Читать книгу: «Не Ангел-Хранитель»

Первая встреча

Прогулки по вечернему городу всегда были ее слабостью. В эти часы, улицы больше походят на воспитанников детского сада – ждущих, растеряно покрывающихся тенью сомнения в чистой родительской любви. А идти становится в разы приятнее, чем в любое другое время суток.

Именно в пору, когда ленивые фонари еще не зажглись, а солнце уже торопливо прячется за горизонтом, бросая, как подачку последние лучи, эта девушка больше всего не вписывалась в общий поток уставших горожан.

Ее небольшой стройный силуэт с тонкими ножками, облаченными в короткие шорты и такие же кеды, мальчишеская стрижка и цилиндрический предмет за спиной казались совершенно неуместными. Будто она потерялась в той суете, что царила вокруг. Но ее четкий и уверенный шаг, ее гордо поднятая голова и едва прикрытые глаза говорили об ином – она точно знала, куда идет.

Люди торопятся, сбрасывая тяжесть будничных забот на плечи таких же встречных. Они ищут менее внимательных, незащищенных, неосторожных прохожих, чей день прошел лучше и легче.

Сейчас им нужны жертвы, чтобы сделать их виноватыми во всех неудачах и передрягах, а потом со спокойной совестью отправиться домой, где их кто-то ждет – кот, семья, может только телевизор или компьютер.

Она походя разглядывала магазины, переполненные покупателями. Кто-то выбирал поздний ужин, кто-то искал бутылку кефира на завтрак, а кто-то покупал хлеб, потому что сын доел последний кусок на полдник.

И все они продолжали толкаться и натыкаться друг на друга, ища в каждом посетителе, возможность выместить свое негодование, усталость и злость, накопленные за три часа в метро и восемь часов на работе. У них нет другой жизни, они не знают, почему, где и что сделало их скучными, уставшими и позабывшими какими яркими могут быть дни.

Девушка остановилась у витрины, наблюдая за покупателями, торопливо переходящими от полки к полке, кладущими что-то в корзину и бегущими скорее к кассе, пока там не собралась очередь. У нее снова и снова возникал вопрос – почему и когда единственной целью в их жизни стала последняя банка шпрот на полке или бой за место в очереди у касс?

Но все это было лишь аккомпанементом к уличным песням, скрываемым городом в шуршании сорванного с рекламного щита баннера, в тихом жалобном мяуканье брошенных котят, нашедших укрытие в картонной коробке, в стуке изящных женских каблучков о разбитую брусчатку. И она наслаждалась каждым звуком, заглушаемым для человеческого уха обычной, будничной суетой.

А поздним летом, когда воздух прогрет выхлопами и солнцем, все еще проглядывающим через смог и густые облака, атмосфера раздражения и общей неприязни чувствовалась куда сильнее. И это хорошо читалось на обеспокоенных, брезгливых или удивленных лицах прохожих, осмелившихся задержать на девушке любопытный взгляд дольше, чем на пару секунд.

Она шла мимо, ловко уклоняясь от лавины вываливающих со станции метро людей, от пробегающих мимо собак (одна из них успела схватить недоеденный кем-то пирожок, брошенный прямо на тротуар), мимо витрин, озаряющих последним, прощальным светом стемневшие улицы.

Для нее город подобрал идеальное время – вечер, конец обычного рабочего дня, гвалт, становившийся для нее лишь фоном, чем-то несущественным, но ярким, заставляющим прислушиваться и вглядываться в толпу.

И пусть со стороны казалось, что она лишь праздно шатается по улочкам, цель у нее была. Не такая возвышенная, не такая гуманная, не такая привычная для простого обывателя. Ей нужно пройти этими длинными улицами, сквозь эти шумные толпы, чтобы найти тот единственный клочок города, где наступит самое страшное – тишина, в которой не будет гвалта, скулежа, криков и гудения, а будет лишь покой, заставляющий прислушиваться к себе и своим чувствам.

Сегодняшняя прогулка оказалась ярче прочих, насыщенней на чужие эмоции и плодовитей на тычки прохожих. Но и это не могло ее остановить.

Девушка улыбалась каждому, искавшему возможность выпустить свои эмоции наружу. Не по-доброму. Той самой улыбкой, что заставляет сначала впасть в ступор, а потом поторопиться прочь, как от прокаженной.

А ей нравилось оборачиваться, делать пару шагов спиной вперед, чтобы зафиксировать в памяти, чтобы насладиться тем, как скоро покидает место очередной прохожий, потерявший надежду выплеснуть всю свою озлобленность на город, работу, людей и время.

Где-то глубоко к ним таилась жалость – они совсем забыли, зачем, вообще, пришли в этот мир. Зачем что-то там наверху подняло руку, отступило два пальца от края и начало новую запись с красной строки. А ведь при рождении они это четко знали.

И теперь она шла в этом потоке «против шерсти», зная, что в отличие от них, ее Небесный Канцлер все еще пишет самый длинный в его памяти абзац, еще не придумав, на чем же ему остановиться.

Поток становился все реже – его участники расходились по домам, получив свою дозу адреналина и продуктов. Город погружался в темноту, в которой ленивые фонари все еще отказывались включаться, одаривая редеющих прохожих осуждающим взором пустых глазниц.

Ей нравилась эта постепенная пустота, ей нравилось, что все прятались от этого накатывающего огромными волнами одиночества в своих клетках.

Кто-то запирался в четырех стенах (может быть, готовясь, приучая себя к малым пространствам, которые со временем сузятся до размеров гроба и могилы). Кто-то строил планы на продолжение вечера в другой, более приятной обстановке. Кто-то надеялся просто выспаться или погрузиться в пенную ванну, чтобы смыть с себя дневные переживания.

Но все они отгоняли от себя одиночество и серьезные вопросы социальными сетями, тупыми сериалами, ненавистными домашними заданиями. Они оправдывали свой образ жизни жестокостью социума, а замкнутость – тонким настроем души.

А все потому, что в момент, когда они произнесли свое первое слово, когда родители возложили на них первые обязанности, они перестали принадлежать самим себе.

В то время как Город говорил с ней на своем собственном языке. Пел каждый вечер песню об усталости от этих маленьких и переполненных праздной суетой человечков. И одновременно с этим любил ее, дарил особое наслаждение от прогулки по его улицам.

Он открывал ей душу, которую никто не мог увидеть в этих каменных стенах, в этих побитых временем тротуарах, в этих уставших от вечного шума и загазованности дорогах.

Люди смогли пробраться в его нутро – они накопали и пустили по его венам себя, как вирус, как бактерии, загружаемые в небольшие капсулы и путешествующие от точки к точке, а после выскакивающие нарывами и зудом на поверхность.

Они создали его, а теперь пытаются уничтожить, обзывая и ненавидя за то, что сами сотворили. Он был невинной жертвой жестоких прародителей, не способной защититься или дать отпор. И потому она дарила всю свою любовь Городу, но не творцам.

