве. – Однако позволю себе уточнить, - добавил я, - что опубликована она была не «недавно», как вы изволили выразиться, а месяца три, даже четыре назад.

- Неважно, – словно бы отмахнулся он. – Я прочитал ее внимательнейшим образом с карандашом в руке, как и несколько других ваших статеек. И понял, что вы именно тот человек, которого я ищу. Удивительно, как точно вы всё угадали! Нам нужно встретиться. Немедленно.

Откровенно говоря, нетерпеливо-агрессивные нотки, прорывавшиеся в его голосе, меня насторожили.

Уж не псих ли он, мой нежданный собеседник?

- Послушайте, э-э, уважаемый, спасибо вам, конечно, за ваши теплые слова и за ваш звонок, - я решил отделаться от него с помощью такого безотказного оружия, как вежливость. - Но должен поставить вас в известность, что я, к сожалению, очень занятый человек. Моя ближайшая неделя расписана по часам…

- Да неужели?! – он выдержал паузу и вдруг коротко хохотнул. – Бросьте надувать мыльные пузыри, господин Голубев. Такого лежебоки, как вы, свет еще не видывал. Я всё о вас знаю.

Нет, бесцеремонность этого типа определенно заслуживала более резкого ответа.

- Что вы можете обо мне знать? Что?!

- Ну, например, знаю, что трубку вы снимаете не сразу. Но если звонить настойчиво, то, в конце концов, ваше терпенье лопнет, и вы откликнетесь. Разве не так?

- Послушайте! – начал заводиться я. – Не знаю, кто снабжал вас этой информацией, но мне уже хочется взглянуть на вашу физиономию в упор и сказать вам с глазу на глаз кое-что ласковое…

- Минут через двадцать у вас появится такая возможность, - с бравадой завзятого дуэлянта заявил он и тут же перешел на любезный тон, впрочем, не лишенный задиристости: – Не огорчайтесь, если я расстроил какие-то ваши планы. Всё это пустяки. Я хочу сделать вам предложение, от которого вы вряд ли откажетесь. Я послал за вами машину. Полагаю, мой водитель уже подъезжает к вашему дому. С минуты на минуту он позвонит в вашу дверь. Давайте не будем терять драгоценного времени на пустые разговоры. Ведь вам, вероятно, еще нужно одеться? Мне рассказывали, что дома вы работаете в одних трусах. Советую одеться как обычно, в том стиле, когда вы идете по редакциям. У нас будет встреча без галстуков. Ах, да! Чуть не забыл. У вас же плохая память на имена. Повторяю по слогам, можете записать: На-ды-бин Ми-ха-ил Вик-то-ро-вич. Теперь запомнили? Учтите, это не избыточная информация. Нам, надеюсь, предстоит долгая, интересная и плодотворная совместная работа. Ну, всё! До скорой встречи!

В трубке послышались гудки.

Я еще не успел толком осмыслить услышанное, как прозвучал новый звонок – на сей раз дверной.

Глава 2. ДРАМЫ ВЕЛИКИХ БИБЛИОТЕК

И вот уже сверкающий лаком «Мерседес» с затемненными стеклами мчит меня по Приморскому шоссе.

На водителе – форменный китель с золочеными пуговицами и фуражка с черным козырьком и белым верхом, а сам он похож на робота, замаскированного под шофера.

Я попытался разговорить его, но он отделывался односложными обтекаемыми ответами, которые ничего не проясняли. При этом его ни в коей мере нельзя было упрекнуть в недостатке вежливости.

Мне оставалось лишь строить догадки.

Я не переставал спрашивать себя: какого рожна я по доброй воле согласился на эту бессмысленную поездку?! Ведь материал так и остался незавершенным, но, что еще хуже, я потерял к нему интерес, а это означало, что теперь он зависнет в моем компьютере на пару недель. В результате пятого числа я получу на руки двумя приятными банкнотами меньше. Но главное, я нарушил свое обещание редактору, что было совсем не в моих правилах.

А, с другой стороны, меня ожидает встреча со странным и, несомненно, увлеченным некой идеей человеком. Он перечитал «с карандашом в руке» мои статьи, он знает от кого-то о моих привычках и вообще я для чего-то ему нужен позарез.

Этот «Мерседес», этот молчаливый водитель, застегнутый на все свои золоченые пуговицы, наглядно убеждали в том, что неведомый мне пока господин Надыбин располагает определенными, притом немалыми возможностями.

Какое же предложение он собирается мне сделать, и причем здесь моя давняя статья о поисках библиотеки Улугбека?

Мои мысли потекли по другому руслу.

Вообще-то, в редакциях «развлекательно-познавательных» «толстушек» обеих столиц, а также журналов исторической направленности, с которыми я сотрудничаю, меня считают плодовитым автором.

Среди великого множества тем, которые я разрабатываю ради хлеба насущного, у меня есть несколько любимых, к которым тянется душа.

Одна из этих тем – судьба великих библиотек древности и средневековья, судьба роковая, трагическая.

Три самые великие библиотеки античного мира погибли безвозвратно.

Первым кануло в Лету книгохранилище клинописных глиняных табличек древне-ассирийского «царя царей, царя четырех сторон света» Ашшурбанипала, вошедшего в историю почему-то со славой изнеженного, развращенного и бездеятельного восточного деспота.

Не берусь судить о степени его «изнеженности» и «развращенности», но вот «бездеятельным» называть этого правителя, пожалуй, было бы не совсем верно.

Ашшурбанипал провел немало военных кампаний, отстроил свою столицу Ниневию, поражавшую современников неслыханной роскошью, а главное, собрал первую в мире великую библиотеку, составленную из глиняных книг с клинописными текстами.

По некоторым сведениям, в этой библиотеке в период ее наивысшего расцвета хранились десятки тысяч табличек-страниц, в том числе полный текст эпоса о Мардуке – творце мира и богине Иштар, эпос о Гильгамеше, вавилонские гимны и магические заклинания, сборники древних песен, пословиц и поговорок…

Но еще дед Ашшурбанипала, царь Синахериб, оскорбил вавилонских жрецов.

Те прокляли его и предрекли гибель Ниневии через семьдесят семь лет.

И вот точно в указанный срок блистательная Ниневия была разрушена до основания войсками того же Вавилона и союзной с ним Мидии. Погибла и библиотека, которую не спасли даже ее магические стражи – каменные львы и быки с их золотыми крыльями.

Лишь в 19-м веке археологи раскопали на территории Ирака, близ города Мосул, холм Куюнджик, где находился когда-то дворец «царя царей». Было собрано 25 тысяч глиняных табличек, точнее, их разрозненных фрагментов разной величины, которые хранятся сейчас в Британском музее и в своей массе по-прежнему остаются не прочитанными.

Похожая судьба постигла выдающиеся собрания древних рукописей, манускриптов и свитков в Пергаме и Александрии.

Именно в Пергаме – столице одноименного царства в северо-западной части Малой Азии, городе, основанном еще во времена Троянской войны, научились изготавливать пергамент, что стало настоящей революцией в книжном деле. Прежде рукописи существовали в виде свитков из папируса. И только с появлением пергамента книги получили форму, близкую к современной.

По всему античному миру шла слава о Пергамской библиотеке, в которой хранилось свыше 200 тысяч рукописных книг. Это уникальное хранилище находилось в самой престижной части города – акрополе, под защитой храма богини Афины. Но даже такого рода заступничество не спасло библиотеку от тотального разграбления.

Полководец Марк Антоний, тот самый, один из наследников Юлия Цезаря, руководствуясь лишь собственной прихотью, подарил практически целиком все это книжные сокровища египетской царице Клеопатре, стремясь задобрить ее после того, как по вине римлян сгорела значительная часть Александрийской библиотеки.

А еще через три столетия погибли оба этих собрания, волей судеб собранные вместе.

Четвертая знаменитая библиотека минувших времен, так называемая либерея Ивана Грозного, считается спрятанной. Предпринимались многочисленные попытки найти ее, но все они так и не дали результата.

По всем этим четырем библиотекам у меня давно уже заведены отдельные папки, куда я систематически вкладываю газетные и журнальные вырезки, ксерокопии страниц научных монографий, распечатки интернетовских материалов…

Другой волнующей меня темой являются события 14-15 веков, связанные с именами грозного «сотрясателя вселенной» Тамерлана, точнее, Тимура, Тимурленга – «Железного Хромца» и его многочисленных потомков.

(Для сведения: Тамерлан, хотя и не по доброй воле, на полвека отсрочил падение Константинополя.)

Эти две темы – «Библиотеки» и «Тимуриды» – долгое время никак не пересекались ни на моем рабочем столе, ни в моем воображении.

Но относительно недавно, кажется, в конце позапрошлого года, я вычитал в одной научной работе, на которую случайно наткнулся в картотеке старых авторефератов, что у правителя-астронома Улугбека была уникальная научная библиотека, собирать которую начал еще его легендарный дед Тимур, привозя в Самарканд редкие книги из всех своих дальних походов. Естественно, что и Улугбек, став государем, а правил он долгих сорок лет, не упускал случая пополнить это замечательное собрание.

В целом же, совокупный период правления Тимура и Улугбека в Самарканде длился 75 лет, а это означает, что речь идет о весьма значительной и ценной коллекции старинных книг, среди которых могли оказаться многие шедевры античного мира, считающиеся навсегда утраченными, в том числе из Пергамской и Александрийской библиотек!

Предчувствуя свою неизбежную гибель и торжество противников просвещения, Улугбек спрятал библиотеку (или же только наиболее ценную ее часть, что вероятнее всего) с помощью единственного человека, которому доверял всецело, - звездочета и математика Али Кушчи.

Затем мне удалось найти еще несколько редких исторических источников, содержавших отрывочную информацию об этой малоизвестной, но поистине великой библиотеке.

Оказалось, что существует несколько версий о местоположении того тайника, в котором она могла храниться. Периодически предпринимались попытки найти это собрание, но все они также заканчивались безрезультатно.

Вообще, вся история этой библиотеки состояла из сплошных белых пятен. Я заполнил их своими предположениями, основываясь, однако, на логической увязке известных мне строгих научных фактов.

Материалу была предпослана рубрика «Гипотезы».

Статья эта увидела свет около четырех месяцев назад в «Диковинном мире», но так и прошла незамеченной широкой публикой, не говоря уже о специалистах. По крайней мере, никто мне не звонил, не интересовался подробностями, не задавал вопросов. Скорее всего, многие посчитали ее выдуманной от начала до конца, своеобразной данью восточной экзотике.

А может, и сама библиотечная тема давно уже никого не интересует.

И вот какой-то Надыбин, ссылаясь на эту мою публикацию, нагло отрывает меня от компьютера и буквально силой тащит на встречу с собственной персоной.

Поистине, ничто не пропадает в этом мире без следа.

Ладно, поглядим, что он за птица, и чем продиктован его интерес к библиотеке, растворившейся без следа более пяти веков назад…

Глава 3. ОБИТЕЛЬ ЗВЕЗДОЧЕТА

Ближе к Сестрорецку, в престижной части Курортного района, автомобиль свернул с трассы на боковую дорогу, ведущую к побережью. С обеих сторон красовались стройные корабельные сосны с упругим хвойным ковром под ними. Вдоль обочин - ни одной выброшенной бумажки, ни единой пластиковой бутылки.

Не прошло и минуты, как впереди показался красно-белый шлагбаум, у которого дежурили два добрых молодца с подобием милицейских дубинок на поясах. На свежевыструганном столбе висел большой плакат с категоричной надписью «Проезд для большегрузных автомобилей закрыт!», который, надо полагать, и обосновывал «законное» право держать здесь шлагбаум и охрану.

При виде нашей тачки молодцы так лихо подняли полосатую перекладину, что моему водителю даже не пришлось притормаживать.

Сразу же за шлагбаумом потянулись респектабельные особняки, обнесенные кирпичными оградами в полтора человеческих роста. Дачная идиллия под боком у мегаполиса. Покой, располагающий к созерцанию и размышлениям. О таких комфортных условиях повседневного быта простому человеку, вроде меня, оставалось только мечтать.

«Мерс» свернул в боковую зеленую улочку и через полсотни метров вкатил через автоматически открывшиеся ворота в просторный двор, в глубине которого в окружении голубых елей и цветочных клумб высился миниатюрный дворец в средиземноморском стиле со спутниковой антенной на одной из башенок. Слева от дворца маняще вытянулся облицованный голубой плиткой бассейн немалых размеров, наполненный прозрачной водой.

На заднем плане наливался соками яблоневый сад, обрамленный полосой ягодного кустарника.

Что ж, совсем неплохо устроился этот самый Надыбин.

Тут на мраморное крыльцо из дворца вышел высокий, крепко сбитый мужчина в кожаных шортах и облегающей тенниске кремового цвета. Его хорошо развитые мышцы рук и ног покрывала буйная растительность. В волнистой шевелюре кое-где серебрилась ранняя седина. Отросшие и торчавшие во все стороны волосы на висках, как и полные щеки, которых бритва не касалась, похоже, уже дней пять, говорили о том, что данный субъект не склонен к нарциссизму, и что рядом с ним нет женщины, способной побудить его чаще всматриваться в зеркало.

Меньше всего он был похож на банкира-затворника, привыкшего считать прибыль, предварительно запершись на семь запоров.

Вместе с тем, при всей его стати и несомненной физической силе в нем угадывался некий внутренний надрыв.

Застыв со скрещенными руками у края верхней ступени, он сопровождал каждый мой шаг почти гипнотическим взглядом.

И лишь после того, как я взошел на предпоследнюю ступеньку, он разъял руки и протянул мне правую ладонь:

- Рад приветствовать вас, Краснослав Иванович, в своей обители! Полагаю, вы не сильно взъелись на меня за мою бесцеремонность? Но у меня были сведения, что вашу задницу очень трудно оторвать от компьютера, коли уж вы взялись за работу. Вот и пришлось действовать методами натиска и напора, которые, поверьте, я и сам не всегда одобряю. Но вы мне нужны, очень нужны, притом срочно! – и он сжал мою ладонь до хруста, будто испытывая ее на прочность.

Я едва удержался от того, чтобы не вскрикнуть.

- Послушайте, раз уж я здесь, то давайте перейдем к сути дела.

- Стало быть, с церемониями покончено, - усмехнулся он, демонстрируя крепкие зубы. – Быть может, пройдем в дом? Чашка кофе не помешает, а? – и он подмигнул.

- Кто вам рассказал о моих привычках?

- Я многое о вас знаю, - с важным видом заявил он. – И посвящу вас во все свои тайны, но не в один присест, а постепенно. Если, конечно, вы выдержите экзамен.

- Какой еще экзамен, скажите на милость!

- Да не гоните вы лошадей! Расслабьтесь. Будьте как дома. Мы здесь одни. Я даже садовника отпустил, чтобы нам никто не мешал. Сейчас, пожалуй, и водителя отпущу на час-полтора…

Я понял, что чем скорее приму правила игры этого оригинала, тем быстрее получу интересующие меня ответы.

Через прихожую, где по бокам высились две древнегреческие амфоры, мы вошли в просторный зал с камином. Здесь можно было бы играть в футбол, по крайней мере, типа «парагвай», если бы не добротный дубовый стол на пару десятков персон, занимавший значительную часть помещения. Вдоль стен на высоких колоннах-постаментах стояло несколько мраморных и бронзовых скульптур античных богов и героев вперемежку с бюстами научных деятелей нашей эпохи, а также еще две древние амфоры.

На дальней стене, над камином, так, что сразу бросалось в глаза, висел большой портрет маслом, изображавший некоего господина в тройке, с галстуком-бабочкой в горошек, в круглых старомодных очках, лысоватого и гладко выбритого, с ухоженными усами. Персонаж был запечатлен на фоне моря и какого-то странного замка, объятого пламенем.

Очень знакомое лицо… Где-то я его видел, причем совсем недавно.

При всей моей скверной памяти на имена и цифры, я почти фотографически запоминал характерные лица, и живо мог вспомнить иные человеческие черты, выхваченные мною из толпы случайным взглядом еще лет двадцать назад.

У господина на портрете было очень характерное лицо.

Но вспомнить его «носителя» я так и не смог.

- Это Генрих Шлиман, человек, раскопавший Трою и Микены, доказавший подлинность гомеровских эпосов, - разрешил мои затруднения Надыбин.

Шлиман…

Ну, конечно же! Ведь не так давно я готовил «проходной» материал о петербургском периоде его жизни.

- Это мой кумир! – патетически воскликнул между тем Надыбин. – К фактам его биографии мы еще вернемся. И не раз. А сейчас я предлагаю вам расположиться вот здесь, за журнальным столиком, и взбодриться чашечкой только что заваренного кофе. Впрочем, может, вы не откажетесь перекусить плотнее?

На какую-то секунду мне захотелось послать его вместе с его гостеприимством к черту и уйти, хлопнув дверью, но тут я взглянул на портрет Шлимана, вспомнил, что и тот был склонен к эпатажу, и решил, что как-нибудь перетерплю. Хлопнуть дверью я смогу в любой момент. Сначала выслушаю этого типа, бесцеремонно оторвавшего меня от плодотворной и оплачиваемой, хотя и не по высшей ставке, работы.

Я плюхнулся в глубокое кресло и еще раз, уже с новой точки, обозрел этот роскошный каминный зал. Две двери вели из него, надо полагать, куда-то во внутренние покои особняка. А наверх, на нависающие над частью зала антресоли, соединенные, очевидно, с помещениями второго этажа, вела винтовая деревянная лесенка, весьма крутая.

- Ваши родные в отъезде? – спросил я для полной ясности всей картины.

- Вообще-то, я живу один, - неохотно пояснил он и добавил: - Днем приходит горничная, а, попросту говоря, уборщица. Есть еще садовник, но он в дом практически не заходит. Водителя я только что отпустил. Кухарку вообще не держу. Еду обычно заказываю в ресторане соседнего мотеля, иногда готовлю сам. Но в принципе я неприхотлив по части быта.

- Вам не скучно одному в таком большом доме?

- Некогда скучать, мой дорогой! Притом, время от времени здесь собираются гости. Бывают коллекционеры, антиквары, археологи, путешественники, историки, литературоведы, музейные и архивные работники… Однажды у меня две недели жил немецкий профессор, известный специалист по Шлиману. Ах, как славно мы с ним пообщались! Я ведь, знаете ли, в свое время специально изучил немецкий язык, подобно тому, как когда-то Шлиман выучил русский.

Хозяин явно ожидал развития темы с моей стороны, но я, честно говоря, все еще пребывал не в своей тарелке.

- Ладно, - сказал я, сделав глоток кофе. – Так что там у вас?

Кофе, надо признать, был превосходный.

- Позвольте мне начать всё же с Генриха Шлимана, - поерзал в своем кресле Надыбин.

- Сделайте милость.

- Вы, господин Голубев, человек эрудированный и, наверняка, хорошо знаете биографию этой замечательной личности. Еще мальчиком он услышал предание о Трое и решил, что обязательно найдет этот исчезнувший город, когда вырастет. Поначалу казалось, что мечта так и останется мечтой. Ведь Шлиман был беден, как церковная мышь.

- Вы нашли весьма точное сравнение, учитывая личность его папаши-пастора, - заметил я.

- Но как же мудро он распорядился своей жизнью! – воскликнул Надыбин с ноткой глубокой почтительности. – Другой на его месте выучился бы на археолога, а затем годами обивал бы чужие пороги, выпрашивая у денежных мешков деньги на экспедицию. Шлиман поступил иначе. Он вник в тонкости торговых отношений, стал своим среди купеческой прослойки, овладел, помимо прочего, искусством извлекать прибыль из воздуха и очень скоро сколотил свой первый миллион, то есть, сам сделался денежным мешком!

- Кстати говоря, дело было в Петербурге, - напомнил я.

- Да! И первая его жена, Екатерина Ивановна, тоже была петербурженкой, русской дворянкой.

- Но брак оказался неудачным, несмотря на рождение трех детей…

- К черту брак! – вдруг вспыхнул он. – Я говорю о творческом методе. До определенного возраста Шлиман успешно делал деньги и объездил весь мир. Он содержал всех своих многочисленных родственников, и при этом, заметьте, хранил верность своей детской мечте. Более того, активно готовиться к ее осуществлению. Он изучил двадцать языков, в том числе древнегреческий, проштудировал курс археологии, выезжал на раскопки с научными экспедициями, чтобы освоить технику профессии, и вот, наконец, почувствовал, что созрел для подвига, да-да, я настаиваю именно на этом слове – подвиг! Заметьте, к этому времени он не нуждался в спонсорах. Он был избавлен от необходимости унижаться и выпрашивать что-либо у состоятельных акул. Он сам был достаточно богат и опытен, чтобы, повинуясь только своей воле, только зову души и сердца запустить механизм достижения истинной цели своей жизни. В тот счастливый час, когда он смог, наконец, принять решение, круто менявшее весь уклад его жизни, ему было сорок шесть лет, возраст расцвета творческой личности.

По пляшущим искоркам в глазах моего собеседника я понял, что он оседлал любимого конька.

- Что ж, дело ясное, - констатировал я, смакуя бодрящий напиток. – Ваша краткая лекция, пронизанная токами патетики, наводит меня на мысль, что вы горите желанием совершить некое открытие в духе вашего кумира.

- Да! – горделиво выпалил он. - Мне тоже сорок шесть лет. Точнее, уже сорок семь. И даже с хвостиком. И я тоже не нуждаюсь сейчас в средствах. Правда, в отличие от Шлимана, я своих денег не зарабатывал, нет во мне предпринимательского таланта. Я просто получил наследство от своего отца. Не стану также утверждать, что мне с детства являлась в мечтах моя Троя. Но вот с некоторых пор мне страстно захотелось оставить после себя след, открыть для человечества какую-нибудь древнюю тайну. Я перечитал гору исторических трудов, несколько сезонов подряд выезжал с археологами на раскопки в различные уголки планеты, проехал и прошел пешком по большинству маршрутов Шлимана. Но своей цели найти пока не мог. Я метался, собирая материалы то по одной исторической загадке, то по другой, но видел, что все они ведут в тупик, не дают надежды на озарение. Мне не к чему было приложить переполнявшую меня энергию и мой азарт исследователя. Вот что еще крайне важно, - он как бы погрозил мне пальцем. – Я равнодушен к поискам затонувших либо закопанных пиратских сокровищ. Меня не интересуют клады ни Черной, ни Синей, ни Рыжей Бороды. Я не собираюсь искать ни нацистское золото, ни так называемое золото партии. Мне всегда хотелось найти нечто, имеющее отношение к духовным ценностям. Вот в чем проблема. Вот что не давало мне покоя. И вдруг случилось чудо. Я обрел цель!

Некоторое время я молча смотрел на него.

- Чего уставился? – грубовато спросил он. – Думаешь, я сумасшедший?!

- Напротив, теперь я вижу, что вы человек, достойный всяческого уважения. Поэтому с моей стороны было бы некрасиво внушать вам ложные иллюзии. Я скажу вам правду: я не специалист по тимуридам. А ведь вы, как я догадываюсь, собираетесь искать библиотеку Улугбека, верно? Я всего лишь профессиональный журналист, работающий с историческим материалом и умеющий выстраивать на основе известных фактов парадоксальные гипотезы и версии. Это мой хлеб, понимаете? Я умею делать такие тексты. Моя статья про библиотеку Улугбека это тоже только гипотеза, чего я, собственно, и не скрывал. Но реальная тайна запрятана очень, очень глубоко. Я перелопатил несколько десятков научных трудов и понял это. Тайна утеряна пять с половиной веков назад. Вы только представьте себе, ведь это больше, чем полтысячелетия! Да, есть разные версии, но все они, все без исключения, туманны и субъективны. Никто даже приблизительно не знает, где ее искать. Ученые умывают руки. А я, как журналист и литератор, просто констатирую этот факт.

- Не гоните лошадей, приятель, – поморщился он. – Пейте лучше кофе. Я и не рассчитываю получить от вас какой-либо конкретной подсказки. Вы мне нужны совсем для другого дела. Что же касается местоположения спрятанной библиотеки Улугбека, то информация на этот счет, причем самая достоверная, окажется в моих руках в ближайшее время, быть может, уже в конце этой недели. Речь идет не о коте в мешке и не об иголке в стоге сена. Это подлинный документ 15-го века, с личной печатью Мирзы, найденный около семидесяти лет назад.

- Так-так-так, доктор! У меня сразу же появилось много вопросов. И первый из них такой: зачем я вам тогда нужен?

Он поерзал в кресле, крякнул, и я вдруг понял, что он ожидал этого вопроса, который, тем не менее, его смущает.

- Ладно, не буду ходить вокруг да около… Дело в том, что я рассчитываю получить от реализации моей мечты определенные дивиденды. Речь идет, конечно же, не о распродаже старинных фолиантов. Я совершенно бескорыстно хочу вернуть их человечеству, а взамен получить немножечко славы. Той славы, которую имел при жизни Шлиман за свои открытия. Той славы, благодаря которой он создал легенду из собственной жизни. Нет, мне столько и не нужно. Но пусть все знают, что это именно я, Надыбин Михаил Викторович, благодаря исключительно собственной инициативе и собственным средствам, разыскал библиотеку Улугбека, скрытую от людских глаз на протяжении почти шести веков. Короче, мне нужен штатный летописец, хроникер, литератор, который был бы постоянно рядом со мной и в художественной форме записал бы весь процесс поиска, понимаете? Так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений. Правда, Шлиман писал сам. Но у меня, к сожалению, нет литературной жилки. Не дал Бог умения владеть живым, звонким слогом. Поэтому я давно уже решил про себя: как только вопрос об организации экспедиции перейдет в практическую плоскость, я сразу же приглашу опытного литератора, способного описать ход событий объективно, красочно, и в то же время, не забывая о моей личной роли. Только и всего. Это ведь справедливо? Или вы считаете меня презренным честолюбцем? Говорите прямо, не юлите!

- Минуточку, сейчас меня больше занимает другой вопрос: почему всё-таки именно я?!

- Я прочитал ряд ваших очерков и понял, что вам тоже небезразлична эта тема. То есть, мы в некотором роде единомышленники. Это первое. Во-вторых, мне симпатичен ваш слог. Кроме того, я по разным каналам собрал сведения о вас, и оказалось, что вы тот самый человек, который идеально вписывается в мой замысел. Вы одиноки, то есть, как и я, не связаны семьей, вы физически здоровы и выносливы, вы умеете держать слово и хранить чужие тайны. Ну, а отдельные ваши недостатки, вроде склонности, скажем так, к созерцательности, сопровождаемой принятием горячительных напитков, всё же не мешают вам периодически браться за ум и энергично наверстывать упущенное.

- Вы мне льстите, - заметил я. – Но, вообще-то, хотелось бы узнать, из каких источников вы почерпнули всю эту удивительную информацию обо мне?

Он рассмеялся:

- Пока могу вам указать только на один из этих источников. Это моя, так сказать, мачеха, Лариса Леонардовна Крутикова, которая считает себя профессиональной журналисткой.

- Вы сказали – Крутикова? Что-то не приходилось встречать эту фамилию на страницах нашей прессы.

- Когда-то она публиковала свои опусы под псевдонимом «Жемчужная», но, по-моему, давно уже не пишет. С тех самых пор, когда пришла брать интервью у моего тогда еще здравствовавшего родителя, после чего уже назавтра он сделал ей предложение, - с едва заметным оттенком осуждения произнес Надыбин. - Но связь с миром журналистики Лариса Леонардовна поддерживает по-прежнему. По крайней мере, себя она позиционирует именно так. Убедитесь сами. Я обязательно познакомлю вас с ней. В ближайшее время… - тут он рубанул воздух ладонью: - Ладно, в сторону мелочи быта! Я предлагаю вам прямо с сегодняшнего дня стать летописцем экспедиции. Экспедиции, формирование которой я рассчитываю завершить в ближайшие две недели. Вы будете получать зарплату, ну, скажем, превосходящую ваши нынешние доходы в семикратном размере. И это – после вычета налогов. Разумеется, все переезды, питание, гостиницы – за счет организации. Плюс премиальные. Плюс крупная премия по итогам нашего совместного поиска.

- Звучит заманчиво, - я откинулся на спинку кресла. – Но хотелось бы уточнить, что конкретно будет вменено мне в обязанность?

- Вам поручается вести ежедневный дневник, фиксируя в нем не только всё наиболее важное, но также и второстепенное. Я обязуюсь не вмешиваться в вашу работу. Хотя, конечно, иной раз попрошу внести в дневник те или иные соображения. Но в целом вы будете обладать неограниченной свободой для творчества. Даже гонорар за грядущую книгу целиком ваш, - он наклонился ко мне. – Я ведь знаю, что и вас гложет демон неудовлетворенного честолюбия. Кто знает, может, эта книга сделает вам имя.

Что-то уж слишком он поверил, этот мятущийся баловень судьбы, что держит меня на коротком поводке.

В свою очередь, я наклонился к нему:

- Благодарю за заботу о моем будущем. Я тронут. Почти до слез. Но если уж вы решили доверить мне столь ответственную роль, то давайте начнем первую главу с того, что вы поведаете мне всё-всё о той информации, которая позволит вам, как вы уверены, найти библиотеку. Вдруг ваш документ покажется мне сомнительным? Только после ознакомления с ним я решу, стоит ли соглашаться на ваше предложение.

Я был уверен, что он сейчас начнет брыкаться.

К моему удивлению, он покладисто кивнул:

- Сейчас я посвящу вас в эту историю. Полагаю, излишне напоминать, что на данном отрезке времени она не предназначена для посторонних ушей.

Он подошел к стене, где-то провел рукой, и портрет Шлимана вдруг повернулся ко мне ребром, открыв вид на дверцу сейфа, вмонтированного в стену.

Почти не заслоняя циферблата, Надыбин набрал комбинацию, открыл сейф и достал изнутри нечто, похожее на большой конверт темно-желтого цвета.

- Здесь лежит бумага, которой более 560 лет! – в его голосе слышалось благоговение. – Но рассказать о ней мне хотелось бы в другой обстановке. – Он оглядел каминный зал: - А давайте перейдем в мой кабинет.

Глава 4. ДРЕВНИЙ ДОКУМЕНТ

Надыбин распахнул одну из внутренних дверей, и мы оказались в небольшом коридорчике без окон, отделанном дубовыми панелями и освещенном светильниками в виде факелов.

В торце коридорчика, за другой дверью, находилось, как я вскоре смог убедиться, отдельное помещение, являвшееся кабинетом моего увлекающегося собеседника.

Это была средних размеров комната, всю дальнюю стену которой занимало широкое окно, выходившее в сад. По обе стороны окна топорщились собранные в складки плотные шторы. Сейчас вся комната была наполнена солнечным светом. Однако не составляло труда представить, что при закрытых шторах она даже ярким днем погружается в полумрак.

Как и в гостиной, здесь тоже имелся камин, только меньших размеров.

Письменный стол, несмотря на свою солидность, также уступал габаритами тому, что стоял в гостиной. Сбоку от него из аккуратно закамуфлированной под нагромождение камней кадки поднимался гигантский кактус, почти достигавший своей колючей макушкой потолка.

Я уже не удивился, увидев на стене портрет Шлимана. Рядом висел еще один портрет - Гомера. Чуть сбоку красовалась древнегреческая маска. Полагаю, это была копия так называемой посмертной золотой маски Агамемнона, найденной Шлиманом при раскопках Микен.

Еще левее висела небольшая миниатюра в рамке.

- Вот! – с гордостью сообщил мне Надыбин. – Гравюра из книги Яна Гевелия. Вытащил вчера из компьютера. Улугбек в кругу виднейших астрономов мира, рядом с музой Уранией – покровительницей астрономии.

- Это всего лишь аллегория, причем довольно поздняя, - заметил я. – Кажется, 17-й век. Улугбек изображен здесь автором-поляком в виде условного восточного мудреца. О каком-либо сходстве с оригиналом говорить, конечно, не приходится.

- Но ведь его прижизненных изображений не сохранилось, так? – сощурился хозяин. – Известный скульптурный портрет Улугбека – это работа нашего антрополога Герасимова, выполненная по черепу. Я слышал, что не все специалисты согласны с его интерпретацией этого образа.

- Существует, по крайней мере, одно прижизненное изображение, - возразил я. – Это миниатюра очень высокого художественного достоинства, подлинник которой хранится в так называемой Фрировской галерее искусств в Вашингтоне. Улугбек изображен на ней в кругу семьи и придворных в момент подготовки к охоте. По мнению специалистов, эта миниатюра выполнена неизвестным автором лет за шесть-семь до гибели Улугбека. На ней он запечатлен цветущим и полным сил мужчиной, тогда как Герасимов показал его глубоким стариком. Впрочем, логично допустить, что верны оба изображения. Просто последние годы жизни были для Улугбека весьма тяжкими во всех отношениях, они-то и привели его к нервному истощению и преждевременному упадку жизненной энергии.

- Как вы сказали? – переспросил Надыбин. – Фрировская галерея искусств? Полагаю, это изображение есть в Интернете?

- Скорее всего, да.

- А вы разве не смотрели?

- Я работаю, в основном, с текстами, - ответил я. – Во всем же, что касается рисунков, а тем более компьютерной графики, увы, не силен.

- Там нет ничего сложного! Хотите, я вас немного натаскаю?

- Как-нибудь потом.

- Ладно, к этой теме мы вернемся на досуге. А за подсказку спасибо! Сегодня же поищу эту миниатюру!

Радушным жестом хозяин указал мне на кресло за столом, в коем я и расположился.

Отсюда моему взору предстала противоположная стена, увешанная коллекционным оружием – саблями, кинжалами, дуэльными пистолетами, африканскими копьями и щитами… На фоне лезвий и стволов выделялась гетманская булава, набалдашник которой густо усеивали конические шипы.

В углу, где сходились оружейная стена и широкое окно, на постаменте стояла еще одна древнегреческая ваза. Приглядевшись, я приметил, что она покрыта паутиной трещин, как бы выбегающих из круглого отверстия в ее серединной части.

- Что это за дырочка в вазе? – поинтересовался я.

- Это знак того, что судьба хранит меня для выполнения некой важной миссии, - не без доли напыщенности возвестил он. – Я стоял возле этой вазы, когда в меня со стороны сада выстрелил один нехороший человек. Он был профессиональным киллером, но почему-то промахнулся. Юрий, мой племянник, уверен, что того ослепил блик солнца. Но я-то знаю, что это был перст судьбы, благоволящей к моей мечте.

- И после этого вы повесили плотные шторы, - догадался я.

- Дела давно минувших дней, - отмахнулся он. – Не будем об этом.

Усаживаясь удобнее, я перевел взгляд на письменный стол, где меня ожидал еще один сюрприз.

Сбоку от монитора, так что не сразу и заметишь, скалился в ухмылке изящный хрустальный череп весьма тонкой работы.

Перехватив мой взгляд, Надыбин пояснил:

- Это память о еще одном моем нереализованном проекте. Возможно, вам известно, что в середине 20-х годов прошлого века американец Митчелл-Хеджес, кстати, археолог-самоучка, нашел в джунглях Центральной Америки древний город майя, а в его развалинах хрустальный череп, изготовленный будто бы с применением неведомых на Земле технологий. Оказалось, что у древних майя существовала легенда, согласно которой боги еще в незапамятные времена подарили людям тринадцать хрустальных черепов. Якобы с их помощью можно проникать в будущее. Позднее такие же черепа нашли в других местах планеты. Одно время я всерьез заинтересовался этой версией. Но потом понял: нет, это не мое. Слишком уж отдает мистикой. В память о том увлечении и остался этот череп, который, конечно же, является обыкновенной поделкой. Эх, дела давно минувших дней!

- Я смотрю, вы не теряли времени даром.

- Именно, что терял, – вздохнул он и снова глянул на меня: - Послушайте, может, вам неприятно соседство с этой штуковиной? Есть люди, которые испытывают неодолимый ужас при одном виде черепа, даже хрустального.

- Лично я смотрю на подобные предметы без всякого трепета. Что же касается неодолимого ужаса, то, признаюсь, я испытываю его перед ползающими тварями. Как-то лет пять назад ездил за грибами и уже потянулся за ядреным моховиком, когда из-под моей руки вдруг шарахнулась в сторону змея. С тех пор я в лес ни ногой, хотя всегда был страстным поклонником грибной охоты.

- А чего их бояться-то, наших змей? – пожал плечами Надыбин. – Они сами, едва завидев человека, готовы спрятаться в первой же норке.

- Вот и мой знакомый Геннадий, профессиональный серпентолог, между прочим, говорит то же самое. Но доводы разума плохо помогают, когда речь заходит о загадках психики. Наши фобии, а они у каждого свои, гнездятся где-то на генном уровне.

- Чай, кофе, сок? – спросил Надыбин после непродолжительной паузы.

- Расскажите лучше о содержимом конверта, который вы так бережно сжимаете в своих могучих руках.

- И вправду, давно пора переходить к делу, – спохватился Надыбин.

Из бокового разреза в «конверте» (беру это слово в кавычки, потому что это был все-таки не конверт) он достал некий артефакт, который выложил, как хрупкую драгоценность, на середину стола.

Это была старинная рукопись. Точнее, один лист из рукописи, исписанный каллиграфической восточной вязью.

С той же осторожностью я взял его и повертел в руках.

Лист был очень плотным, мягким на ощупь с обратной стороны, оба верхних угла имели повреждения, причиненные то ли мышами, то ли временем. Но нижняя часть листа была ровной. Что касается ярко-черных букв, то они казались такими свежими, словно их написали только вчера. На полях стояло несколько круглых и овальных печатей. Буквы на оттисках почти выцвели, хотя их конфигурацию местами еще можно было различить. Несмотря на необычайную плотность бумаги, кое-где виднелись потертости и небольшие дырочки, впрочем, незначительные. Основная часть текста, процентов примерно на девяносто, сохранилась прекрасно.

- Перед вами так называемый ярлык - подлинный самаркандский документ 15-го века, - торжественным голосом возвестил Надыбин. – Это жалованная грамота, выданная мирзой Улугбеком одному из его учеников, как свидетельство освобождения имущества подданного от налогов. Написан ярлык на таджикском языке, которым Улугбек владел в совершенстве. Верхняя часть первого листа документа, к сожалению, испорчена. Сохранившийся текст мне перевели.

- И о чем же в нем идет речь?

- Текст начинается с так называемой инвокации – традиционной для всякого старинного восточного документа хвалы Аллаху. Далее торжественно провозглашаются имена мирзы с цитатами из Корана и обращение к визирам и чиновникам финансового ведомства, в чьем ведении находилось налогообложение: «Да будет им ведомо…» Именно эта часть, наименее существенная для исследователя, пострадала сильнее всего. Ну, затем объясняются причины написания ярлыка: дескать, до сведения правителя дошло, что некто, вопреки законам, чинит неудобство его ученику. Далее указано на освобождение от налогов пожалованного лица и строгий приказ не трогать его близких и родственников. Еще ниже перечисляются конкретные налоги, а их число достигало нескольких десятков, но эта часть уже переходит на отсутствующий второй лист.

- Вы сами решили, что это документ именно 15-го века? – осведомился я. – Буквы уж слишком свежие.

- Послушайте, я же не давал повода считать себя самонадеянным ослом, – с некоторой обидой парировал он. – Эту рукопись я передал по отдельности трем экспертам, которые, изучив ее, независимо друг от друга пришли к схожим выводам. Итак, они констатируют, что документ написан специальными черными чернилами на так называемой самаркандской «султанской» трехслойной бумаге кремового цвета и наклеен на полотно, как обычно поступали в старину с особо ценными документами для их лучшей сохранности.

- Ах, вот почему он такой странный на ощупь с оборотной стороны!

- Эксперты указали, что изгибы букв типичны для 15-го века. Буквы на печатях, а некоторые из них, как видите, можно разобрать, имеют прямоугольную форму, которая на печатях позже 16-го века нигде не встречается. Не буду вас утомлять перечислением других деталей, тем более что их немало. Общий вывод однозначен: перед нами документ именно 15-го века, определенно прошедший через канцелярию мирзы Улугбека, накануне его смещения с престола.

- Прекрасно, – кивнул я. – Освобождение от налогов. Мечта каждого подданного великого государя. Но причем тут пропавшая библиотека?

Надыбин снисходительно улыбнулся:

- Этот текст, по сути, является шифрограммой. Лист, первый лист, который вы держите перед собой, служит всего лишь для отвода глаз. А вот на втором листе, который находится у владельца документа, подробно описано местоположение тайника, где спрятана библиотека, а также изображена схема местности. И этот недостающий второй лист будет у меня не позднее следующей недели. Ну, что скажете? – в его бледно-голубых глазках светилось упоение старателя, почуявшего близость золотой жилы.

Некоторое время я хранил молчание, стараясь так сформулировать ответ, чтобы мой визави не обиделся.

- Если всё обстоит столь просто, то где же этот документ мог храниться пять с половиной столетий? Почему за все истекшие века никто не воспользовался заключенной в нем информацией? Почему о его существовании совершенно не известно науке? Наконец, каким чудесным образом этот самаркандский документ, сохранившийся в лучшем виде, попал в ваши руки? Если вы ответите на все эти вопросы без запинки, я, пожалуй, соглашусь, при всем своем скептицизме, разделить вашу бурную радость.

Он сердито зыркнул на меня, но буквально следом по его мясистому лицу вновь разлилось блаженство.

- Вы незамедлительно получите исчерпывающие ответы на все свои вопросы, - возвестил он в духе триумфатора. - Я уже вижу мысленно, как вы начнете чесать свою репу, повторяя: «До чего же всё просто! И почему только я сам об этом не догадался при моем-то богатом воображении!» Но, полагаю, будет лучше, если мы снова переместимся в гостиную. С моим рабочим кабинетом вы ознакомились, и этого пока достаточно. Признаться, я испытываю некоторое чувство вины, осознавая, что недостаточно настойчиво предлагал вам вторую чашку кофе.

- Что ж, давайте вернемся к нашим баранам, - не стал возражать я.

Глава 5. БОЛЬШАЯ АРХЕОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ

Мы вернулись в гостиную.

- Можете курить, если есть желание, - он поставил передо мной стерильно чистую пепельницу. – А я пока заварю напиток.

Вскоре просторное помещение наполнилось кофейным ароматом.

Надыбин, так и не присев, принялся кружить по свободному пространству гостиной, то хмыкая, то просветленно улыбаясь, то бросая молниеносные взгляды на портрет Шлимана.

- Что вам известно о Большой археологической экспедиции, работавшей в Самарканде в июне 1941 года? – неожиданно спросил он.

- Кое-что известно, - ответил я, - поскольку тимуриды - это одна из тех тем, которыми я интересуюсь особо. Приходилось, в частности, заниматься изучением событий вокруг вскрытия гробниц в Гур-Эмире, событий, породивших новую волну легенд. Правда, в ту свою папку я давно уже не заглядывал, и многое успел подзабыть, но, полагаю, в общих чертах кое-что припомнить смогу.

- Отлично, – кивнул он с многозначительной улыбкой. – Тогда вам будет проще следить за моей мыслью и даже поправлять меня, если я допущу какие-либо неточности. Итак, в середине июня 1941 года в Самарканде началась, чуть ли не по прямому распоряжению вождя и учителя, раскопка захоронений в мавзолее Гур-Эмир. Ученым предстояло вскрыть саркофаги с останками Тимура и Улугбека, чтобы убедиться, действительно ли Тимур был калекой и действительно ли Улугбек был обезглавлен перед смертью.

- Минуту! – перебил я. – Что касается истинных целей экспедиции, то по этому поводу у специалистов всегда существовал широкий спектр мнений. Если же говорить о конкретных захоронениях, то в Гур-Эмире намечалось вскрытие пяти саркофагов, и этот план был полностью выполнен. То есть, были вскрыты гробницы самого Тимура, двух его сыновей – Мираншаха и Шахруха, и двух внуков - Мухаммед-Султана, сына его первенца Джахангира, и Улугбека, сына Шахруха. Кроме того, в другом самаркандском мавзолее – Биби-Ханым - была вскрыта гробница старшей жены Тимура Сарай-Мульк-Ханум. Между прочим, могила Мухаммед-Султана – любимого внука Тимура, на которого он возлагал большие надежды, рассчитывая передать свою державу именно ему, была вскрыта 24 июня, то есть, уже после начала войны. По плану экспедиции намечалось также вскрытие гробниц ученых-астрономов, учителей Улугбека, якобы тоже погребенных в Самарканде, но эта работа по понятным причинам была отложена, и, как оказалось, навсегда.

- Ну, вот, а еще жаловались на плохую память! – воскликнул он.

- Я не запоминаю с первого раза, - разъяснил я. – Но после многократного повторения нужное имя, как и число, застревает в моей памяти так прочно, словно их выжгли там лазером.

- Позвольте мне взять свою неуместную реплику обратно, а главное, поблагодарить вас за

своевременную поправку, – рассыпался он в любезностях. - Теперь я вижу, что вы знаток вопроса, в отличие от меня. Я же знаком лишь с отдельными вехами биографии Улугбека, да и то поверхностно. Кое-что успел прочитать за последние две недели у Герасимова, кое-что выудил из Интернета, где, увы, много мусора, и непосвященному требуется потратить уйму времени, чтобы отделить зерна от плевел. Но если рассуждать с прагматической точки зрения, имея в виду конечную цель, то нас должны интересовать, прежде всего, обстоятельства, связанные с захоронением Улугбека. Вам, конечно, известно, что этот государь-астроном был погребен по другому обряду, чем остальные его царственные родственники?

- Что вы имеете в виду?

- Улугбек был злодейски умерщвлен подосланным убийцей, то есть, умер насильственной смертью, но не в бою. Поэтому его хоронили как мученика, шахида.

- Признаться, я не помню, в чем там разница?

- О, разница велика. В ней-то вся суть! – воскликнул он, определенно радуясь, что и сам получил возможность блеснуть эрудицией. – Тимура, например, хоронили в соответствии с бытовавшей мусульманской традицией. Его тело обмыли, набальзамировали, умастили благовониями, а затем облачили в саван. Улугбека же, как и всякого шахида, хоронили в той одежде, в какой он встретил смерть. Такой существовал ритуал, понимаете? Согласно бытовавшей уже тогда традиции, погибшего в результате насильственной смерти, но не в бою, перед погребением нельзя было ни переодевать, ни обмывать, ни бальзамировать. Поэтому тело вместе с головой, отделенной от туловища, завернули в плотную ткань, после чего поместили в гроб. Но тут-то и возникает ключевой вопрос: в какой же одежде Улугбек встретил свою смерть?

- Постойте, что-то я не пойму, куда вы клоните…

А он с каким-то упоением продолжал:

- Убийство произошло в окрестностях Самарканда, в конце октября, когда по ночам в Средней Азии уже прохладно. Притом Улугбек как раз отправился в долгое путешествие в Мекку. Во что же должен облачиться перед дальней дорогой путник на исходе второго осеннего месяца, зная, что в пути его ожидают холода? Очевидно, одежда должна была быть по сезону, то есть, достаточно теплой и плотной. Согласны?

Интригующая нотка в его интонации снова кольнула меня, и от внезапной догадки у меня мороз пробежал по коже. Нет, это было бы слишком дерзко, чтобы оказаться правдой!

Я даже забыл про кофе.

- Не хотите же вы сказать, что если бы Улугбек спрятал в своих одеждах нечто, например, некую записку, то она перекочевала бы, никем не обнаруженная, вместе с его останками в склеп?

- Именно это я и собираюсь вам втолковать, мой недоверчивый друг! – напыщенно воскликнул он.

Тут уж я и сам начал заводиться.

- Да известно ли вам, господин Звездочет, что Улугбека хоронили дважды?! Сначала, согласно одной из версий, верные ему нукеры нашли его обезглавленное тело на околице пригородного кишлака, завернули в кусок ткани и тайно доставили в Самарканд, где похоронили в углу двора медресе, носившего его имя. И только через полгода, когда власть в Самарканде опять сменилась, останки Улугбека были ритуально перезахоронены в Гур-Эмире, где они покоятся и ныне?!

- Как раз эту часть истории я усвоил, - кивнул Надыбин. – И хочу вас заверить, что сам факт перезахоронения ничего не меняет. Ибо перезахоранивали Учителя, опять же, как шахида. Лишь завернули в новый кусок ткани. И если документ на его груди, то есть, под одеждами, был скрыт еще ранее, то он, естественным образом, перекочевал вместе с останками в саркофаг мавзолея!

- Пускай даже так, - кивнул я, прикидывая, как бы врезать по его несусветной гипотезе пожестче. – Но, видите ли, почтенный мэтр… Ваше любопытное предположение с треском рушится в свете событий июня 1941 года, о которых вы сами же и упомянули. Профессор Герасимов, наш знаменитый антрополог, фактически являвшийся главным действующим лицом экспедиции, дотошно описал каждую косточку, извлеченную из саркофага, каждый оказавшийся там предмет, каждый обрывок ткани и даже каждый случайный камешек. Группа кинооператоров-хроникеров под руководством орденоносца Каюмова снимала весь процесс на пленку. Рядом находились корреспонденты газет «Правда» и «Правда Востока», а также ТАСС, которые повсюду совали свой нос и фиксировали все самое интересное. Однако ни они, ни другие участники экспедиции в своих воспоминаниях ни словом не обмолвились о каком-либо документе из гробницы Улугбека. Или вы считаете, что мы имеем дело, ха-ха, с заговором молчания?

«Ну, что, получил на орехи?!» – мог бы вопросить я.

Улыбка Надыбина стала издевательской. Он знал что-то такое, чего не знал я.

- Полагаю, господин Голубев, вы невнимательно читали воспоминания этих людей, - заявил он. – Неужели не помните, что участники экспедиции жаловались, мол, в подземелье время от времени гас свет? Причем опытный, знающий электрик, прикомандированный к коллективу, так и не мог понять, что тому причиной. Так или иначе, людям волей-неволей приходилось периодически подниматься из темного склепа наверх. Второй момент: при вскрытии саркофагов всё помещение наполнялось резким запахом благовоний, отчего археологи испытывали сильное головокружение, и были вынуждены опять же выходить на свежий воздух. Добавьте сюда наши обязательные в любом деле перекуры, и вы без труда поймете, что даже в разгар работ возникало немало моментов, когда внутри склепа не оставалось ни одной живой души. Вы не исключаете, что кто-то из участников экспедиции, а ведь там перебывало много всякого народу, включая подсобных рабочих и даже случайных персонажей, мог, несмотря на царившую вокруг сутолоку, совершенно спокойно и незаметно для других извлечь из саркофага и утаить уже на своей груди этот документ?

- Постойте-постойте! Вы всерьез верите в реальность некоего советского расхитителя гробниц?

- Почему бы и нет! – запальчиво воскликнул он. – Вам ли не знать, что расхитители гробниц, а также скифских курганов и всяческих царских могил были всегда, во все времена, при всех режимах. Без расхитителей не обходилась ни одна археологическая экспедиция. Читайте Шлимана.

- Ладно, пусть так, – не стал спорить я. - Но вопросы все равно возникают.

- Например?

- Например, такой: почему ваш ярлык всплыл только сейчас, почти через семь десятилетий после его гипотетического похищения из саркофага?

- Не гоните лошадей, дорогой друг, – повторил в своей манере Надыбин. – Возможно, всё было гораздо проще, чем это представляется таким искушенным скептикам, как вы.

- С интересом готов выслушать ваши аргументы.

- Ну, так навострите уши! Известно, что еще накануне работ весь Самарканд был наполнен самыми фантастическими слухами. На базарах и в чайханах люди хоть и с оглядкой, но всё же говорили, что под гробницей Тимура спрятаны его сокровища, и теперь Сталин решил их достать, чтобы лучше подготовиться к войне с Гитлером. А еще говорили, что там лежит чудо-сабля Тимура, приносящая победу, сабля, которая разрубает человека на три части с одного удара, и опять же Сталин решил достать ее, пока не началась война, потому что эта сабля приносит ее обладателю победу. Молва утверждала также, что в саркофаге ждет своего часа некий манускрипт, где обозначены все тайники великого эмира. Понимаете, мой друг, мало кто из простых граждан верил, что гробницы вскрывают лишь для того, чтобы по черепам восстановить облики давно умерших деятелей. А теперь представьте, что нашелся достаточно решительный человек, знакомый с местными обычаями. Возможно, он ничего не вычислял заранее. Но когда с помощью талей над саркофагом Улугбека приподняли край тяжелой мраморной плиты, он был единственным, кто через узкую щелочку заметил бумажный уголок, выглядывавший из-под полуистлевшего куска ткани. Просто этот человек стоял под тем единственным углом, откуда можно было разглядеть манускрипт в саркофаге. Он, этот субъект, был в курсе гулявших по городу слухов, и в его мозгу в единый миг вспыхнула ослепительная догадка: ага, карта сокровищ действительно существует, только спрятана она не в гробнице Тамерлана, как утверждали многие жители, а в захоронении Улугбека! Включите черт возьми, воображение, ведь вы – литератор… Впереди еще много тяжелой физической работы, плита весит без малого полторы тонны, и тут старший техник объявляет перекур. Ученые и рабочие, а также все ваши коллеги-корреспонденты поднимаются наверх. А может, именно в этот момент погас свет. Так или иначе, склеп опустел. В нем остался лишь наш наблюдательный и хорошо информированный о базарных пересудах фигурант. Он уже не сомневался, что ключ к сокровищам лежит здесь, именно среди останков Улугбека. Не исключено, что решение завладеть документом пришло к нему спонтанно. Скорее всего, у него с собой был фонарик. Ведь свет гас то и дело, и многие участники экспедиции носили фонарики. Среди инструментов нашлась, надо полагать, подходящая жесткая проволока. Он загнул один конец в виде крючка и, подсвечивая себе фонариком, извлек из саркофага через узкую щель древний документ, после чего успел еще нагнать своих товарищей, неторопливо поднимавшихся к выходу. Вся операция от силы заняла две-три минуты… Вот, видите рваное отверстие здесь, в уголке? – он придвинул ко мне документ. – Его вполне могла оставить проволока…

Возникла пауза.

Я уже знал, как раскатать Надыбина по полной программе, но решил сначала поиграть с ним немного в кошки-мышки.

Должен же я хоть частично воздать ему за ту бесцеремонность, с которой он оторвал меня от моей повседневной творческой работы, пренебрежительно именуемой в некоторых высоких литературных кругах «поденщиной»!

- А вы всё же кокетничали, утверждая, что плохо знаете историю Востока, - тоном сладкоголосого подпевалы заметил я. – Судя по приведенным деталям, вы основательно проштудировали некоторые источники.

- Клянусь вам, я полный профан по этой части! – он молитвенно сложил руки на груди. – Что же касается изложенной версии, то я попросту пересказал вам ее со слов того самого человека – хозяина данного документа, только и всего. Фактически это всё, что я знаю о той эпохе и о тех событиях. То есть, я говорю, конечно, об эпохе Тимура – Улугбека.

- Значит, на ваш взгляд, документ подлинный?

- Уверен, что да!

- Разрешите взглянуть еще раз… - я протянул руку.

- Пожалуйста, – он вручил мне рукописный лист.

Я осмотрел ее со всех сторон, поднес к глазам:

- Стало быть, эта бумага извлечена из саркофага Улугбека, так?

- Я уже битых полчаса толкую вам об этом!

- Что ж, это меняет дело…

- То есть, я вас убедил?

- Напротив, разочаровали окончательно. Это полная липа, мой любезный Звездочет.

- Что вас смущает? – нахохлился он.

- Отличное состояние представленного документа.

- Вам ведь известно, что он находился в герметично закрытой камере, - напомнил Надыбин.

- В том-то и дело! Ибо в этой, как вы ее назвали, герметично закрытой камере мирзы Улугбека, ученые обнаружили, по выражению того же Герасимова, феноменальное количество хитиновых оболочек мушиных куколок, – не удержался я от резкого выпада. – Извините уж за столь неэстетичную подробность, но факт есть факт. И этот факт перечеркивает возможность сохранности бумаги, то есть, клетчатки, в первозданном практически виде.

- У вас всё? – усмехнулся он, не обнаруживая и тени смущения.

- Нет, не всё! – отрезал я и нанес ему окончательный, как мне казалось, нокаутирующий удар: - По рассказам старожилов, в середине девятнадцатого века, накануне вступления в Самарканд русских войск, вблизи Гур-Эмира проводились строительные работы, в ходе которых по неосторожности был запружен один из крупных арыков. К тому моменту, когда спохватились и разобрали запруду, вода успела затопить подвальное помещение склепа. Правда, воду быстро вычерпали, но было очевидно, что она частично просочилась в саркофаги. Археологическая экспедиция 41-го года подтвердила и этот факт тоже. Пускай внутрь саркофага попало даже совсем немного воды, но ее испарения все равно повредили бы документ. Однако на нем нет никаких следов, которые указывали бы, что он побывал в жидкой среде.

Надыбин выдержал мой натиск с олимпийским спокойствием, более того, заулыбался еще шире.

- А теперь взгляните сюда, дорогой друг, – он помахал в воздухе тем самым темно-желтым «конвертом».

Впрочем, мне уже было ясно, что это никакой не конверт.

- Это футляр из тончайше выделанной прочнейшей кожи! – с сардонической улыбкой нанес мне ответный удар Надыбин. – Готовясь в дальний путь, Улугбек, конечно же, мог предположить, что его одежда намокнет при переправе через реку или в случае внезапного ливня. И он заранее заказал непромокаемый футляр для столь важного документа. Нет, вы только пощупайте, какая кожа!

Я помял футляр в руках, посмотрел его на свет.

Кожа была тонкой, как шелк, и настолько мягкой, что футляр свободно умещался в кулаке. По его периметру на просвет виднелась цепочка еле заметных дырочек.

- Документ был вложен в этот футляр и прошит вместе с ним по краям крепкой нитью, а может, и жилой, - пояснил с победоносным видом Надыбин. – В свою очередь, футляр был пришит изнутри к халату, возможно, даже под подкладкой. Вот почему документу не причинили вреда ни время, ни насекомые, ни вода… Очевидно, кожаный футляр крепился к халату менее прочными нитями, чтобы их можно было быстро сорвать при необходимости. За пятьсот лет эти нити истлели, и футляр отделился от одежды. Притом, тело ведь лежало в особой позе, с приподнятым правым плечом, и, вероятно, футляр проглядывал каким-то краешком сквозь прорехи в истлевшем халате… Ну, я вас убедил?

Что я мог ему ответить?

- Сам футляр вы отдавали на экспертизу?

- Конечно! И тоже разным, независимым друг от друга специалистам. Все, без исключения, датировали его серединой 15-го века, а регионом происхождения материала назвали Среднюю Азию. Те же повреждения, что все-таки имеются на документе, возникли в результате менее щадящих условий для хранения в течение последних десятилетий, то есть, уже после извлечения документа из саркофага…

Признаться, Надыбин уложил меня на обе лопатки.

И, знаете, что я вам скажу?

В глубине души я был только рад этому. Я ведь не из вредности с ним спорил. Мне тоже хотелось узреть чудо, но настоящее, без обмана!

Неужели оно, настоящее чудо, действительно передо мной?!

- Ладно, - сказал я. – Не буду изображать из себя непреклонного адепта махровой официальщины, каковым никогда не являлся. Готов даже допустить, что вашей версии не откажешь в логике. Но меня сильно смущает одно обстоятельство, о котором я уже упоминал. С момента вскрытия гробницы прошло более 70 лет. Почему за это время древние книги из библиотеки Улугбека так и не выплыли хоть где-нибудь. Почему этот наш мистер Икс, этот таинственный советский расхититель гробниц, не воспользовался богатыми плодами своей бесчестной акции? Уж не он ли является продавцом документа? Сколько же тогда ему лет? Сто или больше?

- Попробуйте взглянуть на дело под другим углом и тогда, быть может, простые ответы придут к вам сами собой, - продолжал дожимать меня Надыбин. – Гробница Улугбека была вскрыта накануне войны. Документ, как вы изволили видеть, написан на фарси, то есть, по-таджикски, а наш персонаж этой письменности, наверняка, не знал, поскольку принадлежал к европейской части населения города. Возможно, он планировал постепенно найти надежного переводчика, затем отыскать тайник и уже видел себя в мечтах обладателем несметных сокровищ. Он ведь, скорее всего, не догадывался, что речь идет лишь о старинных книгах. Но тут вмешались форс-мажорные обстоятельства: война! Нетрудно предположить, что наш мистер Икс, этот расхититель гробниц, как вы его назвали, имел, вероятнее всего, призывной возраст. То есть, вскоре он был мобилизован и отправлен на фронт, где, надо полагать, погиб. Похищенный же им документ остался лежать в тайнике, но теперь уже в другом.

- Вот тут и начинаются детали, в которых, быть может, скрывается пресловутый дьявол, - не сдавался я.

- Тут не детали, а подлинная житейская история.

- Что ж, давайте я послушаю.

Надыбин отрицательно покачал головой:

- К сожалению, это территория чужой семейной тайны. Я дал продавцу слово молчать, и не могу нарушить своей клятвы. Уверяю, однако, что меня лично объяснения продавца удовлетворили вполне. Со своей стороны, обещаю свести вас с этим человеком в ближайшее время. Полагаю, он ответит на все ваши вопросы и завоюет ваше доверие, как завоевал мое.

- Ладно, - притворно вздохнул я, чувствуя, однако, как меня тоже охватывает некая эйфория. – Не будем трогать чужих семейных тайн. Но я силюсь понять: почему этот продавец сам не возжелал добраться до тайника, где, как он полагает, хранится золото тимуридов?

- Потому что ему известен перевод, из которого ясно следует, что в тайнике не золото, а книги.

- Древние книги, - уточнил я, – за которые могут дать хорошую цену. Очень хорошую!

- Это всё равно, что торговать шедеврами, украденными из прославленного музея, -хмыкнул Надыбин. - Впрочем, не буду касаться этической стороны дела. Замечу только, что всякая попытка заключить крупную сделку на черном рынке коллекционных вещей, связана с огромным риском, где ставкой может быть жизнь. А наш продавец – человек простой и скромный, вдобавок, довольно боязливый. Случайно сделавшись обладателем древней тайны, он оказался перед дилеммой: либо передать документ в государственный орган, что тоже могло бы навлечь на его голову немало неприятностей, хотя и другого рода, либо найти состоятельного коллекционера и негласно продать ему древний ярлык. Он выбрал второе, и я, зная все обстоятельства этого решения, его вовсе не осуждаю.

- Он сразу же вышел на вас?

- Ну, почему же на меня? Он обратился к букинистам, к антикварам, и, в конце концов, один из них назвал ему мое имя. Он позвонил мне по телефону. Мы встретились. Он передал мне первую страницу документа, чтобы я мог проверить ее подлинность, а вторую страницу, на точно такой же бумаге, где указаны координаты тайника и изображена его схема, оставил у себя, показав мне ее и даже дав подержать в руках.

- Стало быть, проверка подтвердила подлинность документа? Во всяком случае, этой первой страницы?

- Абсолютно! Как и кожаного футляра. Я вам уже говорил, и могу повторить еще тысячу раз.

- Продавец знает, где находится тайник? Он был там?

- Да. Он сообщил мне об этом. В самых общих чертах, разумеется.

- Он видел там книги, касался их, держал их в руках?

- Этот вопрос мы выносим за скобки.

- Но лично вас его версия удовлетворила?

- Вполне! – не довольствуясь этим энергичным восклицанием, он повторил еще раз: - Вполне.

- Простите за нескромность, но хотелось бы знать, как дорого он запросил?

- Терпимо. – Надыбин тонко улыбнулся: - Признаюсь вам откровенно, между нами, разумеется. Я без колебаний заплатил бы и в пять, и в десять раз больше.

- А в чем причина задержки? Почему вторая страница до сих пор не у вас?

Надыбин горестно вздохнул:

- Обычная людская недоверчивость.

- Вы всё же опасаетесь обмана с его стороны?

- Нет-нет! Я опасаюсь, что, получив деньги, он, может быть, по неосторожности, проболтается кому-нибудь о нашей сделке, и она получит огласку, после чего тайна перестанет существовать. И тогда у меня просто перехватят пальму первенства, как это случалось уже не раз в истории археологии, да и науки в целом. Я тяну с выплатой только по этой причине, ибо не получаю от него ясных сигналов о том, что он будет нем, как рыба. Хотя, по моему впечатлению, это весьма осторожный и порядочный человек. Но ведь тут дело не в порядочности, а в элементарной беспечности, которая свойственна, увы, даже очень приличным людям. Пока он не получил денег – он молчит, но едва чек окажется у него в кармане, как я уже не смогу поручиться за его язык. - Новый вздох. – А он, со своей стороны, тоже, похоже, беспокоится, что я, получив документ, не переведу ему всей обещанной суммы. Словом, ситуация зашла в небольшой тупик, и я пока не представляю, как из этого тупика выбраться. – Вдруг он пронзительно глянул на меня: - Послушайте, может, у вас есть какая-нибудь свежая идея на этот счет?

- Просто откройте ему свои карты, - сказал я первое, что мне пришло в голову. - Предложите, так сказать, дополнительный протокол к основному договору. Растолкуйте ему, что не собираетесь делать бизнес на библиотеке Улугбека. Мол, вам нужна только слава первооткрывателя, что требует на данном этапе завесы полной секретности. А чтобы стимулировать его интерес, пообещайте ему к основной сумме дополнительные премиальные, гарантируя выплату, например, после завершения экспедиции. Вы же сами признались, что готовы заплатить за документ вдесятеро больше. Стало быть, в накладе не останетесь. Такого рода соглашение, как мне кажется, развеет дымку подозрительности между вами.

Он какое-то время молча смотрел на меня, затем воскликнул:

- А, пожалуй, я так и сделаю!

- Вот и чудесно. Разрешите мне еще взглянуть?

- Пожалуйста, – он придвинул свое сокровище ко мне.

Я осмотрел не столько документ, как футляр. Неудивительно, что я принял его за конверт: толщиной кожа не превосходила обычную почтовую бумагу, будучи при этом несравненно прочнее.

Что ж, такой футляр, да еще основательно зашитый со всех сторон, мог служить надежной защитой для содержимого.

- Благодарю вас, - я вернул ему и ярлык, и футляр.

- Я чувствую, наша встреча оказалась более плодотворной, чем можно было предположить, - он остановился напротив, слегка наклонившись ко мне: - Послушайте, вот о чем хочу вас спросить: Улугбек действительно пал от руки собственного сына?

- Честно говоря, это довольно темный и запутанный исторический детектив, где все точки над «и» еще не расставлены.

- Вы не могли бы рассказать мне об этом, хотя бы в самых общих чертах? Стыдно признаться, но я почти ничего не знаю о тимуридах. Заглянул в Интернет, но там слишком большой, а главное, сухой и противоречивый массив сведений.

- Могу вам дать список действительно полезной литературы.

- С благодарностью приму, но, поймите, сейчас у меня масса дел и на чтение просто не остается времени. Волей-неволей, я должен восполнять недостаток знаний на ходу.

- Похоже, у нас еще будут возможности побеседовать на эту тему, - ответил я. – Учтите только, что я не доктор исторических наук, я просто дотошный любитель старины.

- Это именно то, что мне нужно. Полагаю, наша очередная встреча не за горами? Но вы, Краснослав Иванович, еще не дали мне своего согласия на наше сотрудничество. Мы могли бы подготовить договор по всей форме, текст я уже набросал. А вместе с договором я подпишу и авансовый чек.

- Вы сделали мне интересное предложение, - ответил я. - Но я должен поразмыслить. Притом, у меня еще есть обязательства перед моими творческими партнерами.

- О, конечно, конечно! Сколько времени вам понадобиться на то, чтобы уладить дела?

- Я вам сам позвоню, - мне, признаться, не хотелось связывать себя никакими обещаниями.

Он вручил мне свою визитку и проводил на крыльцо, возле которого уже стояла та же машина.

- Наше поселение охраняется довольно плотно по всему периметру, - сказал напоследок Надыбин. - Но я внесу вашу фамилию в список, и вас будут пропускать свободно. Приходите в любое время. – Следом он махнул водителю: - Анатолий! Отвези нашего гостя, куда он пожелает.

Глава 6. УЧЕНИК ЧИНГИСХАНА

Все источники утверждают, что великий полководец и завоеватель, «сотрясатель вселенной», любимец счастливых расположений звезд Тимур был неграмотен, то есть, не умел ни читать, ни писать.

При этом даже самые ярые его хулители, в частности, его заклятый враг историк Ибн Арабшах, сообщают, что Тимур обладал феноменальной памятью, свободно говорил на трех-четырех языках и успешно участвовал в религиозных диспутах, разбираясь в тончайших нюансах вероучения.

Знаменитый арабский философ и историк Ибн Хальдун, с которым Тимур подробно беседовал в марте 1401 года после взятия Дамаска, был поражен глубиной исторических познаний великого эмира.

Ценил Тимур и поэзию и неплохо разбирался в ней. Он без натуги мог процитировать подходящее четверостишие по тому или иному поводу.

Словом, утверждение о безграмотности восточного властелина выглядит построенным на песке.

Скорее всего, Железный Хромец считал, что публичная демонстрация умения читать и писать – «не царское дело».

Особенно хорошо Тимур знал историю создателей мировых империй Александра Македонского – Искандера Двурогого и Темучина - Чингисхана.

Он, Тамерлан, и сам ведь встал с ними вровень, завоевав полмира. Разве его гигантская держава, раскинувшаяся от Эгейского моря до Восточного Туркестана, не потрясала воображение своими размерами?

Завоевав полмира, он, так же, как и они, выполнил половину задачи.

Однако вторая, самая трудная ее часть, заключалась вовсе не в том, чтобы завоевать другую половину мира.

Тимур уже знал, что ни один смертный не в силах сделать это, ибо человеческая жизнь слишком коротка.

Вторая половина задачи состояла в том, чтобы подготовить и оставить после себя достойного наследника, способного продолжить и завершить начатое.

Достойного же наследника могла дать только большая, крепкая и дружная Семья, сплоченная кровными узами.

Искандер Двурогий, похоже, так и не понял этого.

Он вообще не имел Семьи, в привычном понимании этого слова.

Потому-то его империя развалилась сразу после его смерти, был убежден Тимур.

С потомством Чингисхана дело обстояло гораздо сложнее.

Летописи говорили, и Тимур знал это наизусть, что общее число мужских потомков великого кагана к концу его жизни достигло примерно ста человек – это пятеро сыновей, порядка сорока взрослых внуков, а еще много дюжин подрастающих правнуков.

Но только первые четыре сына Чингисхана от его старшей жены Борте из племени кунграт стали родоначальниками «золотого рода», оставив заметный след в истории.

Все эти четыре сына – Джучи, Чагатай, Угедей и Тулуй – были умны, отважны, находчивы, решительны и влиятельны. Каждый из них пользовался авторитетом и в армии, и среди простого народа.

Почему же столь достойная смена не смогла завершить начатое отцом, спрашивал Тимур себя и сам же давал ответ.

Беда в том, что не было между старшими сыновьями великого кагана ощущения единой Семьи.

В дни молодости Темучина - Чингисхана воины враждебного племени меркитов совершили внезапный налет на его стойбище и увели в плен его молодую жену Борте, которая в ту пору будто бы была беременной. Позднее, когда ее отбили, Борте родила мальчика, которого Темучин признал перед всеми своим сыном и назвал Джучи.

Время шло, однако нездоровые слухи среди монголов о происхождении Джучи не только не прекращались, но даже усиливались.

В нагнетании этих порочащих пересудов участвовали даже его младшие братья, особенно Чагатай.

Это приводило к частым ссорам и размолвкам, принимавшим порой весьма острую форму.

Безобразные сценки разыгрывались даже в присутствии самого Чингисхана.

Как-то раз, на важном совещании, когда Чингисхан дал первое слово, как положено, старшему сыну, Чагатай, не удержавшись, вскочил с места и закричал: «Почему мы должны повиноваться этому наследнику меркитского плена!» (Другие источники утверждают, что он выразился гораздо резче, назвав старшего брата «меркитским выродком».)

Можно только догадываться, какие выражения употреблял Чагатай, склонный к крепкому слову, в кругу своих подчиненных. Он словно не понимал, что этими подозрениями оскорбляет еще и собственную мать.

Джучи в ответ схватил Чагатая за воротник и, в свою очередь, принялся осыпать его оскорблениями, предлагая немедленно устроить борцовский поединок, если только будет на то воля их родителя и государя.

Слово за слово, разгорячившиеся братья едва не вцепились друг в друга.

Чингисхан строго отчитал обоих и запретил им ссориться впредь, да только это мало повлияло на степень кипения их вражды, пустившей глубокие корни.

Так или иначе, но Чингисхан, размышляя о том, кого объявить своим наследником, вынужден был отвергнуть кандидатуры обоих старших сыновей, и мог делать выбор только между двумя младшими. А это все-таки был не самый лучший выбор, вот какая штука!

Наконец, Чингисхан принял тяжелое, но политически неизбежное решение.

На рубеже 1227 года его старший сын Джучи погиб якобы во время охоты.

Мало кто в монгольских степях сомневался, что эта смерть не была случайной, и что убийц подослал сам великий каган.

Позднее историки сочинили, будто Джучи замышлял отложиться от отца, за что, мол, и поплатился.

Пустые выдумки все это, считал Тимур.

Чингисхан пытался разрядить, наконец, обстановку в своей Семье, устранить источник неутихающего раздора.

Отец принес сына в жертву ради грядущего единства Семьи!

Вот только ничего хорошего из этого не получилось, ибо семена раздора уже дали ядовитые всходы в Доме великого кагана.

Отец ненадолго пережил старшего сына, назвав перед смертью своим наследником все-таки Угедея.

Хан Угедей правил неполных 13 лет.

Он поддерживал прежний порядок и даже расширил Монгольскую империю, как на Востоке, так и на Западе.

Вместе с тем, он слыл запойным пьяницей, особенно в последние годы жизни.

Так и умер после очередного пира, перебрав хмельного.

И хотя он тоже оставил завещание, в котором назвал имя наследника, но власть в империи перехватила, пользуясь «дырами» в монгольских законах, его главная жена Туракина-хатун, женщина некрасивая, властолюбивая, взбалмошная и мстительная, а вдобавок ко всему еще интриганка, отравительница и колдунья.

За пять лет своего правления она смертельно перессорила между собой едва ли не всех представителей «золотого рода», внесла в Семью раскол и смуту.

Чингисхан завещал своим потомкам согласие и единодушие, но все ли возможное он сам сделал для этого?

Похоже, что великий каган положился кое в чем на волю небес, вместо того, чтобы строже прописать законы престолонаследия.

Потому-то его империя быстро дала трещины и, спустя всего несколько десятилетий, распалась на обломки, часть которых, наследство Чагатая, снова объединил он, Железный Хромец.

Тимур был полон решимости избежать тех ошибок, которые совершили его учителя, Искандер и Чингисхан.

Недаром же его, Тимура, прозвали Сахибкиран, что означает «обладатель счастливого сочетания звезд».

Но ведь звезды благоприятствуют ему лишь по той причине, что он сам заранее старается все предусмотреть, изучая опыт неудач своих предшественников.

Железный Хромец был уверен, что открыл секрет бессмертия для своей державы, разгадал тот единственно правильный порядок, при котором семьсот поколений его потомков будут править счастливо и безмятежно, чтя память о нем, Тимуре, основателе нового «золотого рода».

Глава 7. ЗАБЫТЫЙ РЕПОРТАЖ

Вернувшись домой, я первым делом налил себе стопку из последних запасов и промочил горло. В холодильнике было пусто, в кармане тоже. На моей пластиковой карточке висела последняя тысяча рубликов. Еще полторы тысячи я сам похоронил в компьютере. Материал был практически готов, и на его доводку требовался какой-то час. Но никакая сила в мире уже не могла меня заставить уткнуться в экран монитора.

Радужные горизонты манили в неизведанную дорогу, виртуальный праздничный фейерверк гремел и сиял где-то над головой, предвещая новую жизнь.

Сказать по правде, рассказ Надыбина покорил меня своей безыскусной логикой, против которой не сработал ни один из моих аргументов.

У меня богатая, необузданная фантазия, сочинять сюжеты – моя профессия, но, пожалуй, такого поворота я не смог бы вообразить. Рукопись, которая более 500 лет пролежала в гробу, а затем обрела второе дыхание на волне невероятного стечения обстоятельств, ну, как такое можно придумать! Ценнейший исторический документ похищается неким неприметным субъектом фактически на глазах у большой группы археологов, историков и работников СМИ!

И я держал этот документ, по крайней мере, часть его, в собственных руках!

Каково!

А ведь я и сам знал, что Улугбека похоронили как шахида, только не придавал значения этому аспекту. И вот выясняется, что за этой традиционалистской подробностью скрывается колоссальная сенсация, которая может привести к поистине эпохальному археологическому открытию.

Знал я и о том, что при вскрытии гробниц Гур-Эмира необъяснимо гас свет, происходили всякие странности, но мне и в голову не приходило связывать всё это воедино.

Погоди-ка, сказал я себе. Не суетись. Задачи надо решать последовательно. Ты всегда руководствовался этим правилом, вот и сейчас не отступай от него.

Давай-ка проверим версию господина Надыбина на прочность еще раз, прямо сейчас, не сходя с места.

Тем более что такие возможности у нас имеются.

Вообще, вокруг вскрытия гробниц мавзолея сложилось уже немало собственных легенд и всякого рода баек. Самая популярная гласит, что из саркофага Тимура, вскрытого якобы именно в 4 часа утра 22 июня 1941 года, вырвался дух войны, который и стал причиной нападения Гитлера на Советский Союз.

Комментировать тут нечего. Придерживаясь строгих фактов, я могу лишь отметить, что мраморная плита с гробницы Тимура была снята 19 июня в 19.30 по местному времени. Если дух войны и вырвался на волю, то именно в тот момент.

Впрочем, сейчас все мои мысли были направлены на проверку некоторых запомнившихся мне положений и тезисов из аргументации Надыбина.

Мне показалось, что я назвал ему еще не на все противоречия этой истории.

Я достал из ниши пухлую папку, в которой у меня были собраны вырезки, ксерокопии материалов и разрозненные записи, касавшиеся деятельности Большой археологической экспедиции 1941 года.

Где-то среди этой бумажной массы должна была находиться подборка ксерокопий, которые я сделал в свое время по материалам газет «Правда» и «Правда Востока» за июнь 1941 года.

Эти газеты я заказывал в библиотечном корпусе на Фонтанке еще лет пять назад, когда прочитал в какой-то интернетовской статейке, что власти скрывали от советских людей сам факт раскопок в Гур-Эмире.

Скрывали или нет, я и сам тогда не ведал, вот и решил проверить, так ли оно было, тем более что эта информация могла пригодиться мне при подготовке других материалов.

Когда старые подшивки за июнь 1941 года впервые оказались передо мной, я не смог удержаться от того, чтобы просто не перелистать их от начала до конца для общего впечатления.

Странное, почти нереальное ощущение духа минувшей эпохи возникало при беглом взгляде на международную страницу, которая появлялась в каждом номере «Правды».

«Сообщения германского командования»… «Коммюнике английского командования»… «Сообщения итальянского командования»… Карта боевых действий в Сирии… Карта высадки десанта на острове Крит… Бои в Африке… Боевые действия японцев в Тихом океане…

Весь мир воевал, словно сошел с ума, и только наша страна жила своей мирной жизнью, строила, созидала и даже проводила конкурсы художественной самодеятельности.

Причем, по общему тону публикаций даже мысли не возникало, что Советский Союз в ближайшее время может вступить в войну.

Очевидно, именно таким было и мироощущение большинства читателей того времени.

Лишь в номере от 14 июня появилось известное сообщение ТАСС, где все же содержались тревожные нотки, да изредка встречались лаконичные заметки о передвижениях к нашей границе финских войск.

Номер от 22 июня своим содержанием мало отличался от предыдущих.

Да иначе и быть не могло. Ведь газету верстали вечером, тираж печатали, очевидно, ночью, а по торговым точкам развозили уже под утро.

И лишь следующий номер, от 23 июня, был целиком военным.

Здесь публиковалось выступление Молотова, которое он делал, как было отмечено, по поручению Сталина. Рядом размещался большой портрет Сталина: рисунок, а не фотография. Кажется, это было единственное изображение вождя в газете за весь предыдущий период с начала месяца.

Посмотрел я и первые сводки Совинформбюро.

Практически все сообщения до конца месяца носили строго-спокойный характер. Утверждалось, что на всех участках фронта враг отброшен за линию государственной границы, и лишь на Гродненском направлении сумел закрепиться на занятых рубежах, но будет, несомненно, выбит, как только подойдут наши подкрепления… Пленные немецкие летчики утверждали, что фашисты гонят солдат в бой под угрозой оружия, и что простой народ ненавидит Гитлера…

Можно допустить, что те, кто читал июньскую «Правду» в далеком Самарканде, действительно верили в нашу не просто скорую, а в моментальную и триумфальную победу...

Затем я перешел к предмету своих изысканий.

Информацию о раскопках в Гур-Эмире «Правда» начала давать с 10-го июня. Это были, в основном, небольшие, хотя и весьма емкие заметки без подписи.

Куда более обширные репортажи публиковала издававшаяся в Ташкенте «Правда Востока».

И вот тут-то, когда я перешел к материалам этой газеты, которых за период с 18 по 25 июня было напечатано шесть, меня ожидал сюрприз.

Под всеми репортажами стояла подпись специального корреспондента Михаила Шевердина.

Дело в том, что я знал этого человека, видел его вживую!

Михаил Шевердин был народным писателем Узбекистана, широко, огромными тиражами издавался в Средней Азии, начиная с 60-х годов прошлого века, и пользовался определенной популярностью среди русскоязычных читателей региона.

Писал он, в основном, о борьбе с басмачеством, но по его книгам чувствовалось, что он хорошо знает историю края, местные обычаи и традиции, особенности менталитета коренных народов.

Притом, Самарканд был для него родным городом: здесь он окончил школу, а позднее, уже после революции, снова вернулся сюда.

Если мне не изменяет память, то Шевердин, проживший долгую жизнь, был ровесником века.

Следовательно, к моменту начала раскопок Гур-Эмира ему слегка перевалило за сорок.

То есть, это был не зеленый новичок, а журналист в расцвете сил, наблюдательный, въедливый и дотошный, умевший выделять главное в потоке информации.

Я сразу поверил, что он в своих репортажах не упустил ничего существенного, детально отразил общую атмосферу экспедиции. Фактически его репортажи являлись в моих глазах оперативным историческим документом.

Потому-то я и сделал, не задумываясь, ксерокопии, посчитав полезным для себя держать эти тексты под рукой.

Что ж, сейчас они могли снова сослужить мне определенную службу.

Я разложил ксерокопии на столе перед собой, заглядывая то в одну, то в другую.

Вот репортаж о вскрытии гробницы Улугбека:

“Скелет покрыт шелковой тканью савана, настолько хорошо сохранившегося, что видны до мельчайших подробностей все складки и следы не то рисунка, не то строения ткани. Кроме того, бросаются в глаза остатки темно-синего покрывала или, быть может, плаща…Это – шелковая ткань исключительно высокого качества, великолепно выделанная… Выясняется, что Улугбек был одет в рубаху и шаровары, примерно такого же покроя, как и у современного узбекского населения. Сохранилась даже поясная перевязь – “иштонбог”.

Так-так-так…

А вот еще один весьма любопытный аспект.

18 июня, когда вскрывали могилу Улугбека, в подземелье было особенно многолюдно. Одновременно работали в трех местах. Одна группа продолжала расчистку погребения Мираншаха, вскрытого ранее; оказалось, что внутренняя камера завалена землей. Вторая группа, как уже отмечалось, сдвигала массивную плиту с саркофага Улугбека. Наконец, третья группа вела подготовку к вскрытию гробницы Тимура.

Именно с ней, с тимуровой могилой, были связаны будоражащие, нервные ожидания, навеянные легендами и слухами. А вдруг там, внутри, действительно есть что-то необычное, разгадка какой-то тайны?

Я почти уверен, что мысли об этом одолевали всех без исключения: и простых рабочих, и академиков.

Иными словами, внимание каждого из участников экспедиции уже было невольно сконцентрировано на саркофаге Тимура, что, естественно, отвлекало от других захоронений, облегчая гипотетическому расхитителю его задачу.

Кстати говоря, в репортаже о вскрытии саркофага Тимура тоже содержится информация к размышлению:

«…Плита весом до 240 пудов… Под нее подводят деревянные катки… После перерыва экспедиция снова собирается у гробницы»…

После перерыва…

Ну, конечно, они устраивали перекуры!

А как же иначе, если приходилось с предельной аккуратностью и с полным напряжением сил вручную, буквально по сантиметрам, двигать тяжеленные мраморные плиты.

240 пудов – это почти четыре тонны…

Как же тут обойтись без перекура?

Я откинулся на спинку кресла и закурил.

Что ж, все складывалось одно к одному.

Мое воображение ожило, воссоздавая картину нижнего этажа мавзолея в тот беспокойный день.

Глухой склеп. Включены софиты, но тень от предметов кажется еще гуще.

Здесь, в подземелье, собралось много народу. Археологи, историки, антропологи, инженеры, народные мастера, врачи, коллекторы, журналисты, кинооператоры, художник Татевосян с мольбертом… Все чего-то ждут…

Рабочие жалуются на тесноту, ведь нужно поднимать, притом со всеми предосторожностями, тяжеленную плиту, а тут не повернуться.

Руководитель работ просит всех, кто не связан с конкретной операцией, ненадолго подняться наверх.

И вот в склепе остается только бригада коллекторов во главе с техником.

Наконец, после долгих усилий под слегка приподнятую плиту удается подвести катки.

Между боковинами саркофага и крышкой образовалась щель величиной с ладонь.

Определенный этап работы завершен, да и люди устали.

- Перекур! – отдает команду техник.

Рабочие друг за другом потянулись наверх.

Но один из них наклоняется и смотрит через щель в саркофаг. Просто так, из «детского» любопытства.

А там, из-под полуистлевшей ткани выступает сквозь прореху желтый краешек какой-то бумаги, едва заметный в бледном свете, проникающем через узкую щель.

Человек озирается по сторонам. В склепе он один.

Ему невольно припоминаются слухи о кладе, ради которого будто бы и затеяна эта экспедиция.

Его взгляд падает на кусок проволоки в такелажном ящике…

Бумагу в саркофаге никто еще не заметил, а достать ее так просто…

Картинка словно ожила в моем воображении, и я понял, что никаких противоречивых деталей в ней нет.

Тем более что независимые эксперты признали документ подлинным.

Да, тонкий кожаный футляр был изначально пришит к халату (или плащу) изнутри, под подкладку!

За пять с половиной веков эти нитки истлели, и футляр сам собой отделился от ткани…

В вышине словно бы зазвучала таинственная музыка невидимых сфер.

Нет, слава Шлимана меня лично не манила, я видел здесь некий литературный сюжет, и он меня увлекал.

Именно в этот момент я тоже поверил окончательно в подлинность древнего самаркандского документа.

Но можно ли верить обещаниям самого Надыбина?

Что он за тип?

Богач, который не заработал собственным трудом ни копейки. Увлекается археологией, но почему-то в него стреляли. Изображает из себя простака, рубаху-парня, но сумел собрать обо мне и моих привычках весьма подробные и точные справки.

Почему бы не ответить ему тем же?

Благо, у меня есть свои информаторы, о которых господин Надыбин вряд ли догадывается.

Я подумал о Жанне и Юле.

Было времечко, лет этак пять, нет, семь назад, когда я крутил одновременно два романа, которые не должны были пересечься в одной плоскости. Одна дама была классической блондинкой, вторая – яркой брюнеткой-вамп. Обе столь разнились и по внешности, и по темпераменту, что мне в большей степени было любопытно само течение этой истории, как некоего познавательного литературного процесса. Так уж сложилось.

Год или около того я умело лавировал, так что мои дамы, бывая у меня в гостях, даже не подозревали о существовании друг друга. Но однажды я допустил роковую ошибку, и две параллельные прямые пересеклись, согласно закону космического коварства, в моей бедной холостяцкой квартире.

Я и сам не устаю удивляться, как тихо всё обошлось. Быть может, потому, что оба моих романа уже исчерпали себя. Но последняя точка получилась эффектной.

В результате обе дамы сдружились между собой, да еще так крепко, что повсюду их видели только вдвоем.

Наши былые интимные отношения плавно перетекли в чистосердечную, ненавязчивую дружбу.

Время от времени мы встречаемся в каком-нибудь кафе, делаем подобающий заказ и треплемся обо всем на свете.

У обеих дам злые язычки и скептический взгляд на многие вещи. Обе – мастерицы по части перемывания чужих косточек.

Их информированность поразительна. Думаю, нет в нашей славной Северной Венеции такого человечка, о чьих недостатках и слабостях они не могли бы сказать хоть что-нибудь едкое. Но если и найдется такой смертный, то, полагаю, моим дамам потребуется не более суток, чтобы при необходимости вызнать всю его подноготную. Правда, чтобы получить от них информацию, нужно иметь к этой парочке особые подходы. Мне это иногда удается.

Блондинку зовут Юлией, брюнетку Жанной. Я так и не решил для себя, какая из них была мне дороже в свое время. Пожалуй, я ценил, да и сейчас ценю, обеих в равной степени.