И оттого ей хотелось забыть про тех, кто живет здесь, но не о самом городе, ставшем колыбелью для сотен, тысяч, миллионов потерявших свой путь, надежды и просто суть своего существования.

А ведь есть и другие. Вы слышали про жителей заброшенных катакомб и канализации, больше походящих на крыс, умеющих ходить на задних лапах? А, может, вам встречались их братья гремлины, предпочитающие старые башенные часы, все еще напоминающие окружающим о быстротечности времени?

Они, вопреки всему, пытаются жить, соседствуя с теми, кто больше не верит в них, в то, что предметы имеют душу и свою историю, более возвышенную, чем просто факт производства, приобретения, использования и дату утилизации.

Вскоре поток прекратился и вовсе. Она давно прошла выход из подземки и теперь на тротуаре встречались лишь переполненные урны, окурки, брошенные мимо баков, и мелочь, потерянная, когда очередной прохожий вытаскивал ее на ходу, чтобы поскорее расплатиться и вернуться домой.

Сейчас же наступало то время, которое она особо любила – наступал момент, когда она могла продолжить свой путь без затруднений, без оглядки по сторонам.

Улицы, наконец, освободились от того шума и скорости, что царили в них большую часть суток. Можно на мгновение позабыть обо всем живом.

Эти часы принадлежали только им – ей и Городу, который так долго ее ждал.

И даже небольшая компания парней, вышедшая из подъезда и гомонящей стайкой направившаяся к ней, не могла стать преградой.

Их было трое, и самый низкий из них был на голову выше девушки. Да и физически превосходил эту нескладную девчонку с тонкими ножками.

Но какое значение имеет троица веселых ребят, когда у тебя есть цель и ты идешь только к ней? Никакого.

Они остановились шагах в пяти от нее, не давая прохода.

Она же решила посмотреть, что выйдет из этой неожиданной встречи. И давала им шанс показать себя с лучшей стороны.

– Девушка, а вашей маме зять не нужен? – начав с неоригинальной шутки, поинтересовался парень, стоявший в центре.

Он, судя по осанке и широко расставленным ногам, упирающимся в ноги своих соседей, был заводилой в этой компании. И оттого у него было право первого слова и первой шутки, которая нашла звонкий отклик у товарищей.

Она улыбнулась на его слова и отрицательно покачала головой, давая шанс самому определить, что же значит этот жест в данной ситуации.

– Ты не стесняйся, – продолжил парень, не получив словесного ответа. - Мы тебя не обидим, если будешь хорошо себя вести.

Девушка продолжила стоять, ожидая их реакции и дальнейшего развития событий. Когда же заводила перейдет к сути дела?

– Может, ты немая? – уточнил он и убрал руки в карманы легкой куртки с поднятым воротником.

Весь его вид от выстиранных до ослепительной белизны, пробивающейся даже в потемках, кроссовок до аккуратно уложенных волос, обильно приправленных муссом для лучшей фиксации, говорил о том превосходстве над слабым полом, что давалось ему прежде без слов и действий.

Его друзья – такие же лощенные, хорошо выстиранные и надушенные дешевым и терпким парфюмом парни.

Им принадлежал весь мир, только сам мир об этом не догадывался. А вызов и уверенность в их глазах говорили лишь об одном – они получают все, чего захотят, ничем не гнушаясь.

Ее губы расплылась в еще более широкой улыбке, не проронив ни слова.

В потемках парни не могли увидеть ее восхитительных глаз с узкими, вертикальными зрачками, окруженными радужной оболочкой цвета темно-красного кирпича, испещренной серой сеточкой. И сейчас в этих глазах, непохожих ни на какие другие, плясали озорные огоньки, даря задор всему телу. Они, как маленькие солнечные батарейки, поглощали окружающий свет и передавали его дальше, чтобы тело могло работать сильнее и лучше.

Она снова отрицательно покачала головой, ожидая продолжения знакомства. Что же они предпримут дальше? Уговоры? Флирт? Приглашения? Угрозы?

Девушка знала людей лучше их самых, но всегда давала им шанс самостоятельно проявить собственную натуру и сущность. И в этом тоже был некий элемент игры – ей всегда хотелось дать другим шанс выиграть у нее хотя бы раз.

Ее молчание нагнетало больше, чем тишина и редкие потявкивания маленькой собачонки, выведенной заботливым хозяином для вечернего выгула.

И парни чувствовали это напряжение. Они чувствовали, как ее улыбка пробирается к ним под кожу и тонкими иголками пытает их внутренности, нанося точные уколы.

Но, несмотря на это пугающее ощущение общей жути, заводила не мог просто развернуться, позвать с собой всю компанию и пойти прочь. Уж точно не от девушки, чей рост не доходил ему даже до плеча.

Это было унизительно и нелогично. И только эти чувства, бурлившие сейчас в нем, не давали ему возможности отступить назад.

– Тогда чего молчим? – парень разорвал тишину, спасаясь в звуках собственного голоса. – Мы тут всей душой к тебе, а ты даже слова из себя выдавить не можешь? Неуваженьице.

Вот оно – новое развитие событий. Мало кто после нескольких вопросов переходил не в чувство ярости или неконтролируемой злости, но истинного негодования, вызванного молчаливой улыбкой.

И оттого ей становилось еще интересней следить за продолжением. Будто она стала участницей психологического теста, где можно не просто изучать свои объекты со стороны, но и иметь на них определенное воздействие.

Потому следующий ее кивок вызвал еще больше эмоций и накалил атмосферу вокруг них до состояния появления конденсата на холодных предметах. Хотя какое это имело для нее значение, когда парни просто мешали ей пройти? А ей очень не хотелось куда-то сворачивать.

– Не хочешь по-хорошему, будем по-плохому, – не выдержал парень и вытащил руки из карманов, разминая пальцы. – Тебя, девочка, разве не учили, что с незнакомцами надо быть осторожной? Что нельзя их злить? Или, может, ты дурочка? И не боишься ничего по безмозглости?

Двое других тоже вытащили руки из карманов, но остались на месте, ожидая отмашки от своего вожака. Им просто нужно было дать сигнал, когда приступить к той части представления, когда глупышка начнет задыхаться от слез и мольбы отпустить ее к маме.

Но до этого они будут просто стоять и восхищенно наблюдать за действиями того, «кому принадлежит весь мир».

Он сейчас пытался завести себя еще больше, чтобы снять жалкие психологические и моральные блоки, которые вдалбливали в него с самого детства, ведь девочек обижать нельзя.

Но эта девочка не походила ни на одну ему известную представительницу слабого пола. Она нагло улыбалась и отказывалась отвечать на любой заданный им вопрос. И это его злило с каждой секундой все больше и больше.

А девчонка стала снимать с плеча цилиндрический предмет и поставила перед собой, касаясь его верхушки только кончиками пальцев.