Я достал сотовый и включил номер Жанны – просто потому, что он стоял первым в списке.

Занято. Любит девушка поговорить.

Я переключился на Юлю, которая откликнулась сразу.

- Привет, старушка! Давно не виделись, не находишь?

- Еще раз назовешь старушкой, пусть даже в шутку, убью! – пригрозила она в своей милой манере. – А еще друг!

Нет, Юля не убьет. Она слишком ленива для этого. А вот прозвучи такая угроза в устах Жанны, к ней следовало бы отнестись серьезно. Жанна – человек эмоций. Сначала сделает что-нибудь и только потом может задуматься о последствиях.

- Ладно, больше не буду, - покаялся я. – Так что там насчет дружеской встречи? Хотелось бы полюбоваться вашими славными мордашками. Заодно я бы внимательно послушал, чем знаменит в подлунном мире некий субъект по имени Надыбин Михаил Викторович.

- Ах, вот зачем мы тебе нужны! – хмыкнула она.

Я переждал небольшую паузу.

- Ладно, - послышался вздох. – Сейчас попробую разыскать Жанну, а после перезвоню тебе. А ты тем временем поработай над своей лексикой.

- Работа над лексикой – мой крест и мой хлеб, - признался я. – Но если честно, то эта работа кормит меня не слишком сытно, особенно в последнее время.

- Бедненький! – пожалела она.

Так или иначе, удочка была заброшена.

Я принялся ворошить содержимое раскрытой папки, надеясь разыскать в ней еще что-нибудь полезное.

Вот и пригодились мои старые бумаги. Кто бы мог подумать!

Глава 8. ДВЕ ПИФИИ

Встреча была назначена на нашей «конспиративной явке» – в чебуречной на Воскресенском.

Когда-то, еще в лучшие наши дни, мы случайно завернули сюда «на огонек», нам понравилось, и с той поры мы начали назначать свидания друг другу в этом чудном заведении, где было достаточно уютно и недорого.

Когда я вошел в зал, обе красавицы уже бражничали за своим любимым столиком. Судя по сервировке, они сделали заказ на всю компанию, включая мою безденежную персону.

После приветствий и дружеских поцелуев я занял свое место и минуту-другую осыпал их комплиментами, что не требовало от меня особых усилий, ибо запас приличествующих эпитетов я всегда держал наготове, да и обе дамы выглядели прекрасно.

На стройной брюнетке Жанне по случаю безоблачной летней погоды было черно-красное платье (ее любимые цвета) с дерзким декольте, подчеркивавшем то обстоятельство, что дама любит загорать без купальника.

Пышная блондинка Юлия придерживалась своего стиля – всё светлое и облегающее. Что ж, при ее-то формах странно было бы носить просторные балахоны.

Тем временем принесли бутылку коньяка и салаты, что дало мне повод приступить к священнодействию.

- Ну, милые, за встречу! Знали бы, как я рад видеть вас!

Признаться откровенно, я никогда не причислял себя к мастерам витиеватых тостов, предпочитая им краткие пожелания.

Разговор, как всегда, начался с легкой пикировки.

- Расскажи нам о своих новых женщинах! – потребовала Юля. – Только без утайки!

- Увы, рассказывать нечего, - печально вздохнул я. – Женщины не любят мужчин с пустым кошельком. Вам ли этого не знать, кисоньки?

- А почему ты так легко миришься со своим пустым кошельком? – сощурилась Жанна, вертя в руках десертную ложечку. Похоже, она никогда не избавиться от своей привычки вертеть в руках во время разговора какой-нибудь предмет.

- Что делать, если редакции предпочитают экономить на авторах!

– Так не пора ли некоторым авторам взяться, наконец, за какое-нибудь серьезное дело?

- Ты как в воду глядела, лапонька! Именно это я и собираюсь сделать. При определенном раскладе обстоятельств, разумеется.

- И что же это за расклад, ну? Не темни!

- Быть может, вы начнете первыми?

Мои собеседницы переглянулись с видом заговорщиц.

- Ох, и задал ты нам задачку! – накинулась на меня Жанна. – Мы чуть не полгорода обзвонили за полдня! Как думаешь, что можно узнать о человеке, который нигде не бывает?!

- Нигде не бывает – это тоже информация, и весьма красноречивая, - подметил я.

- Ладно, не умничай! Мы всё же постарались и кое-что нашли. Цени наше хорошее к тебе отношение!

- Да я на вас молиться готов день и ночь! Ну, что вы там раскопали? Выкладывайте.

Они снова переглянулись, затем Юля вкрадчиво проворковала:

- Мы думаем, что сначала ты все-таки должен сказать нам, своим добрым приятельницам, зачем тебе понадобился этот отшельник?

Что ж, я заранее знал, что подвергнусь массированной атаке, и потому подготовился к обороне.

- Видите ли, девчонки… Этот господин Надыбин, о котором я не знаю ровным счетом ничего, загорелся странной мечтой издавать журнал для любителей старины и антиквариата. Понятия не имею, кто навел его на меня, но он предлагает мне сотрудничество и, между прочим, достойную зарплату. Но можно ли ему доверять? – тут я изобразил обеспокоенность: - Девчонки, это пока страшная тайна! Строго между нами! Иначе я вылечу в трубу, так и не приступив к исполнению своих обязанностей.

- Врешь, наверное. А может, и нет… Ну, ладно! Куда ты денешься. Мы всё равно узнаем.

- Кто бы сомневался!

Возникла непродолжительная пауза, которую я поспешил использовать для поддержания должного уровня напитка в бокалах.

Кажется, моя легенда имела успех.

- Так вот: если у тебя намечаются какие-то дела с этим типом, то нужно быть очень осторожным, - сообщила Жанна, наклонившись ко мне через стол.

- А что такое?

- Говорят, что он оборотень!

- Эй, давайте без мистики.

- Это не мистика, а образное выражение. Пока ты его устраиваешь, он будет с тобой милым и добрым парнем, но стоит тебе сделать что-то не так, как он тебя сожрет вместе с потрохами и даже косточки не выплюнет!

- Да такими «оборотнями» у нас весь город набит, – рассмеялся я. – Не повернешься.

- Ты не понял, - повела свою партию Жанна. – Ты, может, сам ничего плохого и не сделаешь, но если ему померещится, что ты на него косо посмотрел, то в одну минуту станешь для него смертельным врагом. Он скрытый псих, понимаешь? Скрытый, а потому вдвойне опасный! Нам это говорили верные люди.

- Если я ничего не путаю, то это человеческое качество называется мнительностью, верно? – предположил я.

- Самодурством оно называется, - уточнила Юля. – Если он что-то задумал, то сделает по-своему, хоть тресни! И никто ему не указ.

- Погоди, подруга, – снова вмешалась Жанна. – Давай по порядку. Так вот, у этого Надыбина куча денег. Но к житейским радостям он совершенно равнодушен. Мы, женщины, для него не существуем.

- Быть может, он поклонник нетрадиционной ориентации? – предположил я.

- В том-то и дело, что нет, – она в гневе стукнула кулачком по столу. – Просто этот мужик не от мира сего.

- Псих! – убежденно констатировала Юля.

- Каким же образом человек не от мира сего смог заработать кучу бабла?

- Он сам и копейки не заработал, - сообщила Жанна. – Это всё его папаша. Когда начался весь этот дележ, папаша, занимавший важный пост, очень быстро сориентировался и принялся грести под себя не лопатой даже, а экскаватором. Прибрал к рукам крупную строительную фирму. Было несколько историй с убийствами. Его и самого, то есть, папашу, пытались убить, но он отделался, что называется, легким испугом. Выплыл из кучи, не буду уточнять чего, на чистую воду. Вот он-то, папаша, любил женщин. До самой старости!

- Наш персонаж его единственный сын?

- Да. Но у папаши был еще младший брат, из органов. Этот братец организовал для старшего службу безопасности, которая, собственно, и уберегла старика от многих неприятностей. А вот младшему брату не так повезло. Получил пулю в голову при какой-то разборке. После него остался сын Юрий. Надыбин-старший поначалу помогал племяннику во всем, но затем по какой-то причине с треском выгнал его из своего окружения. Это случилось уже после гибели младшего брата – отца Юрия.

- Так-так, - я снова наполнил тару. – Продолжайте, девочки. Подробности, которые вы приводите, весьма любопытны.

- Однажды к Надыбину-старшему пришла молодая журналисточка, чтобы взять интервью для деловой газеты, - подхватила эстафету Юля. – Тот уже несколько лет, как овдовел, хотя и продолжал пользоваться услугами «девушек по вызову». Вообще-то, наша журналисточка по своим повадкам мало отличалась от этих особ. Но, похоже, старикан что-то увидел в ней особенное. Ужин с деликатесами, ночь любви, и уже наутро он предложил ей руку и сердце. Так она стала «мамой» для Миши Надыбина, этого оборотня, который старше ее лет на 12-15. Точнее сказать не могу, ибо ее истинный возраст – это тайна за семью печатями для всех смертных.

- Догадываюсь, что «мамочка» и «сыночек» не очень ладили…

- Я почти уверена, что в какой-то момент «мамочка» захотела заполучить в свою постель и «сыночка», но, похоже, не учла особенностей его менталитета, после чего они стали непримиримыми врагами. К слову сказать, у журналистки, несмотря на ее молодость, к моменту брака со стариканом уже имелся свой сыночек от другого папика. Но она допустила ошибку, пытаясь скрыть это обстоятельство от Надыбина-старшего. Тот, конечно, узнал по своим каналам, и ему это жутко не понравилось. То есть, не понравилось, что она хотела скрыть сам факт. Ей он, в конце концов, простил, но пасынка так и не признавал, хотя и отправил его за свой счет на учебу в Англию. Наша дама, войдя хозяйкой в богатый дом, ушла, конечно, из редакции, но и поныне продолжает считать себя «журналисткой по призванию», бывает на фуршетах, банкетах, приемах, новогодних праздниках прессы и всё такое прочее.

- Если так, то вы должны ее знать, - заметил я.

- О, мы ее знаем! – хором воскликнули обе. – Очень хорошо знаем! Именно ее персона помогла нам определиться с поисками плодотворных источников информации.

- А я? Я ее знаю?

- Ты ведь не бываешь на фуршетах, - с осуждением заметили мои ангелы-хранительницы.

- Ладно, как ее хоть зовут?

Задавая свои вопросы, я, конечно, немного лукавил, ведь кое-что мне было известно от Надыбина. Однако же метод получения перекрестной информации еще никому не вредил.

- Лариса. Лариса Леонардовна Крутикова. Надыбин-старший при оформлении брачного контракта рекомендовал ей оставить свою фамилию.

- Крутикова? Что-то не встречался мне такой автор в наших питерских газетах.

- Раньше она публиковала свои довольно вымученные интервью под псевдонимом «Жемчужная». Но это было давно. Сейчас она не пишет. Сейчас она просто присутствует.

- Жемчужная, говорите? Нет, такой тоже не припомню. Может, потому что не читаю деловой прессы. А какая она из себя?

Мои подружки понимающе переглянулись и рассмеялись в унисон.

- Как раз в твоем вкусе! Уж тебя она соблазнила бы в первый же вечер, если бы только сама захотела этого. Но нам кажется, что у тебя получилось бы заинтересовать дамочку.

- Спасибо за комплимент, милые, я его оценил.

- Учти только: о ее сексуальной требовательности ходят легенды, - и обе плутовки развеселились от души.

- Легенды тоже сгодятся, - кивнул я. – Но, полагаю, у дамы, которую вы столь выпукло описали, имеется вполне реальный бой-френд? Вам что-нибудь известно о наличии такового?

Мои дамы переглянулись, и Жанна ответила с видимым сожалением:

- Это еще одна ее нераскрытая маленькая тайна.

- Что ж, женщины-загадки всегда вызывали мое уважение…

- Ладно, слушай дальше. «Счастливая» семейная жизнь продолжалась несколько лет. Говорят, Ларисочка здорово украсила своего старика рогами всех мастей. Но вот Надыбин-старший скончался, оставив завещание, по которому основной капитал переходил сыну, то есть, Михаилу. Наша Лариса вроде бы намеревалась затеять судебную тяжбу, но Михаил, вопреки всем ожиданиям, по собственной воле выделил ей некоторую долю. Возможно, она нашла, чем его шантажировать, но это есть очередная тайна, покрытая мраком. Словом, всё обошлось без публичного скандала. Затем наследник поступил еще более странно, пригласив своего племянника Юрия, пребывавшего в опале, на должность генерального директора корпорации с запредельным окладом плюс какими-то феерическими процентами. Этот крутой тип, о котором говорят, что он классический жлоб, я имею в виду Юрия, и поныне рулит фирмой фактически самостоятельно. Михаил в дела почти не вмешивается. Его хобби - музеи, антиквариат, археология, всякие диковинные коллекции. Много путешествует. Ездит по миру. Но не на курорты, как все нормальные люди с его средствами, а в самые что ни на есть дикие места. Словом, дурью мается. Где-то в Южной Африке искал трон Великого Монгола…

- Великого Могола, - поправила подругу более начитанная Юля.

- Ой, да какая разница! Всё равно ничего не нашел. Как говорится, комментарии излишни.

- Вообще-то, нежная забота о близких родственниках характеризует его не с худшей стороны, - осторожно вставил я.

- Забота о близких! – презрительно фыркнула Жанна. – Не удивлюсь, если тут элементарный шантаж со стороны Ларисы и Юрия, которые, возможно, действуют заодно. Знающие люди говорят, что вся эта семейка - сплошной клубок змей.

От этого сравнения, брошенного вскользь, у меня по коже пробежал озноб. Что делать, если я не выношу даже самого этого слова – «змеи», и никогда не вставляю его в свои тексты.

- А вот еще одна интересная легенда, - с таинственным видом сообщила мне Юля. – Это к вопросу о его взаимоотношениях с женщинами. По некоторым слухам, Надыбин в студенческие годы крутил роман со своей однокурсницей. Та забеременела, и вот он пришел с этой новостью за советом к отцу. Старикан, узнав, что девушка происходит из самых низов, затопал ногами и разразился криками. И наш Мишенька стушевался, отступил. Девушка якобы уехала в свой маленький городок где-то в Сибири и там родила дочь, о чем Михаил не знал долгие годы. А может, и знал. Но делал вид, что не знает. Темная история! Говорят, мама умерла молодой, а девочка воспитывалась в интернате. Но она уже знала, кто ее отец, и будто бы поклялась отомстить ему в будущем за раннюю смерть матери. И вот эта золушка выросла, приехала в Питер и сумела обосноваться здесь, а затем встретила сказочного принца, который взял ее в жены и осыпал бриллиантами.

- Сказочного принца, говорите?

- Даже не принца, а настоящего падишаха! – поправила Жанна. – Очень богатый тип из какой-то среднеазиатской республики. Кажется, узбек.

- Узбек? Уж не из Самарканда ли?

- Этого мы точно не знаем. Знаем только, что семья живет на два дома – в Москве и в Питере. Впрочем, у них есть недвижимость и за границей, может, в Самарканде тоже. А почему тебя заинтересовал именно этот город?

- Просто к слову пришлось. Как фамилия падишаха?

- Шарифджанов. В ближнем кругу его называют «Шериф». Говорят, он в списке первых богачей.

- Шериф? Серьезное прозвище… А как зовут золушку?

- Арина.

- Надеюсь, Арина Михайловна, а не Родионовна?

- Ой, этого мы не знаем.

- Ладно, продолжайте.

- И последнее, что нам удалось выяснить, - Жанна блеснула своими цыганскими очами, продолжая играть десертной ложечкой. – Года три, а может, и четыре назад, вскоре после смерти отца, в Мишу Надыбина стреляли. В этот момент, как нам рассказали, он находился в своем кабинете, рассматривая высоченную вазу, которую лишь накануне купил за сумасшедшие деньги. Окно в сад было открыто. И вдруг – бац! – мимо виска пролетела пуля, расколошматив вдребезги дорогую вазу! Говорят, что его спасло то, что в момент выстрела он случайно откинул голову назад, любуясь игрой света на орнаменте вазы.

- Да нет же, – вдруг заспорила Юля. – Выстрел специально был сделан мимо. Это было не покушение, а предупреждение.

- Ну и кто же его, по-твоему, предупреждал? – сощурилась Жанна.

- А кто обещал отомстить за свою мать!

- Ну, милая! Имея мужа-олигарха, да еще с Востока, можно было бы отомстить покруче, причем давно!

Возможно, Жанна знала, что говорила, она ведь немножко ведьма.

Юля однажды шепнула мне, что Жанна умеет отваживать несчастья, втыкая заговоренные булавки в тряпичную куклу.

Не знаю точно, как там насчет отваживания несчастий, но способность Жанны неведомым образом создавать проблемы для кого угодно, в том числе, для своих друзей, у меня лично сомнений не вызывала.

Мои дамы пустились в спор, без коего никогда не могли обойтись, а я погрузился в хаос собственных мыслей.

Что ж, информацию к размышлению я получил густую. Теперь следовало ее проанализировать. А также отфильтровать. Ибо мои дамы – натуры весьма субъективные и эмоциональные, как, впрочем, и все женщины. Причем, у Жанны эти качества выражены в гипертрофированном виде. Если ей по какой-то причине не понравится тот или иной представитель сильного пола, она может с чистой совестью навешать на него всех собак. С ее точки зрения, всякий мужчина, равнодушный к женщинам и осуждающий их слабости, - нехороший человек. По этой логике, у Надыбина не было ни малейших шансов на положительную характеристику, по крайней мере, в устах Жанны.

И всё же, даже учитывая все перехлесты, вроде принадлежности Надыбина к оборотням, девчонки рассказали мне много любопытного.

Меньше всего я ожидал, что сегодня за столом прозвучит самаркандский мотив.

Но он прозвучал, и весьма внятно.

Женская месть?

Шериф?

Что-то здесь было не так…

Ясности, на которую я рассчитывал по итогам этой встречи, не прибавилось, скорее, наоборот.

У меня появилось предчувствие, что я стою перед дверью, ведущей в неведомое.

И мне придется открыть эту дверь и шагнуть в пустоту.

ГЛАВА 9. ЗАВЕЩАНИЕ ТИМУРА

В отличие от Искандера Двурогого, который собственной рукой убил на пиру своего лучшего друга, и от Темучина, который, как ни крути, приказал убить старшего сына Джучи, Тимур объявил жизнь своих потомков и ближайших родственников священной и всегда строго придерживался этой установки сам.

Его внук Искандер, сын Омар-шейха, трижды поднимал вооруженный мятеж против деда, и что же?

Всякий раз, усмирив бунт, Тимур прощал внука и лишь переводил того править все менее престижными уделами.

Точно так же неприкосновенной Тимур объявил жизнь сейидов – потомков пророка и ученых – теологов и богословов, пускай бы даже те во всеуслышание называли его исчадием ада на земле.

Самой суровой карой для этой категории лиц было изгнание.

Свою державу Тимур разделил на уделы между детьми и внуками. Пусть каждый из них с молодых лет правит на своих землях и набирается государственной мудрости!

Но чтобы в будущем они не перессорились между собой, как некогда полководцы Искандера или дети Чингисхана, над всеми должен был стоять старший тимурид, признанный глава Семьи и Дома, обладавший непререкаемым авторитетом и стальной волей.

Тимур нередко повторял двустишие:

«Как существует один бог на небе, так должен быть один царь на земле.

Весь мир не заслуживает того, чтобы иметь больше одного правителя».

Но кого же поставить во главе Семьи, а значит, страны, а затем и мира?

Об этом Тимур не переставал напряженно размышлять на протяжении уже многих лет.

Судьба подарила ему четырех сыновей.

(Фактически-то их было гораздо, гораздо больше, но царевичами могли считаться лишь те, кто родился от законных, знатных жен Тимура.)

Любимым сыном Железного Хромца был первенец Джахангир, подававший, по единодушному утверждению хроникеров, немалые надежды.

Но Джахангир погиб в молодости, успев, правда, оставить после себя двух сыновей.

Молодым погиб и второй сын Тимура – Омар-шейх.

Третий сын – Мираншах – доставлял отцу лишь огорчения.

Достигнув зрелого возраста, царевич так и не взялся за ум, хотя Тимур дал ему в управление один из богатейших уделов – Хорасан со столицей в Герате.

Однажды на пиру в своем дворце Мираншах со смехом отрубил голову представителю знатного персидского рода, а после издевательски оправдывался тем, что был, дескать, пьян и ничего не помнит.

Несколько позднее, в результате падения во время охоты с лошади, Мираншах и вовсе обезумел, вытворяя различные непотребства: безудержно пьянствовал, предавался игре и похоти, совершал дикие, нелепые поступки.

В конце концов, Тимур был вынужден лично возглавить карательную экспедицию в свои персидские владения.

Суд был скорым, но справедливым.

Почти всех приближенных Мираншаха, которые, пользуясь безумием правителя, безбожно воровали, Тимур отправил на плаху, предварительно заставив их вернуть в казну всё до последней монетки.

Верный своим принципам, он наказал собственного сына тем, что отправил его княжить в менее значимый и более отдаленный удел, где своенравный царевич находился под присмотром верных людей.

Само собой, что при этом Мираншах навсегда был вычеркнут из списка претендентов на высшую власть.

Герат же и еще ряд богатых смежных областей Тимур передал на кормление четвертому, младшему и нелюбимому, сыну Шахруху.

Однако и его великий эмир никогда не рассматривал в качестве своего главного наследника.

Шахрух, как государь, был, по мнению Тимура, слаб и нерешителен, он слишком много времени проводил с богословами и дервишами и, что совсем уж недопустимо для восточного правителя, находился под влиянием своей бойкой красавицы-жены Гаухар-Шад, которая вертела им, как заблагорассудится, но при этом действовала тонко, не ущемляя самолюбия супруга.

Нет, не выйдет из подкаблучника грозного повелителя могучей державы!

Итак, с сыновьями «сотрясателю вселенной» не слишком-то повезло.

С горечью осознав эту непреложную истину, Тимур направил все свое внимание на внуков, коих у него насчитывалось более трех десятков.

(Опять же, речь идет только о «законных» внуках.)

В своей неустанной заботе о Семье, великий эмир установил правило, по которому перед рождением очередного царевича его будущую родительницу вызывали ко двору и опекали со всем усердием. Но едва роженица разрешалась от бремени, как ребенка (если это был мальчик) у нее забирали и поручали его воспитание назначенным для этого лицам, следившим от колыбели за его питанием, одеждой и прочим. Когда же мальчик подрастал, то его обучали всему, что нужно было знать будущему государю.

Тимур и сам подолгу беседовал с внуками, стараясь предугадать, какими талантами Всевышний наделил каждого из них.

Эта система довольно быстро принесла свои плоды.

Без малейших колебаний Тимур остановил свой выбор на Мухаммеде-Султане, старшем сыне своего первенца Джахангира. В глазах этого юноши горел тот огонь, который Тимур умел замечать и ценить в других. Всю свою любовь, все свои надежды и чаяния он перенес на этого избранника, который, казалось, во всем оправдывал его ожидания.

Все складывалось просто великолепно.

После победы над турецким султаном Баязидом Молниеносным Тимур достиг вершины могущества.

Европейские монархи наперебой спешили поздравить его с очередным громким успехом и слали к нему послов-разведчиков, имевших задание выведать, не повернет ли Тимур своих удальцов на Запад, «к последнему морю», следуя заветам своего кумира Чингисхана?

Но нет, Тимур давно уже размышлял о походе не на Запад, а на Восток, точнее, в Китай, правителя которого он называл не иначе, как «царь-свинья».

Однако после разгрома Баязида великий эмир позволил себе немного расслабиться.

Почему бы и нет, разве он не заслужил легкой передышки? Разве он не обеспечил будущее для своей державы, не воспитал достойного преемника?

И тут судьба, которая так долго была к нему благосклонной, нанесла страшный, беспощадный, всесокрушающий удар!

13 марта 1403 года тот, кого он уже видел своим наследником, сгорел от неведомой болезни в считанные часы в 19-летнем возрасте.

Тимур рвал на себе одежды, катался по земле, стонал и кричал от душевной боли. Несколько дней он пребывал в глубоком отчаянии. Кризис всё же миновал, но приближенные отмечали, что после смерти Мухаммеда-Султана Тимур уже никогда не был таким, каким его знали прежде.

Для упокоения царевича Тимур приказал построить в своей столице величественный мавзолей Гур-Эмир, и его возвели в небывало короткие сроки - в течение года.

Но на кого же теперь оставить огромную державу, кого объявить наследником престола?

Он не находил однозначного решения.

Всем хорош был принц Халиль, сын Мираншаха и «ханской дочери», красавицы Хан-заде, которая сначала была женой Джахангира, первенца Тимура, а затем, после гибели царевича, перешла, согласно бытовавшей еще монгольской традиции, в дом брата усопшего.

В 15-летнем возрасте Халиль участвовал в знаменитой битве под Дели.

Вооруженный одной лишь саблей, он захватил боевого слона с его вожаком-индусом и привел своих пленников к палатке деда, за что удостоился от того скупой похвалы.

Благодаря своей храбрости, щедрости, любезности и своему великодушию, Халиль со временем приобрел огромную популярность в армии, готовой идти за ним в огонь и в воду.

Правда, отличался принц и своими сумасбродствами (не иначе, сказалась отцовская наследственность).

Влюбившись в собственную наложницу Шади-Мульк, он женился на ней, словно та была ханской дочерью, и даже не спросил разрешения у деда.

Узнав об этой свадьбе, Тимур пришел в негодование, но Халиль бежал от его гнева вместе с молодой женой в дальний удел и скрывался там какое-то время.

Тимур, чья терпимость по отношению к проступкам членов Семьи поистине не знала пределов, гневался недолго.

Он не только простил внуку его выходку, но и назначил молодого царевича на высокий военный пост.

Однако из претендентов на верховную власть всё же его исключил. Ибо человек, не умевший обуздывать свои чувства, не мог быть повелителем миллионов подданных.

Тем более что оставалось еще немало других кандидатов.

Мирза Улугбек, сын Шахруха и «жемчужины двора» Гаухар-Шад, отличался умом, рассудительностью и любознательностью, но ведь ему только-только исполнилось десять!

Не мог Тимур делать судьбоносную ставку на мальчика, чьи жизненные интересы еще не вполне определились.

Кроме внуков от сыновей, у Тимура были внуки и от дочерей.

Эти внуки тоже считались полноценными царевичами.

Самой яркой личностью из них был, пожалуй, Султан-Хусейн.

Тимур долго присматривался к юноше, находя в нем все новые достоинства.

Как вдруг Хусейн отчебучил такое, что Тимур даже не поверил, когда ему доложили о случившемся.

Во время осады Дамаска Хусейн ни с того, ни с сего перебежал на сторону осажденных и, участвуя в их вылазках, храбро сражался против своих.

Ошеломленный этим известием Тимур приказал лучшим своим гвардейцам доставить к нему перебежчика, и непременно живым.

В ходе следующей вылазки Хусейн был пленен.

Его привели в походную палатку великого эмира.

Ничем другим, кроме легкомысленной жажды приключений, объяснить свой проступок, заслуживавший в условиях военной кампании немедленной казни, Хусейн не мог.

Тимур велел побить дезертира перед строем палками, отрезать ему косу, что считалось позором, а затем переодеть в женскую одежду (еще больший позор!).

Но уже скоро Тимур не только полностью простил молодца, но и назначил его на высокую военную должность, равноценную той, что занимал Халиль.

Естественно, при этом Хусейн тоже был вычеркнут из высочайшего списка.

В конце концов, после долгих колебаний Тимур остановил свой выбор на Пир-Мухаммеде, втором сыне Джахангира.

Этот царевич не имел ярко выраженных талантов. В его глазах не было того неукротимого огня, что горел во взоре его старшего брата Мухаммеда-Султана.

Не блистал Пир-Мухаммед и на поле брани.

Двинувшись в Индию, он дошел до Мультана, осадил его и надолго застрял под этим городом.

Пришлось Тимуру идти на выручку, организовав свой, так называемый, индийский поход.

Взяв и разгромив не только Мультан, но и Дели, Тимур вывез оттуда несметные сокровища.

Пир-Мухаммед с этой задачей, конечно, не справился бы.

Но все же в нем текла кровь Джахангира, и Тимур, похоже, рассчитывал, что рано или поздно в царевиче проявятся черты его отца и его старшего брата.

Кроме того, Пир-Мухаммед, родившийся на сороковой день после гибели отца, теперь был старшим по возрасту из потомков Тимура.

Шахрух, доводившийся ему дядей, родился годом позже племянника.

(Безумный Мираншах в расчет уже не принимался.)

Итак, выбор был сделан!

Избранником стал несколько тускловатый Пир-Мухаммед.

Чтобы привить царевичу вкус к государственным делам, а также проверить его в серьезном деле, Тимур направил Пира правителем в Кандагар, на индийскую границу, где было неспокойно.

Пусть парень научится принимать самостоятельные решения, рассуждал Тимур, надеявшийся, что еще успеет передать наследнику секретный опыт управления огромной державой.

Уладив этот вопрос, государь приступил к последнему делу своей жизни.

Он задумал большой поход в Китай, рассчитывая завершить после этого свой земной путь.

Был декабрь 1404 года, когда тремя колоннами огромное войско выступило в путь.

Вопреки всем стратегическим канонам, великий эмир намеревался пройти Центральную Азию за три зимних месяца, чтобы внезапно явиться перед «царем-свиньей» и нанести тому сокрушительный удар.

Но когда штаб Тимура достиг Отрара, города, находившегося у восточных рубежей его державы, разведчики доложили о необычайно обильных снегопадах, закупоривших все горные перевалы, где снег лежал высотой в два копья.

Войску поневоле пришлось становиться на зимние квартиры.

Правое крыло, которым командовал Халиль, расположилось в Ташкенте, левое во главе с Султаном-Хусейном - в Ясе (Туркестан).

При этом Центр, где находился сам Тимур, разместился в Отраре, городе мистической судьбы, с инцидента в котором начался когда-то великий поход Чингисхана «к последнему морю».

И вот теперь последователь Чингисхана Тимур двигался через тот же Отрар уже в свой великий поход, но только в обратном направлении.

Вернее, он хотел двигаться, но волей небес был лишен такой возможности, и эта незапланированная остановка сильно его раздражала. Чтобы легче перетерпеть период вынужденного бездействия, он много пил, а ведь ему уже шел 69-й год.

Однажды, после особенно обильного пира, он почувствовал лихорадку.

Тело его горело, а с вышины слышались голоса гурий.

Наступил упадок сил, и Тимур вдруг ясно понял, что город, где ему суждено навеки закрыть глаза, называется Отраром.

Что ж, вот и пришла пора приступить к выполнению второй части его главной задачи.

Несмотря на сильные боли, Тимур оставался в ясном уме и здравой памяти.

Как следует из «Книги побед» («Зафар-намэ»), государь призвал к своему одру всех находившихся в ставке эмиров и вельмож и, покаявшись в своих грехах, заявил им следующее:

«Теперь я требую, чтобы мой внук Пир-Мухаммед Джахангир был моим наследником и преемником. Он должен удерживать трон Самарканда под своей суверенной и независимой властью, должен заботиться о гражданских и военных делах, а вы должны повиноваться ему и служить, жертвовать вашими жизнями для поддержания его власти, чтобы мир не пришел в беспорядок, и чтобы мои труды стольких лет не пропали даром. Если вы будете делать это единодушно, то никто не посмеет воспрепятствовать этому и помешать исполнению моей последней воли».

Затем Тимур повелел, чтобы каждый из присутствовавших поклялся великой клятвой, что они исполнят его волю и будут верой и правдой служить наследнику Пир-Мухаммеду.

Но и этого Тимуру показалось мало, он взял с них еще одну клятву, суть которой заключалась в том, что они приведут к присяге всех отсутствующих здесь эмиров и вельмож и не допустят, чтобы последней воле государя было оказано какое-либо сопротивление.

Они клялись: горячо, истово и искренне, со слезами на глазах.

Но Тимур почуял своим проницательным умом: эти пламенные клятвы скоро забудутся, возобладают корысть и расчеты, все пойдет так, как шло когда-то при дворах Искандера Двурогого и Чингисхана после их смерти!

Всё повторяется в этом мире, и он, Тимур, тоже ничего не сумел изменить, несмотря на свои оглушительные победы.

Выстроенная им система власти, которая казалась тверже булата, в действительности уподобится скоро горному льду, попавшему на жаркое солнце.

Всё было напрасно…

Он закрыл глаза и отошел во владения Творца.

Глава 10. ЭКСТРЕННЫЙ ВЫЗОВ.

После чебуречной, на обратном пути, мы завернули в кофейню, где угостились десертом с коньяком. Словом, общение затянулось.

Оказавшись дома лишь после полуночи, я включил компьютер, в бессмысленной уверенности, что найду в электронной почте какое-нибудь приятное известие, вроде напоминания зайти завтра в редакцию за гонораром.

Увы…

Мысль, однако, уплывала, бренная плоть чувствовала потребность в глубоком и продолжительном сне.

Ладно, утро вечера мудренее.

Впрочем, позднее утро, на исходе которого я открыл глаза, вроде бы тоже не обещало благостных перемен.

Что ж, займемся чем-нибудь полезным…

На стене, чуть сбоку от монитора, у меня подвешен специальный щит – доска обзора. Это прямоугольник толстой фанеры размером семьдесят сантиметров на пятьдесят. Готовя какой-либо основательный исторический материал, я прикреплял к этой доске портреты героев будущего очерка, репродукции подходящих пейзажей, фотографии соответствующих теме архитектурных сооружений и всё такое прочее. Находясь постоянно перед моими глазами, этот иллюстрированный фон помогал «вживаться в образ эпохи».

Берясь за новую тему, я всякий раз, естественно, обновлял экспозицию.

Вот и сейчас я вывесил на доску портреты Тимура, Шахруха и Улугбека, изображения мавзолеев Гур-Эмир и Биби-Ханым, а также других жемчужин Самарканда.

Все эти иллюстрации имелись в моих прежних публикациях.

Вглядываясь в черты Улугбека, реконструированные антропологом Герасимовым, я вспомнил о просьбе Надыбина.

Как же могло случиться, что государя, правившего полных четыре десятилетия и пользовавшегося определенной популярностью в народе, не только свергли с престола, но и обрекли на позорную казнь?

Какова в этом событии действительная роль его старшего сына? Кто еще из близких Мирзы приложил руку к этому преступлению?

Как, когда и при каких условиях у государя-астронома возникла идея заблаговременно спрятать лучшую часть своей библиотеки?

Кому конкретно он поручил непосредственное исполнение этой весьма деликатной и рискованной акции?

Нет, тут в двух словах не расскажешь. Притом, что некоторые исторические детали я уже основательно подзабыл…

Я достал с полки папку по тимуридам и принялся перебирать свои старые записи, выписки и собственные комментарии к ним.

За этим занятием меня застал телефонный звонок.

- Краснослав, вы?! – послышался напористый голос Надыбина. – Где вы пропадаете? Вчера вечером я вам звонил раз двадцать!

- У меня была важная встреча.

- А ваш сотовый?

- Кажется, я забыл его зарядить. А что случилось?

- Есть новости чрезвычайной важности. Но это не телефонный разговор. Мы должны встретиться. Немедленно! Я сейчас же высылаю за вами автомобиль. А уж вы, пожалуйста, постарайтесь ради экономии времени встретить его на улице.

- Уже лечу, - заверил его я.

- Минуточку! У вас есть иностранный паспорт?

- Валяется где-то в тумбочке…

- Отлично! – обрадовался он. – Значит, одной проблемой у нас меньше. Обязательно прихватите его с собой. Ну, всё, до скорой встречи!

- До встречи… - вставив трубку в гнездо, я отправился в душ, прикидывая, что как только он снова предложит мне подписать договор, я сделаю это незамедлительно и тут же потребую аванс.

* * *

Когда тот же водитель Анатолий, по-прежнему непроницаемый, как статуи острова Пасхи, доставил меня с ветерком к крыльцу загородного дома Надыбина, то у меня возникло ощущение, что я очутился в давно знакомом мне месте.

Хозяина определенно переполняли радостные эмоции.

Что ж, значит, новость, которую он собирается сообщить мне, из разряда приятных сюрпризов.

Это обнадеживает.

- Вы завтракали? – задал он вполне уместный вопрос.

- Ваше экстренное приглашение лишило меня такой возможности, - дипломатично ответил я.

- Это мы сейчас организуем, – он повел меня в дом, повторяя то и дело: - Получилось! Получилось!

- Что именно? – спросил я, располагаясь в кресле.

- Ну, вы же сами предложили мне позавчера поговорить с ним откровенно. Я внял вашему совету. Мы встретились, и он согласился.

- Кто – он?

- Господи! Ну, вы же не настолько тупы! Да продавец же! Продавец документа! Аркадий!

- Ага, Аркадий. Значит, вторая страница уже у вас?

- Нет, - мотнул он головой. – Аркадий сделал другое предложение, которое мы с вами сейчас обсудим. Мы поедем все вместе в Самарканд, возьмем там машину напрокат и отправимся в горы. Втроем – он, вы и я. Аркадий на месте покажет нам пещеру, где лежат книжные сокровища Улугбека, и через считанные дни можно будет браться за дело, представляете?

- Всё так просто? – сощурился я.

- Всё совсем не просто! – воскликнул он. – Ибо пещера, где спрятаны книги, погребена под оползнем, вызванным землетрясением, которое произошло, надо полагать, еще в седую старину. Нам с вами предстоит на месте оценить масштабы необходимых работ. Аркадий уверяет, что полсотни рабочих справятся с завалом за три-четыре месяца. И, знаете, я ему верю. Но всё же очень хочется увидеть это сакральную зону своими глазами. Если вопросов не возникнет, то реально добраться до библиотеки уже этой осенью, понимаете, Краснослав, уже этой осенью! – голос его дрожал от восторга.

- Стоп, машина! - поспешил я остудить его пыл, явно пока неуместный. – Обвал – дело очень серьезное, оно сразу же порождает сомнения. Ведь под обвал можно списать любое мошенничество.

- Да перестаньте же вы изображать из себя неисправимого скептика, - воскликнул Надыбин. – Какой смысл Аркадию врать, если он сам выразил согласие претендовать на аванс лишь после расчистки завала!

- Пусть так, - кивнул я. – Однако же, вопросы всё равно возникают. Те же самые проклятые, сугубо практические вопросы, с которыми постоянно сталкивался ваш любимый Шлиман. Да-да, я имею в виду разрешение на раскопки со стороны местных властей. Вы не можете не помнить, что в ряде случаев Шлиман добивался этих разрешений годами. И нередко ему удавалось это с немалым трудом, несмотря на то, что он щедро раздавал взятки. Однако и взятки не всегда помогали.

- Дорогой друг, не заставляйте меня думать, что вы – погрязший в быту обыватель, – не без досады крякнул Надыбин. – К цели нужно идти уверенно, решая второстепенные вопросы по ходу дела. Шлиман, как ни крути, старался всё же оставить часть находок себе, причем немалую часть. Лично у меня нет таких намерений. Всё, что будет нами найдено, вплоть до последней рукописи, я передам Самаркандскому университету, а уж там пусть решают, каким образом представить древние манускрипты мировому научному сообществу. Я же вполне удовлетворюсь ролью счастливого искателя. И вам, мой друг, придется немало поработать над тем, чтобы эта моя роль оказалась у всех на виду. Вот тут-то я вам не дам ни малейшей поблажки.

- Погодите, до дележа славы еще далеко. Сначала нужно иметь решение ближнего круга проблем. Вы уверены, что местные власти поверят в чистоту ваших намерений? А вдруг они решат, что вы хитрите? Вы ведь не можете не понимать, что едва начнется разбор завала, как по всей округе разнесутся самые фантастические слухи. Со всех сторон на вас налетит армия голодных чиновников, и не факт, что вы сумеете откупиться даже ценой щедрых чаевых.

- Да не гоните вы лошадей! – поморщился мой собеседник. – Аркадий подсказал мне беспроигрышный ход. Мы возьмем в аренду этот совершенно бесплодный участок гористого рельефа, якобы для организации летнего кемпинга для любителей горного туризма. А разборку завала организуем под видом обустройства «Пещеры путников», дескать, для привлечения любителей спелеологии. Уж на эти работы разрешение нам дадут, полагаю, без особой волынки. А едва только откроется проход к книгам, мы поступим точно так же, как сделал Шлиман, поняв, что его рабочие вот-вот отроют клад Приама.

- Боюсь, этот эпизод не задержался в моей памяти, - признался я.

- Он попросту отослал рабочих на обед, разрешив им отдыхать дольше обычного! – рассмеялся Надыбин. – После чего раскопки продолжили трое: сам Шлиман, его молодая жена София и представитель греческих властей, от которого никак нельзя было избавиться. Но я уверен, что в нашем случае нас не будут опекать так плотно. Поэтому первыми к находке выдвинемся мы с вами. Вдвоем. Всё осмотрим, перепишем, сфотографируем, снимем видеокамерой. А уж затем вернемся в город, созовем пресс-конференцию и сделаем соответствующее сообщение.

- Блестящий план! Но не пытаемся ли мы бежать впереди паровоза? Точнее, не пытаемся ли, по вашему же выражению, гнать лошадей, да еще на узкой тропе?

- Иронизируете?

- Всего лишь испытываю ваш план на прочность.

- Хм! И учтите, что в этом плане немаловажная роль принадлежит вам, - жестко напомнил Надыбин. – Переговоры с местными властями и учеными, организация пресс-конференции – тут вам и карты в руки… - он вздохнул. – Впрочем, вы правы, это дело будущего, хотя и не слишком отдаленного. Есть, однако, шаги, которые я, именно я, должен сделать в первую очередь.

- Что же это за шаги?

Надыбин с благоговением посмотрел на портрет Шлимана и воскликнул:

- Пора! Да, пора, наконец, решиться на мужественный шаг. И я его сделаю. Не далее, как завтра. – Он сощурился: - Вы привезли иностранный паспорт?

- По счастью, он валялся не слишком далеко…

- Давайте сюда! На нашу удачу, подвернулся человек, который сам оформит билеты и выполнит все необходимые формальности. Через четыре дня в Самарканд летит чартерный рейс. Вот на нем мы с вами и отправимся в путь. В местном аэропорту нас будет ждать Аркадий, который вылетает туда на пару дней раньше, чтобы подготовить нашу поездку в горы. Я также поручил ему взять напрокат два джипа.

- Зачем так много, если нас будет всего трое?

- Таков совет Аркадия. В горах тяжелые подъемы, и одна машина может где-нибудь застрять. Вторая нужна для подстраховки. Итак, мы вылетаем через четыре дня. Я настоятельно прошу вас уладить за это время все свои дела, чтобы позднее уже не отвлекаться на пустяки. И еще: послезавтра я собираю здесь своих родственников, чтобы объявить им некое важное решение. Это событие должно стать одной из ключевых глав будущей книги об экспедиции. Я хочу, чтобы вы тоже присутствовали на этом званом ужине и зафиксировали его во всех подробностях. Я познакомлю вас со всеми своими родственниками. Они, в сущности, неплохие люди, но приземленные, бескрылые, погруженные в быт, и я могу им только сочувствовать.

- Лариса Леонардовна тоже будет? – нежданно для себя самого спросил я.

Он нахмурился:

- Как же без нее! Кстати, хорошо, что вы о ней спросили. Ибо я обязан вас предупредить о том, что до тех пор, пока экспедиция не начнет работу, ни одна живая душа не должна знать о наших планах. И даже догадываться о них никто не должен. Никакой огласки, ни малейшей утечки информации. Это единственное, чего я опасаюсь. Если сведения о наших планах, не дай бог, просочатся в печать, журналисты обязательно поднимут шум, раздуют сенсацию, и при неудачном раскладе меня попросту оттеснят в сторону от моей мечты. Как в свое время пытались оттеснить Шлимана. Особенно будьте осторожны в беседах с моими родственниками. Прежде всего, с Ларисой. Вот у кого длинный язычок. Она за полчаса разнесет весть по всему городу, приукрасив ее несуществующими, но весьма живописными подробностями.

Он посмотрел мне в глаза и заговорил горячо, хотя и сбивчиво:

- Слушайте, мой друг! С моей стороны это не блажь и не каприз. Это стремление сделать в жизни что-то полезное, оставить добрую память о себе. Перелистайте книги Шлимана, он хорошо написал об этом. Обет молчания, вот что требуется сейчас от каждого из нас. До той поры, пока мы не раскрутимся. А уж затем я сам попрошу вас организовать широкую рекламную кампанию. Но только по моему сигналу. Сейчас об этом деле знают трое: вы, я и Аркадий. Мы с Аркадием оба заинтересованы в молчании. О том же я настоятельно прошу вас. Запомните, мой друг: я очень покладистый и отходчивый человек, чего бы там обо мне не говорили за моей спиной. Я умею прощать людям их ошибки, смотрю сквозь пальцы на их слабости. Но я никогда не прощу того, кто вольно или невольно покусится на мою мечту. Одно неосторожное слово в этом тонком деле может навсегда развести нас с вами и сделать врагами. Смертельными врагами. Извините меня за резкость, но я посчитал своим долгом сказать вам правду, – он крепко, до хруста сжал мою руку.

- Да не волнуйтесь вы так, - ответил я. – Ведь я уже дал вам слово. Не нужно тратить впустую так много времени, клятву не приносят двадцать раз подряд. Давайте будем считать, что на теме обета молчания мы поставили жирную точку.

- Вот и славно! Я так же прошу никому не говорить, особенно моей родне, что мы едем именно в Самарканд. Конечно, сам по себе отъезд, как таковой, не скроешь. Но мы им скажем, что едем, например, в Стокгольм для осмотра музея «Ваза». Пусть думают, что я собираюсь поднимать затонувший галеон. И вы тоже придерживайтесь пока этой версии. Ну, о чем задумались?

- О змеях…

- О змеях?! – удивился он. – А змеи тут при чем?

- Я ведь вам уже говорил, что эти ползающие существа наводят на меня священный ужас. А в горах под Самаркандом этих тварей, полагаю, пруд пруди? У меня фобия, понимаете?

- Не выдувайте мыльных пузырей! – отмахнулся он. – Вы же будете рядом со мной. А я сумею защитить вас от любой змеи. Лично я опасаюсь их не больше, чем дождевых червей. Может, у вас есть более серьезные вопросы?

- Вообще-то есть один, - признался я. – Мне хотелось бы доподлинно знать, где в данное время находится некий предприниматель по фамилии Шарифджанов.

- Хм! Вижу, вам уже нашептали, - сразу же насупился Надыбин.

- Я узнал по чистой случайности.

- Но я не поддерживаю с ним никаких отношений.

- Вы в ссоре?

- Вовсе нет. Просто не поддерживаю отношений, ни хороших, ни плохих. Так уж сложилось. Наши интересы не пересекаются. При всем при этом я считаю его симпатичным дядькой.

- Он случайно не из Самарканда?

- Не пойму, куда вы клоните, - уставился на меня Надыбин. – Повторяю еще раз: я никак не пересекаюсь с Шерифом, ни в чем. У нас с ним нет никаких общих дел. Я и видел-то его всего два-три раза в жизни. Понятия не имею, откуда он родом. Очевидно, что из Средней Азии. Но в нашем городе он осел уже давно, еще в советские времена. Внешне он похож, скорее, на мексиканца, чем на азиата. По-русски говорит с легким акцентом, но грамматически – безукоризненно. Сейчас у него крупный бизнес, и все его основные интересы сосредоточены здесь. Между прочим, он считается известным меценатом. Вот недавно выкупил на зарубежном аукционе очень дорогую картину и преподнес ее в дар Эрмитажу. Это событие освещали все программы новостей, неужели не видели?

- И все-таки, попробуйте узнать, где он сейчас?

- Да как же я об этом узнаю! Впрочем… Для вашего спокойствия попробую спросить у племянника, - он высветил на трубке номер: - Юрий, ты? Слушай, у меня к тебе несколько странный вопрос. Только не нужно ломать голову, для чего мне это понадобилось. Просто ответь, если знаешь: где сейчас Шериф? Ну да, тот самый. – Пока длилась пауза, он не сводил с меня глаз. Но вот оживился: - Ага, понял! Полчаса назад, говоришь? Спасибо, парень, это важная информация. Нет-нет, деловыми вопросами меня сейчас не грузи. Я сам перезвоню тебе ближе к вечеру, тогда и обсудим.

Он отключил связь и провернулся ко мне:

- Юрий, мой племянник, сказал, что сегодня в Питере проходил экономический форум. Сам Юрий там тоже присутствовал и видел Шерифа собственными глазами. Более того, даже накоротке пообщался с ним в кулуарах, и тот сообщил моему парню о своей поездке в Германию, откуда только что вернулся. Их беседа имела место буквально полчаса назад. Ну? Какие еще у вас остались фобии?

- Если вы решили, что мой вопрос относительно Шерифа относится к разряду фобий, то это неверный вывод. Фобии – это одно, а осторожность и предусмотрительность – совсем другое, и они, эти качества, еще никому не вредили.

- Вынужден в третий раз вам заявить: мы с Шерифом обитаем в разных мирах. И уж точно: по библиотеке Улугбека никогда не пересечемся, голову даю наотрез.

- Ладно, по боку этого Шерифа!

Тут он вдруг подмигнул мне:

- А у меня для вас небольшой сюрприз. Пойдемте!

Он провел меня в кабинет и не без самодовольства указал на стену, где появилась еще одна репродукция, тоже вставленная в застекленную раму.

- Вы ведь говорили об этой работе, так? – утвердительно поинтересовался он.

Я подошел ближе.

Миниатюра, увеличенная до формата А3, представляла собой многофигурную композицию.

Неизвестный художник разделил пространство рисунка на две равные части по вертикали.

На левой половине был изображен один лишь Улугбек, восседавший по-восточному в своей царской охотничьей палатке.

В правой половине в почтительном ожидании замерли родственники правителя и приближенные.

Каждая фигурка была с тщанием и изяществом выписана отдельно.

- Вот все четыре жены Улугбека, - пояснил я хозяину, воспользовавшись в качестве указки взятой со стола ручкой. – Чуть в стороне – их прислужницы, а точнее, фрейлины. Здесь оба сына Улугбека – Абдулатиф и Абдуазиз…

- Совсем еще мальчики, - заметил Надыбин.

- Абдулатиф, скорее, уже подросток. Здесь – эмиры и вельможи. А тут, в правом верхнем углу, сокольничий с малолетним помощником. Сокольничий, как видите, изображен седобородым стариком, следовательно, это не Али Кушчи, который был на восемь лет младше Улугбека. Впрочем, это и понятно, ведь к моменту написания миниатюры Али Кушчи уже занимал при дворе более высокий пост, а его прежние обязанности сокольничего перешли, надо полагать, вот к этому старику…

- Али Кушчи – это тот, кто прятал библиотеку? – переспросил Надыбин.

- Да, - кивнул я. – Бывший сокольничий Улугбека, выросший в крупнейшего астронома и математика своего времени. Единственный человек, которому Улугбек на протяжении всей своей жизни доверял всецело. Только он один мог знать точное местоположение тайника. Не исключено, что ваш самаркандский документ частично написан его рукой. Впрочем, к его персоне мы с вами, полагаю, будем возвращаться еще не раз.

Надыбин подошел и встал рядом:

- Так значит, подлинник этой миниатюры написан еще при жизни Улугбека?

- Ни в одном из источников мне не приходилось встречать возражений специалистов на этот счет.

Какое-то время мы молча смотрели на репродукцию, перенесшись мыслями на неполные шесть столетий назад.

Хозяин вдруг переполошился:

- Послушайте, а ведь соловья баснями не кормят. Давайте-ка позавтракаем вместе. Заодно я опишу вам в общих чертах своих родственников. Дам, так сказать, информацию к размышлению.

- Не вижу причин для отказа…

ГЛАВА 11. ТРИ ПРЕТЕНДЕНТА

Тело Тимура еще не остыло, а в царской палатке уже разгорелись жаркие споры.

Нет, речь шла не о завещании великого эмира, последнюю волю которого никто не решился бы в тот момент подвергать сомнению, да еще публично.

Спорили о другом.

Одни выступали за то, чтобы скрыть смерть великого эмира от войска и народа, тело временно похоронить в каком-либо удаленном мавзолее, а затем продолжить поход на Китай.

Другие стояли за пышный государственный церемониал похорон и за скорейшее возведение на престол наследника, который и вынес бы решение о дальнейшей судьбе похода.

Жизнь в считанные часы сама разрешила этот спор.

Ибо уже вскоре весть о смерти «сотрясателя вселенной» неведомыми путями разнеслась по всему лагерю и птицей полетела дальше, во все концы необъятной державы.

Разве такую новость можно было удержать взаперти?

Эмиры и вельможи постановили, наконец, быстрее вернуться в столицу и приступить к устройству государственных дел уже без Тимура.

К наследнику Пир-Мухаммеду, в далекий Кандагар, лежавший за занесенными снегом перевалами, помчались гонцы с разъяснительными письмами.

Но гораздо раньше другие гонцы домчались до Ташкента и до Ясы, где стояли, соответственно, полки правого и левого крыла армии.

Ведь находившиеся здесь эмиры и вельможи тоже должны были дать, согласно последней воле Тимура, клятву верности новому правителю державы.

Первым получил это известие принц Халиль.

Он тут же собрал своих военачальников и заявил им:

- Наследник достигнет Самарканда еще не скоро, ведь горные перевалы сейчас непроходимы. А без твердой власти в стране может начаться смута. Только армия способна обеспечить порядок в это тревожное время. Я принял решение незамедлительно отправиться с авангардом в столицу и лично оберегать престол, вплоть до прибытия Пир-Мухаммеда. Нельзя терять ни минуты!

В тот же день похожая картина наблюдалась в Ясах.

Узнав о смерти Тимура, Султан-Хусейн тотчас помчался в Самарканд во главе отборного отряда из тысячи верных всадников.

Трудно представить, чем он руководствовался, решаясь взвалить на себя такую ответственность.

Принц Халиль все же имел популярность в армии, почитался за отвагу и удаль, а история с женитьбой на бывшей наложнице ему ничуть не повредила, скорее, даже напротив.

А вот на принце Хусейне все еще лежало позорное пятно дезертира и перебежчика, наказанного палками перед строем.

Быть может, его вела на очередную авантюру надежда смыть это пятно посредством новой дерзкой выходки?

Первым Самарканда достиг Халиль.

Городские власти открыли перед ним ворота, а главный казначей вручил ему ключи от царских сокровищниц.

По сути, это был военный переворот, ибо Халиль и в мыслях не держал уступать власть Пир-Мухаммеду, тем более что тот находился где-то за горами, за долами.

Хусейн, припозднившийся всего на несколько часов, покручинился немного, а затем предложил свои услуги более удачливому сопернику.

Предложение, как говорится, было с благодарностью принято.

Ровно через месяц после смерти великого эмира состоялся торжественный обряд его похорон.

Живший в ту пору историк так описал внутреннее убранство мавзолея, ставшего последним прибежищем для «сотрясателя вселенной»:

«На могилу Тимура были положены его одежды, по стенам были развешены предметы его вооружения и утвари. Все это было украшено драгоценными камнями и позолотой; цена ничтожнейшего из этих предметов равнялась подати целого округа. С потолка, подобно звездам на небе, свешивались золотые и серебряные люстры; одна из золотых люстр весила 4000 мискалей (золотников). Пол был покрыт шелковыми и бархатными коврами. Тело через некоторое время было переложено в стальной гроб, приготовленный искусным мастером из Шираза. К гробнице были приставлены, с определенным жалованьем, чтецы Корана и служители, к медресе – привратники и сторожа».

Всё это время Халиль не уставал повторять, что он бережет трон для Пир-Мухаммеда.

При этом принц вместе со своей любимой женой полностью заняли царский дворец и вели себя, как полновластные государи.

Но вот Халилю доложили, что законный наследник переправился через Амударью.

Вопреки всем своим заверениям, самозваный правитель послал против него 30-тысячное войско во главе с Султаном-Хусейном.

Незадачливый наследник был отброшен в Северный Афганистан, при этом у победителя Хусейна развилось такое головокружение от успехов, что он снова посчитал себя достойным высшей власти и повел войска на Самарканд.

Халиль занялся подготовкой к обороне.

Да и Пир-Мухаммед, не собиравшийся выходить из большой игры, начал набирать новое войско.

Стоит напомнить, что все трое были по отношению друг к другу двоюродными братьями – членами одной и той же «крепкой» Семьи, питомцами одного и того же Дома.

И вот через считанные месяцы после смерти великого эмира в стране, которую ее создатель считал «образцовой державой», наступило то, о чем Тимур не мог помыслить даже в страшном сне – великая смута.

О борьбе, в которую включились законный наследник и двое самозванцев, хотя и царского рода, можно рассказывать очень долго.

Эта борьба шла с переменным успехом и имела множество драматических нюансов, пока всем не стало ясно, что ни один из претендентов не в силах одолеть двух других.

Словом, ложилась абсолютно патовая ситуация.

И вот тут-то нежданно для многих на арене событий появился богобоязненный, «тихий» Шахрух.

Младший сын великого эмира словно бы только сейчас вспомнил, что по своему положению он имеет больше прав на верховную власть, чем, по крайней мере, двое молодых самозванцев.

Итак, претендентов стало четверо.

В тот же период держава Тимура начала «усыхать»: от нее отпал Азербайджан с Тебризом, а также Ирак.

Под Тебризом жуткой смертью погиб Мираншах, и теперь Шахрух остался единственным здравствовавшим сыном Тимура, что, конечно же, существенно подкрепляло его претензии на престол.

Глава 12. ЗВАНЫЙ УЖИН

Когда я оказался уже в третий раз за последние дни во владениях Надыбина, у меня появилось стойкое ощущение, что я знаком с хозяином давным-давно и знаю о нем и его привычках решительно всё.

Сегодня в особняке царило непривычное оживление, собралась, должно быть, вся прислуга, включая приглашенный персонал. Вежливый садовник облагораживал клумбы и подстригал живую изгородь, кухарка с помощницей колдовала у плиты, горничная в кокетливом фартучке смахивала пыль с экспонатов коллекции, какой-то квадратный тип, похожий на мистера Мускула, чистил пылесосом ковры…

Естественно, всех этих людей я видел впервые.

Само собой, нес свою молчаливую вахту водитель Анатолий.

Но я уже знал, что к вечеру, после ухода гостей, все эти люди тоже покинут особняк, и Надыбин останется в своих многочисленных комнатах один.

К моему удивлению, телохранителя у него не было вообще.

На мой вопрос Надыбин ответил, что в этом нет нужды. Поселок надежно охраняется по периметру, повсюду установлены телекамеры слежения и приборы сигнализации, которые, как можно предположить, действуют весьма эффективно, ибо за все годы, что существует эта «деревенька», здесь не случалось ничего криминального.

«А кто же тогда в тебя стрелял, Мишаня?! – вертелось у меня на языке, но я промолчал.

Время задавать такие вопросы, еще не пришло.

Но даже не будь злополучного выстрела, следы которого я видел собственными глазами, лично мне в таком доме было бы по ночам жутковато.

Не подлежало сомнению и то, что Надыбин обходился без женской ласки, по крайней мере, в текущий период своей жизни. Нигде не было заметно следов той неуловимой атмосферы, которые обычно оставляет после себя близкая женщина. Правда, на второй этаж, где находились его личные апартаменты, хозяин меня еще не приглашал, но мне почему-то казалось, что и там я обнаружу лишь унылые свидетельства его отшельнического образа жизни.

Похоже, этот человек и впрямь был одержим единственно своей навязчивой идеей, которая заменяла ему прочие радости жизни.

Бедный Надыбин…

* * *

Гости прибыли минут через сорок после меня.

Две пары, каждая на своем дорогом автомобиле с водителем.

К этому времени в столовой, которой, похоже, Надыбин пользовался крайне редко, уже был накрыт стол. Столовая располагалась в противоположном от кабинета крыле здания и соединялась с верандой, которая смотрела своими большими раскрытыми окнами на зеленый уголок сада с беседкой.

Я уже приметил, что, несмотря на некоторую прижимистость, Надыбин любит комфорт и удобства, не скупясь на хозяйственные расходы.

По случаю званого ужина в доме появились еще двое молодых людей, - как я понимаю, гарсонов для подачи готовых блюд.

Гости были те самые, которых так красочно описали мне мои приятельницы Жанна и Юля.

Первым прибыл племянник Надыбина вместе с женой.

Юрий Павлович, генеральный директор фирмы, внешне весьма походил на своего дядюшку (всё же родные гены!) – такой же статный, крепкий и благополучный, с той же сумасшедшинкой во взгляде. Вместе с тем, у меня сразу же возникло чувство, что внешними приметами их сходство и исчерпывается. По доброй воле племянник не стал бы искать библиотеку Улугбека, да и другим не дал бы на это дело ни рубля.

Его жена Эмма – невысокая, подвижная, с острым носиком и цепкими глазками – была похожа на затаившуюся лисичку, которая не упустит случая ухватить посильную добычу, особенно если та зазевается. По тем взглядам, которые она бросала на мужа, нетрудно было заключить, что она охотно признает в нем семейного лидера и не жалеет сил для обустройства их семейного гнездышка, но и требует от спутника жизни ответной верности.

Когда нас знакомили, Эмма скользнула взглядом по моему «простонародному» костюму, и на ее тонких губах промелькнула красноречивая ухмылка.

Я понял, что дамочка без колебаний занесла меня в черный список знакомых, которых с легким сердцем можно не приглашать на семейные торжества.

Следом за этой парой приехала «мачеха» с собственным сыночком.

Что ж, Жанна и Юля, описав ее, ничуть не погрешили против истины.

Если бы я не был заранее посвящен в родственные отношения этой семьи, то решил бы, что Лариса Леонардовна, скорее, – дочь Надыбина, настолько привлекательно и молодо она выглядела.

Тоже невысокая, но очень стройная, с тонкими изящными ногами и узкими бедрами, она, полагаю, при вечернем освещении могла бы даже без особых ухищрений выдавать себя за девушку. Ее пышные вьющиеся рыжеватые волосы, перехваченные бархатной лентой, подчеркивали горделивую посадку головы. А выразительные темные глаза могли обмануть своим выражением наивности даже такого искушенного типа, каким я считаю себя.

На ней было черное, простого покроя, но весьма дорогое платье, с которым превосходно гармонировали бриллиантовые сережки и золотое колье.

Женщина-праздник, чего тут добавишь!

Она подарила мне мягкую, приветливую улыбку и протянула руку для пожатия, но таким жестом, который свидетельствовал о привычке протягивать ее для поцелуя.

Определенно она была не из той породы, кто оценивает нового знакомого только по одежке.

Ларису сопровождал ее сын – тщедушный херувимчик с мягким безвольным подбородком, выглядевший подростком, хотя по моим «агентурным» сведениям ему было хорошо за двадцать.

Он держался на пару шагов позади матери и, казалось, витал в каком-то другом мире, в упор не замечая окружающих.

Несмотря на любезные улыбки, чувствовалось, что для всех предстоящая процедура в тягость. Очевидно, наш хозяин тоже осознавал это, намереваясь быстрее закончить мероприятие, которое еще и не началось-то.

Явно пренебрегая светской беседой, он провел гостей в столовую. Здесь велел прислуге выйти и закрыть за собой двери, а затем жестом предложил нам располагаться за накрытым столом.

Выждав, когда все рассядутся (сам он так и продолжал стоять), Надыбин обвел пристальным взглядом своих родственников и заговорил, бросая слова, как тяжелые гири:

- Дорогие гости! Я попросил приехать вас потому, что намерен сделать важное заявление. Собственно, вы уже давно знаете о том, что я мечтаю посвятить остаток своей жизни научному поиску. Я хочу устроить всё так, чтобы никакая мелочь не отвлекала меня более от моих планов. Поэтому я намерен ликвидировать дело, продав его кому-либо из наших партнеров. Пускай вас это не тревожит, ибо каждый из вас, то есть, я имею в виду тебя, Юрий, и вас, Лариса, получит свою долю, которой будет вправе распоряжаться самостоятельно.

- Но, дядя Миша, почему вам непременно хочется устроить революцию? – воскликнул племянник, несомненно, продолжая давний спор. – Наша фирма имеет устойчивые перспективы, дает стабильный доход, вот и пусть работает. А деньги на экспедицию, раз уж без нее никак нельзя, можно взять в кредит. Одно другому не помеха. Зачем нужна эта горячка, не пойму!

Надыбин насупился:

- Есть хорошая поговорка о двух зайцах, и я намерен следовать заключенной в ней мудрости. Жизнь, к сожалению, полна нежданными поворотами и казусами. У Шлимана финансовые дела тоже шли превосходно. Но когда он уже готовился переключиться с бизнеса на археологические раскопки, то нашелся некий купец, который оклеветал его и втянул в судебный процесс, из-за чего Шлиман потерял целый год и понес большие убытки. Я не хочу, чтобы нечто подобное случилось со мной. Не хочу зависеть от случая, от стечения обстоятельств, от финансового кризиса, от воли либо интриг других людей. Пусть даже риск ничтожен, я всё равно не хочу испытывать судьбу. Итак, повторяю: я продаю фирму. Я поступлю по примеру человека, который вписал свое имя в историю, – и он поднял глаза на портрет Шлимана, который висел и в столовой тоже.

- Дался вам этот немец! – с досадой воскликнул Юрий.

- Настоятельно попросил бы присутствующих уважать мои взгляды, – на октаву повысил голос Надыбин. – Я, кажется, никогда не позволял себе вмешиваться в ваши личные дела.

- Но это не личное дело! – загорячился и Юрий.

- Нет, личное! – хозяин хлопнул ладонью по столу. – Для меня это личное дело! Не забывайтесь.

- Извините, я имел в виду совсем другое, - пошел на попятную Юрий. – Вот вы предлагаете раздробить капитал… Но это не такая простая процедура, и ее невозможно запустить мгновенно. Мы связаны договорами, у нас есть партнеры, есть клиенты…

- Хорошо, сколько времени потребуется, чтобы закрыть все вопросы?

- Так сразу не ответишь, нужно посчитать…

Должен сказать, что за вспыхнувшей полемикой я следил не очень внимательно. Я вдруг поймал на себе мягкую улыбку Ларисы, улыбку, которая вовсе не выглядела дежурной. Это была улыбка-сигнал, уж я разбираюсь в таких вещах.

Но чтобы вот так сразу, чуть ли не с первой минуты?

А Лариса уже повернулась к Надыбину.

- Я вас прекрасно понимаю, Мишель, – тут она снова послала мне мимолетную улыбку. – Есть вещи, которые нельзя объяснить одной житейской логикой. Вот я, например, хочу издавать газету. И я буду ее издавать, хотя меня тоже отговаривают. Понимаете, я вижу ее перед собой, чувствую, что она будет успешной. Обязательно нужно идти за своей мечтой! – ее глаза влажно заблестели.

Если это и была игра, то весьма искусная.

- Послушайте, Михаил Викторович! Насколько мне известно, ваш любимый Шлиман между раскопками снова и снова возвращался к финансовым операциям, - подала голос лисичка.

Похоже, эта парочка, готовясь к противостоянию со своим упрямым дядюшкой, была вынуждена проштудировать биографию немецкого любителя археологии, подумалось мне.

- Вообще-то, Шлиман даже из своих раскопок сделал бизнес, - нежданно заговорил херувимчик. – Он издавал большими тиражами книги, выступал с лекциями, а главное – тайно вывез лучшие из находок, где было немало золотых вещиц…

- Ты ошибаешься, парень! – отрезал Надыбин, с трудом, как мне показалось, сдерживая ярость. – Свою богатейшую коллекцию находок Шлиман безвозмездно передал немецкому народу. Для него, вечног искателя, это не было бизнесом. Никогда. Это было страстью его жизни!

- Послушайте! – примирительно воскликнула Лариса. – Мы ведь уже обсуждали эту тему. И не один раз. Стоит ли заново идти по знакомому кругу? – она повернулась к Юрию с его лисичкой: - Глава нашего предприятия, уважаемый Мишель, - самостоятельный мужчина, и умеет отвечать за свои поступки. Он знает, что делает. По его настойчивости мы чувствуем, что решение принято раз и навсегда. Давайте же уважать это решение. Притом, если я правильно поняла, детальный разговор еще впереди?

- Да! – кивнул Надыбин. – Сегодня я просто объявил вам о своем решении. В ближайшие дни я должен совершить одну непродолжительную поездку с моим секретарем господином Голубевым, еще раз обращаю на него ваше внимание, прошу любить его и жаловать! – широким жестом он указал в мою сторону.

Я встал и церемонно поклонился.

- После нашей поездки мы с вами соберемся еще раз для детального и уже окончательного разговора, - заключил он. – А ты, Юрий, подготовь к этому времени все необходимые бумаги.

- Вот и чудненько, – улыбнулась Лариса. – А сегодня давайте веселиться. Такой замечательный, теплый вечер! И этот наплывающий запах моря… Вы не пригласите меня на танец? – она чуть наклонилась ко мне и одновременно подала какой-то знак своему сыну.

Гарик поднялся и распахнул двери, ведущие на веранду. Там он поколдовал немного, и вот зазвучала музыка.

Мы с Ларисой вышли на свободное пространство веранды и встали друг напротив друга, начиная танец.

Никто не последовал нашему примеру.

Юрий что-то увлеченно доказывал хозяину, чертя на салфетке некие схемы.

Его Эмма пристроилась за спинами мужчин и кивала головой, очевидно, в знак согласия с мужем.

Херувимчик же и вовсе куда-то исчез. Мельком я заметил, как он прошел через сад. Вскоре во дворе взвыл автомобильный мотор.

- Кажется, ваш сын покидает этот гостеприимный дом, - сообщил я Ларисе.

- Ему смертельно скучно с нами, - рассмеялась она. – По его убеждению, все мы – пещерные люди, не способные оценить всей прелести виртуальной вселенной. Он целиком обитает в компьютерном мире. Я с огромным трудом уговорила его на эту поездку. Гарик согласился лишь потому, что об этом попросил Мишель.

- Стало быть, он уважает мнение Михаила Викторовича?

- В определенной степени, - кивнула она. – Ведь Мишель тоже не от мира сего. Они с Гариком, как это ни странно, - родственные души.

Что-то не похоже, чтобы Надыбин симпатизировал этому парню, подумал я, припоминая, с какой резкостью хозяин оборвал единственную реплику «компьютерного гения».

Однако же меня всё больше волновали флюиды ответной приязни, исходившей от моей партнерши по танцу.

- Сказать по правде, мне было приятно встретить среди незнакомых людей очаровательную женщину с таким удивительно теплым взглядом, - сказал я ей. – Ваша телепатическая поддержка придала мне уверенности, которой мне так не хватает.

- Я вовсе не такая легкомысленная особа, какой, быть может, кажусь, - ответила она с прежней улыбкой. – Я много читаю и просматриваю почти всю нашу городскую прессу. Давно уже обратила внимание на ваши публикации. Из них составила симпатичное мнение о вас, и как об авторе, и как о человеке, хотя ни разу вас не видела. И вот сегодня буквально была поражена, насколько всё совпало. Подобное случается так редко, что я почти влюбилась! – и она дразняще рассмеялась, давая понять, что это признание, быть может, не только шутка.

Ну, давай же, парень, сказал я себе, не теряйся, ведь ворота крепости приоткрылись сами.

- Я как-то не привык, чтобы женщины делали мне комплименты, - признался я. – Но вот выясняется, что это приятно.

- Ладно, тогда рискну сделать следующий ход. Я ведь действительно собираюсь издавать газету. И если у вас что-то не заладится с Мишелем, он ведь очень непростой человек, то я возьму вас к себе. А со мной вам будет легко, - она снова заглянула мне в глаза, и у меня закружилась голова.

До чего же мы, пишущие мужики, падки на лесть!

Между тем, разговор за столом становился всё громче.

- Ну, и когда вы намерены начать процедуру? – допытывался Юрий.

- Как только мы с господином Голубевым вернемся из Швеции, где намерены осмотреть поднятый парусник.

- Стало быть, вы предполагаете заняться подъемом затонувших сокровищ? – вздохнул племянник и переглянулся с женой.

- Это один из вариантов. Но, как я понимаю, мой выбор не особенно вас волнует. Так что мы не будем больше касаться сегодня этой темы. Впрочем, при любом исходе вы узнаете все подробности. Но уже после нашего возвращения из Швеции, - он сделал ударение на последнем слове.

- Что ж, тогда есть смысл поднять бокалы за вашу поездку.

За всё это время Надыбин даже не прикоснулся к спиртному, зато выпил огромное количество кофе без сахара, до которого был большой охотник.

А вот Лариса в горячительном себе не отказывала, ничуть не пьянея при этом.

Мне припомнилось, что когда-то я готовил для одной редакции материал о «королевах экрана Третьего рейха», в числе которых была шведка Зара Леандер, самая высокооплачиваемая звезда нацистского кино. Эта Зара слыла гроссмейстером по части выпивки. Однажды она перепила на спор министра экономики, который расхвастался, что у него давняя закалка. Победа была абсолютно чистой, поскольку министр свалился со стула на пол, и его помощникам пришлось его выносить. А Зара, как ни в чем не бывало, продолжила застолье.

Полагаю, Лариса могла бы перепить даже Зару.

Впрочем, высококалорийные закуски вроде качественной красной икры и нежнейшей семги помогали нейтрализовать градусы…

Прозвучали еще два-три тоста, после которых расстановка сил за столом существенных изменений не претерпела.

В какой-то момент мы с Ларисой снова оказались на веранде.

Воздух уже начал темнеть.

Она коснулась губами моего уха и прошептала:

- А давай потихоньку улизнем отсюда?

- Но как? Я лично безлошадный, а на твоей машине, кажется, укатил Гарик.

- Машина уже вернулась и ждет с той стороны ворот.

- С хозяином будем прощаться?

- Не надо. Ведь всё, ради чего собирались, уже сказано. А уходить здесь принято по-английски.

- Тогда – вперед!

Едва мы устроились на заднем сидении автомобиля, как Лариса приподнялась и впилась в мои губы долгим поцелуем.

Как я и предполагал, в этом изящном теле таилась бездна энергии и страсти.

- Домой, – бросила она водителю, и мы помчались к Приморскому шоссе.

Разумеется, держа друг друга в объятьях.

Глава 13. УГЛОВОЙ ДИВАН

Совершенно не помню, долго ли мы ехали, как выглядел подъезд дома, в который мы вошли, на какой этаж поднялись…

И уж, конечно, вовсе не коньяк господина Надыбина вверг меня в то восторженное состояние, которого, признаться, я давненько уже не испытывал.

…Из глубины длинного коридора, освещенного лишь скупым светом ночника, навстречу нам вышла молодая, неказистая и неулыбчивая женщина монументальной комплекции.

- Всё в порядке, Маша, - сказала ей Лариса. – Можешь идти отдыхать. До утра ты мне уже не понадобишься.

Маша молча кивнула и, отступив в густой полумрак, скрылась за боковой дверью.

- Это моя добрая фея-спасительница, - пояснила Лариса. – Помогает вести хозяйство. Что бы я без нее делала! Впрочем, забудь про нее. Пойдем на кухню, выпьем по чашке кофе…

Она повела меня куда-то и усадила на что-то мягкое.

- Знаешь, зайка, дома я привыкла ходить по-домашнему. Пойду переоденусь. А ты пока покури.

Она ушла, и только оставшись в одиночестве, я почувствовал себя способным оглядеться по сторонам.

Я действительно находился на кухне, но шикарной кухне, которая, пожалуй, была просторнее всей моей квартиры.

Сам я восседал на большом угловом диване, по которому были разбросаны маленькие тугие подушечки.

Неяркий свет бра освещал передо мной крепкий стол из натурального дерева, за которым можно было бы собрать приличную компанию.

Всевозможные шкафчики и буфеты, тонувшие в расслабляющем полумраке, ничуть не нарушали впечатления комфортности и удобства.

Милое местечко!

Лариса вернулась, когда я начал уже немного беспокоиться. Я думал, что она явится в каком-нибудь умопомрачительном халатике, но на ней было только узенькое бикини, оставлявшее неприкрытыми все ее прелести.

Она выглядела свежо и молодо.

- Тебе не жарко в пиджаке? Да и брюки, по-моему, лишние. Не стесняйся… - она расположилась рядом, но не вплотную. Но я все равно ощущал исходящий от нее жар.

- Твой Гарик не имеет привычки заглядывать на кухню по вечерам? – на всякий случай осведомился я.

- У Гарика другая квартира, - объяснила она. – На этой же лестничной площадке. Вход, как понимаешь, отдельный. Правда, на всякий пожарный случай есть у нас и общая внутренняя дверь. Но Гарик не имеет обыкновения пользоваться ею, особенно, когда у меня гости. Я ведь тебе говорила: он живет в виртуальном мире. Так что не беспокойся. Но даже если он войдет, что тут страшного? Мы же с тобой не вампиры и не собираемся пить кровь невинных младенцев. Можешь раздеваться, как тебе удобнее. Хоть совсем. Для сведения: душ в торце коридора. Но учти: сначала мы выпьем кофе и покурим. Впрочем, можно добавить и коньяка. Достань бутылку из бара. Вот так. А теперь расскажи что-нибудь приятное для души.

Я рассказал ей про Зару Леандер и про то, какие ассоциации вызвал этот образ у меня.

Лариса расхохоталась и провела рукой по моему колену.

- Кстати, а почему ты называешь своего родственника Мишелем? – спросил я. – По моим наблюдениям, другие имена ты на французский лад не переиначиваешь.

Она развела руками:

- Так называл его покойный отец – мой муж. Я всего лишь была вынуждена следовать этой привычке, которая постепенно укоренилась.

- Как я понимаю, Михаил Викторович – сложный человек, - забросил я удочку, решив, что дополнительная информация «из первых рук» мне не помешает. – И всё же я рассчитываю, что сумею с ним поладить.

- Да, он – сложный человек, - ответила она, показав улыбкой, что видит мою хитрость насквозь. – Мишель не из тех, кто склонен к компромиссам. Пока ты устраиваешь его, он будет считать тебя другом и даже расшибется в лепешку, чтобы оказать тебе какую-нибудь пустяковую услугу. Но если он вдруг заподозрит, что ты ведешь себя с ним неискренне, то мгновенно превратится в тигра, способного растерзать при определенных обстоятельствах даже за неудачную шутку. Его гипертрофированная подозрительность уступает по своей мощи только его мнительности. Никогда не пытайся играть в его доме за его спиной.

- Похоже, мое первое впечатление оказалось обманчивым, - посетовал я.

- Зайка, со мной тоже не надо хитрить, - она слегка ударила под столом своей ножкой по моей щиколотке. – Тем более у тебя это не очень получается. Только без обиды, ладно?

- Обижаться на красивую и умную женщину, всё равно, что носить воду в решете, - философски изрек я. – А то, что я по своей натуре не интриган, так это святая правда.

- Ты не интриган, но это не недостаток, а твое достоинство, - сказала она. – Это вызывает к тебе доверие. Именно поэтому ты здесь.

Было в ее словах какое-то противоречие, но я не мог его ухватить, то ли по причине выпитого коньяка, то ли потому, что у меня внезапно появилось ощущение, будто там, в темном коридоре, за углом кухни кто-то стоит и слушает наш разговор.

- Так и быть, - продолжала между тем Лариса, - расскажу тебе одну историю. И в назидание, и для того, чтобы ты все-таки понял, что я тебе доверяю. Так вот, когда умер мой муж – его отец и оставил Мишелю всё свое состояние, я решила подстраховаться, ну и, скажем так, добиться чисто женскими уловками приязни с его стороны. Но что-то не сработало. Я поняла, что совершила ошибку. Он и раньше по понятным причинам недолюбливал меня, считая, что я соблазнила его отца из корысти, а тут и вовсе настроился на скандал. Хотя скандалов он не любит и даже боится их. И вот тогда, здраво оценив обстановку, я поняла, что должна исправить свою ошибку. Чем? Искренностью! Я снова пришла к нему и объяснила мотивы своего недавнего намерения. Рассказала, как боялась остаться без средств, со взрослым ребенком на руках, без жилья, ну и так далее. И эта моя искренность проняла его. Он расчувствовался и ответил, что не держит на меня зла. Нет, мы не стали друзьями, но сохранили ровные, уважительные отношения. Понимаешь? Ему нельзя давать повода считать, что ты пытаешься в чем-то его переиграть. Если совершишь какую-нибудь ошибку, постарайся тут же с ним объясниться и говори всю правду без утайки, иначе завтра будет поздно. В отношениях с ним нельзя переходить некую условную красную черту, вот в чем суть. Но правда и то, что очень трудно предугадать, где она проходит, эта черта.

- Весьма ценю твой совет, как и твою откровенность, но, право же, я не собираюсь давать ему ни малейшего повода для сомнений.

- Твои намерения, зайка, – это одно, а вот что он сам подумает о тебе – это совсем другое.

- Значит, я сделал бы ошибку, задав ему, например, вежливый вопрос о здоровье его дочери? – несмотря на иезуитскую проницательность моей собеседницы, я всё же решился забросить вторую удочку.

- Это было бы непростительной глупостью с твоей стороны, - покачала она головой. - Чего он точно на дух не переносит, так это расспросов об Арине. В нашей семье, да и в нашей фирме эта тема – табу! – тут она заглянула мне в лицо: - А кто тебе сказал о его дочери?

- Сейчас и не вспомнить. Кто-то из знакомых, случайно, притом без всяких подробностей. Просто сообщил факт, что у Надыбина есть взрослая дочь, с которой он не поддерживает никаких отношений.

- Если хочешь, я могу кое-что рассказать тебе об этом. Но сначала давай выпьем.

Я наполнил бокалы, мы приложились, и она продолжила:

- Это довольно темная история. Даже в кругу родни существует несколько ее версий. Я расскажу тебе ту, которую слышала от покойного Виктора. Но учти, мой муж был лицом заинтересованным, поэтому мог кое-что присочинить. Впрочем, в его интерпретации есть зерно истины. Ну, слушай!

Во времена далекой молодости, еще при старой власти, у Мишеля был роман с однокурсницей. Как нередко случается, та забеременела. И вот Мишель пришел с этой новостью к отцу. Напоминаю, в те времена меня в этом доме еще не было. Может, я сама тогда еще только-только родилась. Повторяю, всё, о чем я рассказываю, мне известно со слов Виктора. Итак, крошка-сын к отцу пришел… А Виктор, надо тебе сказать, был изощренным домашним тираном. По части упрямства Мишель пошел в него. Но, конечно, отцовской беспринципности у него нет. А вот у Виктора, то есть, Надыбина-старшего, этого качества вкупе с акульей хваткой было хоть отбавляй. Если ты хотел решить с ним вопрос, то нужно было тысячу раз подумать, с какой стороны подойти. А Мишель не сумел пораскинуть мозгами. И попал старикану не в настроение. Услыхав, что его сын обрюхатил простую провинциальную девчонку, да еще хочет на ней жениться, папаша пришел в ярость, но в своей манере виду не подал, а разыграл целый спектакль. Он сам однажды откровенно рассказал мне об этом…

Она выпустила к потолку струйку дыма и продолжила:

- Он сказал Мишелю, что не возражает, мол, время еще терпит, и предложил ему поехать на две недели в Крым, дескать, как раз есть горящая путевка, но только на одного человека. Обрадованный нежданной покладистостью отца Мишель клюнул на эту приманку и отбыл на благословенный юг.

Между тем, старикан явился к студентке и предложил ей на выбор два варианта: либо она делает аборт и уезжает из города, либо пишет признание, что забеременела от другого парня. Какой бы вариант она ни выбрала, ей хорошо заплатят. Причем, старик сумел представить дело так, будто это предложение исходило от сына.

Девушка выгнала его прочь и уехала на свою малую родину, куда-то в Сибирь, в полной уверенности, что ее жених оказался лжецом и негодяем.

Что касается Виктора, то он потирал руки, гордясь той ловкостью, с какой разрулил неприятную ситуацию.

Но это еще не все. Для сына он приготовил отдельный сюрприз.

Едва Мишель вернулся из Крыма, как к нему пришла девушка, назвавшаяся подругой его невесты, и сообщила, что та не хочет с ним иметь ничего общего, что она сделала аборт и уехала в Приморье. Мол, там у нее есть жених – молодой офицер из адмиральской семьи, с которым она была близка еще в выпускном классе.

Надо знать Мишеля, чтобы понять, почему он сразу и целиком поверил в эту фальсификацию.

Оскорбленный в своих лучших чувствах, он даже не попытался что-либо проверить, тем более отправиться на поиски беглянки. Он просто мысли не допускал, что его родной отец мог срежиссировать такой спектакль.

Между тем, в положенный срок у молодой мамы родилась дочка, получившая имя Арина. Мама одна воспитывала ее до 15 лет и внушила ей убеждение, что ее отец – виновник всех их бед. А девчушка-то характером пошла в Надыбиных, такая же упорная и непримиримая, когда дело касается идеи-фикс.

Жили они скромно, мать часто болела и умерла сравнительно молодой. Говорят, на ее могиле Арина поклялась отомстить отцу, которого она никогда не видела, но с которым связывала все несчастья, выпавшие на долю матери.

- Откуда известны такие подробности? – удивился я. – Ведь дело, как я понимаю, происходило за тридевять земель?

- Земля слухом полнится, - пожала плечами Лариса. – Впрочем, не исключаю, что сцену с клятвой на могиле Виктор просто выдумал. Однако слушай, что было дальше. После школы Арина приехала в Ленинград и выучилась на ветеринара. Стала доктором Айболитом по кошкам и собакам. И будто бы получила в этом качестве абсолютное признание со стороны коллег в своей ветеринарной клинике.

- Она встречалась со своим отцом?

- Сложный вопрос. Каким-то образом о ее появлении первым узнал мой Виктор, то есть, дед Арины. Из каких источников он получил информацию, я не знаю. Виктор был уже стар, и его отношение к факту существования внучки, притом, взрослой, да еще состоявшейся внучки, изменилось на противоположное. Теперь он жаждал установить с ней контакт и даже ввести ее в круг семьи. Он рассчитывал отписать ей кое-какое имущество и надеялся обрести в ней родное существо, ибо к этому времени перессорился со всеми прочими родственниками. У него с Ариной состоялся какой-то разговор, по ходу которого, полагаю, он пытался выгородить себя, взвалив всю ответственность на Мишеля. Но внучка, проявив удивительную проницательность, не приняла его покаяния. Вскоре, уже незадолго до смерти, в порыве раскаяния он обо всем рассказал Мишелю. Тот бросился к дочери, но она его не пожелала даже выслушать. Я не знаю всех нюансов, но сейчас между отцом и дочерью вообще отсутствуют какие-либо контакты. Мне кажется, Мишель сильно страдает и по-прежнему не знает, как найти выход из этой патовой ситуации.

- А как же ее клятва отомстить?

- Это всего лишь слухи, я же тебе говорила. Может, и не было никакой клятвы.

- А ее муж-узбек? Он-то когда появился на горизонте?

- Ты и об этом знаешь? Молодец!

- Они женаты официально?

- Представь себе! А познакомились года три назад. Или около того. По слухам, произошла невероятная история. Этот узбек, которого все называют Шерифом, ехал в своем лимузине с какой-то встречи, и на его глазах мотоциклист сбил бродячую собаку, а сам умчался. Шериф велел остановиться и лично поднял дворняжку с перебитыми лапами, а затем велел гнать в ближайшую лечебницу. И надо же тому случиться, что он попал именно к Арине. Эта встреча стала знаковой для обоих. Шериф запал на ветеринаршу, затем стал наведываться в клинику, якобы проведать собачку, а через какое-то время предложил Арине руку, сердце, свой капитал и полную свободу действий. Словом, повезло бабе. Как в восточной сказке! Потом он купил ей клинику для зверей. Теперь она там хозяйка. Такая вот современная Шехерезада!

- Ты ее видела? Какая она из себя?

- Видела раз-другой на приемах. Обыкновенная серая мышка. Внешне ничего общего с Надыбиным. Вот только в глазах чувствуется упрямство. Сила. Если такая решит что-нибудь про себя, то рано или поздно сделает.

- Имея средства и такого влиятельного мужа, она могла бы доставить Надыбину массу неприятностей… Что ты думаешь о некоем выстреле, пришедшемся в греческую вазу?

Лариса выпустила к потолку струйку дыма, а затем пристально посмотрела на меня:

- Смешно связывать это происшествие с Ариной. Такие, как она, не будут мстить банальным способом. Такие люди никогда ничего не забывают и могут выжидать годами. Хотя бы даже полжизни. А затем ударить один раз, но очень больно.

- Чем же можно достать Надыбина?

Лариса затаенно улыбнулась, затем произнесла:

- Для этого нужно разбить перед его глазами его хрустальную мечту на мелкие осколки, подобно той греческой вазе, только и всего!

Тут она игриво шлепнула меня по колену:

- Ну, всю информацию выкачал из бедной женщины? Тебе не кажется, что время разговоров уже прошло?

В этот момент я услышал в коридоре тихие, осторожные шаги.

То, что их не слышала Лариса, меня не удивляло: у меня редкий, абсолютно тонкий слух.

Кто же стоял всё это время в темном коридоре и слушал?

Гарик? Нет, он слишком легкий, а шаги принадлежали человеку с более тяжелой поступью.