Это была простая сумка, в которой фитнес-леди хранят свои коврики для йоги – темная, с сетчатыми вставками и длинной ручкой для удобства ее переноски. И сквозь эти вставки просвечивались яркие пятнышки, которые сложно было разглядеть в скоропалительно надвигающихся потемках.

И все же приложив некоторые усилия, парень разглядел содержимое сумки, украшенное веселыми узорами.

– Это что – коврик для йоги? – с недоверием поинтересовался он.

Девушка утвердительно кивнула и продолжила стоять. А ее глаза начинали превращать улыбку из доброй и игривой в жутковатую и угрожающую. Но в том сумраке, что не хотели освещать ленивые фонари, заметить это изменение могли только очень внимательные люди, способные видеть в темноте.

Увы, парни не входили в их число. А ведь это был последний шанс отпустить девочку и отправиться по своим делам.

Но заводила сложил руки на груди и принял расслабленную позу, выдвинув ногу вперед, будто для резкого рывка:

– Отбиваться им будешь? Или у тебя на этот счет более игривые планы? – он обернулся к товарищам и продолжил уже для них. – Ребята, она собралась поразить нас своей сообразительностью и покорностью!

Уличную тишину разорвал веселый хохот с нотками издевки и чувством собственного превосходства. Им было смешно от сложившейся ситуации. На их взгляд эта девчонка просто пыталась найти хоть какое-то оружие, чтобы защититься от них.

Вместе с тем они теряли самое главное – момент, когда лучше всего остановиться и внимательно оценить обстановку.

Она перехватила сумку поудобнее, чтобы достать коврик, будто собралась немного расслабиться и принять пару удобных для медитации поз.

Парень не унимался, продолжая стоять на одном месте, как хозяин положения, и насмехаясь над ее действиями:

– Милая, зачем тебе сейчас коврик-то? Земля холодная, почки потеряешь.

Девушка, будто не обращая внимания на его слова, вытащила плотный рулон яркой, веселой расцветки и улыбнулась ему напрямую:

– А это не мне, – наконец, произнесла она свои первые слова и резко взмахнула ковриком, ухватившись за один край.

В считанные секунды оборудование для йоги раскрылось, выпуская из рулона не только воздух, зажатый между прорезиненными слоями, но и что-то длинное.

Они не успели даже открыть рты, когда коврик аккуратно лег на тротуар. В ее руках уже красовалась ярко-синяя бита.

С грацией хищной кошки и точностью снайпера девушка нанесла несколько сильных ударов, не останавливаясь ни на секунду в своем первобытном, но изящном танце.

Ничто не нарушило уличную тишину. А парни, словно повинуясь чужим пожеланиям, улеглись на коврик для йоги аккуратной горочкой из трех обездвиженных, не успевших даже удивиться прежде, чем потерять сознание, тел.

Она знала, что делает – за годы прогулок по этим улицам ей удалось отточить полезный навык.

На лицах неудавшихся обидчиков не было ни единого кровоподтека, все удары достигли цели и оставили внушительные синяки и ушибы, но под куртками и джинсами, чтобы не попадаться другим на глаза.

– Это для вас, – пояснила девушка пустоте.

Голова изящно повернулось вправо-влево. Глаза оглядели округу. Руки ловко выдернули коврик и свернули его обратно, не забыв припрятать внутри биту с отполированной от частых прикосновений ручкой. А после опасный, но безобидный на первый взгляд рол отправился в сумку.

Раскачавшись на ногах, бросив прощальный взгляд на парней, даже не пошевелившихся от ее последних действий, она сделала первый шаг и вновь направилась вперед, ведомая лишь желанием поскорее восполнить потраченное здесь время.

Путь еще так долог, а это досадное недоразумение, лежавшее на холодеющем асфальте, немного задержало ее в дороге.

Загорелся первый (самый нетерпеливый) фонарь, осветив собой небольшой участок тротуара, обходя стороной все еще не пришедших в себя парней. Вслед за ним лениво начали включаться и остальные, раздаривая свой бледный свет городу и редким прохожим.

Им не нравилось, что их не ценили. Возможно, оттого горели скупо и слабо, не давая возможности разглядеть хоть что-то, не подойдя для того поближе.

Земля жадно впитывала в себя остатки тепла, бродящего на поверхности, настойчиво отбирая последнее у воздуха. Лица коснулся слабый ветерок, обдавший девушку не только прохладой, идущей с севера, но и звенящей тишиной, манящей ее на край города.

Она улыбнулась этому зову, запрятанному в слоях других запахов и звуков, присущих местам, где живут люди. Ей не нужно было искать его, и не нужно было морщиться от резких «ароматов», что до сих пор не сглаживались и не отходили для нее на задний план.

Все это было лишь сопровождением, маской, за которой скрывается истинная сущность города. И только у нее была возможность поддержать его, уставшего от дневной суеты, человеческих истерик, отходов и выбросов.

Город тоже нуждался в том, кому сможет рассказать обо всем произошедшем за день. Ему тоже нужен был кот. Или человек.

Девушка исполняла эту обязанность уже не первый год. И никто кроме нее не мог сделать ничего подобного, потому что не видел в этом огромной каменном мешке душу, ищущую покоя и признания.

Оттого у них сложились особые, очень близкие отношения, недоступные простому человеку.

Она зажмурилась, впитывая самой кожей звуки, ароматы и едва заметные колыхания воздуха, старающиеся обнять, окутать своим вниманием, а после улыбнулась и уставилась вперед. Он ждал ее и звал так нетерпеливо, что его голос можно было услышать даже в слабом ветерке.

Глаза блеснули спокойствием и целеустремленностью, а кирпичная радужка спрятала за собой серые прожилки, скруглив зрачок.

Теперь от прочих жителей ее опять отличали сущие мелочи, которые сложно разглядеть, если все время прятать взгляд при разговоре. Именно так обычно поступали люди, нашедшие все-таки в ней достойного собеседника.

Они просто не могли смотреть на нее прямо и оттого выискивали что-то на ее одежде, ногах, а то и в волосах. Всегда смотрели мимо, стараясь избегать того, что может таиться в глубине этой загадочной радужной оболочки, не похожей на привычные карие, голубые, серые и даже такие редкие зеленые оттенки.

Улицы опустели окончательно. Даже заядлые собачники, вынужденные выбираться из дома для выгула любимцев, попрятались за дверьми, окнами и шторами, стараясь забыть, что их окружает целый безграничный мир или хотя бы город, в котором живут тысячи таких же, как они.

Казалось, что девушка осталась одна в этом городе, постепенно погружающемся в сон. Но он еще не спал, он ждал ее там, на окраине, зная, что она обязательно доберется до него и выслушает все, что накипело, разделит с ним все трудности и чаяния, выпавшие на его долю за этот день.

Ей же так хотелось поскорее добраться до места, где не нужно прятать глаза, где можно улыбаться, не вызывая опаски или замешательства, где было достаточно просто быть.