Маша? Но если так, значит, она следит за своей хозяйкой?

Этакий домашний шпион… На кого же она шпионит?

А, с другой стороны, как поверить, что моя проницательная партнерша не замечает того, что творится в ее доме?

Я стремительно поднялся:

- С твоего разрешения, приму душ. Я быстро!

С этими словами я и вправду очень быстро, чуть не бегом выскочил в коридор.

Тот был пуст, хотя его дальний торец терялся в темноте.

Но у меня появилось ощущение, будто только что тихо закрылась одна из боковых дверей. Причем, закрылась не полностью, и кто-то по-прежнему наблюдает за мной через щелочку.

…В эту ночь серьезных разговоров мы с Ларисой более не вели.

Честно говоря, поначалу где-то глубоко внутри ворочался во мне червячок, сигнализировавший, что Лариса завлекла меня к себе с умыслом, решив чисто по-женски выведать через мою персону истинные планы Надыбина.

Но она не задала мне ни одного вопроса на эту тему. И даже не пыталась узнать, куда же мы с «Мишелем» собрались ехать в действительности.

А вот я от нее получил действительно ценную информацию, существенно дополнявшую те сведения, что сообщили мне мои ангелочки-хранительницы.

Впрочем, Лариса одарила меня не только информацией…

Глава 14. БОРЬБА ЗА ПРЕСТОЛ

В отличие от других участников этой исторической драмы, Шахрух повел себя как искусный политик.

Прежде всего, он заключил союз с законным наследником, своим племянником Пир-Мухаммедом и всячески декларировал свою верность заветам великого эмира Тимура, что придавало его собственным поступкам легитимность. Но ввязываться в военные действия хорасанский правитель не спешил.

Тем временем, ветреный принц Хусейн продолжал поход на Самарканд, пока не встретил на своем пути войско Халиля.

Жаркая битва закончилась полной победой Халиля.

Впрочем, потерпев фиаско, Хусейн не особенно унывал, рассчитывая поправить свое положение, как всегда, посредством очередного авантюрного кульбита.

Внезапно он объявился в Герате, уверенный в том, что родной дядюшка страшно обрадуется нежданно обретенному союзнику и тут же вверит ему командование крупным войском.

Бедолага так и не понял, что ввязался в игру, для которой установлены совсем другие правила.

Дядя Шахрух воздал племяннику по заслугам.

Дерзкий перебежчик и дезертир, посмевший нарушить завещание основателя империи, был арестован и предан суду, который приговорил его к смертной казни, как государственного преступника.

Кожу его головы, набитую травой, «тишайший» Шахрух послал в подарок законному наследнику, а отдельные части тела казненного были выставлены на всеобщее обозрение на гератских базарах.

Итак, из большой игры выбыл один претендент, правда, самый незначительный.

Вдобавок, Шахрух показал своим подданным, что он хоть и строг, но справедлив, ибо ставит закон выше родственных отношений.

Ведь он решился на то, чего никогда не позволял себе Тимур: отправил на эшафот одного из членов Семьи.

При этом Шахрух продолжал выпячивать мнимое лидерство Пир-Мухаммеда.

Замысел Шахруха был прост: столкнуть лбами двух оставшихся претендентов и посмотреть, чья сторона одержит верх.

Шахрух даже послал Пир-Мухаммеду военное подкрепление во главе со своим сыном Улугбеком, которому не исполнилось еще и 14-ти. Конечно, высокий командирский пост Улугбек занимал формально, а все приказы от его имени отдавали прикрепленные к нему опекуны-эмиры, советники отца. Однако сам факт посылки войска был призван убедить наследника, что его дядюшка готов последовательно выполнять условия их договора.

При этом Шахрух благоразумно оставался в Герате.

В течение довольно продолжительного времени оба войска, царевича-наследника, с одной стороны, и самозванца Халиля, с другой, ианеврировали, избегая стычек (вроде нынешних футбольных команд, заранее согласных на ничью).

Но вот решающая битва все же состоялась.

Победа снова осталась за Халилем.

Похоже, в этом парне действительно таился немалый талант стратега.

Побитый Пир-Мухаммед, сломя голову, бежал в свой обожаемый Балх, а Улугбек с советниками-эмирами помчался к отцу, в Герат.

Пир-Мухаммед быстро утрачивал последние крохи авторитета.

Несостоятельность законного наследника, как единодержавного государя, стала очевидной для всех. И знатные вельможи, и простые люди задавались вопросом: если этот правитель оказался настолько слаб, что так и не сумел взойти на престол, принадлежавший ему по праву, то надо ли его поддерживать впредь?

Похоже, выдвиженец Тимура превратился в лишнюю фигуру на политической шахматной доске.

Надо ли удивляться тому, что в самом скором времени, а именно 22 февраля 1407 года, Пир-Мухаммед был убит, да еще вместе со всеми своими женами и близкими, в своем собственном дворце!

Заговор возглавил возвеличенный им же визирь Пир-Али Таз.

Очень своевременная смерть! Проблема законного наследника окончательно перестала существовать.

Шахрух тут же объявил себя мстителем за преемника и овладел Балхом, присоединив его вместе со всеми ресурсами к своим владениям.

В скором времени ему прислали в подарок голову мятежного визиря.

Что ж, мавр сделал свое дело…

Отныне на верховную власть в стране претендовали только двое: Шахрух и Халиль.

Молодой правитель Халиль по-прежнему располагал более значительными военными силами. Используя золотой запас Тимура, он мог исправно платить жалованье своим генералам, офицерам и солдатам.

Он начал энергично готовиться к большой войне с Шахрухом, не замечая того, что атмосфера в стенах его собственного дворца разительно переменилась.

Слишком неопытный, как политик, слишком доверчивый и великодушный, он, видимо, не догадывался, что судьбы империй решаются не столько на полях сражений, сколько за кулисами обыденных событий.

Вдруг оказалось, что жители его столицы единодушно ненавидят столь обожаемую им Шади-Мульк. Жена молодого правителя стала персонажем едких и злых анекдотов, которые рассказывали на всех самаркандских базарах. Утверждали, например, что она раздает своим слугам не только высшие государственные должности, но даже вдов и наложниц Тимура, и вконец уже разорила казну.

Да и чего можно ожидать от обыкновенной шлюхи, пусть даже она называет себя султаншей!

Показательно, что в похожей ситуации много лет спустя, Султан-Хусейн, внук и тезка того самого Султана-Хусейна, которого казнил Шахрух, скажет: «Дурная женщина в доме хорошего мужчины – это предвкушение ада уже в этом мире!»

Умело запущенные кем-то слухи находили все больше слушателей.

Отголоски сплетен затрагивали честь самого Халиля.

Еще недавно всеми почитаемый, он превратился в объект затаенной неприязни.

Как сказали бы сейчас, рейтинг правителя обрушился до минимальных значений.

Весной 1409 года Халиль отправился с небольшим отрядом в поездку по северным областям.

По дороге его схватили и выдали людям Шахруха, которые, как выяснилось, тайно следили за передвижением самозванца от самого города.

А спустя какое-то время и сам Шахрух въехал в Самарканд триумфатором.

Народ встречал его с энтузиазмом.

Ведь шел уже пятый год осточертевшей всем междоусобицы, и люди готовы были признать власть кого угодно, лишь бы тот обеспечил на этой земле мир и покой.

Прежде всего, Шахрух посетил могилу отца, вновь совершив траурные обряды.

При этом он велел убрать из мавзолея и передать в казну все находившиеся там сокровища, наличие которых, как он считал, противоречило установкам ислама.

Ветеранам военных походов это решение нового правителя не понравилось, но они ограничились лишь глухим ропотом.

Шахрух также распорядился доставить из-под Тебриза останки Мираншаха и захоронить их в семейном склепе Гур-Эмира.

Затем победитель принялся вершить суд, как всегда, скорый, но справедливый.

Казнить самого Халиля он всё же не решился, но все приближенные самозванца были повешены либо обезглавлены. Ненавистную многим бесстыжую Шади-Мульк подвергли унижениям и пыткам, а затем водили ее на аркане по самаркандским базарам, где любой нищий мог плюнуть ей в лицо или хотя бы вслед.

В конце концов, Шахрух поручил Халилю 10-тысячный отряд и дал заведомо невыполнимый приказ: восстановить власть Семьи над Азербайджаном и Ираком.

Заодно ему вернули изрядно помятую, но все же живую Шади-Мульк.

Казалось, мятежный царевич прощен, причем вполне в духе великого эмира Тимура.

Но знающие люди лишь качали головами: настали новые времена, когда жизнь членов Семьи перестала быть священной.

И точно, едва Халиль, цветущий, полный сил молодой человек, успел добраться до отдаленного иранского города Рея, где предполагал обустроить свою штаб-квартиру, как вдруг заболел и скоропостижно скончался, а Шади-Мульк якобы в знак скорби покончила с собой, приняв яд.

Такова была официальная версия, в которую, однако, мало кто верил.

Итак, вопреки воле самого Тимура, вопреки ожиданиям сведущих людей, у руля огромной державы оказался тихоня Шахрух, победивший своих соперников в многолетней напряженной схватке. Одно из двух: либо в нем расцвели вдруг недюжинные таланты государственника, никак не проявлявшиеся при жизни Тимура, либо за победами Шахруха стояла его неугомонная женушка Гаухар-Шад, к рассказу о которой мы еще вернемся.

Так или иначе, но за исключением нескольких отколовшихся окраинных провинций, в руках Шахруха оказалась вся держава, созданная его легендарным родителем.

Со смутой было покончено, все уцелевшие царевичи и эмиры присягнули Шахруху на верность, видя в нем единственную компромиссную фигуру, достойную высокого престола.

Но Шахрух категорически не желал оставаться в Самарканде.

Его сердцу милее всего был Герат, куда он и собрался вернуться.

На трон же в Самарканде Шахрух возвел старшего сына Улугбека, которому в те дни исполнилось пятнадцать, и который провел значительную часть периода смуты в Герате, во дворце отца.

Конечно, в столь юные годы еще рановато принимать важные государственные решения, поэтому при Улугбеке Шахрух оставил двух, не слишком ладивших между собой эмиров-опекунов, дав им соответствующие распоряжения.

Восстановив единство государства, и утвердив спокойствие в умах, Шахрух в сопровождении любимой жены, внушительной свиты и еще более внушительной армии отбыл в свой Герат, к богословам и муллам, по общению с которыми он так соскучился…

Глава 15. ПОЛУДЕННЫЙ ВИЗИТ

Меня разбудил сильный стук в дверь. Сначала я думал (во сне), что стук мне снится. Но нет, это была докучливая реальность. Не будь этого стука, мой сон, возможно, продлился бы много дольше.

Я спрятал голову под подушку, но стук никуда не исчез, напротив, всё упорнее бил по барабанным перепонкам.

Пришлось вставать и идти в прихожую.

За дверью стоял господин Надыбин, весь какой-то взвинченный и нервный.

- Хорошенький же у вас вид! – сердито выговорил он мне вместо приветствия. – Опять с утра не могу до вас дозвониться. Пришлось самому отправляться на поиски вашей драгоценной персоны. Похоже, позднее пробуждение у вас вроде нормы.

- Таково свойство моей натуры, ведь я сова… А что, собственно, случилось? – уже не в силах поддерживать этот разговор, я поплелся в комнату.

Он двинулся следом, осматривая мою берлогу с любопытством судебного эксперта.

- Это я у вас хочу узнать, что случилось. Как я понимаю, вчера вы уехали с Ларисой. И, полагаю, провели ночь у нее, так?

- Надеюсь, мне позволительно не отвечать на вопросы подобного рода? – огрызнулся я.

- Меня совершенно не интересуют интимные подробности вашего уединения, - резко ответил он. – Беспокоит, не выболтали ли вы ей в порыве чувств наши планы?

Тут я заметил, что на столе у меня стоит непочатая банка пива. Откуда она взялась, я понятия не имел. Но сейчас она была очень кстати. Сорвав крышку, я сделал пару основательных глотков и сразу почувствовал себя чуть легче.

- Послушайте, шеф! – сказал я ему, решив, что надо раз и навсегда определить уровень наших отношений. – Если вы видите во мне серьезного партнера, то не задавайте мне смешных вопросов. Если же вы считаете меня школяром, которого при каждом удобном случае надо учить уму-разуму, то давайте прямо сейчас расторгнем наше соглашение и разойдемся, как в море корабли. Вы, конечно, большой денежный мешок. Но я никогда не буду по этой причине плясать под вашу дудку, особенно, если это касается моих личных отношений с другими людьми, тем более с женщинами. Никакого отчета в своих поступках ни вам, ни кому-либо другому я давать не намерен, уяснили?

- Черт побери, так сказали вы ей что-нибудь или нет?!

- Нет, и ступайте к дьяволу! – рявкнул я. – Последний раз вам говорю: если я дал слово молчать, значит, всё – гроб, могила! Родная мама не узнает.

Некоторое время он наливался краской, затем сказал уже другим тоном:

- Извините меня. Я просто перенервничал. Но и вы поймите. Лариса – это такая женщина, которая никогда ничего не делает просто так. У нее всегда есть какой-то расчет…

- У всех женщин есть какой-то расчет. Особенно у одиноких.

- Одинокая – это не про Ларису.

- Без комментариев.

- Извините, - еще раз покаянно повторил он. – И не обижайтесь на меня. Когда я увидел, как откровенно она завлекает вас, я просто встревожился за наши договоренности. Ибо то, что знает Лариса, уже невозможно сохранить в тайне. До меня только вчера дошло: если они не захотят поддержать моего решения, то для этого им всего-навсего нужно предать мои планы огласке. Я вам уже говорил, насколько страшит меня подобный вариант. – Он вздохнул: - У Шлимана не было таких проблем. А вот у меня есть. Хорошо еще, что я не женат. Вот и племянник пытается вставить палки в колеса, предлагает подождать еще, как минимум, года два-три. Говорит, сейчас я сильно потеряю на продаже дела, - он вдруг ударил кулаком по столу, так что пепельница подпрыгнула. – А я не хочу ждать! Я и так ждал слишком долго! Не пойму, чего их не устраивает? Они же небедные люди. Не голодают, не нуждаются, имеют крышу над головой, ездят на заграничные курорты. Притом, что часть капитала я намерен разделить между ними.

- Успокойтесь, - сказал я. – Всё в порядке. Не знаю, как там насчет вашего племянника, но Лариса вам не помеха. Она относится к вашей мечте с разумным уважением. Кстати, у нее тоже есть своя мечта – открыть газету. Она просто ждет своей доли. Вот ей-то как раз выгодно, чтобы вы быстрее приступили к реализации своих планов. А меня она обхаживает, надеясь, что я буду ей полезен в будущей редакции. Скажу без ложной скромности, по части журналистики я настоящий профи.

- Послушайте! – он помассировал свои виски. – Рискну вам всё же задать еще один деликатный вопрос: сама Лариса не говорила вам ничего лишнего? У этой дамочки редкая способность облекать туманные сплетни в презентабельные одежды.

Я понял, куда он клонит. Ему хотелось узнать, не рассказала ли мне Лариса про его семейную драму.

Но как мне следовало поступить? Сказать «да» означало подставить доверившуюся мне женщину. Да и меня самого такого рода признание ставило в двусмысленное положение человека, собирающего слухи за спиной своего компаньона.

Хотя бы это было и так, но зачем подавать ему повод для очередного демарша?

- Нет, – отрезал я. – Никаких мыльных пузырей мы не выдували. Просто пили кофе, курили и обсуждали общих знакомых из мира питерской прессы, если вас интересует. И довольно об этом.

- Ладно, - вздохнул он. – Вы меня отчасти успокоили. У меня, собственно, есть и другая новость, более важная. Я хотел вам сообщить, что все формальности с нашей поездкой улажены, и послезавтра мы улетаем. Свой паспорт вы получите перед посадкой в аэропорту. Кстати, вам приходилось бывать в Самарканде?

Я призадумался.

- Сложный вопрос. Во времена моей молодости я жил какой-то период в Ташкенте и пару раз приезжал в Самарканд в командировку. Но в ту пору я был легкомысленным бездельником и совершенно не интересовался историей. Стыдно сказать, но я даже не пошел осматривать Гур-Эмир, хотя меня и приглашали. Предпочел полакомиться шашлыком, а затем просидел до отхода поезда в пивном баре. Поэтому в памяти не осталось ничего, кроме ослепительного голубого неба, роскошного восточного базара и орнаментов Регистана. Впрочем, это было так давно, что, может быть, попросту привиделось мне во сне.

Некоторое время он разглядывал меня, будто увидел впервые:

- Стало быть, вы жили на Востоке?

- Я жил во многих местах, в том числе, в Средней Азии.

- Но гидом быть не можете?

- В Самарканде точно нет, и я вам уже объяснил, почему.

С минуту он что-то прикидывал про себя, затем объявил:

- Ладно, не страшно, ведь у нас есть Аркадий. А еще я достал план Самарканда и подробную карту окрестностей. Думаю, уж как-нибудь сориентируемся на месте. Я-то лично на Востоке не был вообще. Никогда.

- Это заметно.

Я вдруг понял, что он смущен своим утренним вторжением и той отповедью, которую получил от меня.

Пожалуй, стоило бы немного разрядить сгустившуюся между нами атмосферу.

- Хочу вам кое-что показать, Михаил Викторович, - я достал папку с вырезками и разложил перед ним на столе ксерокопии газетных страниц за 41-й год. – Посмотрите абзацы, отмеченные оранжевым маркером.

Он буквально выхватил у меня бумаги и впился в них глазами.

Лихорадочно перелистал их, затем уставился на меня:

- Послушайте, но ведь всё это лишний раз свидетельствует в пользу нашего предприятия.

- Признаюсь откровенно, после первой нашей беседы я испытывал большие сомнения, - вздохнул я. – Но, обратившись к источникам, в том числе, к тем репортажам, что перед вами, я вдруг увидел, что всё совпадает, что абсолютно всё вписывается в строгие рамки вашей версии. Похищение документа из саркофага Улугбека могло состояться. По крайней мере, все необходимые условия для этой акции имелись. Я, как и вы, тоже человек увлекающийся, и вполне могу поддаться магии момента, а посему теперь готов поверить в этот безумный курьез истории.

Он посмотрел на меня с благодарностью:

- Хорошо, что вы это сказали, Краснослав. Теперь я точно вижу, что мы – единомышленники.

Кажется, хрупкий ледок отчужденности был сломан еще до того, как он успел окрепнуть.

- Но тот человек, который похитил документ, все же поступил нехорошо, - не преминул заметить я. – Подумать только, воспользовавшись доверием своих товарищей и коллег, он фактически обокрал науку на три четверти века. Вот истинная цена его бесчестного поступка.

- Перестаньте строить из себя моралиста, – поморщился Надыбин. – Никому еще не удавалось сделать что-либо значительное, действуя в белых перчатках абсолютной непогрешимости. Таков закон общественного развития. Быть может, судьбе было угодно, чтобы эту тайну истории открыли человечеству именно мы с вами.

- Теперь уж мы просто вынуждены это сделать, - поддакнул ему я.

- Дай-то бог, чтобы это произошло, и как можно быстрее…

Какое-то время Надыбин созерцал мою доску обзора с иллюстрациями, затем уставился на фигурку спящего казака.

- Это мой оберег, - пояснил я. – Он спасает мою нервную систему от житейских бурь, помогает философски смотреть на отдельные неудачи, и потому дорог мне не меньше, чем вам – ваши древнегреческие амфоры.

- Любопытная вещица!

Возникла пауза.

Он потер переносицу, затем искоса глянул на меня:

- Послушайте! Нынешней ночью я блуждал по Интернету и наткнулся на некую статейку, автор которой утверждает, что библиотека Улугбека была сожжена религиозными фанатиками сразу же после гибели государя. Признаться, эта версия несколько меня обеспокоила. Что думаете вы по этому поводу?

- Я уверен, что эта версия родилась в те времена, когда было модно навешивать на так называемых религиозных фанатиков всех собак. Понимаете, на средневековом Востоке отношение к книге со стороны простого люда было иное, чем в Европе. Ведь в Европе периодически сжигали книги, авторы которых обвинялись в ереси, и это случалось не так уж редко. А на Востоке книги считались, прежде всего, дорогим товаром. Тем более что многие из них были украшены золотыми окладами и даже драгоценными камнями. Товар же на Востоке – это священное понятие. Зачем сжигать то, что можно продать? Библиотеку, куда ни шло, могли растащить по сараям и сундукам для последующей продажи – это да, но предать ее огню – ни за что! Но главное, Улугбек и его первый помощник Али Кушчи спрятали лучшие книги еще до мятежа.

- Вы меня успокоили, – выдохнул он. - И последний вопрос, раз уж я здесь: полагаю, теперь вы согласны подписать договор?

- После долгих размышлений я решил принять ваши условия, - витиевато ответил я.

- Вот и отлично, - кивнул он. – Но, знаете, Краснослав, я всё-таки немного суеверен. Мне кажется, сначала нам нужно увидеть тайник. Вдруг вас что-то разочарует? Но если всё пойдет, как по маслу, в чем я совершенно уверен, то мы мигом покончим со всеми этими скучными формальностями. А пока потерпите немного. Считайте, что эта маленькая задержка продиктована исключительно моей боязнью вспугнуть птицу удачи, уже усевшуюся на желанную ветку. Естественно, все ваши расходы в поездке я беру на себя. Если у вас есть какие-либо персональные пожелания, говорите смело, мы мигом всё уладим.

Я хотел было сказать, что мне сейчас, вот прямо в сей момент, нужны хоть какие-нибудь карманные деньги, но промолчал. Нет уж, в роли просителя этот странный меценат меня не увидит, шиш ему!

Вместо того чтобы попросить денег, я сказал:

- Только сейчас мне стало окончально ясно, Михаил Викторович, кем вы являетесь по своей сути.

- Ну, и кем же?

- Звездочетом.

- Звездочетом? – он уставился на меня. – Почему же именно звездочетом? Астрономией я интересуюсь не больше, чем всякий обычный человек.

- Неважно. Звездочет это, в моем понимании, особый человеческий тип, увлеченный некой идеей, которая воспринимается окружающими как чудачество. Если Звездочет не располагает реальными рычагами для осуществления своей сверхзадачи, то его устремления ограничиваются сомнительной славой прекраснодушного мечтателя. Но если Звездочет обладает конкретными возможностями, я имею в виду не только деньги, но и власть, громкое имя, широкие связи и прочее в таком же роде, то он становится объектом самой беспардонной лести. Многие из окружающих на словах горячо одобряют его увлечение и даже восхищаются им, но в действительности попросту стремятся урвать что-либо для себя от его щедрот. Урвав же, легко предают его и даже потешаются над его мечтой. Таким Звездочетом, на мой взгляд, был Улугбек. Он ведь тоже мечтал «закрыть фирму» и заняться чистой наукой. Полагаю, в те времена, когда государь находился в зените могущества, эмиры и сановники восхищались его страстью к познанию звездного неба, но как только его трон пошатнулся, они быстренько отложились от того, кому присягали на верность. Конечно, рядом с Улугбеком были и надежные друзья. Али Кушчи, например. Но его возможности были ограничены, он ничего не смог сделать для спасения своего Учителя, хотя спас его рукописи и его книги.

- Я понял вас, - насупился Надыбин. – Вы подразумеваете, что вокруг меня много рыб-прилипал, но мало искренних друзей?

- Вроде того…

Он уставился на меня прокурорским взором, затем отрывисто спросил:

- А вы, господин Голубев, к какой категории вы сами относите себя? Вы мне друг или пресловутая рыба-прилипала?

- Полагаю, мой ответ вас удивит. Ибо себя я также причисляю к категории Звездочетов, правда, тех, других, которые не располагают широкими возможностями. Словом, к мечтателям, пусть и не прекраснодушным.

- Вот и отлично. Значит, мы поладим, - он еще раз взглянул на цветные иллюстрации, прикрепленные к моей доске обзора, и вздохнул:

- Даже не верится, что через сорок восемь часов мы будем в Самарканде. Но, знаете, Краснослав, мысленно я уже на Востоке.

- В чем я вас смогу проконсультировать со знанием дела, так это в тонкостях местной кухни, - сообщил я.

Глава 16. ГОСПОДИН ПРОДАВЕЦ

Самарканд встретил нас неистовым пеклом, особенно впечатляющим после почти осеннего питерского августа, и ослепительно голубым небом, в бездонности которого словно бы растворилось само солнце, похожее на растекшийся по окружности яичный желток.

Когда после таможенных формальностей мы вышли в зал ожидания, навстречу нам двинулся крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти, кудрявый и темноглазый, но отнюдь не среднеазиатского типа. Он был облачен в мешковатые потертые джинсы и в сине-белую клетчатую безрукавку навыпуск. Его крупногабаритная фактура не давала, однако, оснований называть его парнем спортивного типа.

С некоторым подобострастием во взгляде он принялся горячо поздравлять Надыбина с благополучным прибытием на землю древнего Самарканда.

- Спасибо, спасибо… - поблагодарил Надыбин и тут же указал на меня: - Знакомьтесь! Это мой коллега и секретарь Краснослав Иванович, он будет сопровождать нас в поездке, о чем я вас предупреждал, как предупреждал и о том, что доверяю ему всецело. – Повернулся ко мне: - А это, как вы уже, очевидно, догадались, Аркадий – единственный в мире человек, который в настоящий момент владеет жгучей исторической тайной.

Пожалуй, это было произнесено излишне громко, и Аркадий с некоторым испугом огляделся по сторонам.

Но, похоже, на нас никто так и не обратил внимания, вокруг царила обычная для аэропорта сутолока.

Мы с господином продавцом обменялись ритуальным рукопожатием.

Откровенно говоря, я с нетерпением ждал встречи с этим человеком. Ведь теперь именно от него во многом зависело и мое будущее.

Можно ли ему доверять? Вот главный вопрос. Не авантюрист ли он, сумевший тонкими психологическими штучками охмурить импульсивного поклонника Шлимана?

Еще до нашего вылета из Питера я добился от Надыбина разрешения задать мне при нем несколько вопросов Аркадию по части замечательного документа «из саркофага».

В действительности же я готовил продавцу ловушку.

Правда, моя хитрость была не слишком уж изощренной. Но если парень вел нечестную игру, он вполне мог угодить в те невидимые силки, которые я собирался расставить вокруг него.

(Хотя, честно говоря, я вовсе не жаждал разоблачения, куда сильнее мне хотелось, чтобы наша экспедиция увенчалась полным успехом.)

Что ж, если справедливо утверждение, что первое впечатление – самое верное, то должен сказать, что внешний вид и манеры Аркадия меня определенно успокоили.

Я назвал его крепко сбитым мужчиной, но сейчас, присмотревшись внимательней, понял, что он всё же рыхловат.

Таким людям присуща, скорее, не агрессивность, а трусоватость.

Это был осторожный и осмотрительный субъект, которому птица удачи сделала щедрый подарок. И вот он, преодолевая собственную инертность, пытается использовать свой шанс, сам отчаянно опасаясь быть обманутым.

Полагаю, он считал Надыбина капризным набобом, который в любую минуту мог отказаться от сделки, переключившись на другую игрушку.

Единственное желание Аркадия, как мне показалось, заключалось в том, чтобы поскорее завершить рискованное предприятие и получить обещанную плату.

Нет, от такого человека вряд ли может исходить серьезная угроза…

Но «прощупать» его не помешает.

Между тем, Надыбин забросал Аркадия нетерпеливыми вопросами:

- Вы арендовали машины? Две, как договаривались? Обе – внедорожники? Вы их проверили? Всё нормально, не подведут? Где они? В той же гостинице? Тогда предлагаю не терять времени даром. Сейчас забросим багаж в наши номера и - в путь! – он даже приплясывал на месте от нетерпения.

- Что вы! – у Аркадия округлились глаза. – Ваш самолет задержался. Сейчас по местному времени уже три часа дня, а дорога туда неблизкая, - он махнул рукой в сторону стеклянной стены аэровокзала, сквозь которую был виден горный массив, будто бы вклинивавшийся в город, а по сторонам тянулись цепочки далеких синеватых гор, казавшихся отсюда невысокими и пологими. – Возвращаться придется в темноте, а в горах это чрезвычайно опасно. Учтите, здесь смеркается быстро, и тьма очень густая, бархатная. Это вам не наш Питер, с его белыми ночами. Разумнее будет выехать завтра утром, желательно еще до рассвета.

- Мне кажется, Аркадий прав, - поддержал я продавца. – Притом, предложенный им вариант целесообразен еще и с той точки зрения, что остаток сегодняшнего дня мы сможем посвятить знакомству с Гур-Эмиром и вообще осмотреть другие достопримечательности города. Нам просто необходимо проникнуться духом истории.

- Разве я стану возражать против разумных доводов, – вздохнул Надыбин. – Теперь я и сам вижу, что поездку лучше отложить до утра. Проникнуться духом истории – это замечательно. А Аркадий будет нашим гидом.

- К сожалению, заболел мой родственник, и я должен его навестить, - с извиняющимся видом покачал тот головой. – Боюсь, этот мой визит может затянуться надолго. Кроме того, я должен еще раз проверить, всё ли до мелочей готово к завтрашней поездке. Что же касается прогулки по городу, то, уверяю, вы не заблудитесь. Тем более что ваша гостиница расположена в центральной части Самарканда, в старом, еще купеческой постройки здании, где есть все современные удобства. А главное, она расположена совсем недалеко от Гур-Эмира. Сейчас я вас отвезу на место, всё покажу, а затем, с вашего позволения, удалюсь. Не сочтите это за невежливость.

Надуманность предлога была очевидна. Полагаю, Аркадию попросту не хотелось надолго оставаться в компании Надыбина, чтобы невзначай, ненароком не разбить драгоценный сосуд намечавшейся сделки.

Что ж, я готов был понять его.

Но прежде, чем расстаться, я твердо вознамерился привести в действие свой не слишком хитроумный план, заключавшийся в том, чтобы проверить, нет ли в версии Аркадия не стыкующихся между собой эпизодов. Тем более, санкция на завуалированный допрос получена от первого лица.

- Вы не согласились бы ответить, по возможности полно, на несколько вопросов? – обратился я к продавцу. – Поймите правильно: мне поручена роль хронолога экспедиции, а потому я должен видеть перед собой ясную картину, без белых пятен.

- О чем речь, пожалуйста! – пожал он плечами, напрягаясь, однако, при этом.

Втроем мы отошли в сторонку, где нас никто не мог бы услышать, даже имея такое желание.

- Вы, стало быть, родом из этих мест? – спросил я.

- Вовсе нет, - со своей смущенной улыбкой ответил он. – Здесь от рождения жили мои родственники по материнской линии: дядя, тетя, двоюродные братья, чьи предки обосновались на Востоке еще во времена генерала Скобелева. Когда-то я регулярно приезжал к родне на школьные каникулы. Вот тогда-то, благодаря братьям, и состоялось знакомство с местными достопримечательностями.

- А сами вы обитаете в каких краях?

- В тех же, что и вы: в Ленинграде – Петрограде – Петербурге.

- Ясно. Ваши родственники и поныне живут здесь?

- Только семья одного из двоюродных братьев. Другой брат уже давно уехал в Россию. Дядя и тетя умерли относительно недавно.

- Можете назвать адрес вашего брата?

Он мягко улыбнулся и покачал головой:

- Я не хотел бы втягивать кого-либо из родственников в эту историю, притом, что они не в курсе дела. На этот счет мы вполне определенно договорились с Михаилом Викторовичем.

- Я подтверждаю, – кивнул Надыбин.

- Ладно, да будет так, – не стал спорить я и повторил еще раз, рассчитывая усыпить его бдительность своей дипломтичностью: – Вы меня извините, Аркадий, за мою назойливость, но я, как летописец будущей экспедиции, должен прояснить для себя цепочку событий, так сказать, от первого ее звена, иначе мне будет очень трудно ориентироваться в ситуации.

- Ничего-ничего, спрашивайте, я ведь понимаю. Дело серьезное и, вместе с тем, деликатное. Будь я на вашем месте, тоже спрашивал бы.

- Кто конкретно первым нашел известную нам рукопись?

- Документ нашел я во время своего последнего посещения семьи брата. Это было в октябре прошлого года, то есть, десять месяцев назад. Могу назвать даже точную дату – 12-е октября. Я вообще люблю приезжать сюда именно в октябре. Уже не так жарко, и базары ломятся от изобилия фруктов и бахчевых. Особенно хороши мирзачульские дыни, обязательно советую попробовать.

- Непременно попробуем. И при каких же обстоятельствах произошла эта замечательная находка?

- Брат решил устроить мансарду на чердаке и попросил меня помочь вынести оттуда старое барахло. Когда мы таскали вещи, я обнаружил на дне пыльной картонной коробки неполную подшивку журнала «Огонек» за первую половину 1941 года. Спросил у брата, тот отвечает: «Забирай, всё равно выбрасывать! Чего макулатуру плодить!» Ну, я и отнес подшивку в свою комнату. Но так уж случилось, что полистать журнал в Самарканде не удалось – не было свободного времени. Я сунул подшивку в чемодан и на какое-то время забыл о ней. Вспомнил только после возвращения домой. Но подшивка еще несколько недель лежала без движения. И только под новый год я снова взял ее в руки и, перелистывая страницы, нашел внутри скрепленный с подшивкой большой заклеенный конверт по формату журнала. В нем лежало письмо, написанное в июне 41-го года, и этот документ в кожаном футляре. Я прочитал письмо, но, честно говоря, не поверил. То есть, вообще ничего не знал по этой теме, хотя и слышал краем уха, что гробницу Тимура вскрывали летом 41-го, и из-за этого, мол, началась большая война. В письме говорилось про клад огромной ценности. Для начала я поискал эту тему в Интернете, и оказалось, что речь идет о реальных вещах. После этого я понял, что надо перевести древний документ, он был на каком-то восточном языке.

Чтобы исключить возможные недоразумения, я сделал ксерокопии и разрезал их на полоски – по 12 строк в каждой. Всего на двух страницах было 240 строк, и у меня получилось 20 полосок с вязью, похожей на арабскую. А еще на второй странице была изображена какая-то схема. Ее ксерокопию я сделал отдельно.

Каждую полоску я наклеил на отдельный лист бумаги.

Затем взял рекламную газету и отметил объявления, которые давали бюро переводов. Их было гораздо больше двадцати, так что я мог даже выбирать.

Да, пришлось, конечно, побегать по городу, но, наконец, я получил из разных мест переводы всех двадцати полосок и свел их воедино.

Результат стоил этих усилий!

- И что же, вы вот так запросто разобрались в премудростях витиеватого восточного стиля многовековой давности?

- Я просто не обращал внимания на цветастые обороты. Вся соль этого документа заключалась в трех полосках со второго листа, то есть, в 36 строках. Они, эти строки, по сути, являлись пояснением к изображенной схеме. И всё же вы правы, разобраться в один присест было непросто, потому что автор употребил старые названия, совершенно мне неизвестные и отсутствующие на географической карте.

- Как же вы поступили?

- Я выписал эти названия на отдельную бумажку, их, названий, всего-то было три-четыре, и снова прилетел к брату в Самарканд. Это происходило нынешней весной. Найти специалиста, знавшего средневековую историю Самарканда, здесь совсем несложно, тем более что Тимур снова в моде. Я разыскал одного сильно пьющего историка, нашел и подход к нему. Короче, угостил, как следует. Получив его комментарии, нашел на карте нужное мне место. После этого поехал в ближайший к отмеченному съезду с древнего тракта кишлак и потолковал с доверчивым чабаном, чьи отары пасутся примерно в той округе. Я пообещал ему хорошо заплатить, если он отправится со мной в горы, дескать, я выполняю поручение одного богатого чудака, который хочет устроить в предгорьях мотель «Приют путника». Тем самым я вдобавок пустил полезный для будущего покупателя слух. Описанное в документе место удалось найти без труда, но оно, увы, было погребено под каменной осыпью. Впрочем, может, это и к лучшему, иначе аборигены давно добрались бы до пещеры. Притом, разборка такого завала по плечу нескольким бригадам рабочих. Это не проблема. Но главное, я убедился в том, что пещера в точности соответствует обозначенной в документе точке.

Я задумался.

Ответы Аркадия становились всё более спокойными и уверенными, но всё же мне чего-то не хватало в этой истории.

Мои мысли упорно вертелись вокруг древней грамоты, которая пролежала семь последних десятилетий уже не в замурованном саркофаге, а на чердаке обыкновенного частного дома, открытого, как говорится, всем ветрам.

- Стало быть, ваш двоюродный брат не посвящен в эту тайну?

- Он ничего не знает.

- Вы не поделились с ним новостью о находке?

- Не поделился. У меня с братом хорошие отношения, но если бы я сказал ему о пещере сокровищ, он всё равно, даже дав обет молчания, рано или поздно шепнул бы словечко жене, а уж тогда через неделю об этом знал бы весь Самарканд. – Аркадий взглянул на меня и, как бы предвосхищая мой следующий вопрос, добавил: - Когда я получу весь гонорар, я дам ему, конечно, какую-то часть, но не половину. Скажу, что получил крупный выигрыш в лотерее. Об этом документе он никогда не узнает. Во всяком случае, от меня.

Нет, вовсе не об этом я хотел спросить его. Мне было по барабану, с кем Аркадий разделит свой заработок и в каких пропорциях.

Наконец, мне удалось сформулировать свой вопрос:

- Сам факт, что мы трое храним молчание вокруг этой деликатной ситуации, понятен и объясним. Но лично я не могу понять, почему хранила молчание жена похитителя документа, которой он, как следует из вашего рассказа, оставил, уходя на фронт, письмо с подробными объяснениями.

- Бабушка Лиля умерла, когда я был еще ребенком, поэтому судить о мотивах ее поведения я не берусь, - ответил Аркадий. – Зато я хорошо знал сына бабы Лили – дядю Колю, отца моего двоюродного брата. Именно дяде Коле предназначалось письмо, и он получил его от матери в положенный срок. Но моего дядю Колю нужно знать! Это был еще более анекдотический персонаж, чем человек в футляре. Он боялся всего на свете, приходил в оцепенение от малейшего обострения ситуации. Полагаю, тот факт, что он стал как бы незаконным владельцем ценного исторического документа, перепугал его до глубины души. Еще больше ужасала его та ответственность, которая легла теперь на его плечи. Насколько я знал дядю Колю, то могу держать пари, что он ни за какие коврижки не пустился бы на поиски сокровищ, хотя бы там лежали россыпи алмазов. Но он не осмеливался и отнести эти бумаги властям, боясь, что его накажут за то, что он не принес их раньше. По этой же причине он не решился их уничтожить. А вдруг кто-нибудь узнает, вдруг его вызовут и спросят: как же у тебя хватило совести сжечь такую бесценную реликвию, принадлежащюю народу! Дядя Коля был в панике. Он запретил матери упоминать когда-либо об этом конверте и, конечно же, никогда не говорил о нем своим сыновьям и другим родственникам. Старую подшивку «Огонька», в которой был замаскирован этот документ вместе с письмом, дядя Коля отнес на чердак и спрятал на дне картонной коробки, набитой старым хламом. - Аркадий развел руками. – Вот, собственно, и вся семейная история…

Мне оставалось лишь «расшаркаться» перед собеседником:

- Извините за этот затянувшийся невольный допрос, Аркадий, и огромное вам спасибо за то, что отвечали искренне. Могли ведь и послать меня подальше, и были бы по-своему правы. И все-таки лучше, что я услышал об этом именно из ваших уст. Я поверил в вашего дядю Колю, ибо и сам не раз встречал в жизни людей, которые боялись собственной тени.

Что ж, моя ловушка не сработала: Аркадий уверенно выдержал экзамен, быть может, сам о том не догадываясь.

Но я, со своей стороны, был только рад этому, о чем уже говорил.

- Ну, что, вы довольны? – угрюмо спросил Надыбин, когда, готовясь сесть в салон автомобиля, мы на несколько секунд оказались лицом к лицу.

- Теперь и я поверил, что Аркадий приведет нас к цели, - признался я.

- То-то же!

Глава 17. ТОНКОСТИ ВОСТОЧНЫХ ТИТУЛОВ

Пышных восточных титулов великое множество, голова может закружиться.

Вот лишь некоторые: хан, шах, падишах, шахиншах, султан, каган, хакан, халиф, тархан, эмир, бек, мирза…

Как тут не запутаться!

В Европе эти титулы воспринимаются многими как синонимы.

Однако между ними нередко пролегает целая пропасть.

Ханами в эпоху Тимура могли именоваться только потомки Чингисхана, представители «золотого рода».

Этот титул считался наиболее знатным, его нельзя было купить, заслужить, присвоить, украсть…

Он приобретался лишь по праву рождения.

Позднее, когда Тимур достиг зенита славы и могущества, нашлись придворные угодники, по наущению которых была составлена фальшивая генеалогическая схема, возводившая линию предков завоевателя к одному из близких родственников Чингисхана.

Тимуру хватило ума отправить в мусор эти сомнительные изыскания.

Он вполне довольствовался титулом «эмир» (по-арабски «амир»), принятом во многих мусульманских странах, но имевшим в разных местностях свои оттенки.

В военизированной державе Тимура этот титул чаще ассоциировался с понятием «военачальник, полководец». Эмиров было много. Но Тимур стал единственным великим эмиром, то есть, «великим полководцем», и гордился этим.

Если обрести ханский титул по одному только желанию, было невозможно ни при каких обстоятельствах, то отнюдь не возбранялось стать ханским зятем – «гурганом», для чего требовалось получить в жены ханскую дочь.

Что и осуществил Тимур, женившись на дочери хана Казагана, которую звали Сарай-Мульк-хатун.

Титул «гурган» также считался в высшей степени почетным, лишь одной ступенью уступая титулу «хан», и был предметом гордости того, кто его носил.

«Великий эмир» и «гурган» – в большинстве средневековых хроник с именем Тимура соседствуют именно эти два титула.

Детей от Сарай-Мульк-хатун у Тимура не было, но, она, как ханская дочь, всегда считалась старшей женой великого эмира, или, как ее называли в гареме, «старшей госпожой».

Правда, в 1397 году Тимур ввел в свой гарем еще одну ханскую дочь – Тукель-ханум, которая стала именоваться «малой госпожой».

Сам же Тимур после этого очередного брака фактически обрел статус «дважды гургана», что, вообще-то, мало кому удавалось.

Впрочем, Тимур не возражал, когда придворные астрологи именовали его «Сахибкиран», что означало «победоносный обладатель счастливого сочетания звезд».

Ведь это было чистой правдой: звезды всегда склонялись на его сторону!

Следует отметить и то обстоятельство, что Тимур, как это ни удивительно при его-то абсолютной власти, формально не являлся первым лицом в государстве. Еще бытовала монгольская традиция, и Тимур не стал ее отменять (это сделают его потомки), согласно которой на престоле в обязательном порядке полагалось восседать хану-чингизиду.

Тимур и посадил на трон «хана-бездельника», давно уже утратившего реальную власть, да и не претендующего на нее. Однако монеты чеканились с профилем этого хана, а его имя первым произносилось на пятничных молитвах.

По этой причине Тимур иногда называл себя «представителем обладателя престола» («сахиб-ат-тахт»).

Как это ни парадоксально, но похожий порядок, кстати говоря, существует нынче… в Европейском Союзе. В некоторых его странах президент («подставной хан») исполняет лишь представительские функции, тогда как вся полнота реальной власти принадлежит премьер-министру, канцлеру, главе парламента («великому эмиру»).

Аналогию уместно распространить также на многие современные монархии, и даже на бывший Советский Союз, в котором по конституции первым лицом государства считался Председатель Верховного Совета СССР, но бразды правления держал в своих руках генеральный секретарь ЦК КПСС.

Вот и Тимур был своего рода «генсеком» правящей военной партии.

Встречаются, тем не менее, старинные грамоты, под которыми стоит подпись «Тимур-хан».

Уже доказано, что все они являются фальшивками; Тимур никогда не называл себя ханом, да и придворным льстецам запрещал делать это.

В сочинениях, принадлежавших перу иранских и европейских хронистов, Тимура нередко называют также «султаном» и «падишахом» в значении «монарх».

А кастильский посол Руи Гонсалес де Клавихо, встречавшийся с восточным властелином в Самарканде незадолго до его китайского похода, именует его в своих известных записках совсем уж невообразимым титулом – «великий сеньор Тамурбек».

Сам Тимур пользовался «королевскими» титулами чрезвычайно редко, да и то лишь при внешних сношениях.

Один такой случай произошел в 1391 году, когда Тимур двинулся через казахские степи в поход на Золотую Орду, к Самарской излучине.

Где-то на середине пути он совершил странный обряд, до сих пор не разгаданный историками.

Поднявшись на вершину горы Улуг-таг, он осмотрелся с высоты, а затем велел высечь на запримеченном здесь же камне надпись на уйгурском и арабском языках, извещавшую о том, что «в год овцы султан Тимур отправился с двумястами тысячами воинов, имени своего ради, по кровь Тохтамыша хана».

Этот камень обнаружили только в 30-х годах прошлого века и отправили в Эрмитаж, где его можно увидеть и сегодня в одном из восточных залов.

Кстати говоря, в русских летописях завоеватель именовался как «некий царь Темур Аксак из восточной страны, из Синей Орды, из Самаркандской земли…»

На перстне Тимура был выгравирован полюбившийся ему персидский девиз «расти ва русти!» – «справедливость и сила!»

Этот же девиз украшал его личную печать.

Свое кредо великий эмир Тимур предпочитал пояснять на историческом примере:

«Мне рассказывали, что султан Махмуд Газневийский приказал поставить посреди равнины Газны камень. Так как лошади пугались этого камня, то султану доложили, что следовало бы убрать этот камень. Но султан отвечал: поскольку я приказал установить его там, где он стоит, то и не отменю своего приказания!»

При Тимуре все его распоряжения выполнялись незамедлительно и беспрекословно, пускай бы даже кому-то казалось, что они могут иметь пагубные последствия.

Потомкам великого эмира оставалось лишь мечтать о подобной степени исполнительности со стороны своих приближенных.

Итак, в своих владениях Тимур именовался, как правило, двумя титулами, которыми сам он дорожил в равной степени, - «великий эмир» и «гурган».

Его потомков стали называть «эмир-заде», то есть, «сын эмира», а сокращенно «мирза».

Титул «мирза» носил и Улугбек, как и десятки его двоюродных братьев, членов Семьи.

Вообще-то, настоящее имя Улугбека, полученное им при рождении, было Мухаммед Тарагай.

Между прочим, факту рождения этого младенца обязаны своими жизнями защитники крепости Мардин в Ближней Азии, которых Тимур уже готов был предать лютой казни за их отчаянное сопротивление.

И тут, когда палач уже ждал сигнала, прискакал, будто в голливудском фильме, гонец, сообщивший, что у Гаухар-Шад, жены Шахруха, родился мальчик.

Тимур, лелеявший мечту о переустройстве мира под эгидой своей Семьи, настолько возрадовался и возликовал, что не только помиловал обреченных защитников цитадели, но и велел вернуть им все отобранное имущество, а также сохранить за ними все гражданские права.

В практике «зачисток» Тимура этот случай стал единственным в своем роде.

Маленького Мухаммеда Тарагая тут же забрали у его матери, и в последующем он воспитывался при дворе великого эмира под надзором его главной жены Сарай-Мульк-хатун, ханской дочери.

Из внуков-ровесников, которые точно так же воспитывались при дворе в Самарканде, Тимур почему-то выделял именно этого мальчика. Едва тот вырос из пеленок, как великий эмир повелел, чтобы внук сопровождал его в царском обозе во всех походах, а еще позднее мог часами рассказывать ему о своем прошлом.

Заметив это, придворные, дабы угодить Тимуру, стали называть мальчика Улугбеком, то есть, «великим господином, или князем».

Возможно, поначалу такое прозвище имело легкий оттенок ироничности, но со временем оно закрепилось при дворе и сопровождало Улугбека до самой смерти, фактически став его именем, под которым он и вошел в историю.

Между прочим, мирза Улугбек еще в десятилетнем возрасте стал «гурганом» вследствие своей символической свадьбы с ханской дочерью, свадьбы, которую ему устроил предусмотрительный и заботливый дед.

* * *

И все же весной 1409 года собственное прозвище «Улугбек» – «великий господин, или князь» казалось 15-летнему честолюбивому царевичу, скорее, издевательским.

Ведь он, как и многие другие царевичи в Семье, мечтал о походах и сражениях, о богатой добыче и мировой славе, воображая себя вторым Тимуром.

Но пока, вместо этого, ему, любимому внуку великого деда, приходилось подчиняться указаниям двух своих опекунов-эмиров Шаха Малика и Шейха-Нуреддина.

Оба этих «маршала» Тимура в грош не ставили не только своего малолетнего, хотя и царственного подопечного, но и верховного правителя «тюфяка» Шахруха.

Они в два счета, опираясь на своих многочисленных сторонников в местных гарнизонах, овладели бы Междуречьем – Мавераннахром, если бы не их давняя взаимная вражда, которую поощрял еще великий эмир.

Первым не выдержал более энергичный и влиятельный Шейх-Нуреддин.

Уже в марте 1410 года, то есть, через считанные месяцы после отъезда Шахруха из Самарканда, он совершил, по сути, военный переворот и к середине мая овладел фактически всем Междуречьем, кроме столицы и нескольких крепостей.

Казалось бы, тут и конец власти Семьи, во всяком случае, в северной части державы.

Однако второй опекун – тоже авторитетный «маршал» Шах Малик поневоле занял сторону Улугбека.

Впрочем, пользы от этого было немного, ибо эмир, затеяв ответные боевые действия от имени Улугбека, проиграл решающую битву, и оба – юный государь и его опекун - вынуждены были искать спасения в ненавистном Герате.

Самарканд опять остался без законного правителя.

К чести его жителей, они закрыли ворота и не впустили в город войска мятежного эмира.

Опять началась долгая междоусобица с жаркими сражениями, предательствами и изменами, коварством и любовью, захватом заложников, неясными перспективами и переменчивым военным счастьем.

И все же ситуация постепенно менялась в пользу законного правителя.

Наконец, «гордиев узел» проблем разрубил, но по восточному варианту, эмир Шах Малик.

Он договорился со своим соперником о секретной встрече, устроив так, чтобы тот был убит своим же нукером.

Отрубленную голову Шейха-Нуреддина Малик возложил к ногам Шахруха, который как раз прибыл в Самарканд.

Но такая развязка не очень-то понравилась Шахруху, понимавшему, что влиятельные сторонники коварно убитого эмира начнут мутить воду в Междуречье.

Во избежание нежелательных осложнений Шахрух отправил Шаха Малика на службу в дальнюю провинцию.

Так уж совпало, что именно к этому моменту Улугбек достиг возраста совершеннолетия.

И вот сбылась его заветная мечта: он стал не опекаемым, а настоящим хозяином Самарканда!

Его переполняли смелые планы. Пусть сейчас он только «мирза», но вскоре он сам поведет армию в поход, и тогда все поймут, что он достоин называться «великим» безо всяких кавычек, как и его ставший легендой дед!

Глава 18. ГУР – ЭМИР

Может, нам просто повезло, но посетителей в этот день в мавзолее было совсем немного, так что мы могли спокойно бродить меж надгробных плит, вполголоса обмениваясь мнениями.

- Вот могила Улугбека, - с благоговением произнес Надыбин.

- Ошибаетесь, - ответил я. – Здесь, в верхнем зале, а мы с вами находимся именно в нем, представлены всего лишь так называемые парадные надгробья. А склеп с саркофагами расположен ниже, под нами. Причем, местоположение каждой могилы топографически привязано к каждому из парадных надгробий.

- Да-да, я знаю, - рассеянно ответил он.

- Посетителей туда не пускают, хотя, в принципе, можно договориться со служителем. Но сегодня, к сожалению, не получится. Я уже навел справки. Однако мы можем повторить попытку завтра, после возвращения из поездки.

- Вероятно, так мы и сделаем, - кивнул Надыбин.

- Обратите внимание: Улугбек похоронен в ногах Тимура, а сам Тимур похоронен в ногах своего духовного наставника сейида Бараке, который скончался за год с небольшим до него. Этот святой, как утверждали, умел творить чудеса. Тимур не случайно завещал похоронить себя в ногах сейида, уповая, что дух святого будет оберегать его прах от злодейских посягательств.

Внезапно я ощутил, что, по крайней мере, здесь, в мавзолее, могу быть гидом для моего спутника, и продолжал:

- Парадное надгробье Тимура, как видите, отличается от других. Оно изготовлено из цельного куска нефрита, точнее, из двух кусков, которые подогнаны друг к другу так плотно, что вся плита воспринимается как монолит. Этот нефрит, с которым, в свою очередь, также связано множество преданий, считают чудодейственным. За ним охотились китайские императоры, потомки Чингисхана, сам Тимур… В конце концов, камень нашел, привез из дальних мест и установил здесь в память о своем деде именно Улугбек. Между прочим, первым на покой Гур-Эмира покушался вовсе не Сталин, а «персидский Наполеон» Надиршах. В 1739 году его воины заняли Самарканд, который к тому времени переживал период упадка, превратившись в небольшое поселение, где обитало порядка тысячи семей. Надиршах приказал доставить знаменитую нефритовую плиту в свою столицу Мешхед, хвастливо говоря при этом: «Ныне мир, подобно шару, вертится в моей руке. Некто сделал себе гробницу из нефрита, мы же выделываем себе одну кольчугу из стали, другую из красного золота, осыпанного драгоценностями. Мы сделаем из нефрита пол и облицовку стены одного из святых зданий в нашей столице».

По другой версии, Надиршах полагал, что легендарная нефритовая плита имеет внутри тайник, в котором еще китайскими императорами были спрятаны самые отборные алмазы из индийских копей. Недаром же китайцы хотели выкупить этот нефрит за баснословные деньги, предлагая за него меру золота, превышавшую по весу сам камень.

Но, по мере того, как нефритовое надгробье приближалось к Мешхеду, Надиршаха охватывало всё большее смятение. Его самаркандский наместник писал, что по ночам над Гур-Эмиром наблюдается таинственное свечение. Однажды во сне к персидскому владыке явился дух Бараке и предупредил о страшной каре за допущенное кощунство.

Наутро Надиршах собрал придворных магов и астрологов и потребовал, чтобы те разъяснили ему суть ночного видения.

Как известно, астрологи и маги, кормившиеся возле восточных царей, преследовали в своей массе одну цель: угодить своими гороскопами властелину и получить очередную награду. Когда Надиршах грабил соседние страны и вывозил оттуда святыни, якобы тоже защищенные древними заклятьями, астрологи дружным хором твердили о благоприятном расположении светил. Однако теперь, едва заслышав о явлении духа Бараке, астрологи дрожащими голосами объявили шаху, что плиту следует вернуть на место.

Показательно, что Надиршах, который, в принципе, плевать хотел на советы своих прорицателей, тут же распорядился «везти нефритовый камень обратно в Самарканд от стоянки к стоянке и поместить на свое место, как было раньше».

Однако в точности «как было раньше» сделать не удалось. На одном из поворотов камень неожиданно сорвался с катков, искалечив нескольких рабов, покатился по крутому откосу и ударился о гранитную скалу, расколовшись на две части. При этом срез был идеально ровным. Взгляните на эту чуть заметную, тоньше паутинки трещину.

Поврежденное надгробье всё же довезли до Самарканда и установили в Гур-Эмире, придав ему по возможноти пероначальное положение.

Но избежать возмездия персидскому завоевателю так и не удалось.

Вскоре его счастливая звезда закатилась. Он стал терпеть неудачи, а еще через некоторое время погиб загадочным образом. Его нашли пронзенным копьем в собственных покоях, которые тройным кольцом охраняла испытанная стража.

- Любопытная история, - отозвался Надыбин.

- Кстати говоря, перед отъездом я сделал небольшую выписку о последовательности вскрытия могил, и, знаете, она косвенно подтверждает версию Аркадия. Вот, послушайте, - я достал из кармана бумажку: - 16-го июня – Мираншах, 17-го – Шахрух, 18-го – Улугбек, 19-го – Тимур и 24-го – Мухаммед-Султан. Но вот на что следует обратить особое внимание: именно 18-го июня у коллектива экспедиции выдался, пожалуй, самый напряженный день. Одновременно они работали по Улугбеку, вели подготовку к разборке плит над саркофагом Тимура, а также продолжали расчистку погребения Мираншаха. Представляете, какая здесь царила толчея! Умыкнуть документ при таком столпотворении было проще простого.

- Кажется, мы уже отмели все сомнения, зачем же снова твердить об этом, – крякнул Надыбин. Тем не менее, вполне удовлетворенный, похоже, моими выкладками, он тут же спросил: - А что с этим Мираншахом? Почему именно с его саркофагом возились так долго? Три дня подряд, если не ошибаюсь, да?

- Дело в том, что это захоронение оказалось единственным, которое не имело саркофага. Останки лежали в обыкновенной земляной яме, и грунт местами сильно осыпался.

- За что же ему такая немилость?

- Мираншах – это особый случай, вызывавший у исследователей повышенный научный интерес. Мало кто верил, что он тоже, как и Улугбек, подвергся процессу обезглавливания. А главное, оставались большие сомнения, что в названной могиле похоронен именно он.

- Да-да, я помню, вы касались этой темы. Ему тоже отрезали голову, кажется, под Тебризом, но шахидом он при этом не считался, так?

- Он считался павшим на поле боя. Но, повторяю, история его гибели расценивалась многими исследователями как еще одна легенда, связанная с тимуридами.

- А что там произошло? Я, к своему стыду, не знаю подробностей этой истории.

- По правде говоря, при изнеженности царевича, его смерть следует считать самой ужасной, хотя всякие сравнению по этой части, конечно же, выглядят некорректными.

- Как же он погиб?

- В период смуты, наступившей после смерти Тимура, Мираншах, чей удел находился на западе державы, с переменным успехом воевал против туркменского вождя Кара-Юсуфа и, по одной из версий, попал однажды к нему в плен, а тот велел отрезать пленнику голову старым азиатским способом. Знаете, что это такое?

- Н-нет… - слегка побледнел Надыбин.

- Победитель хватал левой рукой поверженную жертву за лицо, резким движением запрокидывал голову назад и сильным ударом ножа, воткнутого сбоку, перерезал горло, после чего отделял голову от шейных позвонков скользящими ударами того же ножа.

- Бр-р-р! – передернул плечами Надыбин.

- Однако именно эти подробности помогли через пять веков установить истину. Впрочем, об этом чуть позже. Итак, после расправы со знатным пленником Кара-Юсуф приказал водрузить отрезанную голову на копье и выставить перед стенами Тебриза, чтобы принудить горожан к сдаче, что вполне удалось. Однако, спустя какое-то время, одумавшись и опасаясь гнева усилившегося Шахруха, Кара-Юсуф велел отвезти с извинениями останки Мираншаха в Самарканд. Тело набальзамировали, зашили в кожаный мешок и отправили на осле с неким дервишем, не дав тому никакой охраны. А ведь расстояние между Тебризом и Самаркандом тянет на добрых две тысячи верст. Понятно, почему никто из более поздних историков не верил, что какой-то дервиш сумел довезти этот кожаный мешок, точнее, два мешка, ведь голова была зашита отдельно, до Самарканда через территории, охваченные войной и сумятицей. Принято было считать, что под видом Мираншаха в Гур-Эмире захоронен некто неизвестный, с целью соблюсти ритуал благочестия. Мало кто верил и в то, что Кара-Юсуф мог отдать приказ о расправе с Мираншахом столь варварским способом, да с последовавшим насаживанием его головы на копье. Правда, на этот счет имелось письменное свидетельство очевидца-европейца.

- Какое еще свидетельство?

- Жил на свете рыцарь бедный, - продекламировал я. – Был он родом из Баварии и носил имя Иоганн Шильтбергер. Юношей участвовал в крестовом походе против турок-османов. В битве под болгарским городом Никополем на Дунае султан Баязид Молниеносный наголову разбил крестоносцев. Тысячи попали в плен, в их числе Шильтбергер, который, однако, вскоре оказлся на султанской службе и даже гарцевал в свите турецкого владыки. Но через шесть лет непобедимый Баязид был наголову разбит Железным Хромцом в страшной битве при Анкаре. По некоторым сведениям, в этом сражении, одном из наиболее колоссальных за всю историю человечества, участвовало с обеих сторон до миллиона человек. И еще одна странная историческая параллель: именно на этой равнине под Анкарой много веков назад Помпей Великий разбил самого опасного врага Рима, царя Понта Митридата Евпатора.

Так вот, Шильтбергер снова попал в плен – такая уж, видимо, выпала ему планида, и был увезен в Самарканд, где вскоре влился в отряд наемников-европейцев при дворе великого эмира.

Через пару лет Тимур ушел в лучший из миров, а рыцарю Иоганну пришлось искать себе нового хозяина, правда, теперь у него была возможность выбирать.

Быстро сориентировавшись в обстановке вспыхнувшей междоусобицы, доблестный Иоганн, умевший держать нос по ветру, обосновался в Герате, у Шахруха.

Если вы помните, то старшим по возрасту тимуридом являлся в этот период Мираншах, который, правда, задолго до смуты был признан безумцем, а потому не имел никаких шансов занять престол. Однако он тоже включился в борьбу, но всего лишь за сохранение власти в своем маленьком уделе, который хотел у него отобрать Кара-Юсуф. Поскольку собственных ресурсов не хватало, то Мираншах попросил у младшего брата Шахруха подкрепления, тем самым признав его главенство. Шахрух послал ему большой отряд, в составе которого находился и бывший баварский крестоносец.

На стороне Мираншаха Шильтбергер участвовал в битве под Тебризом и, по своей доброй традиции, как вы уже, видимо, догадались, снова угодил в плен, став свидетелем расправы над своим новым господином.

Случилось это в апреле 1408 года в Южном Азербайджане.

Затем Шильтбергер еще два десятка лет скитался по Золотой Орде и, наконец, кружным путем добрался до родины, где отсутствовал 33 года. Он успел еще написать книгу воспоминаний, которую одни историки признавали с оговорками, другие не признавали вообще. В частности, наш Карамзин называл его мемуары неясными и путанными. Но всё-таки время от времени они переиздавались.

- Ага, я понял! – воскликнул Надыбин. – Экспедиция 41-го года подтвердила, что немец был прав? Или напротив, что он был неправ, раз Мираншаха похоронили без саркофага?

- Хотя вокруг самой экспедиции тоже сложилось немало небылиц и легенд, но то, что ученые провели ряд ценных научных исследований – неоспоримый факт. Наш знаменитый антрополог Герасимов, изучив пять черепов, доказал, что все они принадлежат представителям одного рода.

- Значит, дервиш всё-таки довез мешок, то есть, два мешка до Самарканда?

- Довез, как это ни фантастично. А еще Герасимов по повреждениям шейных позвонков пришел к выводу, что Мираншаха действительно убили старым азиатским способом, а позднее насадили его голову на копье, ибо на внутренней поверхности черепа сохранились характерные отметины. Вот и получается, что Шильтбергер в данном случае сообщил чистую правду. Этот, по сути, исторический детектив был все-таки разгадан спустя 533 года. А вот Шахрух, похоже, сомневался до конца, и потому велел захоронить останки предполагаемого брата хотя и в Гур-Эмире, но без устройства саркофага, достойного царевича.

- Подумать только, – благоговейно произнес Надыбин. - Сколько тайн и загадок переплелось в этом месте, где мы с вами сейчас стоим, дорогой Краснослав! Можно ли после этого удивляться, что в могиле Улугбека действительно находился древний документ? Однако я чувствую, что уже вполне проникся атмосферой истории. Не хотите выйти на свежий воздух?

- Охотно.

Через минуту мы снова оказались под голубым небом Самарканда.

Надыбин какое-то время молчал, погруженный в какие-то мысли.

- Вы утверждаете, что Мираншах принял более мучительную смерть, чем Улугбек, верно? – неожиданно спросил он.

- Аббас всё же отрубил Улугбеку голову одним ударом, мгновенно, - напомнил я. – Мираншаха же зарезали с расстановкой, как жертвенного барана.

- Одним ударом… - взор моего спутника затуманился. - Но Мираншах пал, как ни крути, от рук врага. А в истории с убийством нашего Звездочета фигурирует его родной сын, ведь так? Казнь, возможно, была мгновенной, не спорю, однако мы не знаем в точности, как долго длилось ее ожидание. И вообще, каково это, узнать в свой последний час, что тебя предала твоя родная плоть?! А ведь Звездочет, если я правильно понял, не таил зла против сына.

Мне показалось, что Надыбин говорил в эту минуту вовсе не об Улугбеке, и, кажется, я понимал, какую персону он подразумевает, считая, что его спутник ни о чем не догадывается.

- Вопрос о виновности Абдулатифа не так прост, как это принято представлять, - ответил я. - Этот парень вовсе не был тупым мракобесом, каким его нередко изображали в прежние времена. Он был отважен, сообразителен, неплохо разбирался в государственных вопросах, имел хорошее образование и несомненный талант стратега. И вот какой пассаж - он тоже увлекался астрономией! Мог бы стать помощником своему отцу, продолжателем его дела. Ведь Улугбек, как я уже говорил вам, планировал добровольно передать ему власть, а позднее совместно заниматься изучением звездного неба. Но нашлись люди, сумевшие настроить неглупого парня против отца. Примирение стало невозможным. Но это долгая история. Вернемся к ней как-нибудь в другой раз.

- Да, - вздохнул Надыбин. – Это классический сюжет, когда рядом с тобой есть кто-то, кто выдает себя за твоего друга, а на деле желает тебе зла…

- Увы, но такой мотив нередко повторяется в судьбах типичных Звездочетов.

- Ладно, пойдемте к Регистану, очевидно, это там, - он указал на минареты, что возвышались над строениями. – Мы с вами должны посетить Медресе Улугбека, во дворе которого он был захоронен после злодейского убийства, и еще раз отдать дань его светлой памяти.

- Между прочим, место расположения обсерватории Улугбека лежит в том же направлении, правда, значительно дальше Регистана, - оказалось, что роль гида все же мне по плечу.

- Ну, так ведите! – воскликнул мой спутник.

* * *

Мы бродили по Самарканду до ранних сумерек, пока в какой-то момент не почувствовали себя уставшими и голодными.

Надыбин предложил поужинать в ресторане при нашей гостинице, сославшись на слова Аркадия, что там отличная восточная кухня.

Кто бы возражал!

Мой Звездочет бросился к обочине и принялся отчаянно махать руками, пытаясь остановить свободную машину.

Вскоре ему это удалось, и он махнул мне рукой:

- Садитесь!

Открыв дверцу, я уже занес ногу в салон и тут машинально бросил взгляд на противоположную сторону улицы.

Там на каком-то мраморном крыльце стоял пожилой, но крепкий абориген в белой рубашке и черных брюках, чем-то в своем облике напоминавший актера Чарльза Бронсона. Пристально, я бы даже сказал, с сосредоточенным интересом он смотрел в нашу сторону. Но не на меня.

Я уже собирался указать на него Надыбину, но тут притормозивший автобус загородил своими габаритами незнакомца, да и мой спутник продолжал торопить меня.

А что, собственно говоря, случилось? Мало ли на ком может остановиться чей-то случайный взгляд?

Когда наша машина тронулась, я выглянул в боковое окошко, но незнакомца уже и след простыл.

Я, кажется, говорил, что у меня отвратительная память на имена и числа. Зато характерные лица, даже случайно выхваченные из толпы, я иной раз запоминаю надолго, если не навсегда.

Этого «Чарльза Бронсона» я запечатлел в своей памяти так прочно, будто высек его там из камня.

И вот что еще: всё мое благодушие испарилось неведомо куда, уступив место смутной тревоге, хотя вроде бы ничего особенного не произошло.

Однако Надыбину я пока не стал ничего говорить.

ГЛАВА 19. ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ СТАРОЙ КНИГИ

Начиная с первых дней мая 1941 года, древний Самарканд – ровесник Рима гудел, словно растревоженный улей. По городу, особенно по старой его части, перекатывались две волны странных слухов, взаимно дополнявших друг друга.

Первая волна касалась работ, которые проводила экспедиция Академии наук Узбекистана в мавзолее Гур-Эмир, где находились захоронения грозного завоевателя Тимура и некоторых из его наследников и приближенных. Никто в городе так и не знал толком, что именно ищут ученые мужи в старых могилах.

Одни говорили, будто за 500 с лишним лет своего существования фундамент мавзолея сильно обветшал и нуждается в ремонте, а для этого, мол, нужно сначала вскрыть гробницы. Другие утверждали, будто в захоронениях оказались неизвестные рукописи Алишера Навои, 500-летний юбилей которого как раз собирались широко отмечать, и потому, мол, ради интересов науки Москва распорядилась поднять мраморные надгробья. Третьи уверяли шепотом, что истинная причина – в сокровищах. Дескать, под гробницей великого эмира расположено огромное тайное подземелье, в котором Тимур еще при жизни спрятал самые богатые свои трофеи, и теперь, мол, Сталин решил достать их и пустить в хозяйственный оборот.

Вторая волна слухов вращалась вокруг фигур трех седобородых аксакалов, которые будто бы появлялись то в одной, то в другой чайхане старого города. Якобы имелись достойные доверия свидетели, лично наблюдавшие, как эти старцы садились неспешно за дастархан, заказывали по чайнику зеленого чая, затем доставали из хурджуна старинную книгу в потертом кожаном переплете и принимались поочередно читать нараспев из середины некую притчу.

В этой притче, утверждали свидетели, чьи имена так и остались неизвестными, шла речь о событиях из времен Тимура, а также последующих веков.

Пожалуй, имеет смысл рассказать подробнее о том, что же именно взволновало рядовых самаркандцев, поверивших в предостережение, содержавшееся в книге, которую носили с собой седобородые мудрецы.

Якобы Тимур в последние годы своей жизни много размышлял о том, куда потекут события после его смерти не только в созданной им державе, но и во всем подлунном мире, - с этого места начиналось чтение в каждой чайхане, которую посетили старики.

Великий эмир опасался, говорилось далее, что найдутся безумцы, которые попытаются осквернить его прах, не осознавая, что вместе с его останками в могиле упокоился на отмеренный срок дух большой войны.

Тимур, как известно, преклонялся перед памятью Чингисхана, считая великого кагана своим учителем и образцом для подражания. Знал Тимур и о том, что Чингисхан завещал похоронить себя после смерти в степи, а затем прогнать над могилой табуны лошадей, чтобы те вытоптали всё вокруг, дабы в последующем никто и никогда не смог бы приконуться к его праху. Но сам Тимур не мог рассчитывать на подобный способ похорон, ибо в его владениях уже господствовала мусульманская традиция траурного обряда, согласно которой правоверных хоронили в гробницах.

И всё же Тимур нашел неподкупных «стражей», способных надежно защищать его будущую усыпальницу вплоть до Страшного суда.

Одним из наиболее близких к нему людей был его духовный наставник, сейид (то есть, потомок пророка Мухаммеда) Барака (или Береке). Это был высокообразованный человек, овладевший всей античной премудростью. Кроме того, Барака слыл ясновидящим. Он умел творить чудеса и поддерживал невидимую связь с тем миром, куда нет ходу простым смертным. Люди верили, что Барака может летом сковывать реку льдом, а зимой одним лишь взглядом выращивать на лозе виноград. Этот святой умел также раздваиваться, одновременно показываясь в двух и даже трех разных местах. Говорили также, что Барака знает некое слово, произнеся которое, он делает неприступной любую, пускай даже ветхую обитель.

В марте 1403 года неожиданно умер в молодом возрасте любимый внук Тимура Мухаммед-Султан, которого великий эмир собирался объявить своим наследником. Глубоко потрясенный и опечаленный Тимур построил для погребения внука величественную гробницу Гур-Эмир, рассчитывая, что со временем и сам упокоится в ней, но, не подозревая, что это случится совсем скоро.

Когда заложили фундамент, то Барака произнес над ним оберегающее заклинание, завершив его тем самым словом, которое было ему сообщено свыше. А в скором времени, в 1404 году, будто выполнив свое предназначение в жизни, Барака и сам ушел в мир иной.

Тимур почувствовал, что и его смертный час близок (хотя по-прежнему верил, что высшие силы позволят ему совершить поход в Китай). Он распорядился похоронить Бараку во временной гробнице, велев позднее, когда уйдет из жизни он сам, перенести прах святого сейида в Гур-Эмир. Тимур был уверен, что не только магическое заклятье, но и бессмертный дух Бараки будет защищать гробницу от недобрых посягательств.

Предчувствие не обмануло грозного эмира, говорилось далее в старинной книге. 18 февраля 1405 года он скончался вблизи города Отрара в самом начале давно задуманного похода в Китай.

Но даже двух неусыпных «стражей» гробницы Тимуру, очевидно, показалось при жизни мало. Он завещал своему сыну Шахруху и своему внуку Улугбеку найти чудодейственный нефритовый трон, изготовить из него надгробье, которое и установить в Гур-Эмире над его могилой.

Среди потомков Чингисхана было широко известно предание о темно-зеленом нефритовом камне.

Изначально огромная нефритовая глыба покоилась во дворце китайского императора и почиталась, как священная реликвия.

Чингисхан завладел ею и увез в свою ставку, но распорядиться сокровищем не успел.

После смерти монгольского «сотрясателя вселенной» камень оказался у его второго сына Чагатая, или Джагатая, который правил землями, включавшими Мавераннахр.

Один из потомков Чагатая перенес свою столицу в город Карши и велел высечь из нефритовой глыбы трон. Китайский император неоднократно пытался выкупить эту реликвию у монголов, но ханы почему-то так и не согласились на эту вроде бы выгодную для них сделку.

Тимур, очевидно, со слов своих духовных наставников, знал о чудодейственной силе камня и стремился завладеть им.

Однако упорные поиски не дали результата, и Тимуру невольно пришлось возложить эту задачу на сына и внука.

Наконец, Улугбек, совершивший в 1424 году удачный поход в Моголистан, привез с собой в качестве драгоценного трофея легендарную плиту.

Реликвию везли в Самарканд на катках. Впереди двигались специальные отряды, которые тщательно выравнивали дорогу.

Лучшие самаркандские мастера изготовили из трона отполированное надгробье прямоугольной формы и выгравировали на нем арабской вязью подобающее изречение.

Плиту из темно-зеленого нефрита разместили в верхнем зале, в точности над могилой Тимура.

Так в Гур-Эмире появился «третий» страж.

В саркофаге Тимура заключена частица беспощадного духа войны, говорилось далее в книге, которую читали нараспев аксакалы. Стоит поднять ряд тяжелых плит, и этот дух вырвется на волю! Тогда не пройдет и двух суток, как мир будет повергнут в пучину горя, страданий и крови.

Закончив чтение, старики исчезали неведомо куда вместе со своей книгой. Никто, даже из тех, кто лично видел их, не мог толком вспомнить их лица. Просто три седобородых аксакала в тюбетейках и длинных белых рубахах.

Слухи постепенно докатились и до европейской части города, но носили уже иной характер. В них фигурировало имя известного самаркандского инженера М.Ф.Мауэра. Вообще-то Мауэр прославился своим уникальным проектом, по которому в 1932 году на площади Регистан был выпрямлен сильно наклонившийся и уже находившийся под угрозой падения правый передний минарет Медресе Улугбека.

Но сейчас говорили о его опытах, которые он проводил в Гур-Эмире еще в 1925 году. В тот период Мауэр утверждал, что в ходе исследований приборы зафиксировали наличие в могиле «парамагнитного тела, видимо, остатков гроба, а может, и других предметов».

Мауэр даже сумел увлечь своими выводами известного в Средней Азии историка М.Массона, который в 1929 году подал в Совнарком Узбекистана записку, предлагая вскрыть захоронение средневекового завоевателя.

Но в дальнейшем и Мауэр, и Массон с удивительным единодушием отстранились вдруг от этой идеи. Мауэр вдруг принялся утверждать, что он ошибочно истолковал показания приборов. А ведь он был знающим, опытным инженером.

По слухам, обоих энтузиастов заставили отречься от их планов.

Но времена изменились, и старой записке М.Массона власти неожиданно дали ход. По тем же слухам, это случилось потому, что в Москве решили, будто в гробнице могла находиться то ли сокровищница, то ли знаменитая сабля Тимура, приносившая военную удачу полководцу. И вот сейчас, мол, когда Гитлер захватил уже всю Европу, эта сабля еще могла сослужить верную службу.

А то, что газеты пишут насчет рукописей Алишера Навои – просто отговорка, адресованная легковерным гражданам. Ведь нетрудно подсчитать, что когда родился Навои, то Тимур давно уже лежал в могиле. Когда же хоронили Улугбека, то Навои исполнилось всего-то восемь лет. При этом Улугбек был последним из тимуридов, обретших упокоение в Гур-Эмире. О каких рукописях могла идти речь!

Ясно, что могилу вскрывают ради поиска сокровищ!

А еще по всему Самарканду – и в махаллях, и в новых кварталах говорили о том, что иногда по ночам над Гур-Эмиром на короткое время стало появляться таинственное свечение.

Молва утверждала, что, начиная с 16 июня, когда археологи приступили к вскрытию захоронений, проведению работ сопутствовали странные события, словно направляемые всемогущей волей. В сводчатом кирпичном склепе сам по себе гас, а затем включался свет, но электрик экспедиции так и не мог понять, в чем причина этих неполадок. Вдруг ни с того ни с сего отказывала лебедка. Рабочие внезапно испытывали приступы удушья, им слышались голоса…

Так или иначе, но работы продвигались.

Ранним утром 19 июня экспедиция приступила к непосредственному вскрытию гробницы Тимура.

Прежде всего, сняли надгробье – грубо отесанную массивную плиту серого известняка, поверх которого на ганчевом растворе была укреплена тонкая плита оникса с посвятительной надписью. Это надгробье позднее взвесили, в нем оказалось 240 пудов.

Под известняковой плитой лежал толстый, десятисантиметровый, слой ганча.

Рабочие приступили к его осторожной зачистке.

В этот момент по ступенькам, ведущим сверху, сбежал молодой, но уже известный в республике кинооператор Малик Каюмов, прикомандированный к экспедиции от Ташкентской киностудии. Он передал руководителю экспедиции, профессору Кары-Ниязову, что перед мавзолеем стоят три аксакала, которые говорят о каком-то сообщении чрезвычайной важности.

Профессор подал знак остановить работы и поднялся наверх.

Как раз в это время к мавзолею подошел известный писатель, классик таджикской литературы Садриддин Айни со своим 13-летним сыном Камалом. Айни не был членом экспедиции, но, проживая в тот период в Самарканде, живо интересовался ходом ведущихся работ и регулярно приходил к Гур-Эмиру для общения с учеными. Вот и сегодня он не мог не придти, зная, что состоится вскрытие главного захоронения.

Здесь же, неподалеку от входа, стояли три аксакала, точно такие, какими их описывала молва, – седобородые, в тюбетейках и длинных белых рубахах.

Один из стариков достал из хурджуна книгу в кожаном переплете и вручил ее Каюмову, очевидно, видя в нем посредника. Затем аксакал добавил примерно следующее: вскрывать могилу великого эмира нельзя! Там покоится дух большой войны, и если его выпустить на свободу, то не пройдет и двух полных суток, как начнется страшная битва с неисчислимыми жертвами. Об этом ясно написано в этой древней книге.

Кинооператор пробежал глазами по развернутой странице, затем передал книгу Кары-Ниязову.

При этом, как вспоминал позднее сын писателя, Каюмов держал книгу вверх ногами. Очевидно, он не знал фарси, а книга была написана именно на персидском языке.

Профессор почти сразу передал книгу Айни, который слыл знатоком древних рукописей и манускриптов.

Вместе с тем, профессор выглядел крайне встревоженным. Казалось, он готов был остановить работы, чтобы, по крайней мере, проконсультироваться с властями.

Садриддин Айни, пробежав глазами страницу, внимательно перелистал книгу, осмотрел ее переплет, затем сказал:

- Эта книга называется «Джунг-нома» и представляет собой сборник легенд и преданий о временах Тимура. Не могу назвать ее древней. Она выпущена не более века назад. Притом, предостерегающая надпись сделана от руки на полях, вот, видите? Очевидно, ее оставил какой-нибудь впечатлительный читатель…

Кары-Ниязов с облегчением вздохнул:

- Надо продолжать работу!

Книгу вернули старикам.

Профессор обратился с каким-то вопросом к Айни, а когда через минуту огляделся, аксакалов и след простыл.

Снятие слоя ганча отняло довольно много времени. Еще ниже оказалось пять продолговатых массивных плит известняка, уложенных в поперечном направлении и плотно пригнанных друг к другу.

Собственно говоря, под ними и находилась погребальная камера с гробом «сотрясателя вселенной».

Плиты снимали уже поздней ночью. Сводчатый кирпичный склеп был озарен светом ярких «юпитеров». Каюмов, вооруженный кинокамерой, фиксировал каждое действие рабочих, каждый шаг ученых.

В работе экспедиции принимал деятельное участие известный антрополог, профессор М.М.Герасимов, которого называли фактическим руководителем коллектива исследователей. Он воссоздал позднее по черепам скульптурные портреты Тимура, Улугбека, Шахруха и Мираншаха.

По воспоминаниям Герасимова, внутри гробницы находился деревянный гроб из арчи, доски которого были скреплены железными, четырехугольными в сечении, коваными гвоздями с большими шляпками. Но железо настолько проржавело, что уже не могло считаться металлом и не магнитилось.

Едва гроб открыли, как все присутствующие ощутили резкий, опьяняющий запах, от которого кружилась голова.

Об этом же писали позднее и Кары-Ниязов, и Каюмов.

Правда, этот дурманящий запах они связывали со снадобьями и смолами, которые использовались для бальзамирования тела Тимура.

Но, быть может, из гроба всё же вылетело и нечто неведомое?

Прошло немногим более двух суток, и началась страшная война…

* * *

А ведь книга-то была, причем, вовсе не какая-то там дешевая «Джунг-нома»!

В заметке, озаглавленной «Раскопки гробницы Тимура», и опубликованной в газете «Правда» 18 июня 1941 года (а значит, написанной, скорее всего, накануне, 17 июня), читаем:

«К концу дня в Гур-Эмир один из местных жителей приносит чудесно сохранившуюся книгу – современницу Шахруха. Это – редкий рукописный сборник произведений Низами и других поэтов. Рукопись выполнена в 1438 году на шелковой бумаге. Изумительны заставки, сделанные ослепительно яркой ляпис-лазурью. Книга заключена в переплет из кожи с тиснением из червонного золота».

Шевердин в «Правде Востока» отзывается об этом же эпизоде почему-то лаконичнее, сообщая лишь о том, что некий местный житель передал секретарю юбилейного комитета Навои старинную книгу, которая тут же была приобретена для музея.

Что-то мне сомнительно, чтобы будущий маститый писатель, наблюдательный и хорошо информированный журналист, так сдержанно отнесся к столь интересному факту.

Полагаю, этот абзац репортажа сильно сократили в редакции либо в кабинете цензора.

Быть может, не названный местный житель не просто принес старую книгу, но и сообщил о содержавшемся в ней предостережении?

Кто был этот человек, обладавший рукописным фолиантом, сохранившимся на протяжении полтысячелетия практически в идеальном виде, то есть, «чудесно», как указывал корреспондент главной партийной газеты?

Какова дальнейшая судьба этой книги?

Ни в одном источнике, ни у одного автора я более не находил никаких упоминаний о ней.

Эта уникальная рукописная книга, выполненная через 33 года после смерти Тимура, будто в воду канула!

Глава 20. ЗЕРАФШАНСКИЙ ХРЕБЕТ

Как и уславливались, мы начали свой путь к старинной сокровищнице с первыми лучами солнца.

Аркадий, взявший на себя всю подготовку к путешествию, справился со своей миссией, похоже, неплохо.

Мне показалось, что наш провожатый немного нервничает, но, с другой стороны, было бы странным требовать от него в такую минуту олимпийского спокойствия.

Да и мы с Надыбиным буквально не находили себе места от нараставшего томления.

Перед стартом Аркадий провел короткий инструктаж.

Он объявил, что поедет впереди на первой машине, мы же с Надыбиным должны следовать за ним, держа разумную дистанцию. Ехать будем по шоссе в юго-восточном направлении, по маршруту древних караванных троп, что вели в Герат. Примерно через час езды за поселком Тайлак свернем с асфальта в горы. По горным дорогам, заброшенным много лет назад, будем ехать еще часа полтора-два или чуть больше. Таким образом, путешествие в оба конца с осмотром интересующего нас объекта займет часов семь-восемь. Если, конечно, не произойдет ничего экстраординарного.

- Скажите, Аркадий, а мы будем проезжать знаменитые ворота Тимура? – спросил Надыбин.

- Я не в курсе, - даже растерялся тот.

- Ворота Тимура расположены в теснине Нуратинского хребта, - сказал я, - а это к северо-западу от Самарканда, то есть, в противоположном направлении.

- Ах, вот оно что! – воскликнул Надыбин. – А я искал их вчера два часа на карте к югу от Самарканда, и всё удивлялся, что не могу найти. – Он поочередно посмотрел на нас и прокашлялся: - Что ж, по коням!

Вскоре город остался позади.

Далеко на горизонте перед нами поднимались кряжистые торцы Туркестанского и Зеравшанского хребтов, в узкую долину между которыми вела дорога.

Солнце только-только выплывало из-за гор, но всё небо уже окрасила нежная голубизна, день обещал быть жарким.

По обе стороны дороги тянулись возделанные поля, вроде бы все совершенно плоские и обильно орошаемые, но даже отсюда было видно, что дальше, у предгорий, они переходят в обширные каменистые пустоши.

Честно признаться, меня чувствительно клонило в сон. Я бы охотно вздремнул, запрокинув голову на спинку сидения, но было неловко перед Надыбиным, который являл собой типаж этакого никогда не сдававшегося искателя. «А, ну-ка, песню нам пропой, веселый ветер»…

Гадая, в какую именно точку открывшегося пейзажа приведет нас караванщик, я заметил:

- Странно всё-таки, что из множества доступных ему вариантов мирза выбрал тайник, расположенный вдали от города.

- Про какие варианты вы опять толкуете? – искоса глянул на меня Надыбин.

- Как – про какие? Известно, что в Голубом дворце – резиденции Тимура, существовал целый лабиринт подземных помещений и ходов, где имелись и особые потайные комнаты, о которых знал в свое время только великий эмир, и которые он, надо полагать, успел показать внуку. Кроме того, вокруг своего любимого Самарканда Тимур возвел целое ожерелье пригородных садов с дворцовыми постройками, где также имелись тайники, о которых Улугбек не мог не знать. Какая же нужда была увозить книги куда-то в горы, в пещеру, доступную случайному путнику?

- Ну, вот, опять заладили, – сердито засопел Надыбин. – Сами же втолковывали мне, что он предчувствовал свое поражение и был готов добровольно отречься от престола в пользу сына. Но если так, то он ведь понимал, что тем самым лишится возможности взять что-либо из дворцовых тайников, пускай даже о них было известно ему одному!.Он уже не мог войти внутрь, не мог послать туда доверенное лицо. Гарантированно забрать библиотеку можно было лишь из надежного тайника, расположенного в необитаемой местности, да и то не сразу. Для меня лично нет никаких сомнений в том, что библиотека была увезена в горы. Да, именно в горы! – с нажимом повторил он.

Единственно из чувства противоречия я начал с ним спорить:

- Был еще один подходящий вариант, притом, самый, пожалуй, удобный. Если не всю библиотеку, то уж самые необходимые для астрономической работы книги Улугбек, наверняка, хранил не во дворце, а в обсерватории, от которой, увы, к нашему времени почти ничего не осталось, как вы вчера сами могли убедиться. Обсерватория была построена на невысоком одиноком холме, своего рода скалистом островке среди зеленого моря садов и полей. С этим холмом связана любопытная легенда, возникшая еще задолго до воцарения не только Улугбека, но и Тимура. Согласно легенде, этот холм, называемый Кухак, что в переводе означает «Горка», когда-то находился в Сирии. Однажды, еще за тысячу лет до великих потрясений, на Самарканд напали враги, разграбившие перед этим другие города Междуречья. Силы были неравны, и изнемогавшим в битве самаркандцам не оставалось ничего другого, как вознести к небу горячие молитвы. И небо услышало их мольбу! По воле Всевышнего «Горка» прилетела сюда по воздуху и обрушилась на врагов, похоронив под собой всю их армию, вплоть до последнего человека. «Горка» была очень тяжелой, потому что в ее недрах таилось много золота и серебра. Пытаясь со временем добраться до чужеземного сокровища, местные жители перерыли все склоны холма. Неизвестно, нашли ли оно золото, да и кто же скажет о своей удаче. Однако оказалось, и это уже не легенда, что в «Горке» залегали целые пласты превосходной горшечной глины, извести и кремня. Добывая эти материалы, ремесленники перерыли всю толщу горки причудливыми ходами, коридорами и колодцами. Можно утверждать, что после того, как Улугбек распорядился поднять на холме Кухак обсерваторию, строители, возводившие фундамент, и землекопы, рывшие огромную траншею для подземной части квадранта, наткнулись на часть этих заброшенных ходов. Одним из «прорабов» на стройке был Али Кушчи. Он, несомненно, доложил правителю о найденном лабиринте, и Улугбек, скорее всего, распорядился о том, чтобы был устроен подземный тайник с секретным подземным же выходом за пределы холма непосредственно под обсерваторией. В те времена так было принято: всякое капитальное сооружение имело подземный тайник и соответствующий выход на поверхность где-либо в стороне. Поэтому, любезный Михаил Викторович, Улугбеку, как я полагаю, исходя из логики событий, в принципе ничего не надо было прятать далеко. Оставалось лишь спустить книги из библиотеки обсерватории в тайник под ней же, а затем дождаться удобного часа, и вывезти книги за пределы города.