Да, Город со своими ночными рассказами и переживаниями нужен ей не меньше, чем она ему. И пусть на первый взгляд это казалось взаимовыгодным сотрудничеством, но они-то точно знали, что в нем кроется особая форма дружбы, где что-то огромное и масштабное не просто нуждалось, но еще и поддерживало нечто маленькое, являющееся частью его.

И наоборот. Она, будучи таким же жителем, как и прочие миллионы, стремилась на этот самый край, на эту границу человеческой суеты и гомона, чтобы побыть с ним наедине, просто выслушать и окунуться в тишину, которую не смогут дать даже самые толстые и плотные стены.

Они существовали не только внутри друг друга, но еще и ради друг друга, чтобы продолжать нести бремя, возложенное на них кем-то наверху. И в абзац, написанный для нее, Небесным Канцлером, была вписана судьба этого усталого и серого от людей, техники и шума города. А в его огромной книге в паре мест встречались короткие предложения о ней.

Они были связаны и не могли существовать друг без друга.

Она никогда не покидала Город, а он никогда не желал остаться наедине с самим собой. И это существование длилось так долго, что никто не мог уже вспомнить их первую встречу.

Когда девушка впервые вступила в эту огромную, прозрачную сферу, заполненную тишиной и вселенским покоем? Когда впервые увидела в городе не только серые стены и толпы все время куда-то спешащих жителей, а ту самую душу? Душу, раскрашенную в яркие краски граффити, в редкое синее небо, незакрытое плотными облаками, и зеленую траву, несмотря ни на что пробивающуюся через брусчатку и трещины в асфальте. Когда стала общаться с ним и слышать его?

Никто, даже она сама не даст ответа на эти вопросы.

А он? Когда Город, переполненный миллионами паразитов разной формы и видов, заметил именно ее, странную девчонку с кирпичными глазами, глядящими в самую глубь его каменного (но такого доброго) сердца? Когда впустил ее в ту самую сферу тишины, в которой копил только приятные воспоминания и переживания? Когда она стала для него не просто жителем или паразитом, а настоящим другом, способным поддержать простым молчанием?

Шаг ускорился едва заметно, но весьма настойчиво. Этот край, где никто не будет шуметь и мешать, уже так близко и как же хочется поскорее оказаться в тишине, дарящей особый покой.

Лишь холодный воздух и сумка с ковриком для йоги не давали ей полной свободы действия. Отчего приходилось сохранять уверенный, целеустремленный шаг, но не срываться на бег.

А сердце замирало от предвкушения, оно лучше всех знало – что ждет ее через каких-то пару сотен шагов. Оно то колотилось со скоростью отбойного молотка, то останавливалось, прислушиваясь к надвигающейся тишине.

Мир уже спал, и только эта странная девушка все шла и шла по улицам, дворам и скверам, чтобы поскорее достичь цели, известной только ей одной. Каждый шаг приближал самую долгожданную встречу дня.

Внезапно она остановилась, будто наткнулась на незримую стену. Потопталась с ноги на ногу, глядя на что-то видимое только ей.

Со стороны могло показаться, что кто-то хорошо скрытый в наступающих сумерках остановил ее во время вечерней пробежки, и чтобы не сбавлять темп, ей приходится внимательно слушать собеседника, продолжая бег на месте.

Наконец, статичный марш прекратился, девушка, будто по приказу, встала по стойке «смирно». Ее глаза устремились куда-то вперед, а губы расплылись в какой-то особой, немного пугающей улыбке.

Будь на улице хотя бы один прохожий, он бы ускорил шаг, лишь мельком глянув на странную девчонку, остановившуюся в самом центре детской песочницы. Словно замершую в ожидании, когда ее осыпят песком или выстроят вокруг нее песочный замок.

Но ни того, ни другого не могло случиться при свете луны. Когда свидетелем необычной службы становились только бродячие псы, спрятавшиеся под теплотрассой.

Наконец, она подняла руки, будто желая что-то ухватить или обнять, медленно занесла ногу и шагнула вперед, исчезнув из этого мира. Казалось – ее стерли огромным ластиком…

Сфера

В сфере, ограниченной лишь линией горизонта, за которую она никогда не ходила, ее лицо тут же обдало теплом и солнцем.

Привычный переход не принес ей новых открытий – ни прохлады, которую ожидают почувствовать путешественники между мирами, ни жара, ни вязкого сопротивления. Это был простой, обычный шаг, позволяющий покинуть уснувший мир и войти туда, где ей всегда рады.

Здесь, в этой сфере, застывшей во времени, он представал перед ней мужчиной средних лет, с аккуратными чертами лица и соломенным волосом, разлетающимся в разные стороны от резкого поворота головой.

Она, как и всегда, разглядывала его теплые руки, его удивительную и очаровательную улыбку, но такие грустные глаза.

Обычная, посеревшая от времени рубашка, была заляпана красками, будто он в порыве творческого вдохновения вытирал об нее кисть.

А эти босые ноги с такими длинными и изящными стопами? Как можно не любить его, когда он так прекрасен, пусть и местами сер?

Каждый раз пятен на рубашке становилось то больше, то меньше – где-то рождалась новая душа, открытая миру и его тайнам, где-то закрашивалось очередное граффити, радовавшее глаз прохожих. Мир по ту сторону сферы спешил жить, не оглядываясь на такие мелочи.

– Ты снова стала забывать о чувствах людей, – заметил Город, садясь на лавочку и закапывая ноги в теплый песок. – Часто вызываешь агрессию, а то и страх в их сердцах.

Она пожала плечами, сняла кеды, поджала ноги под себя, сев прямо на песок и подтянув к себе сумку с ковриком.

Здесь всегда стоял предзакатный час. Солнце всегда одаривало гостей этого места теплым светом, так быстро уходящим за границами пятачка. Оно навсегда застыло в прощальной позе, разделив себя горизонтом пополам, неспособное ни скрыться, ни подняться выше хотя бы на пару сантиметров.

И они любили это место за свет и тепло, за нагретый белый песок, за розовое небо, в котором навечно застыли печальные чайки, и лавку, такую узкую и все же такую уютную.

В ее прическе играли лучи солнца, придавая особую, легкую позолоту бесцветным, коротким волосам, обрамляющим маленькое лицо.

– Ты всегда улыбаешься, – заметил мужчина и, подойдя, ласково погладил ее по голове, словно котенка, ищущего маму, которой больше нет. – Несмотря ни на что.

Она снова кивнула и прикрыла глаза от его прикосновения.

Он не был холодным, как принято считать во внешнем мире, не был серым или безликим. Здесь, в этом застывшем на века мгновении, перед ней открывалась не только та красота, что давно приелась людям – ярко-раскрашенные стены, поредевшие скверы и клумбы, усеянные цветами, переменчивое небо и небольшие стенды с милыми, добрыми объявлениями и шутками.