- Не могу с вами согласиться, дорогой друг, – отрезал Надыбин. – То есть, тайник под обсерваторией, может, и существовал, но о нем, наверняка, знало много народу, что низводило степень его надежности до нуля.

- Что ж, возможно, вы и правы… - Чтобы он, наконец, отвязался от меня, я решил немного польстить его самолюбию: - Я смотрю, вы времени даром не теряли. Проштудировали некоторые источники. И как только вы всё успеваете?

- Да, в последние дни, не без вашего участия, я узнал много нового для себя, - он попался на заброшенный мной крючок. – Серьезные работы, которые я успел просмотреть, свидетельствуют, что книги могли быть спрятаны только в горах! – отчеканил он, явно воодушевленный подкрепляющими его мечту выводами. – Только в пещере, о которой знали двое – Улугбек и Кушчи.

- Ладно, пещера так пещера, - согласился я.

- Конечно, в канун решающей схватки за власть у самого Улугбека не было времени, чтобы лично вести караван с книгами в горы, тут вы правы, мой друг, - никак не мог угомониться он. - Но, по счастью, в его окружении был человек, которому он мог доверить эту секретную миссию. Али Кушчи… А ведь вы обещали рассказать мне об этом человеке подробнее. – Он снова искоса глянул на меня: - Ну, как вы только можете дремать в столь торжественную минуту. Встряхнитесь, мой друг, и начинайте свой рассказ прямо сейчас, пока мы движемся к цели.

- Такое повествование потребует сосредоточенности, что подразумевает бодрое состояние духа, - парировал я. - Вряд ли сейчас у меня получится. Давайте отложим эту тему до вечера, когда, возможно, влекущая нас версия предстанет перед нами в несколько ином свете.

- Что ж, в ваших словах есть резон, - кивнул он.

Надыбин на какое-то время угомонился, и мне удалось подремать.

Но вот сквозь полузакрытые веки я заметил, что джип Аркадия притормозил у обочины. Следом и сам Аркадий выбрался из машины, делая нам знаки остановиться.

Неужели доехали до поворота в царство камней и рытвин?

Надыбин припарковался рядом.

- Сейчас будем сворачивать, - объявил Аркадий, указывая в сторону близких уже предгорий, окаймленных полосой густого тутовника. – Перед нами Зерафшанский хребет. - Он вздохнул: - К сожалению, утро совсем безветренное.

- Что же тут плохого?

- Дело в том, что нам предстоит проехать по участку, покрытому пухляком – слоем тончайшей пыли. Сразу же за моим джипом поднимется целое облако взвеси, которое в отсутствии ветра будет долго висеть в воздухе. К сожалению, держать большую дистанцию мы не сможем, иначе попросту потеряем друг друга из виду, ведь тут за каждой скалой две, а то и три развилки. Поэтому через каких-нибудь пять минут весь ваш салон будет наполнен клубящейся пылью. Поднятые стекла не помогут, пыль все равно найдет лазейки, а вы вдобавок будете задыхаться от жары.

- Ладно, спасибо, что предупредили. Как-нибудь перетерпим это неизбежное зло, - крякнул Надыбин.

- Вы верно заметили – неизбежное зло, - смущенно улыбнулся Аркадий. – Но, быть может, не имеет смысла страдать от него вам обоим? Если Краснослав пересядет ко мне, то, по крайней мере, он наглотается пыли меньше.

- Ничего, как-нибудь перетерплю, - не очень уверенно повторил я фразу Надыбина.

- А, по-моему, Аркадий высказал весьма разумное предложение, - возразил мне Звездочет. – И в самом деле, Краснослав, давайте-ка пересаживайтесь в первую машину. Ваша самоотверженность нам еще пригодится. Но в другой ситуации.

- А как же вы? – спросил я из вежливости.

- Это всё семечки, пустяки! – отрезал он.

- Кто бы спорил? – я пожал плечами и перешел в джип Аркадия.

Хлопнули дверцы.

Аркадий просигналил и, тронувшись с места, съехал по откосу на едва приметную колею.

Глава 21. ПЕРВЫЙ ПОХОД

Напрасно Улугбек так радовался якобы обретенной свободе.

Отец прислал вместо Шаха Малика другого «управляющего» – брата своего доверенного визиря Хавафи, и тот точно так же повсюду совал свой нос и распоряжался делами по собственному усмотрению, без оглядки на молодого государя.

Но Улугбек был уже не мальчик.

Он достиг того возраста, в котором его дед отлично обходился без опекунов.

Так отчего бы и ему, Улугбеку, не заявить во весь голос о своих правах и притязаниях? Отчего бы не продемонстрировать перед подданными, да и отцом тоже, свою воинскую доблесть?

А для этого и нужно-то всего лишь выступить в поход и сразиться с врагом.

Надо одержать красивую, блистательную победу, и тогда отец поймет, что его старший сын повзрослел, и перестанет досаждать своей навязчивой опекой и ставить в пример свою выжидательную осмотрительность.

Улугбек ничуть не сомневался в своих военных талантах и даже надеялся втайне, что по масштабу они ничуть не уступают дедовским.

Что же касается военной науки, то разве он, Улугбек, не постиг ее секретов в должной степени, разве его не воспитывали как воина, и разве он не владеет всеми видами оружия?

В течение пяти последних лет жизни великого эмира, Улугбек неотлучно находился в его лагере.

Сначала дед пожелал, чтобы Улугбек сопровождал его в индийском походе, правда, отослал домой из Кандагара, поскольку малыш плохо переносил местный климат. Зато позднее, все четыре года похода в Малую Азию, похода, венцом которого стала победа над Баязидом Молниеносным, Улугбек был рядом с дедом.

Затем Тимур взял его с собой в свой последний поход на Китай.

Конечно, Улугбек был тогда еще слишком мал, чтобы даже думать об участии в сражениях, но он отлично помнил наставления деда о секретах, ведущих к успеху, о тонкостях военного искусства, о роли осадных машин, об управлении огромными массами пехотинцев и всадников, о правилах нападения и защиты…

Уже после смерти деда Улугбек беседовал со многими эмирами, сражавшимися под началом Железного Хромца, читал труды придворных историков, написанных по указанию Тимура и проверенных им лично…

Нет, Улугбек считал себя вполне созревшим для блестящей карьеры на военном поприще.

Оставалось лишь выбрать цель для первого решительного дела.

Впрочем, о чем тут было особо размышлять?

Фергана с окрестностями входила в его, Улугбека, владения, хотя ее правителем Шахрух поставил в последние годы царевича Ахмеда, сына Омар-шейха и внука Тимура, то есть, его, Улугбека, двоюродного брата.

Очевидно, по причине своей родовитости, Ахмед не желал признавать себя вассалом Улугбека, отзывался о нем пренебрежительно и не слал налогов в казну.

Разве, преподав Ахмеду хороший урок, он не повысит свой авторитет по всему Междуречью?

Поначалу Улугбек решил воспользоваться методом, который совсем недавно применил его бывший опекун Шах Малик.

Молодой правитель направил Ахмеду послание, в котором потребовал от того срочно прибыть в Самарканд «на важное совещание».

План был прост: едва Ахмед появится, схватить его, заковать в кандалы и бросить в подземелье, а там и казнить.

Но Ахмед, похоже, разгадал ловушку и не приехал.

Что ж, оставалось применить силу.

Но действовать надо быстро и напористо, чтобы отец не узнал раньше времени и не успел бы вмешаться в эти планы.

Весной 1414 года Улугбек, в точности следуя тактическим установкам деда, повел войска на Фергану.

Впереди двигалась разведка, ведомая надежными проводниками.

Достигнув Нуратинского хребта, прошли через тесное ущелье, именуемое в народе «Воротами Тимура». Это был своеобразный каменный коридор, ведущий в долину, откуда открывались пути во все стороны – в Фергану, в Моголистан, в северные степи…

Желанная битва, однако, не состоялась.

Ахмед вместе с двором, гаремом, войском и казной бежал к монголам.

Жалкий трус…

Что ни говори, это все-таки была победа.

Правда, вскоре прискакал гонец от Шахруха и передал его распоряжение немедленно отвести войска, а самому прибыть в Герат.

Что делать, пришлось подчиниться.

Мало сказать, что Шахрух встретил сына сурово.

Обычно спокойный и выдержанный, хакан был не на шутку разгневан.

Отрывисто расспросил сына о его затее, затем сказал:

- Мой отец и твой дед оставил нам, его потомкам, великую державу и наказал беречь ее. Ибо со всех сторон нас окружают недружественные страны и племена. Взгляни сам. На западе уже отложились Азербайджан и Ирак, продолжает укрепляться род владетелей черных овец во главе с нашим врагом туркменом Кара-Юсуфом. На юге вот-вот взбунтуются вечно недовольные афганцы и гебры. На севере давно выжидают своего часа племена кочевых узбеков. А на востоке бурлит Моголистан. Сейчас там царит смута, вроде той, что еще недавно была у нас, но как только у них появится сильный хан, способный объединить под своей властью подданных, эти дикие орды двинутся лавиной в Междуречье, как уже случалось не раз в нашей истории…

Шахрух перевел дыхание и продолжал:

- И вот, вместо того, чтобы сплотиться, мирзы и царевичи нашего дома продолжают сводить счеты между собой, заявляют, видишь ли, о каких-то претензиях на роль второго Тимура, – он поднял на Улугбека строгие глаза: - Я буду беспощадно подавлять сепаратистские настроения! Каждого из царевичей, посмевшего действовать против общих интересов, я буду смещать с трона и лишать удела, невзирая на степень родства, пусть даже это будет мой собственный сын. У меня, как старшего тимурида, есть такое право, и я воспользуюсь им в полной мере.

Улугбеку показалось, что еще минута, и он услышит, что Самарканд более не принадлежит ему.

- Но, послушайте, отец! – горячо воскликнул он. – Вы ведь и сами знаете, что Фергана – это мое владение. Почему же мне непозволительно восстановить свои права на него?

- В державе, где главенствует закон, а ведь именно к этому мы и стремимся, не так ли, восстановления своих прав надо добиваться не силой оружия, но через судебное решение, – отчеканил Шахрух. – Тебе надлежало подать мне прошение по своему вопросу, я передал бы его на рассмотрение дивана, а затем утвердил бы решение моих министров. И тогда всё было бы по закону. А ты вместо этого занялся самоуправством.

Ну, всё, решил Улугбек! Сейчас отец прикажет сдать большую государственную печать и ключи от казнохранилища.

- Я примерно накажу тех эмиров, которые поддержали твою мальчишескую затею, – пригрозил Шахрух. – А для тебя всё это пускай послужит уроком. – Он выдержал паузу и добавил: - Но хвалю за то, что к походу ты подготовился по всем правилам военного искусства. Быть может, в будущем ты сумеешь нанести поражение настоящим врагам, которых надо искать в Моголистане и в северных степях. В борьбе с ними ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, сын…

Итак, отец отчитал его, указал на то, что он является его вассалом, и не более того, но всё же отпустил восвояси.

Перед отъездом Улугбек встретился со своим родным братом Байсункаром, который постоянно жил при дворе в Герате и слыл любимчиком отца.

Байсункар был совершенно равнодушен к воинской славе, но общая тема для разговора у братьев нашлась: книги.

Отец назначил много читавшего Байсункара смотрителем дворцовой библиотеки, и тот с гордостью показывал сейчас Улугбеку рукописные сокровища.

Улугбек только диву давался.

Здесь, в Герате, книг было собрано все же меньше, чем в Самарканде, но сама библиотека содержалась в образцовом порядке.

Вообще, Байсункар рассказал брату много интересного о библиофилии – собирании книг.

Оказалось, что он установил через купцов и своих доверенных лиц деловые связи со многими библиотеками не только Хорасана, но даже с императорской библиотекой в Константинополе.

Байсункар сначала через переписку договаривался с тамошними смотрителями, а затем посылал туда писцов, художников и переплетчиков, которые переписывали знак в знак наиболее ценные книги, выполняли штрих в штрих копии красочных миниатюр, а следом заключали рукописи в такие же точно переплеты.

В результате копия ничем не отличалась от оригинала.

- Владелец не всегда соглашается продать редкую книгу даже за очень большие деньги, - пояснил Байсункар. – Снятие копий позволяет иметь в своей библиотеке желанный экземпляр, да и обходится это дешевле. Но я лишь недавно организовал такую службу переписки, и, как понимаешь, еще не добрался до Самарканда, а ведь у тебя очень много редких книг, я знаю это от отца. Не возражаешь, если мои люди поработают в твоей библиотеке?

- Конечно, нет! Присылай их в любое время.

- Если хочешь, то и ты присылай ко мне своих переписчиков, только извести меня, какие книги тебя интересуют в первую очередь.

- Так я и сделаю.

- Значит, договорились…

Вернувшись в Самарканд, Улугбек вызвал смотрителя и сделал ему выговор, после чего дал ему молодых помощников и велел в ближайшее время навести в библиотеке идеальный порядок, а также доложить, что требуется для организации службы копирования книг. Службы, которая существовала при великом эмире, но распалась в период смуты…

Что же касается царевича Ахмеда, то позднее Шахрух вызвал в Герат для объяснений и его тоже.

После разговора с дядюшкой за закрытыми дверьми Ахмед отправился на поклонение в Мекку, откуда уже не вернулся.

Что с ним произошло на самом деле, неизвестно.

Между тем, Улугбек по-прежнему мечтал о подвигах на полях сражений.

Что ж, по крайней мере, теперь ему было ясно, где именно следует искать военное счастье.

Враги таились на Востоке – в Моголистане и на севере – среди кочевых ханов.

Он рассчитывал нанести им удар такой силы, чтобы никто из них более не угрожал его владениям.

Но была у молодого государя еще одна мечта, не имевшая ничего общего с духом войны.

Улугбек намеревался построить в Самарканде уже в ближайшие годы обсерваторию, каких еще не видел мир, и приступить к наблюдению звезд по тридцатилетнему циклу.

Каким же образом у него могла зародиться эта удивительная мечта, откуда вообще возник интерес к естественным наукам?

Глава 22. «ПОЛЗУЩАЯ ЗМЕЯ»

Не проехали мы и полсотни метров, как за нашим джипом поднялось облако белесой глинистой пыли, такое густое, что джип Надыбина виднелся сквозь него лишь размытым силуэтом. Мельчайшие пылинки проникли даже в наш автомобиль, шедший первым. Что же тогда творилось в салоне у Звездочета!

Мне стало жаль беднягу кладоискателя, вынужденного дышать этой взвесью, что, впрочем, не помешало испытать чувство признательности по отношению к своему спутнику, избавившему меня от столь изощренной пытки.

Будто прочитав мои мысли, Аркадий ответил мне мягким взглядом и улыбнулся:

- Если остановимся хоть на миг, нас накроет таким же облаком.

- Тогда – полный вперед!

- Похоже, по этой дороге не ездили, по меньшей мере, неделю, - сообщил Аркадий, кивая перед собой.

И точно, слой пыли на бледно выраженной колее выглядел нетронутым.

- А куда она ведет, эта дорога? – поинтересовался я. – Ведь кто-то же ее проторил.

- Насколько мне известно, когда-то по ней возили мрамор из ущелья, - ответил мой спутник. – Затем ездили монтажники – видите, вдоль предгорий тянется высоковольтная линия? Тяжелая техника и разбила дорогу в пыль. Ездят чабаны, но, в основном, на мотоциклах. Это сейчас, в середине августа, который местные жители включают в самый знойный период года и называют саратаном, предгорные холмы кажутся голыми, а в апреле тут всё покрыто сочной травой. А еще здесь ездят охотники, топографы, туристы, да мало ли! Вообще, в самом глухом горном уголке этого края можно встретить колею, заросшую кустарником. Но кто ее проложил и при каких обстоятельствах, остается лишь гадать.

- Спасибо за разъяснение…

- Ну, вот, выезжаем на каменистый участок, - с облегчением выдохнул Аркадий. - Теперь можно подождать Михаила Викторовича. Но я бы вам не советовал снова пересаживаться к нему. Впереди будет еще несколько пылевых участков, правда, менее протяженных. Но наглотаться пыли можно досыта, - и честный малый снова улыбнулся мне.

Размышлять, собственно, тут было не о чем, и я кивнул в ответ:

- Пожалуй, я останусь с вами до конца…

Аркадий затормозил.

Мы находились на каменистой вершине пологого холма, первого из цепочки уходящих ввысь и вдаль предгорий.

Честно говоря, до сих пор я не ощущал, что мы как-то уж заметно идем на подъем.

Но сейчас, оглядевшись по левую от себя руку, я нежданно для себя понял, что асфальт, по которому мы ехали из Самарканда, остался далеко внизу, а проносившиеся по нему редкие еще в этот утренний час автомобили кажутся отсюда игрушечными.

Пыль, которую мы подняли при движении, образовала некую дымовую завесу в виде шлейфа, сохранившуюся почти на всем протяжении пройденного отрезка нашего маршрута, и лишь в его начале успела частично осесть.

Я еще раз оценил предупредительность Аркадия, избавившего меня от необходимости дышать воздухом пополам с глиной.

Зато за пределами этого пылевидного облака мир был прекрасен: зеленели поля, голубело небо, безмятежно светило солнце, а далеко к западу, скорее, угадывались, чем просматривались очертания большого города, подернутого сиреневой дымкой.

Но по правую от нас руку картина была совершенно иной.

Предгорья еще выглядели относительно плоскими и местами были покрыты жухлой растительностью, но уже чувствовалось, что за вторым или третьим холмом нас ждет царство камня и голых скал.

Между тем, прошла уже минута-другая, а Надыбин всё не появлялся.

Наконец, приглядевшись, мы различили его джип, замерший на подъеме метрах в семидесяти от нас.

- Неужели мотор заглох? – встревожился Аркадий. – Быть такого не может, – он повернулся ко мне: - Надо пойти узнать, в чем дело.

- Пусть сначала хоть немного уляжется пыль, - буркнул я.

Но Аркадий уже выбрался наружу, пришлось и мне следовать за ним.

Цвет второго джипа сделался грязно-желтым от осевших на его корпусе частичек глины, а в салоне действительно плавала густая взвесь, покрывшая всё белесым налетом.

Мне вдруг вспомнилось интервью американских астронавтов, высаживавшихся на Луну, которые жаловались, что их посадочный модуль буквально был заполнен плавающей лунной пылью, хотя вроде бы считался абсолютно герметичным.

Что уж тут говорить о джипах!

Однако, судя по всему, дело было не в моторе.

Надыбин всматривался в развернутую на его коленях карту и увлеченно что-то отмечал на ней.

Клубившуюся вокруг него пыль искатель определенно игнорировал.

- Напрасно беспокоитесь, - сказал он нам, сворачивая карту и кладя ее на соседнее сидение. – Я просто отмечал пройденный маршрут и, кажется, немного замечтался. Однако продолжим наш путь, друзья. Вперед!

Моторы снова взревели, и мы двинулись куда-то еще дальше, вглубь этих молчаливых гор.

Местность вздыбливалась всё заметнее. Если поначалу холмы напоминали сопки-тюбетейки, нахлобученные друг на дружку, то теперь они перешли в нагромождения скал, похожих на высокие куличи с всё более крутыми, я бы даже сказал, обрывистыми склонами. Еще немного, и пейзаж сделался похожим на лунный, или марсианский, - как кому больше нравится. «Мраморная» дорога кое-где осыпалась, и всё извилистей петляла между скал, порой переходя в причудливый серпантин. Иной раз, двигаясь по более высокому витку спирали, мы видели джип Надыбина непосредственно под собой, на предыдущем витке.

Однако я не стал бы называть наш маршрут каким-то уж особенно опасным. По крайней мере, к краю обрыва или пропасти колея не приближалась, исключая два-три места, которые мы миновали вполне благополучно.

Попадались небольшие «пылевые» участки, которые Аркадий старался проскочить сходу, заранее предупреждая меня про их приближение.

Для меня не оставалось никаких сомнений в том, что мой спутник весьма уверенно знает дорогу.

Машину он вел по памяти, ни разу не сверившись с картой или с какими-либо записями.

Наконец, Аркадий сообщил, что сейчас будем сворачивать с «мраморной» дороги, а уж там останется совсем немного.

Джип Надыбина замирал на трассе еще раз, но ненадолго. Было очевидно, что искатель продолжает прокладку пройденного маршрута на своей карте.

Вокруг не было ни души, ни даже каких-либо признаков живого существа, скажем, архара либо дикой козы.

Я не мог не оценить дальновидности Аркадия, предложившего отправиться в эту поездку на двух машинах. Ибо только сейчас, находясь в этой совершенно безлюдной местности, среди горного безмолвия, я понял, какая безвыходная ситуация угрожала бы нам, располагай мы только одним транспортным средством, с которым вдруг случилась бы поломка.

Но вот открылся вид на довольно жутковатый уголок. Дорога здесь проходила по карнизу, справа от которого обрывалась крутым, далеко-далеко уходившим вниз склоном, а слева поджималась высоченной гранитной стеной – совершенно гладкой и отвесной.

Пожалуй, это было первым серьезным испытанием для наших нервов.

Полагаю, дорога в этом месте была всего лишь сантиметров на тридцать-сорок шире самой колеи.

Ехать предстояло буквально впритирку водительской дверцей к каменной стене, при этом колеса правой стороны грозили при малейшей небрежности шофера сорваться вниз с узкого полотна.

Поскольку я сидел именно с правой стороны, то меня это обстоятельство волновало чрезвычайно сильно.

Единственным утешением было то, что опасный участок протянулся всего на два десятка метров, после чего дорога, практически уже потерявшая право именоваться столь обязывающим названием, выписывала крутую петлю, расширяясь и уводя куда-то между скал.

Аркадий снизил скорость и вытянул шею, всматриваясь в колею.

Только на его водительское мастерство я и уповал в эти тревожные минуты.

В какой-то момент я невольно скосил глаза вправо и вниз, хотя и зарекался не делать этого.

Каменистая круча уходила вниз жуткими уступами, вызывая в памяти кадры боевиков со сценами живописных автомобильных аварий в горах.

Множество уступов окаймляли извилистую лощину, по дну которой, где-то далеко-далеко внизу, прыгала, вспучиваясь на камнях мириадами брызг, небольшая быстрая речушка.

Надо полагать, именно в этой лощине, мелькнула мысль, когда-то охотились Улугбек и его верный друг Али Кушчи.

Но им было легче, они ведь передвигались на лошадях, а на самых опасных участках попросту спешивались.

Я закрыл глаза, стараясь думать о соколиной охоте, а когда вновь поднял веки, то увидел, что мы уже миновали леденящий кровь карниз и рулим по замысловатой горной петле, не внушавшей, впрочем, никакой тревоги.

Ее изгиб был столь крут, что в какой-то момент мы увидели в буквальном смысле слова прямо перед собой джип Надыбина, который продолжал держаться за нами в трех десятках метров.

По прямой между нами сейчас было, может, всего-то полтора десятка метров, но нас разделял вдававшийся в горный массив мрачный провал.

Пыли на последнем отрезке пути не было совершенно, так что вид на вторую машину открывался совершенно четкий.

Надыбин ехал с опущенным стеклом, выставив в окошко локоть.

Подъехав к опасному участку, он безмятежно улыбнулся и даже помахал нам рукой, пользуясь столь необычным взаимным расположением, в котором оказались на маршруте два наших автомобиля.

Локоть ему пришлось, конечно, тут же убрать, поскольку гранитная стена слева не оставляла других вариантов.

На лице Звездочета не читалось и признаков тревоги.

У меня уже была возможность убедиться, что водит он вполне профессионально.

Но сердце всё-таки екнуло.

Джип проехал половину узкого карниза и вдруг остановился, будто вкопанный.

Надыбин склонился к пассажирскому сидению.

А затем произошло что-то дикое.

Откуда-то сверху на остановившийся автомобиль обрушился камнепад. С вершины высоченной вертикальной стены летели вниз тяжелым дождем десятки камней величиной с лошадиную голову, набирая пушечную скорость.

Они ударялись о дорогу рядом с джипом Надыбина, подпрыгивали и скатывались в обрыв, снова подпрыгивая на нижерасположенных рядах уступов и стремительно несясь дальше, к горной речушке.

Послышался пугающий треск, должный означать, что какие-то из каменных бомб всё же угодили в автомобиль.

Но ничего нельзя было рассмотреть, потому что весь карниз, как и полоска вертикальной стены, мгновенно окутались клубами пыли.

На какое-то время мы с Аркадием были парализованы зрелищем, столь же жутким, сколь и нежданным.

Подняв глаза, я попытался определить, откуда же падают камни. Но верхний срез стены высотой с девятиэтажку тоже был окутан клубящейся взвесью.

- Что это?! – повернулся я к Аркадию.

Он сидел бледный, как мел.

- Не знаю… Похоже на обвал…

Камнепад закончился так же внезапно, как и начался.

Горный ветер быстро разогнал пыль по сторонам.

- Смотрите, он жив, он не пострадал! - воскликнул Аркадий, указывая пальцем на Надыбина, который как в замедленной киносъемке выбирался из машины черз пассажирскую дверцу.

Это было подобно чуду, ведь всесокрушающий камнепад не оставлял ему, казалось, никаких шансов на спасение.

- Пойдемте, может, ему нужна наша помощь!

Мы помчались к месту происшествия.

Надыбин не получил ни царапины.

Он даже не напоминал человека, пережившего нервный стресс.

Меня изумила его безмятежная улыбка, никак не вязавшаяся с той смертельной опасностью, которой он только что подвергся.

А вот джип носил заметные следы повреждений, хотя, откровенно говоря, могло быть много хуже.

Меня охватил озноб, когда я увидел, что одно из каменных ядер, величиной с детский мячик, разбило лобовое стекло и врезалось в переднее пассажирское сидение, проломив его почти до днища и прорвав заодно карту местности. А ведь на этом сидении должен был находиться я… Другой камень чиркнул по машине спереди, сорвав с нее бампер, деформировав крыло и фару. Но, в принципе, смертоносный камнепад обошел каким-то необъяснимым чудом нашего Звездочета стороной.

Камни, в своем большинстве, улетели в пропасть и лишь некоторые из них остались лежать на дороге.

- Давайте скорее покинем это место! – взмолился Аркадий. – Здесь опасно. Вдруг обвал повторится!

Это был разумный совет, и мы поспешили ему последовать.

Через какую-то минуту мы собрались у поворота горной петли и попытались оттуда разглядеть верхушку стены. Там, над слегка нависающим козырьком, всё еще плавало уже заметно разреженное облако пыли. Сама стена являла собой абсолютную вертикаль. Думаю, даже опытный альпинист не смог бы подняться по ней без специального снаряжения.

- Возможно, обрушилась часть козырька, - нервно заикаясь, предположил Аркадий. – Из-за вибраций, вызванных работой моторов. В горах иногда случается такое. Впрочем, это могло быть и так называемое «тихое землетрясение», другое название которого «ползущая змея». – Он виновато посмотрел на Надыбина: - Мне очень жаль. Это единственное, чего я не мог предусмотреть. Теперь, полагаю, вы откажетесь от сделки?

- Я?! Откажусь?! Никак, вы, друзья, приняли меня за нервную дамочку, – громыхнул Надыбин. Он стиснул нас обоих за плечи своими лапищами и воскликнул: - Неужели вы не поняли?! Это знак! Знак свыше! Вот послушайте. Я вам расскажу, как Шлиман обрел свое призвание. В молодости он отправился на небольшом пароходе в Америку. Вскоре после выхода в море судно попало в бурю и затонуло. Спаслась лишь часть команды. Среди спасшихся был и Шлиман. И вот, когда он стоял на берегу и смотрел, как опрокинувшееся судно идет ко дну, волны вдруг прибили прямо к его ногам его же, Шлимана, сундучок, где находились книги и записи молодого мечтателя. Вот тут-то он и понял, что ему предназначено судьбой открыть легендарную Трою, и что высшие силы посылают ему свое благословение, свой знак.

Он обвел нас с Аркадием, уж извините за банальность, пылающим взором и заговорил горячее:

- Аркадий! Если нынешним утром у меня еще оставался малюсенький червячок сомнений, то сейчас и он исчез без следа. Его прогнал вот этот камнепад. Теперь я точно знаю, что небеса посылают мне сигнал не страшиться никакой опасности и смело идти к цели. Я твердо намерен следовать этому зову. И – довольно пустых разговоров. Ведите нас к своей пещере!

Наш проводник стоял, ни жив, ни мертв. На то, чтобы взять себя в руки, ему, похоже, требовалось гораздо больше времени.

- Да, конечно, - через силу пробормотал он. - Но джип сильно пострадал. У нас будут неприятности с агентством по прокату. Как минимум, они потребуют серьезной, очень серьезной компенсации.

- Не забивайте себе голову подобными пустяками, – отмахнулся Надыбин. – Это я беру на себя. А вы лучше скажите, далеко ли еще до пещеры?

- Скоро свернем с «мраморной» дороги, а там уже рядом.

- Что ж, давайте посмотрим, заведется ли моя тачка?

Джип, как это ни удивительно, завелся с первой же попытки.

- Друзья, а теперь давайте сбросим вниз эти камни.

Расчищая дорогу, я думал о том, что бог сегодня спас Надыбина. Или судьба. Или провидение. Или его величество случай.

А вот меня, как тут ни крути, спас Аркадий, уговорив ехать именно в его машине.

И я снова посмотрел на своего спутника с благодарностью.

Симпатичный он малый, этот Аркадий!

Вот только зачем он употребил это выражение – «ползущая змея»?!

Моя фобия, которую накануне поездки я сумел загнать в глубины подсознания, легко выбралась из заточения.

Теперь за каждым камнем мне чудилась свернувшаяся в клубок ползающая тварь.

Глава 23. ПЕЩЕРА ТЫСЯЧИ КОЗЛОВ

Еще минут сорок петляли мы среди голых скал и гигантских валунов, и вот перед нами открылся величественный вход в боковое ущелье, по обе стороны которого поднимались, как бы обрамляя его наподобие природных бастионов, два гранитных массива. В одном из них, надо полагать, и существовала пещера, уходившая куда-то вглубь горы. Но об этом можно было только догадываться, ибо почти всю нижнюю половину правого бастиона загромождала исполинская осыпь, состоявшая из крупных гранитных плит и их обломков самой разнообразной формы и размера.

- Очевидно, это была наполовину выветренная вершина скалы, которая рухнула вследствие землетрясения, раздробилась на отдельные фрагменты и закупорила вход в пещеру, - пояснил Аркадий, прикуривая новую сигарету. – В документе Улугбека говорится о том, что снизу эта вершина была похожа на голову дива, то есть, являлась четким ориентиром. Из долины сюда можно было добраться по лощине, но только пешком или на лошади. Посмотрите сами, - и он вытянул руку в направлении, перпендикулярном нашей тропе.

И в самом деле, почти вплотную ко второму бастиону подступала та самая лощина, раздавшаяся настолько, что ее противоположный край тонул сейчас в голубоватой дымке.

Отсюда было хорошо видать, что дно лощины покрыто зарослями кустарника, а ближний к нам склон гораздо менее обрывист, чем у злополучного карниза.

- Постойте-ка, - Надыбин развернул карту и старательно разгладил ладонью разрыв. – Давайте попробуем отыскать это место.

Некоторое время мы всматривались в коричневые разводы.

- Похоже, это здесь, - Аркадий кончиком фильтра провел по одной из линий. – Видите, вот лощина. А это ущелье. Мы находимся примерно здесь…

- Точно! – воскликнул Надыбин. – А вот та самая стена, из-за которой мы повредили автомобиль. Смотрите, камень прорвал карту именно в этом месте. Символическое совпадение! Впрочем, это мелочи жизни. Дайте-ка, я проставлю здесь маленький крестик, обозначающий нашу пещеру. Пусть будет, как на старых пиратских планах. Ну, вот, – он радовался, как ребенок. – Любопытно, когда же произошел этот обвал?

- Местные старики, с которыми я беседовал, говорят, что он был всегда, - сообщил Аркадий. - И будто бы есть легенда, что в седую старину, когда вход в пещеру был свободен, она называлась Пещерой Тысячи Козлов. Она была такой длинной, что проходила через всю гору и имела еще один выход на противоположном склоне. Никто из людей не знал о нем. Только горные козлы ориентировались в подземном лабиринте, спасаясь от охотников. Потому пещера и получила такое название.

- Говорите, есть второй выход? – живо переспросил Надыбин.

- Возможно, это только легенда, - пожал плечами Аркадий.

- А работенки по разбору завала здесь хватит надолго, - сказал я, стремясь вернуть нашего Звездочета с небес на землю. – Да и народу понадобится уйма. Ведь эту кучу малу придется разбирать едва ли не вручную. При соблюдении строжайших норм техники безопасности. Еще неизвестно, на какую глубину завален вход. И вообще, не обвалилась ли часть этой замечательной пещеры внутри.

- Ерунда, - отмахнулся Надыбин. – Для начала проведем ультразвуковую диагностику и определим конфигурацию полости. Может оказаться, что работы здесь меньше, чем представляется по первому впечатлению. Ведь нет никакой необходимости расчищать весь завал. Вполне достаточно, если удастся открыть небольшой проход у верхнего среза пещеры. Другой ариант - пробить тоннель сбоку. Полагаю, на это потребуется не более двух-трех месяцев. Одновременно попробуем отыскать второй вход, о котором сказал Аркадий, вдруг получится? Эх, друзья, чего толковать о пустяках! До сокровища – буквально рукой подать. Я чувствую это.

Я хотел напомнить ему поговорку про благие пожелания, которыми вымощена дорога в ад, но решил, что будет полезнее обратить его внимание на ту самую проблему, о которой мы толковали еще в его кабинете при первой встрече.

- В любом случае, без согласования с властями тут не обойтись.

- Не будем сейчас обсуждать эту тему, – досадливо поморщился Надыбин. – Тем более что у нас уже есть нейтральный вариант: строительство альпинистского кемпинга. Вообще, вопросы надо решать последовательно. Итак, Аркадий привел нас к пещере, и я вижу собственными глазами, что место соответствует моим ожиданиям. Не менее важно, что мы получили знак свыше. Теперь я точно знаю, что все препятствия преодолимы, и лично меня они ничуть не страшат. Завтра же мы с вами, Краснослав, возвращаемся в Питер, и без раскачки приступаем к подготовке полноценной экспедиции. Вы, Аркадий, получите всё обговоренное в положенный срок, не волнуйтесь на этот счет. А сейчас, друзья, прошу отложить всякие разговоры на бытовые темы. Вы даже не представляете, как я счастлив в эту минуту! Не нужно ничего говорить, давайте просто насладимся чарующей прелестью этого восхитительного момента.

Он принялся молча вышагивать у подножья гранитных бастионов, и блаженная улыбка не сходила с его обычно строгой физиономии.

Это продолжалось с четверть часа, а может, и дольше.

А вот меня, напротив, не покидало ощущение тревоги. Это нагромождение камней, за каждым из которых могла прятаться змея, пугало меня до черного снега в глазах. И еще я не мог отделаться от свербящей мысли о той опасности, которая, как мне казалось, подстерегала нас на обратном пути при проезде под вертикальной стеной.

Да и Аркадий, как было очевидно, чувствовал себя не в своей тарелке, невзирая даже на гарантированный гонорар.

Но вот восторженные эмоции с Надыбина, вроде бы, немного схлынули, и он быстрым шагом направился ко мне:

- Послушайте, Краснослав! Я, кажется, понял. Вот здесь, у этой закупоренной пещеры, я нашел ответ на загадку, которая с некоторых пор не давала мне покоя.

- Поздравляю, ваша честь, - дипломатично отозвался я.

- Нет, вы всё-таки послушайте. Я настаиваю, чтобы это вошло в дневник экспедиции.

- Я весь внимание, - заверил его я.

- Так вот, Али Кушчи, как следует из той информации, которую я все же успел усвоить, пережил своего царственного друга почти на четверть века. Последние годы жизни он провел в Константинополе, уже переименованном в Стамбул. Он многое сделал для пропаганды научных достижений своего учителя, исполнив данную тому клятву. Но почему Кушчи ни разу не упомянул в своих трудах о спрятанной библиотеке? Почему не оставил никакого завещания на этот счет? – и Надыбин, уперев руки в бока, строго уставился на меня, как бы требуя незамедлительного ответа, и одновременно давая понять, что ему известна разгадка.

- Можно предположить, что самые ценные книги из библиотеки Улугбека Кушчи вывез с собой в Стамбул, - высказался я. - Что же касается основных фондов, то не будем забывать, что в результате последующих междуусобиц, тайник оказался отделенным от ученого множеством границ, преодолеть которые он, человек почтенного возраста, был уже не в силах. Впрочем, нельзя исключить, что за сокровенным грузом он посылал своего доверенного человека – внука по женской линии Мириама Челеби, ставшего впоследствии известным математиком. Этот Челеби, между прочим, был также внуком, только по мужской линии, Казы-заде Руми, который обучал азам астрономии Улугбека и того же Кушчи. Но Челеби, очевидно, не сумел добраться до тайника или же попросту не нашел этого места. А Кушчи, между тем, умер. И все же, вероятнее всего, Кушчи оставил точные указания относительно координат спрятанной библиотеки, но эти бумаги затерялись, что было в ту эпоху обычным делом. Что толку сейчас гадать! Всякое могло случиться.

- Э, нет, всё было совсем не так! – с каким-то торжествующим ликованием возвестил Надыбин, определенно намекая, что ему не терпится огорошить меня парадоксальной версией, осенившей его вот в эту самую минуту.

- А как? – подыграл ему я.

- До своего отъезда из Самарканда Кушчи периодически, может, ежегодно, может, раз в два-три года навещал эту пещеру, проверяя, всё ли на месте… Может, иногда даже забирал две-три нужные ему для работы книги. И вот однажды, в тайне прибыв сюда с очередным контрольным визитом, он с ужасом увидел, что пещеры более не существует, она завалена грудой обломков, и добраться до книжных сокровищ простому смертному невозможно. Вот почему Кушчи никогда и никому не рассказывал об этой тайне, заключив, что библиотека погибла навсегда.

- А, знаете, Михаил Викторович, вы обосновали всё весьма логично, - согласился я. – Но не пора ли нам теперь, когда мы выполнили нашу главную задачу, трогаться в обратный путь?

Откровенно говоря, меня по-прежнему пугали эти зловещие камни, особенно шорохи за ними, и всё так же не давала покоя мысль о необходимости вторично проехать по чертовому карнизу.

- Пожалуй, что и пора, - кивнул он. – Кстати, мы ведь брали с собой бутерброды. Может, кто-нибудь хочет перекусить?

- Я потерплю, пожалуй, до Самарканда, - ответил я, чувствуя, что кусок не полезет мне в горло.

- У меня тоже нет аппетита, - сообщил Аркадий.

- Значит, пикник на природе отменяется, – подытожил Надыбин. – А жаль!

Мы еще раз и уже более внимательно осмотрели повреждения джипа.

Перспектива быть остановленными первым же постом местной автоинспекции была совершенно очевидна.

- Может, лучше дождемся вечера? – предложил Аркадий, несомненно, тоже снедаемый беспокойством. – В сумерках будет проще проскочить.

- Люди, бросьте паниковать, – поморщился Надыбин. – Все переговоры с инспекторами я беру на себя. Какие в этих краях расценки? Десять баксов на нос достаточно? Или нужно дать больше?

- Достаточно и пяти, - вздохнул Аркадий – Только учтите, что это будет часто.

- Пустяки!

- Садитесь за руль моего джипа, - предложил ему Аркадий. – А я поведу ваш.

- Это было бы нечестно, - отрезал Надыбин. – Тем более что именно мне предстоит объясняться с сотрудниками бюро проката, как и с гаишниками. Поэтому я и поведу разбитую колымагу, благо, ходовая часть у нее в норме.

- Воля ваша, - вздохнул тот, не скрывая, что его беспокоят предстоявшие объяснения.

Все же прокат машин он оформлял на свое имя.

- Довольно разговоров! Поехали!

- Тогда трогайтесь первым, ведь теперь вы знаете дорогу, - вздохнул Аркадий.

- А вот это разумное предложение, - не стал спорить Надыбин. – Признаться, мне бы не хотелось по второму кругу дышать этой чертовой пылью. Вам, Аркадий, я могу только посочувствовать.

- Я всего лишь буду выдерживать более значительную дистанцию и нагоню вас на выезде.

- А что, тоже мысль! Но вам, Краснослав, теперь прямой резон перебраться в мою машину. Вы будете, таким образом, единственным из нас, кто проделал путешествие в оба конца с относительным комфортом. Вдобавок, из-за отсутствия лобового стекла мы помчимся в буквальном смысле слова с ветерком, что совсем недурно при такой жаре, - и он расхохотался, довольный своей шуткой.

Я подошел к поврежденному джипу и тут немного замешкался.

Откровенно говоря, садиться в кресло, в которое на моих глазах врезался увесистый камешек весом в добрый пуд, как-то не тянуло. Но и дышать глинистой взвесью особого желания не было. Я же видел, как долго висит в неподвижном воздухе пылевой шлейф – никакая дистанция не поможет совсем уж избежать его влияния.

А с другой стороны…

Надыбин словно прочитал мои мысли:

- Да не бойтесь вы! Снаряд, как известно, в одну точку дважды не попадает.

- Это я и сам знаю.

- Что же вас смущает?

- Сидение повреждено.

- А вы возьмите накидку с заднего сидения, сложите ее в несколько слоев и постелите под себя.

- Вы меня утешили, - вздохнул я, устраиваясь на сидении, как на раскаленной сковородке.

Зато здесь я был избавлен от своего страха перед змеями.

…Когда мы подъехали к крутой горной петле, я всё же попросил Надыбина остановиться.

Затем взял бинокль, вылез наружу и попытался изучить гранитную вертикаль, под которой нам сейчас снова предстояло проехать.

На самом ее верху тянулся каменный, весь в трещинах козырек, вид которого очень мне не нравился.

Сердце так и прыгало в груди.

Тем не менее, опасный участок мы миновали, как говорится, без сучка и задоринки.

Так же без каких-либо сюрпризов проехал его Аркадий.

На душе отлегло, и я задал своему спутнику вопрос, который уже давно вертелся у меня на языке:

- Михаил Викторович, каким образом вам удалось так вовремя притормозить на карнизе? Ведь если бы вы проехали вперед всего-то еще два-три метра, то этот камнепад попросту смел бы ваш джип вместе с вами с обрыва. Вы среагировали просто молниеносно.

- Я и не думал реагировать, - пожал он плечами. – Просто остановился в таком месте, откуда открывался широкий вид на лощину. Я уже потянулся за картой, чтобы сверить ее с местностью, как началось! Камни падали слева и впереди от машины, задевая корпус, так что тот подпрыгивал, будто от морской качки. А затем парочка камешков всё же причинила ущерб этой лакированной колымаге. Всё произошло так мгновенно, что я едва успел отдернуть руку, когда каменное ядро врезалось в пассажирское сидение, на котором лежл карта.

- Я правильно понял: вы остановились, еще не видя камнепада?

- Конечно, я его не видел. У меня же нет глаз на темечке. Да если бы и были, крыша салона помешала бы обзору.

- Значит, вас спас счастливый случай?

- Знак свыше, Краснослав, знак свыше! – упрямо повторил он.

Ехать под горку было всё же куда приятнее.

На шоссе мы перестроились, пропустив вперед Аркадия и стараясь прятаться за его машиной. Но эта хитрость была шита белыми нитками. Едва ли не каждый встречный водитель взирал на наш джип с изумлением.

Когда впереди на обочине показался усатый гаишник с полосатой палкой, я приготовился к тому, что сейчас у нас возникнут большие неприятности.

Автоинспектор выпучил глаза, как бы дивясь той наглости, которую позволил себе водитель аварийного транспортного средства, руля, как ни в чем не бывало, по пригородному шоссе.

Он уже поднес к своим пышным усам свисток, одновременно стараясь запечатлеть в памяти номерной знак «неправильного» автомобиля.

Но в следующую секунду вдруг что-то переменилось.

Инспектор опустил свисток и даже сделал движение, будто собираясь отдать нам честь.

Не вполне ручаюсь за последнее, поскольку в этот миг мы пронеслись мимо него на приличной, хотя и дозволенной правилами скорости.