В сфере существовало то, что никто, кроме нее не сможет видеть – внешность, обретенная Городом, когда тот задышал своими первыми улицами, и нежность, с которой он смотрел на нее.

Она наслаждалась его обществом, забывая, что все это только на время. Забывая, что в какой-то момент он резко встанет, осторожно прихватит ее за плечи и отправит в обратный путь – к людям.

Сейчас ей не хотелось об этом думать, ей просто хотелось чувствовать его теплую и нежную руку на своей голове. Хотелось закапываться в удивительный песок, залитый прощальными солнечными лучами. Хотелось наслаждаться тишиной, царящей в крохотном уголке, спрятанном где-то в глубинах Вселенной и настоящего времени.

Тут никто не мог их побеспокоить и оттого, она так любила пятачок, вмещающий в себя столько покоя и счастья, что ей всегда становилось любопытно, насколько крепкими должны быть его границы, чтобы сдержать все только здесь?

Это был клочок земли, существовавший до появления людей и даже диких зверей. Еще миллиарды лет назад ее облизывал мировой океан и продолжает делать это по сей день, но только здесь, только в этой крохотной (в сравнении с внешним миром) сфере

В местных песках зарождалась жизнь. Из них выходили к морю и начинали свой долгий путь многие существа, о которых нынешние жители даже не знают.

Но все это случилось так давно, что никто из ныне присутствующих на пятачке не мог быть свидетелем хотя бы части памяти, хранящейся в песках, небе и бесшумном океане.

– Вот зачем ты это сделала? – его голос становился приправой к тишине, которую хотелось есть ложкой и прятать по карманам про запас.

– Они мешали пройти, – она открыла глаза, возвращая зрачкам привычную, вытянутую форму, и положила ладонь на его руку, все еще гладящую ее по голове.

Он улыбнулся, любуясь таким простым, но таким восхитительным преображением и тем голосом, что лился, будто молодой ручей среди высокой травы.

Ему нравилось, как легко менялись ее глаза от цельного кирпичного цвета, до покрытия радужки множеством сероватых трещинок. Он с наслаждением слушал голос, в котором не было спокойствия и степенности, ставшими присущи ему с начала времен.

Оттого их дружба была чем-то несовместимым, невероятным, но безмерно ценным.

– Ты могла их просто обойти, – Город попытался вразумить ее и убрал руку, возвращаясь к скамье. – Они не стали бы тебя преследовать.

Она пожала плечами и проводила его руку растерянным взглядом полным сожаления. Будто это наказание за неправильный ответ или за то, что девушка сделала по пути к нему.

Конечно, он все видел. Он знал обо всем, что с ней происходит, в какой бы точке она ни была. Спит она, бодрствует, гуляет или стоит на месте, ему было известно о ней все.

Впрочем, порой его все же отвлекали и те, кого ему хотелось считать своими детьми.

А она была для него другой. Эта хрупкая девушка словно только ради него пришла в мир. Будто в тот момент, когда ее первый в жизни плач огласил округу, ознаменовав появление на свет, в сердце уже было заложено знание о его существовании. И понимание того, как дорог он будет ей и важен.

– Я не люблю делать лишние шаги, – изящный, немного вздернутый кверху, острый носик чуть приподнялся и вернулся в привычное положение, словно оправдываясь за оплошность и надеясь на его понимание. – Мне нужно было идти к тебе.

– Я бы все равно тебя дождался, –тепло улыбаясь, заметил мужчина. – И ты это знаешь.

Она кивнула, уверенная в его искренности. Но ей не хотелось признаваться, что не любит обходить, что не любит углы и кривые, что парни ей не понравились с того самого момента, как высыпали на улицу и перегородили путь.

Они все равно попытались бы ее поддеть, рассчитывая на реакцию испуганной жертвы. Им просто нужно было самоутвердиться. И не встреться им именно она, у них бы все получилось с другой случайной жертвой.

Но эта девушка никогда не убегала от проблем. Она шла напролом, не задумываясь о последствиях. Да, и кто-то решится обвинить в чем-то это хрупкое создание? Его просто высмеют и отправят с миром.

Именно это знание порой делало ее действия еще более безнаказанными и жесткими.

Впрочем, коврик не так-то и часто разворачивался для неожиданной расчистки пути. И бита не так часто покидала свое укрытие.

Она улыбнулась своим мыслям, зная, что он их тоже услышал. Но не произнесла ни слова, не желая сотрясать воздух попусту.

– Ты могла просто им ответить, – заметил мужчина, протягивая ей руку, будто приглашая взяться за нее. – И все бы закончилось обычной перебранкой.

Девушка лишь пожала плечами и, приняв приглашение, пересела на лавку.

Она не была уверена, что все могло закончиться словами. К тому же ей не очень нравилось говорить – это сильно мешало держать себя в руках. И могло выдать в ней что-то нечеловеческое, несвойственное прочим жителям города.

Оттого большее предпочтение отдавалось действиям. Так проще было концентрироваться на своем физическом состоянии и не пугать окружающих еще большими «изъянами».

– Ты могла просто ускорить шаг или побежать, – предложил другое мирное решение мужчина, когда она, вновь прикрыв глаза, положила голову ему на плечо.

– Неудобно, – только и ответила девушка.

Он вздохнул и внимательно посмотрел на море, осторожно сжав ее руку. В мире за пределами сферы для нее все было так просто.

Мешает? Просто убери препятствие.

Чего-то не хватает? Найди это или замени.

Вся ее жизнь с самого рождения состояла только из простых вещей, сложные в ней не задерживались. Возможно, из-за внешности, а, возможно, и из-за окружения.

Сейчас, сидя бок о бок с маленькой хищницей, ему казалось, что он знал ее с самого рождения. С того момента, как она только открыла глаза. Но тут же, силясь вспомнить девушку ребенком, эта иллюзия рассеивалась, словно мука через сито, оставляя только самые большие крупицы и мусор.

– Как давно это было, – заметил он вслух и продолжил сидеть, размышляя о времени, что провел с ней и без нее.

Он существовал задолго до того, как сюда пришли люди и выстроили свои первые лачуги. Он помогал им, как любой новой жизни, зародившейся в этих местах. Давал им урожаи, укрывал от знойного солнца, одаривал дождями.

А они, не ощущая насыщения, желали большего и большего. Заботились лишь о своем благополучии, используя любые возможности и средства, что попадались им под руку и на глаза.

Но как бы жестоки порой ни были люди, он все равно принимал их, как своих детей. Принимал и любил всем сердцем.

Однако мир не может существовать без баланса. И если Город отдавал частичку себя кому-то, то должен был получить, восполнить ее в ответ.

Горожане не были способны на такой самоотверженный и благородный шаг, поэтому Ему нужен был тот, кто будет любить его безвозмездно, безропотно и всей душой. Тот, кому можно будет рассказать о жестокости его детей и почувствовать теплую руку на плече, крохотную поддержку и ласковую улыбку.

Он притягивал к себе слишком многих – сначала первые формы жизни, потом людей, а теперь ее.

Этот последний клочок безмятежности, сохранившийся в мире суеты, стал для него последним пристанищем. И оттого ему было в разы приятней видеть, как кто-то составляет ему компанию в моменты, когда все за пределами сферы спокойно спят.

Город просто сидел рядом с ней и наслаждался застывшим закатом, притихшим морем и песком, залитым прощальными лучами. Он просто радовался тому, что ему осталось, забывая о том, что было с начала времен.

А ей было достаточно лишь одного – его прикосновения, от которого по всему телу разливалась огромная сила.

Она знала, что люди еще не все высосали и выкачали из него – самое сокровенное им отобрать не удастся никогда. Ведь его душа под охраной. И пока это так, к ней не подберется ни один из тех, кто делает из этого города бездушный каменный мешок.

Девушка осторожно сжала его руку и резко вскинула голову. Она считала, что он создал ее для себя и так будет до самой ее смерти. Потому что кто-то должен быть рядом даже с такими сильными существами, как Город.

– Нет, – коротко заметил он и обернулся к ней. – До самой моей.

В его глазах не было ни страха, ни печали от этих слов, лишь мировой покой, что качается на волнах безграничного океана.

Он точно знал, что из них двоих эта хрупкая малышка проживет дольше. Но еще ему было известно, что прежде, чем отпустить его, она сделает все, чтобы продлить эту жизнь и эти встречи.

Мужчина положил руки ей на плечи и, приложив минимум усилий, поставил ее на теплый песок:

– Тебе пора.

Глаза девушки резко погрустнели. У нее не было желания так рано уходить от него, от закатного неба, от моря и теплого песка.

Ей хотелось остаться здесь навсегда, но почему-то он был против. И каждый раз отправлял обратно к тем, кто разрушал его изо дня в день.

– Береги их, – ласково попросил мужчина, погладив ее по голове, когда девушка надела кеды и выпрямилась, перекинув сумку через плечо. -–Там у них есть только ты.

Она сморщилась от его слов, на секунду прикрыла глаза, и вздохнула.

Радужная оболочка глаз вновь покрылась равномерным кирпичным цветом, забив даже намеки на серые трещинки, и спрятав под собой лишнюю длину зрачка. А волос под его рукой перестал пропускать через себя золотой солнечный свет, став скучно-пепельным, торчащим в разные стороны.

В одно единственное мгновение она снова стала простой девушкой с нескладными коленками, торчащими из коротких шорт, и острым носиком, за который все так и цепляются взглядом.

Лишь кирпичного цвета глаза казались огромным чаном с красным песком, который сейчас посыплется на тебя, едва ты потеряешь бдительность.

Мужчина осторожно сжал ее плечи, развернул к себе спиной и подтолкнул вперед, словно в открытую дверь

Не одна на крыше

Как прежде она исчезла, едва занеся ногу для шага, так и сейчас появилась, будто спрыгнув с высокой ступеньки. Лишь с той разницей, что вокруг не поднялись песочные брызги, а покой двора не нарушила даже самая короткая звуковая волна.

Все в этом городе продолжало отдыхать после тяжелого трудового дня, а девушка снова стояла в песочнице, подняв лицо к невидимым звездам и вдыхая неожиданно чистый воздух.

Это было ее любимым временем – когда даже самые большие поклонники ночной жизни уже погрузились в сон, а «ранние пташки» еще не начали сборы на работу. Сейчас она все еще оставалась наедине с городом, который попрощался с ней секунду назад.

У них есть несколько минут друг для друга пока не начались пробуждение и шумные забеги на выживание. Это время ей хотелось провести здесь, где можно быть ближе к Нему.

Но вот неуверенный свет озарил первое окно в доме напротив, будто давая сигнал, что день уже начался и только нерасторопное солнце не желает этого признавать. Вслед за ним в другом конце дома загорелось следующее, словно огромное каменное чудовище открыло глаза.

И теперь оно глядело во двор, с любопытством изучая хрупкий силуэт, все еще стоящий в песочнице, словно статуя.

Она спокойно улыбнулась и подставила лицо прохладному порыву ветра, наслаждаясь последними мгновениями предрассветной тишины и едва различимым шепотом звезд, спрятавшихся за плотными облаками.

Ей было сложно понять противоречивый образ жизни обитателей домов, ставших окружением места силы.

Но этого и не нужно делать – Он просил ее защищать и беречь Его детей. А для этого нет необходимости в примерке их шкуры или разглядывании мира чужими глазами. Достаточно стоять в стороне и вовремя отводить от принятия опрометчивых решений.

Она хищно улыбнулась и словно по сигналу загорелись новые окна в разных концах дома – они все пробуждаются и пробуждаются. С каждой минутой их будет все больше, а это значит, что пора уходить отсюда.

Люди считают себя вершителями собственных судеб. Они думают, что этот мир принадлежит им. И лишь в моменты горести и слабости вспоминают и проклинают то место, что пытается стать для них домом.

Тогда они всей душой ненавидят час, когда основатели ступили на эту землю, но обвиняют во всем не предков, а город.

А ведь не появись они здесь, не возжелай остановиться на самом сильном, источающем любовь и тепло месте, его бы заняли другие. Город не был бы одинок, не был бы покинут или забыт.

На его поверхности могли появиться дома более тихих и благодарных морских обитателей, подземных жителей или выросли бы целые колонии трудолюбивых муравьев. Он мог бы давать убежище по-настоящему ищущим приюта. Но люди оказались первыми.

Она вздохнула от своих рассуждений, закинула сумку с ковриком через плечо, мотнула пару раз головой, возвращаясь к жестокой утренней реальности, и сделала первый шаг из песочницы.

Теперь ей остается только быстро покинуть эти двор и даже район, чтобы провести очередной день в ожидании вечера, когда ей будет позволено вновь встретиться с Ним. Закопать босые ноги в теплый песок, положить голову на Его плечо и выслушать, как прошел день.

Но это будет позже, когда все жители необъятного города погрузятся в вечернюю суету.

Сейчас же улицы только просыпались, обнимали и обволакивали прохладным воздухом каждого, вышедшего из подъезда, дарили резкий заряд бодрости, подгоняя прохожих к автобусам, станциям метро и машинам. Подгоняли каждого вперед, чтобы заполнить дороги и скверы жизнью, затихшей на каких-то несколько часов.

И все вокруг, сами того не замечая, следовали чужим желаниям.

Люди выводили своих питомцев, оглашавших всю округу звонким лаем. Шуршали по мокрой от росы траве, пытаясь поскорее выгулять собак, чтобы вернуться обратно домой. Продолжали медленное пробуждение уже на ногах, идя друг за другом, будто на привязи. Или пытались досмотреть последний предрассветный сон в еще не переполненных автобусе.