Но то, что он не остановил ни нас, ни Аркадия – это достоверный факт.

- Что за чудеса? – изумился я.

- Заметили, он сначала хотел свистнуть, но затем посмотрел на наш номер и передумал. Полагаю, наши джипы обычно возят важных пассажиров и потому состоят на особом учете, - высказал догадку Надыбин. – Очевидно, между нашим бюро проката и местной автоинспекцией есть некая договоренность на этот счет, вот нас и не тронули.

- Обязательно внесу этот случай в дневник экспедиции, – пообещал я.

- Будьте так любезны!

До самой гостиницы нас ни разу так и не остановили.

Надыбин высадил меня у парадного подъезда.

- Приведите себя в порядок и немного передохните, Краснослав! А я сейчас улажу эти мелкие неприятности и тоже поднимусь. Первым делом надо смыть с себя чертову пыль, которая будто въелась под кожу. А затем приступим к знакомству с восточной кухней. Не знаю, как вы, а лично я голоден, как стая волков накануне своей охоты. Заодно обсудим за столом наши планы на ближайшее будущее.

Настроение у него было превосходным, он так и сиял.

Да и у меня теперь не имелось никаких причин для беспокойства.

Впереди вырисовывались только приятные моменты, особенно, по части тесного общения с восточной кухней.

Аппетит разыгрался не на шутку, да и промочить горло было уже давно пора.

Глава 24. ЗВЕЗДНАЯ БАШНЯ

Разгромив под Анкарой непобедимого до той поры турецкого султана Баязида Молниеносного, Тимур захватил в Малой Азии несметные сокровища. Для вывоза золота только из Брусы, османской столицы, понадобилось более двухсот верблюдов.

Трофеи везли в Самарканд обозами и караванами, под надежной защитой бравых гулямов.

С одним из обозов великий эмир отправил свой гарем, а также внука Улугбека, непрерывно сопровождавшего деда в его походах на протяжении последних четырех лет.

Если в начале анатолийской кампании царевичу не исполнилось еще и шести, то сейчас это был не слишком крепкий физически, зато весьма подвижный, сообразительный и любознательный девятилетний мальчуган, не устававший задавать своим взрослым спутникам самые неожиданные вопросы.

Вместе с царственными особами в обозе передвигался и мудрец Казы-заде ар-Руми, о котором образованные люди говорили, что своими познаниями в области небесной сферы тот не уступает титанам античности – Гиппарху и Птолемею.

Одни шептали, что мудрец служил главным астрологом у Баязида и якобы был захвачен в плен, после чего приведен к Тимуру.

Другие утверждали, будто ар-Руми, известный по всему Востоку ученый и просветитель, сам явился к Тимуру после взятия Брусы и предложил свои услуги, видя в «сотрясателе вселенной» покровителя наук, искусств и ремесел.

Так или иначе, все сходились в том, что великий эмир выказал публичное уважение к этому мудрецу и поручил ему быть во время похода наставником юного царевича.

Именно по этой причине Руми проводил рядом с Улугбеком так много времени, притом, что обоз двигался весьма медленно.

Собственно говоря, у Улугбека уже был придворный воспитатель – молодой шейх Ариф Азари, известный своей ученостью, талантливый поэт и сказитель, приходившийся племянником придворному «чтецу рассказов» (киссахану) Мауляне Абиду.

Шейх Ариф сопровождал своего воспитанника повсюду, но незадолго до описываемых событий был направлен в Самарканд по личному указанию великого эмира.

Место воспитателя при юном царевиче освободилось, и его занял ар-Руми.

Следует заметить, что если Азари заложил основы познаний Улугбека в гуманитарной сфере, обучил его языкам, правилам стихосложения и игре на музыкальных инструментах,

то именно турецкий ученый привил мальчику интерес к естественным наукам.

К тому моменту, когда обоз достиг города Султании, повалил густой снег, сделавший непроходимыми горные перевалы.

Здесь, в Султании, решено было остановиться на зиму.

Каждый день Казы-заде проводил уроки с внуком великого эмира.

- А ведь Султания – не чужой мне город, - сообщил однажды Улугбек учителю. – Я здесь родился в угруке – царском обозе, и тоже на пути в Самарканд.

- Это означает, мой принц, что сама судьба определила для вас путь, - ответил мудрец. – Дело в том, что к северу от этих мест, в Восточном Азербайджане, у озера Урмия, лежит город Марага, в окрестностях которого еще совсем недавно, каких-нибудь шесть-восемь десятков лет назад, существовала самая великая обсерватория, созданная когда-либо людьми.

- Обсерватория? – переспросил Улугбек. – Что это такое?

- Это здание особой постройки, из которого при помощи специальных приборов ведут наблюдение за светилами и планетами.

- А, знаю! – воскликнул мальчик. – Звезды предсказывают нашу судьбу. Дед всегда советуется с астрологами, которые называют его обладателем счастливого расположения звезд. Советуется, а сам всё равно делает по-своему. Но у наших придворных астрологов нет никакого особого здания для наблюдений. Когда нужно составить гороскоп, они попросту поднимаются на крышу дворца.

- Астрология и астрономия – это разные дисциплины, - разъяснил Руми. – Астрологом может объявить себя всякий ловкий человек, усвоивший несколько десятков звучных терминов. Мне не известен ни один астролог, который был бы назван современниками великим. Что же касается астрономии, то для серьезных занятий этой наукой необходимо получить глубокие и систематические знания. История знает немало великих астрономов. Один из них – несравненный Насиреддин Туси и заложил полтора века назад Марагинскую обсерваторию.

- Вы также сказали, учитель, что эта обсерватория существовала шестьдесят лет назад, - напомнил Улугбек. – Значит, сейчас ее уже нет? Что же с ней случилось? Кому она могла помешать? А этот Туси, которого вы назвали несравненным астрономом? Чем он прославился? – Улугбек так и сыпал в своей манере вопросами.

- Пожалуй, с судьбы мудрейшего Туси я и начну, - проговорил Руми. - Туси, родившийся два века назад, был выдающимся ученым, истинным «шахом страны науки», рано проявившим себя в различных областях точных дисциплин, включая астрономию. Свою научную деятельность он начинал на службе у правителя исмаилитов Хуршаха, которому все меньше нравились вольнолюбивые взгляды Туси. Однажды ученого схватили люди из влиятельной секты ассасинов, известных также как «курильщики гашиша», и продержали более двадцати лет фактически на положении узника в горной крепости Аламут – своей неприступной цитадели.

Туси было уже далеко за пятьдесят, когда войска монгольского хана Хулагу – внука Чингисхана – двинулись на завоевание Персии и сопредельных стран.

Они разгромили государство исмаилитов и взяли штурмом крепость Аламут.

В отличие от своего безграмотного деда, хан Хулагу слыл образованным человеком.

Когда придворные астрологи стали наперебой превозносить заслуги Туси, хан решил лично побеседовать с прославленным пленником.

Общение с Туси произвело на хана столь сильное впечатление, что он оставил того при дворе и вскоре сделал своим первым советником.

С некоторых пор Туси начал уговаривать хана построить астрономическую обсерваторию.

«Сколько на это потребуется золота?» – спросил Хулагу.

«Двадцать тысяч динаров!»

«На такие деньги я могу содержать армию всю зиму, – покачал головой хан. - Это слишком большая сумма, чтобы тратить ее ради сомнительного удовольствия любоваться звездами!»

Улугбек слушал, затаив дыхание. Возможно, ему припомнились те случаи, свидетелем которых он был сам, когда разного рода просители обращались к его деду по финансовым вопросам.

- Тогда Туси придумал одну хитрость, - продолжал Руми.

Однажды, во время ночевки войск в горах, Туси сообщил Хулагу, что послал на вершину скалы своего ученика, велев тому ровно в полночь сбросить на крутой скалистый склон большой медный таз. Суть своего замысла ученый обещал разъяснить позже.

И вот в полночь над сонным лагерем раздался страшный грохот, раздетые, перепуганные воины выскочили из палаток.

Туси сказал хану:

«Мы знаем причину этого шума, и потому спокойны; воины не знают, и оттого волнуются. Точно так же, зная причины небесных явлений, мы будем спокойны на земле».

Хулагу рассмеялся в ответ и дал согласие на финансирование стройки.

Местом для обсерватории Туси выбрал вершину холма западнее города Мараги, в иранской провинции Восточный Азербайджан.

Помимо грандиозной обсерватории, здесь поднялся целый научный городок, в том числе мастерская для изготовления астрономических приборов, несколько учебных заведений… Отдельное здание занимала богатейшая библиотека, в которой хранилось четыреста тысяч рукописей со всего света.

Строительство продолжалось пять лет, но астрономические наблюдения Туси начал одновременно со строительством…

По ходу своего рассказа Руми сам вошел в экстаз:

- Как видите, мой принц, гениальность ученого выразилась и в том, что он сумел найти ясный и убедительный довод в пользу своего замысла. Медный таз, сброшенный с вершины скалы, оказался сильным аргументом и помог Туси избежать долгих и утомительных уговоров, в одну минуту приблизив его к желанной цели.

Выдержав паузу, он добавил со вздохом:

- Единственное, чего Туси так и не смог добиться от хана, это его согласия на проведение наблюдений по тридцатилетнему циклу Сатурна. Хан соглашался профинансировать только укороченный двенадцатилетний цикл. Вероятно, это объяснялось тем, что возраст самого Туси уже приближался к шестидесятилетнему рубежу, и трудно было предположить, что он сохранит творческую активность еще на протяжении тридцати лет. А вот двенадцатилетний срок казался вполне реальным. Так оно и случилось в последующем.

- Что означают эти циклы, учитель? – спросил Улугбек.

- Простите, мой принц, но ответ на этот вопрос подразумевает наличие знаний о прозрачных хрустальных сферах, окружающих нашу планету, а также о расположенных на этих сферах особых окружностях – деферентах.

- Вы расскажете мне о них, учитель?

- С течением времени, мой принц, после того, как мы рассмотрим более простые понятия.

- Я буду прилежным учеником, вот увидите! – с недетской серьезностью воскликнул мальчик. – А что же Туси? Он успел завершить свой двенадцатилетний цикл?

- Да, успел, а, кроме того, свел полученные результаты в звездную таблицу – «зидж». Эту работу он посвятил своему покровителю, скончавшемуся в разгар астрономических наблюдений, хану Хулагу, основателю династии, титулованной как Ильханы. «Зидж Эльхани» – под таким названием звездные таблицы Туси известны по всему Ближнему и Среднему Востоку. Они позволяют с наибольшей точностью предвычислять положения небесных тел… - Ученый вздохнул: - Остается только сожалеть, что работы проводились по двенадцатилетнему циклу. Ведь по этой причине целый ряд проблем до сих пор остается нерешенным. Дело не доведено до гармоничного завершения. Должен придти кто-то еще, чтобы выполнить наблюдения по тридцатилетнему циклу во всей его полноте.

- Возможно, это будете вы, учитель?

- О, нет! – покачал головой Руми. – Мой возраст уже не оставляет надежд на осуществление подобных планов, а главное, у меня нет доступа к какой-либо обсерватории.

- Что же случилось с Туси? Почему погибла его замечательная обсерватория?

- Великий Туси работал с таким напряжением душевных и физических сил, что, в конце концов, ослеп и был вынужден переехать в Багдад, где вскоре скончался. Его благодетеля, хана Хулагу давно уже не было в живых. И все же обсерватория продолжала работать, руководимая сыном Туси. Был период, когда в ее стенах плодотворно трудились более ста известных ученых со всех уголков просвещенного мира – из Индии, Китая, Сирии, Египта, даже из Византии – Рума. Известно, что наблюдения продолжались еще какое-то время после смерти Туси. А затем что-то случилось. Обсерватория была разрушена, причем характер повреждений таков, будто некая сила обрушила ее стены в одну минуту. Никто не знает, что тому причиной.

- Возможно, произошло сильное землетрясение?

- Однако в самом городе не пострадали даже менее прочные здания. Это остается загадкой и поныне.

- Значит, сейчас там ничего нет?

- Одни развалины, мой принц. Погибли и все те удивительные приборы, что были созданы в Марагинской мастерской под руководством Туси. Погиб уникальный стенной квадрант, равного которому еще не было на Земле. Астрономическая наука остановилась на целый век, – с горечью добавил он и тут же уточнил: – Нет, астрономы, конечно, работают, наблюдают за небесными телами, даже составляют новые зиджи, но достижения Туси до сих пор остаются непревзойденными. И, увы, сегодня нет никаких надежд на то, что благостные перемены произойдут в обозримом будущем. Марагинская обсерватория оставила неизгладимый след в истории науки, хотя по меркам вечности просуществовала совсем недолго. Однако же, наука не должна стоять на месте. Я рассчитываю, мой принц, что мне, быть может, удастся встретить мудрого и просвещенного правителя, который даст свое высочайшее согласие на строительство новой, еще более совершенной обсерватории. Но когда это случится, одному Всевышнему известно.

- А библиотека? – спросил Улугбек. – Вы говорили, что там была очень большая библиотека. Что случилось с ней?

- Да, библиотека там была собрана великолепная. На ее полках хранились труды Евклида, Архимеда, Автолика, Феодосия, Менелая, Аристарха, Аполлония, Гипсикла, Птолемея и многих-многих других авторов, - я называю только часть тех имен, чьи работы комментировал Туси, один из лучших знатоков и толкователей греческой науки. Мне точно известно, что там хранился «Альмагест» Птолемея – книга из пяти томов, одно из лучших произведений, созданных когда-либо человеком. Вы спрашиваете, принц, какова судьба этой библиотеки? Полагаю, она оказалась все же не столь трагичной, как печальная участь обсерватории. Книги и рукописи большей частью разошлись по всему Востоку, и я бы не удивился, узнав, что значительная их доля перекочевала в Голубой дворец в Самарканде.

- Неужели это правда?! – в глазенках Улугбека зажглись яркие огоньки. – Я знаю, что дед собрал со всего мира много книг. Выходит, некоторые из них принадлежали когда-то Марагинской обсерватории?

- Ничуть не сомневаюсь в этом. Должен, однако, заметить, что собрание книг, даже очень богатое, еще не является библиотекой. Позвольте уточнить, мой принц: в высочайшей библиотеке имеется каталог?

- Этого я не знаю, - признался Улугбек. – Но как только мы доберемся до Самарканда, вы обязательно увидите эти книги.

Возникла довольно продолжительная пауза, затем Улугбек сказал:

- Эта история про медный таз понравилась бы моему деду. Ему вообще нравится, когда люди, самые разные, проявляют находчивость. Вы, учитель, обязательно должны рассказать ему про Марагинскую обсерваторию.

- Великий эмир очень занятой человек… - покачал головой ученый. – Но если бы он нашел время, чтобы выслушать меня, то я, конечно, постарался бы использовать самые яркие краски, чтобы сделать свой рассказ как можно убедительней.

Улугбек, все еще находясь под впечатлением от услышанной истории, заметил:

- Дед любит повторять, что в Самарканде должно присутствовать все лучшее, что имеется либо имелось когда-то в других городах и странах. Может быть, он захочет, чтобы у нас тоже была обсерватория? – Мальчик посмотрел на своего наставника: - А знаете, учитель, я тоже попрошу его об этом.

- Вот и замечательно, мой принц. Если мы приложим совместные усилия, то, наверняка, в истории астрономии появится еще одна великая обсерватория.

…Ранней весной 1404 года обоз прибыл в Самарканд.

Вскоре в столице появился и Тимур, успевший уладить за зиму множество дел в своих западных владениях.

Его неугомонная натура уже жаждала новых свершений.

Теперь он жил мыслью о походе на Китай, намереваясь незамедлительно приступить к осуществлению этого предприятия.

Все лето великий эмир занимался подготовкой к походу, который должен был стать самым грандиозным из всех, что затевались им прежде.

Под боевые знамена были призваны все имевшиеся в державе резервы.

Разведчики уже действовали на предполагаемых маршрутах продвижения, составляя подробные карты не только караванных путей, но и сети прилегавших тропинок, а также описания климата тех мест, что лежали на пути армии вторжения.

За войском должны были следовать землепашцы, чтобы выращивать пшеницу вдоль дорог, а после сбора урожая поставлять ее в походные пекарни.

К каждому обозу прикреплялись тысячи дойных верблюдиц, чтобы снабжать армию молоком и мясом…

Великий эмир не упустил, кажется, ни одной мелочи, которая могла бы помешать успеху похода.

Он собирался двинуться в путь глубокой осенью, чтобы за три зимних месяца преодолеть необыкновенно трудный маршрут, зато получить в союзники фактор внезапности.

В запасе у него оставалось еще несколько недель, и Тимур Гурган решил использовать их для вящего сплочения Семьи.

Он затеял пышные символические свадьбы для шести своих малолетних внуков, включая Улугбека.

Торжества, в которых принимали участие послы из многих стран, в том числе из далекой Кастилии, длились сорок дней.

В один из этих дней Тимур вызвал к себе ар-Руми, которого собирался сделать главным астрологом при своем походном штабе.

Вот тут-то Казы-заде и решил использовать свой шанс.

Горячо поблагодарив повелителя за оказанную милость, ученый собрался с духом и поведал великому эмиру о Марагинской обсерватории, добавив в заключении:

- Возведя еще более грандиозный ансамбль в Самарканде, вы, государь, войдете в историю не только как великий полководец, но и как покровитель науки астрономии.

Тимур некоторое время хранил молчание.

- Легенду о медном тазе мне рассказал еще весной Улугбек, - проговорил, наконец. – Признаться, я решил тогда, что он вычитал ее в книге. Так это правда?

- Во всяком случае, так утверждают летописцы, - дипломатично ответил ученый.

- Поучительная история. Видать, этот Туси был ловким человеком, - благожелательно отозвался Тимур. – Только природная предприимчивость могла натолкнуть на такой ход. Что ж, возможно, это хорошая идея. Мне уже рассказывали про обсерватории, возведенные в разное время в Багдаде и Дамаске, а также в других городах и землях, в Индии и даже в стране кастильцев. Но если обсерватории есть там, то почему ничего подобного нет в моем Самарканде? Вот вернусь из похода, обязательно построю!

- Осмелюсь заметить, что чертежи Марагинской обсерватории находятся, как я и предполагал, в вашей высочайшей библиотеке, о, повелитель! – в тон настроению великого эмира сообщил ученый. – Как и подробные описания всех десяти основных астрономических приборов, которыми пользовался Туси, в том числе тех пяти, которые он сконструировал сам. – Не в силах сдержаться, Руми воскликнул: - Я поражен и изумлен теми богатствами, что хранятся, пока бессистемно, на полках высочайшей библиотеки. Подумать только, я нашел здесь полный «Альмагест» – произведение, за которое не жалко отдать целое царство.

Тимур с минуту размышлял о чем-то, затем хлопнул в ладоши:

- Моего придворного архитектора!

Вскоре явился Мухаммад ибн Махмуд Исфагани, прославленный зодчий, продолжавший украшать столицу новыми архитектурными жемчужинами, несмотря на свой преклонный возраст.

Тимур осведомился о его здоровье, затем спросил:

- Усто (мастер), тебе приходилось слышать о правилах постройки обсерваторий?

- Эти сооружения имеют свои особенности, но зодчим они известны, - спокойно ответил тот. – Каковы будут ваши распоряжения, о, повелитель?

- Я решил возвести в Самарканде обсерваторию, более величественную, чем та, что построили в Мараге Ильханы. Ведь именно ее называли самой грандиозной в истории, верно? Мы отберем у Мараги славу, которую она давно утратила. Сейчас я выступаю в поход, который продлится от трех до семи лет. За время моего отсутствия ты, мастер, должен, посоветовавшись с учеными мужами, а также изучив все бумаги по Марагинской обсерватории, что хранятся в нашей царской библиотеке, подготовить необходимые чертежи. Кроме того, также выбери подходящее место для сооружения, которое должно быть видно из всех точек города.

- Твои указания будут в точности исполнены, великий эмир, – поклонился Исфагани. – Однако я слишком стар, чтобы загадывать на годы вперед. Если позволишь, я привлеку к этой работе, которая представляется мне весьма интересной, своего сына Тахира. Аллах наградил его талантом зодчего, а я передал ему все свои секреты.

- Работайте вместе, – милостиво кивнул Тимур. – Как только я вернусь из похода, мы тотчас начнем строить. Я специально приведу с собой лучших китайских каменщиков и мастеровых. Да будет так!

Перед самым выступлением в поход Тимур после долгих колебаний принял еще одно важное решение. Он назначил своим преемником Пир-Мухаммеда, своего внука. Сначала Тимур собирался взять Пира с собой, но в последнюю минуту передумал и направил его с важным поручением в Афганистан, дабы еще раз испытать избранника в самостоятельном деле.

Это стало роковой ошибкой Тимура.

Огромная армия выступила из Самарканда 28 ноября 1404 года.

Вместе с войском двигался царский гарем.

Великий эмир снова взял с собой Улугбека, к которому, как заметили придворные, все охотнее склонялось его сердце.

Улугбеку шел 11-й год, и все указывало на то, что лет через 8-10 великий эмир, да продлит Аллах время его царствования, назначит своим преемником именно этого юного царевича, обладавшего острым умом и удивительной памятью.

При штабе армии находилась группа астрологов, в которую Тимур включил ар-Руми.

С самого начала похода астрологи были встревожены, указывая на ряд неблагоприятных предзнаменований.

Эмирам и вельможам снились по ночам кошмары.

Вообще-то великий эмир всегда приглашал на важные совещания звездочетов и ведунов, которые делали сообщения о своих пророчествах.

Но Тимур соглашался с ними лишь при условии, если предсказания ему нравились.

Обычно он говорил:

«Экая важность, совпадение планет! От звезд не зависят ни радость, ни горе, ни счастье, ни несчастье! Я ни за что не стану откладывать исполнение того, для осуществления чего я принял все надлежащие меры!»

Вот и на этот раз, когда ему доложили о неблагоприятных предзнаменованиях, великий эмир лишь пожал плечами в ответ.

Но, похоже, сейчас астрологи не ошиблись.

Тимур учел все случайности, кроме одной – собственной смерти.

Полководца свалила жестокая лихорадка, и в тяжелом сне ему явились небесные гурии, объявившие, что нить его жизни подошла к концу.

Тимур собрал родных, среди которых был Улугбек, сообщил им, что объявил своим законным наследником Пир-Мухаммеда Джахангира и вручил ему управление религиозными и государственными делами.

«Я хочу, - сказал Тимур, - чтобы он пользовался в Самарканде высшей властью, и я вам приказываю повиноваться ему, как и мне; я требую от вас торжественной клятвы!»

И еще он сказал: «Берегитесь раздоров, ибо ваши царедворцы и ваши враги не замедлят воспользоваться ими, чтобы разрушить ваше счастье. Соблюдайте верно правила управления, которые я вам начертал в моем уложении, и власть останется за вами».

Очевидно, в эту минуту Тимур глубоко сожалел, что отослал Пир-Мухаммеда в дальние края.

Насколько все было бы проще, окажись преемник сейчас здесь, рядом с ним!

О том, как развивались события далее, хорошо известно.

В державе началась смута, разлучившая Улугбека на несколько лет с его наставником и учителем ар-Руми.

Казалось, ничто уже не предвещало, что в Самарканде поднимется когда-либо здание обсерватории.

Улугбек уехал к отцу в Герат, ар-Руми остался в Самарканде, зарабатывая на хлеб преподаванием геометрии и астрономии в медресе.

Однако звезды как будто и вправду направляли течение этой истории.

* * *

В самый напряженный период смуты в Герате объявился Гиясаддин Джемшид Каши, математик и астроном, известный на всем Ближнем и Среднем Востоке не только своей высокой ученостью, но и неуживчивым характером.

Каши уже давно был одержим идеей строительства обсерватории, подобной Марагинской.

Он переезжал из страны в страну, пытаясь всеми правдами и неправдами добиться расположения того или иного правителя.

Но, очевидно, пример с медным тазом уже не действовал столь неотразимо.

Фируз-шах, один из индийских властителей, отказал просителю.

Тогда Каши решил попытать счастья в державе Тимуридов, рассчитывая найти покровителя среди многочисленных царевичей.

В Герате он встретился с Шахрухом, но тот не выказал особой заинтересованности, хотя Каши посвятил ему одну из своих работ.

Шахрух был склонен поддерживать, скорее, богословов и астрологов, чем астрономов. Притом, именно в этот период он был озабочен борьбой за престол.

В конечном итоге, он тоже отказал ученому.

Обиженный Каши уехал из Герата, даже не догадываясь, что его визит во дворец не прошел мимо внимания царевича-подростка, мысли которого снова обратились к науке о небесных телах.

Вскоре Каши нашел поддержку у честолюбивого правителя Фарса Искандера, племянника Шахруха.

Правда, Искандер был стеснен в средствах, так что пришлось набраться терпения.

Чтобы не упустить этого призрачного шанса, Каши посвятил Искандеру свой новый трактат, в предисловии к которому, стремясь польстить возможному спонсору, назвал того «царем царей».

И вот, когда дело, казалось бы, сдвинулось с мертвой точки, Искандеру вздумалось выступить против своего дяди Шахруха.

Бунт закончился полным фиаско: дядя схватил строптивого племянника и без колебаний предал того лютой казни.

Каши, который нежданно-негаданно оказался вдруг в роли политического сторонника государственного преступника, вынужден был бежать, чтобы не угодить на эшафот.

«Царя царей» Шахрух бы ему точно не простил.

Несколько лет ученый скрывался у отца, в своем родном городе Кашане.

Здесь до него дошли слухи, что Улугбек, ставший к тому времени правителем Самарканда, обсуждает со своими приближенными проект строительства обсерватории.

Каши тотчас написал Улугбеку письмо, в котором без ложной скромности поведал о своих заслугах, и отправил его со знакомым караванщиком мирзе.

Получив это послание, Улугбек показал его ар-Руми и поинтересовался его мнением.

Учитель честно ответил, что Каши, конечно, гениальный ученый, но работать с ним тяжело, ибо приходится терпеть его неуживчивый, сварливый характер и грубые манеры, а также полное отсутствие профессиональной скромности.

Вместе с тем, Каши – один из немногих знающих специалистов по астрономическим инструментам, автор нескольких известных трактатов на эту тему, изобретатель так называемого «диска поясов», с помощью которого можно определять широты и долготы светил, их расстояния от Земли, а также наблюдать за затмениями Луны и Солнца.

Этот довод стал решающим.

Улугбек послал Каши приглашение приезжать в Самарканд.

Шел уже 1416-й год.

Улугбек правил самостоятельно, без опекунов, и имел самые широкие планы на будущее.

Молодой правитель мечтал не только о победоносных походах, но и, стараясь во всем подражать деду, его славе великого строителя.

Он закончил сооружение монументальных ансамблей, начатых еще при Тимуре: Шахи-Зинда, Гур-Эмир и других.

Не только в Самарканде, но и в других городах Междуречья строились многочисленные объекты общественного пользования: мечети, караван-сараи, ханаки, базары, бани, дороги, мосты…

Но хрустальной мечтой Улугбека оставалась обсерватория.

Давно уже были готовы чертежи и выбрано место для главного здания – холм Кухак в северо-восточной части города, которая в те времена была одной из самых запущенных.

При этом Улугбек собирался облагородить всю прилегающую к холму территорию: разбить у подножья и далее вдоль арыка Оби-Рахмат большой сад, украсить его дворцовыми постройками, охотничьими павильонами, беседками, айванами, пышными цветниками…

Однако осуществление этих планов, плохо понятных большинству простых горожан, требовало огромных средств…

А, с другой стороны, и медлить было нельзя.

Тридцатилетняя программа наблюдений диктовала необходимость приступить к делу как можно быстрее.

И Улугбек решил начать...

* * *

Осенью 1417 года возмужавший государь созвал в Самарканде необычное для той эпохи совещание, выражаясь современным языком, симпозиум.

По его приглашению в столицу съехались со всего Междуречья, а также из сопредельных стран более ста ученых, сведущих в естественных науках, особенно в астрономии и математике.

На совещании присутствовали также известные самаркандские архитекторы и народные мастера.

Мирза объявил, что намерен построить в Самарканде обсерваторию, лучшую из всех, когда-либо существовавших на земле. Звездная башня должна быть возведена в сжатые сроки, самое многое за два-три года. С ее помощью он надеется провести полный тридцатилетний цикл наблюдений за светилами и планетами, включая период обращения Сатурна. Это позволит составить наиболее надежный и «долговечный» зидж, какого еще не было в истории науки, считая от времен Гиппарха и Птолемея.

Мирза попросил собравшихся мудрецов высказать свои соображения на этот счет и предложить новые идеи, основанные на прежнем опыте.

После мирзы выступил Казы-заде ар-Руми, сообщивший, что в высочайшей библиотеке им найдены чертежи Марагинской обсерватории, которые могут послужить основой для проекта строительства.

Потребуется, конечно, значительная переработка в духе новых веяний.

В частности, дугу квадранта предлагается разместить не в здании, а под уровнем фундамента, в специальном углублении под землей, что позволит существенно сэкономить на высоте башни без ущерба для качества наблюдений.

Далее Руми сказал, что одновременно с обсерваторией целесообразно начать строительство нового медресе с уклоном на преподавание астрономии и математики, поскольку астрономический комплекс, с учетом столь длительного периода наблюдений, потребует для своего обслуживания немало подготовленных специалистов.

Обучение слушателей он предлагал вести на основе «Альмагеста» Птолемея, а, кроме того, обещал написать учебник, изложив в нем необходимый объем знаний ясным и доступным языком.

Гиясаддин Каши начал выступление в свойственной ему агрессивной манере:

- Пригласив меня для научной работы в Самарканд, Его Высочество Улугбек сразу же соизволил поручить мне три задачи, желая, видимо, испытать мою пригодность, ибо в этом деле не обошлось без вездесущих клеветников.

Итак, мне поручалось устроить большие солнечные часы на одной из стен дворца, рассчитать отверстие для луча вечерней молитвы в стене мечети, а также проверить направление меридиана на месте будущей обсерватории.

Все эти задания я выполнил без промедления и в самом совершенном виде, за что удостоился похвалы от нашего просвещенного государя, да продлит Аллах время его правления!

А клеветники и завистники получили надлежащий урок и были посрамлены. Так будет и впредь.

Намек был более чем прозрачен: любите, мол, меня и жалуйте!

Не обращая внимания на неодобрительный гул среди своих коллег, Каши продолжал:

- Главными средствами наблюдения за светилами и планетами являются новейшие астрономические инструменты. Беда в том, что знающих специалистов по этой части крайне мало. Не будет преувеличением сказать, что их вообще нет. Перед вами стоит, быть может, единственный астроном, владеющий искусством обращения с большим секстантом Фахри…

Каши перешел к характеристиках различных приборов, и лишь тогда поневоле отвлекся от выпячивания собственных заслуг и ссылок на былые обиды.

Он говорил, что работу по изготовлению инструментов необходимо начать уже сейчас, задействовав лучших мастеров, в особенности медников и оружейников.

И вообще, наблюдения надо организовать по мере готовности инструментов, не дожидаясь окончания строительства основной башни, продолжал Каши. Именно так работали в Марагинской обсерватории, и нужно творчески использовать опыт Туси и его коллег.

Один за другим выступали и другие мудрецы.

Слово предоставили меднику Исмаилу, который заверил, что ремесленники Самарканда обладают достаточным мастерством для изготовления тех инструментов, о которых говорил учитель Каши…

По всему чувствовалось, что разрозненное научное сообщество восхищено дерзкими планами молодого, но просвещенного правителя.

Пожалуй, одним из самых внимательных слушателей был пятнадцатилетний Али Кушчи, юный сокольничий мирзы. Вместе с правителем он посещал уроки, которые давали тому Руми и Каши, и так же, как мирза, схватывал знания на лету.

Тридцатилетний цикл, думал между тем Улугбек…

Недавно ему исполнилось двадцать три.

Наблюдения они смогут начать, ну, пускай, года через два.

Значит, ему будет двадцать пять.

Получается, что полный цикл по Сатурну он завершит в 55-летнем возрасте.

В сущности, это не так много.

Останется еще вдоволь времени, чтобы спокойно подвести итоги.

Несомненно, что к тому моменту он прославится и военными победами…

Глава 25. НЕЖДАННЫЙ ГОСТЬ

Оказавшись в своем номере, я первым делом поспешил взбодриться, сделав пару глотков из припасенной бутылки.

Затем залез под душ, где простоял никак не меньше десяти минут. Хоть Надыбин и назвал мою поездку комфортной в оба конца, но пыли я набрался тоже вдоволь.

Ощутив, наконец, некое подобие свежести, я облачился в свой летний наряд, сделал еще пару глотков для настроения и отправился к Надыбину, полагая, что он уже заждался моего появления. Как ни крути, а всё же прошло добрых полчаса – целая вечность для людей с волчьим аппетитом.

Однако дверь в его номер, к моему удивлению, была закрыта.

Я подергал сильнее. Точно, закрыта.

Может, он еще не вернулся из бюро проката? Или же затеял там спор, ввязался в конфликт? С него станется. Может, ему нужна моя помощь?

Я уже намеревался спуститься вниз, и тут в конце коридора появился Надыбин собственной персоной.

Вид у него был мрачный и угрюмый. Между тем, я хорошо помнил, в каком романтическом настроении он пребывал, когда мы с ним расстались каких-то полчаса назад.

- Что случилось? – бросился я к нему. - Проблемы с джипом?

- С тачкой всё в порядке, - сквозь зубы процедил он, зыркнув на меня не по-доброму.

Затем молча открыл дверь и вошел в номер.

Я двинулся следом.

- Какие-нибудь непредвиденные обстоятельства? – не могло же, в конце концов, оптимистическое состояние его души резко перемениться без всякой причины.

Он бросил карту местности на стол.

- Ничего не случилось. Просто я давал Аркадию последние инструкции, ведь он улетает сегодня вечерним рейсом. Ладно, посидите пока. Я сейчас приму душ. А затем нам предстоит один серьезный разговор. Не скрою, мне бы очень хотелось услышать от вас искренний ответ, - за всё это время он более ни разу не взглянул на меня.

Не оборачиваясь, прошел в коридорчик, где находился вход в ванную.

Вскоре оттуда послышался шум воды.

Я уселся за столом, размышляя, какая такая муха укусила моего Звездочета. Ведь до последней минуты, пока я находился с ним в джипе, он буквально светился каким-то ребячьим восторгом. И вот превратился в матерого бульдога, готового разорвать меня на части.

Не находя сколько-нибудь логичного ответа, я машинально расправил на столе карту, где Надыбин жирно навел карандашом наш маршрут. Место, прорванное упавшим камнем, топорщилось, и я разгладил его рукой. Сбоку стоял крестик, обозначавший ту точку, где с отвесной стены сорвался камнепад. Другой, более крупный крестик обозначал пещеру сокровищ.

Так о чем же он хочет поговорить со мной? На какой вопрос ждет от меня искреннего ответа? Разве я хоть в чем-то дал ему повод усомниться в моей искренности? Что стало причиной его недовольства?

Вот шум воды за стенкой утих.

Прошла еще какая-то минута, и тут в дверь постучали. Не очень громко, но вполне уверенно. Может, коридорный, которому Надыбин дал какое-либо поручение?

- Войдите, - отозвался я.

Вошел не коридорный, а тот самый похожий на мексиканца узбек, которого я видел вчера вечером, и о котором, честно говоря, к настоящей минуте успел забыть. То есть, это мне только казалось, что я забыл. Но едва он возник на пороге гостиничного номера, как я мгновенно вспомнил его внимательный, цепкий взгляд, изучавший моего спутника, и ощутил всем своим нутром, что его появление послужит началом новой цепочки неких важных событий.

Почти одновременно со стороны коридорчика в комнату вошел Надыбин в банном халате.

При виде гостя он издал возглас удивления.

- Здравствуйте, уважаемые! – приветствовал между тем нас обоих вошедший, после чего отвесил глубокий персональный поклон Надыбину: - Значит, я не ошибся. Это действительно были вы, уважаемый Михаил-джан.

- Тахир Акбарович? – обрел дар речи Надыбин. – Вот уж кого не чаял здесь увидеть. Какими ветрами вас занесло в Самарканд?

Тахир Акбарович… Так это и есть Шериф?

Хм! Мне следовало бы догадаться об этом чуть раньше…

Тотчас в моей голове завертелась какая-то фантастическая карусель: дочь, давшая клятву отомстить родному отцу, ее восточный муж с тугим кошельком, камнепад в горах, этот странный визит…

А, быть может, в последних событиях нет ничего случайного?

Ох, не люблю я совпадений, особенно, когда они выстраиваются в некий логический ряд.

- Разве вы не знали, что у меня в Средней Азии крупный бизнес? – отвечал между тем Шериф. – А в Самарканде, моем родном городе, я бываю, по меньшей мере, раз в два месяца. Так что мое пребывание здесь совершенно естественно. А вот как вы оказались в наших краях? Не скрою, увидеть вас внезапно на самаркандской улице было для меня большим сюрпризом. Так что поначалу я не сразу поверил собственным глазам.

- Приехали вот на экскурсию по историческим местам, чартером, - едва сдерживая досаду, ответил Надыбин. По всему чувствовалось, что эта встреча ему не то чтобы малоприятна, но как бы некстати, не ко времени. Тут он спохватился: - Вот, познакомьтесь. Это Краснослав Голубев, мой коллега и спутник. А это Тахир Акбарович, мой… мой… добрый друг, - пояснил он мне и сделал большие глаза, как бы наказывая, чтобы я не сболтнул лишнего.

Шериф пожал мне руку и заглянул в глаза:

- Краснослав… А как по батюшке?

- Иванович.

- Краснослав Иванович, я очень рад нашему знакомству, - дипломатично заявил он.

По-русски он говорил с легким восточным акцентом, но грамматически безукоризненно, как человек, для которого русский язык стал родным, хотя и не сразу.

Его манеры отличались спокойствием и уверенностью, но по выражению его темных глаз с желтоватыми белками нельзя было угадать, о чем он действительно думает в настоящую минуту.

- Что же мы стоим? – замогильным голосом вопросил Надыбин. – Присаживайтесь! – и он указал гостю на кресло у телевизора.

Шериф, однако, сел за стол, на котором лежала расстеленная мною карта, причем возложил на нее обе свои тяжелые руки. На его левом безымянном пальце сидел массивный золотой перстень с каким-то замысловатым орнаментом или, быть может, надписью.

Так уж получилось, что карандашная линия нашего маршрута оказалась прямо перед глазами гостя.

Как говорится, нарочно не придумаешь.

Надыбин, только сейчас заметивший карту, пробормотал что-то неразборчивое, но было ясно, что градус его раздражения повысился еще больше.

Однако убирать карту со стола было уже поздно. Да и как это сделать?

У меня вдруг возникло стойкое ощущение, что Шерифу известно о нашей поездке всё. Мелькнула даже такая мысль: уж не потому ли он оказался в Самарканде, что решил потолковать здесь о чем-то важном с Надыбиным?

- Ну, и как прошла экскурсия? – сощурился он. – Впечатлений много?

- Масса! – буркнул Надыбин. – Особенно хорош Регистан. Эти голубые купола, минареты, орнаменты, цветная майолика… Восточная сказка, да и только!

- У вас всё в порядке? – Шериф поочередно посмотрел на нас, как на двух отъявленных лгунов.

- В полнейшем!

Возникла напряженная пауза.

- Так вот что я вам скажу, уважаемые, - медленно заговорил Шериф. – Я даже на ноготь не собираюсь вклиниваться в ваши дела. Но, быть может, я смогу быть вам полезен? Прошу вас понять, что в Самарканде я, как у себя дома. Здесь меня все знают и уважают, здесь на ключевых должностях сидят мои старые школьные друзья, и я всегда могу получить от них нужную информацию. Немаловажно и то, что я могу избавить от случайных неприятностей близких мне людей.

- Спасибо за ваши добрые намерения, но мы ни в чем не нуждаемся, - отрезал Надыбин. – И беспокоиться вам совершенно незачем, мой друг.

По-моему, зря он начал упираться рогами, ведь главного Шериф еще не сказал.

А сказать ему, кажется, было что. Ведь не для того же, чтобы поздороваться с врагом своей жены он явился в гостиницу, притом буквально по пятам за нами.

Шериф крякнул.

- Ладно! Давайте я хронологически изложу вам свое видение событий, а уж после вы сами решайте, есть ли у меня повод беспокоиться.

Итак, вчера вечером, выйдя из офиса своего делового партнера, я вдруг увидел на противоположной стороне улицы вас, уважаемый, - он сделал жест в адрес Надыбина. – Это был так неожиданно, что поначалу я решил, что ошибся. Тем более что видел я вас мельком. В тот момент вы как раз садились в машину, в которую следом сел и ваш спутник, - тут Шериф сделал жест в мою сторону: - Теперь я знаю, что это был уважаемый Краснослав Иванович. Но, повторюсь, в ту минуту я не знал, что и подумать.

Однако же не в моих правилах теряться в догадках.

Вечером, закончив срочные дела, я навел справки и выяснил, что накануне вы вдвоем действительно прибыли в Самарканд чартерным рейсом и поселились в гостинице, которую накануне забронировал для вас некий Аркадий Фефилов. Он же, Фефилов, арендовал в бюро проката при гостинице два джипа, чьи номера мне любезно сообщили.

Значит, я не ошибся, подумал я.

Но зачем вам внедорожники? Состоятельные путешественники, прибывающие в наши края, чтобы полюбоваться красотами древнего Самарканда, чаще заказывают представительские машины. Но никак не джипы.

Впрочем, это не мое дело.

Я решил, что обязан нанести вам визит, хотя бы из долга гостеприимства, однако неожиданный звонок от партнера помешал мне осуществить мое намерение в тот вечер.

Я отправился в гостиницу сегодня около полудня, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение и пригласить вас на традиционное восточное чаепитие.

И тут выяснилось, что вы еще на рассвете выехали куда-то на тех самых джипах. С вами находился третий человек, как нетрудно было догадаться, тот самый Фефилов.

Что я должен был подумать?

Если люди, прилетевшие чартером из Питера, едут куда-то спозаранку на арендованных джипах, вряд ли их целью является прогулка по Регистану либо посещение нашего знаменитого базара.

- Владелец гостиницы, где вы остановились, - мой хороший друг, - продолжал в своей спокойной тональности Шериф. – Я позвонил ему и попросил дать указание администратору, чтобы тот сообщил мне, как только вы вернетесь.

Затем мне подумалось о том, что если вас остановит дорожная инспекция, то у вас могут возникнуть кое-какие проблемы.

Я ведь знаю ваш характер, уважаемый Михаил-джан.

Поэтому я позвонил еще одному своему хорошему другу, занимающему ответственную должность в областной автоинспекции, продиктовал номера ваших джипов и попросил устроить так, что его молодцы отнеслись к вам по законам гостеприимства.

Я сказал ему только это, но, возможно, он понял меня как-то по-своему.

Через час-полтора он перезвонил мне и сообщил, что два джипа проследовали через поселки Тайлак и Ханабад, а затем свернули с трассы на горную дорогу, по которой давно уже не ездят.

- Свернули вы в точности в этом месте, - Шериф постучал ногтем по карандашной линии на карте. – То есть, было ясно, что речь идет не об осмотре достопримечательностей.

Но, снова повторю, это не мое дело. Меня волновала только проблема вашей безопасности, ибо ваша горячность, достопочтенный Михаил-джан, мне хорошо известна.

Надыбин сидел недвижимо, словно уйдя в себя, и не прерывал монолог Шерифа даже возгласом.

- Наконец, мне позвонил администратор гостиницы, - продолжал между тем наш гость. – Он сообщил, что вы все трое вернулись из поездки. Машины покрыты толстым слоем желтой пыли, а одна из них имеет странные повреждения, словно на нее с большой высоты упали тяжелые предметы.

Услышав об этом, я понял, что с вами всё-таки приключилась какая-то неприятность, и счел своим долгом немедленно предложить вам свою помощь.

И вот я здесь.

Но прежде, чем подняться к вам, я всё же заглянул в гараж. Скажу откровенно: сложно принять вашу версию, будто с проезжавшего грузовика на машину свалился кирпич.

Шериф характерным жестом простер перед собой ладони, как бы взывая к нашей замкнутости:

- Почему бы вам не довериться мне, если у вас возникли проблемы? Быть может, мои советы и мое содействие помогут вам избежать еще больших хлопот? Всё это останется строго между нами. Тут есть и мой интерес. Ведь если с вами, Михаил, не дай Аллах, что-нибудь произойдет, то я никогда не прощу себе того, что в этот момент я тоже был в Самарканде, но так ничего и не предпринял для безопасности близкого мне человека и его спутника. Есть в этой истории какая-то странность, усиливающая мою тревогу. Постарайтесь понять меня правильно.