Она снова шла против всего потока, наблюдая и временами уворачиваясь от самых невнимательных и задумчивых прохожих. Но если вечером ее встречала обозленная и уставшая толпа, несущаяся быстрее в магазин, а после домой, то сейчас прохожие шли настолько медленно и кучно, что ей приходилось врезаться в этот поток, словно нож.

С высоты крыши многоэтажного здания движение этой стремительной точки, выбивающейся из общей картины, выглядело агрессивно и пугающе. Если бы кому-то пришло в голову отследить или предугадать, куда же она направится дальше, что предпримет, как поведет себя со следующим встречным, он бы не смог понять ее логики.

Девушка намерено сталкивалась с прохожими, начиная ежедневную службу городу. Встретившись с ней, любой тут же терял последние признаки сна, возвращался к реальности.

Кто-то удивленно и немного растеряно глядел ей вслед, еще не понимая, что же случилось. Кто-то требовал извинений. Кто-то принимался кричать вдогонку озлобленно, привычно и повседневно.

Она резко и бесцеремонно возвращала их из грез, которые ласково обволакивали полудремой. И это делалось не чтобы поскорее покинуть улицу, оградиться от дневной суеты где-то высоко или глубоко, а для того, чтобы каждый смог добраться до своего пункта назначения с минимальными потерями. И Город был ей за это благодарен.

Наконец, ее путь завершился. Не сбавляя хода, девушка вписалась в поворот, уводивший от переполненной пешеходами улицы, и продолжила идти уже между двумя высокими зданиями.

Казалось, что проектировщики этих домов рассорились и решили на зло друг другу построить их рядом, оставляя проулок, достаточный, чтобы эти стены промерзали в холодные зимние вечера до самого подъезда, но недостаточный, чтобы солнечный свет смог попасть в каждое окно, выходящее на эту сторону.

Впрочем, ее никогда не мучили вопросы комфорта, как и все существующее за границами сферы, в которой жил Он.

Не оглядываясь по сторонам и зная, что ранним утром каждый занят лишь собой и своими проблемами, девушка с ходу запрыгнула на пожарную лестницу. Несмотря на ее расположение в полутора метрах от земли.

На третьем этаже она нырнула в приоткрытое окно. А там, в темной и пустой комнате, не имеющей даже приличной двери, ее ждала тишина и одиночество. Они всегда были рады разделить с ней любые переживания.

Там некому ее ровнять под стандарты и некому требовать от нее быть, как все.

Она сняла кеды, бросила сумку на пол и села в середину небольшого помещения прямо на бетонный пол, чтобы закрыть глаза и прислушаться ко всему, что происходит за пределами этих стен.

Несмотря на бурный вечер и насыщенную ночь, ей не хотелось спать. А сейчас, когда начинался следующий этап обычного дня, даже малый налет усталости испарился, бодря лучше холодного воздуха или крепкого кофе. Ей предстояла проверка связи с окружающим миром.

Девушка села в позу, обзываемую йогами бабочкой, положила руки на стопы, и вслушалась в шум, стремившийся к ней через стены, пол и даже воздух.

Казалось, что каждая клеточка ее тела стала одним большим ухом, жадно впитывающим все, что творится и только начинает шуметь на улицах города.

На дороги, наконец, вывалили большие маршрутные автобусы. Между ними юрко проскакивали личные автомобили, а где-то очень далеко поехал первый трамвай, все еще борющийся за свое выживание в век безрельсового движения.

Она нахмурилась и положила руки на бетонный пол. Ей нужно было услышать людей, животных, растения. Важно не только чувствовать, как пробуждается город, но и видеть это всем своим телом.

Правда сегодня это давалось тяжело. Что-то ускользало от чуткого слуха, от желания поскорее объединиться с городом и увидеть все его глазами. Словно кто-то чужой отвлекал внимание на себя, но успевал спрятаться прежде, чем она переводила на него взгляд.

Девушка откинулась назад, всей спиной почувствовав леденящую поверхность бетона. В ее лопатки, так сильно выпирающие из тела, словно обрезанные или еще не выросшие крылья, жадно впился мороз остывшего за ночь пола, а затылок загудел от переполняющего голову шума.

Но так стало проще слышать, так появлялась возможность увидеть больше и четче.

Теперь они с городом наблюдали одну и ту же картину. Будто бы ее запустили в небо и подвесили там, словно метеорологический зонд.

И сейчас ей остается только не попасть под порывы капризного ветра, чтобы не улететь достаточно далеко от города.

Маленькие человечки, как муравьи, копошились на улицах, прокладывая себе путь по асфальтовым дорогам. Они просыпались и торопились поскорее приехать, окунуться в повседневную жизнь.

Собирались в кучки и компании, выходили и заходили. Были яркими и однообразными. И не знали, что за ними присматривают не только спецслужбы, но и любящий всей своей обесцвеченной душой Город с помощницей.

Пожалуй, ей их было все-таки жалко.

Эти едва различимые точечки на лице города, изуродованного оспинами-дорогами и наростами-домами, существовали, не желая жить по-настоящему.

Они забывали о том, что смертны и любой их день может стать последним. Сами рисовали идеальную картину своей жизни, боясь разочароваться в том, что делают изо дня в день. Хоть и знали, чувствовали, что нужно меняться и менять все вокруг себя.

Она печально улыбнулась этому рассуждению и попробовала разглядеть их поближе. Всмотреться в лица, в мысли, легко читаемые в глазах. Ей просто хотелось найти хоть кого-то счастливого в столь ранний час. И лишь изредка поиски завершались успехом.

Однако сегодня что-то отличалось от обычного хода. На крыше многоэтажного здания стояла отдельная темная точка, как и она, глядящая вниз на людей. На поток машин, животных и прохожих. Эта точка тоже что-то искала или рассматривала, стоя почти на самом краю.

Девушка устремилась к нему, надеясь увидеть в его глазах интерес или озабоченность. Ей нужны были хоть какие-то эмоции, отличающиеся от большинства, ей хотелось хотя бы сегодня найти того, кто будет готов открыть свое сердце новому миру.

Но глаза мужчины, стоявшего на крыше девятиэтажного дома, были пусты. Он смотрел на прохожих, терявших для обычного взора четкие очертания и превращавшихся в монотонный поток.

Ему не было интересно, он ничего не искал. Мужчина просто стоял и наблюдал за людьми, словно ребенок, стоящий на берегу реки и следящий за резвой игрой рыбы в потоке. Ни зависти, ни желания присоединиться, лишь разочарование и печаль. Он растратил себя и теперь мог только смотреть.

Ее не волновало, что случилось, и почему он пришел на крышу. Почему сейчас не внизу, а тут? Почему просто стоит и смотрит? Но она точно знала, что он хочет сделать дальше. А ей нужно было сдержать обещание, данное Городу.

Она внимательно оглядела крышу, вид, открывающийся с нее, мужчину, все еще апатично глядящего на людей внизу, и открыла глаза. У нее создавалось ощущение, что времени ей выделено мало. Кто знает, когда настанет момент истины и решение сформируется в его сердце или голове?

Он еще не занес ногу, не сделал первый шаг, но ход его мыслей уже сложно остановить. И оттого нужно торопиться, а не сидеть и рассуждать.

Резко встав и схватив на ходу сумку, девушка выскочила в окно-дверь и с ловкостью кошки забралась по лестнице на крышу.

Отсюда открывался совершенно иной ракурс, но этого было достаточно, чтобы определить направление. На мгновение закрыв глаза и прислушавшись к ветру и Городу, настойчиво шептавшему ей путь, она мотнула головой и, разбежавшись, прыгнула.

Ее босые ноги осторожно коснулись рассыпающегося от времени прорезиненного покрытия соседней крыши и тут же продолжили бег, беря еще больший разгон для следующего прыжка.

Уже на ходу, сумка перекочевала через оба плеча, чтобы дать своей хозяйке большую свободу действий, а та снова резко подпрыгнула, словно освободившаяся от напряжения пружина.

Следующая крыша оказалась покатой, и ей пришлось приложить немного усилий, чтобы не сорваться вниз, припав к старой черепице всем телом. Зато теперь можно забраться повыше и дальше продвижение не составит такого труда.

Хотя времени для оправданий у нее не было – путь достаточно долог, а ее глаза теряют свою плотную кирпичность, пропуская серые трещинки и оголяя вертикальный зрачок.

Она сжала зубы и резко выдохнула, словно желая вместе с воздухом избавиться от раздражения и ненужных мыслей. Это позволяло сконцентрироваться и поддержать глаза в привычном человеку виде. Получалось плохо, но выбора не было, оставалось слишком мало времени для перехвата.

Впереди всего лишь пара крыш и подъем по балконам, а дальше отдышаться и убрать мужчину от края. Сейчас ее главная задача – успеть прежде, чем он решится сделать шаг.

А придется ли его переубеждать, слушать душераздирающую историю удручающей жизни или просто схватить за руку не имело значения – она хранит тех, кто так дорог этому Городу. И будет держать свое обещание до самой смерти.

Наконец, путь, состоящий из прыжков, перебежек и подтягивания, завершился, а девушка выпрямилась на другом краю крыши с нежелательным прыгуном. Он все еще апатично наблюдал за спешащими внизу людьми и раскачивался, словно маленький ребенок, забывшийся в своих фантазиях.

Спина высокого мужчины согнулась едва ли не пополам, опуская голову на узкую грудь, спрятанную под вязаным пуловером. Он был одет не по погоде, но здесь на высоте двадцати семи метров над дорогой ему было комфортно в таком наряде.

Она прошлась до середины крыши, тихо ступая по покрытию босыми ногами, словно кошка, и остановилась, скрестив руки на груди. Спугнуть его в момент глубокой задумчивости, значит столкнуть с крыши. А ей очень не хотелось вредить Городу.

Разговаривать с этим отчаянным самоубийцей никто не собирался. Путь по крышам до места потребовал от нее слишком много концентрации и теперь одно лишнее слово рассеет ту дымку на глазах, что хотя бы внешне делает из нее обычного человека.

Они молча стояли. Мужчина глядел на оживающий после ночной дремоты город. Девушка смотрела на мужчину.

Она не могла читать мысли, но знала, что его все еще обуревают сомнения – прыгать сейчас или дать своей жизни еще один шанс. И потому его детские раскачивания больше походили на убаюкивание внутреннего ребенка, не понимающего, что за этой чертой уже не будет ничего.

Сейчас ему отчетливо виднелась тонкая граница между жизнью и смертью, которая предстала перед ним в виде бортика на крыше.

Подними он ногу, занеси в двадцати сантиметрах от себя, и земля понесется к нему со скоростью, невообразимой человеку даже во сне. Она притянет его в свои объятья, одарив город огромным кровавым пятном, которое не так-то просто смыть с асфальта, покрытого мелкими трещинками.

И Город вновь омоется слезами скорби по ушедшему раньше времени дитю. Он вновь облачится в траур по тому, кто не оценил жизнь, данную ему.

Но больше всего Его будет мучить чувство вины, что Он не дал этому человеку то, что сделает его счастливым. Что в этом последнем шаге есть и Его вина, Его вклад, который подтолкнул мужчину к краю крыши.

Она молча стояла и наблюдала за сомнениями едва ли взрослого человека. Он просто раскачивался и думал о чем-то, не доступном понимаю других.

Но ее это совсем не волновало. Она просто не хотела вести с ним диалог, на это не было ни достаточной концентрации, ни терпения. Оттого единственное, что ей было сейчас доступно –силой оттащить его от края и засунуть обратно в чрево каменного монстра, называемого домом.

Но если неверно или не вовремя его ухватить, то мужчина успеет сделать шаг в пустоту.

Время тянулось бесконечным потоком разогретого мармелада, не выделяя отдельные секунды или мгновения. И потому невозможно было определить, как долго стоят на крыше две одинокие фигуры, объятые переменчивым ветром и капризными облаками, спускающимися на город.

День только начинался, но уже не желал быть добрым для большинства обывателей. Объявляя войну недельной суши, Город решил, что пора спасать не только людей, наслаждающихся теплыми и даже жаркими деньками, но и то живое, что благодарно за каждую каплю и ласковое прикосновение.

Мужчина растерянно поднял глаза и удивленно посмотрел на небо, где солнце пряталось за плотной пеленой облаков вперемежку со свежим смогом, выхлопами, и запахами, поскорее покидающими уличные забегаловки и многозвездочные рестораны. Он, словно очнулся от глубокого сна и теперь силился понять, что же делает там, где пришел в себя.

Она напрягла уже замерзшие ноги и приготовилась к единственному точному рывку, который либо поможет ей и Городу сохранить очередную жизнь, либо отправит его в полет.

Сейчас оставалось только верить своей реакции и глазам, а не догадкам и домыслам, что строила пока бежала. Потому что человек – самое непредсказуемое существо в мире. И пусть именно он придумал понятие «здравый смысл», сам им руководствуется редко. Впрочем, как и логикой.

Потому она стояла, готовая в любой момент отпружинить от плотной и холодной крыши, чтобы схватить и утянуть за собой мужчину, все еще удивленно глядящего на спускающиеся облака.

А он не торопился принимать окончательное решение, запутавшись в крохотных перышках пока неплотного тумана и рассматривая его, будто маленький ребенок. Сейчас в душе несчастного царил беспорядок, словно кто-то вытащил весы и приступил к взвешиванию всех причин и аргументов за прыжок и против такового.

И этот туман, так красиво и аккуратно, спускающийся и обволакивающий его, подобно легкому одеялу, зарождал в нем сомнения в верности решения, раскрывал красоту мира, которую мужчина потеряет, сделав шаг.

Она тихо, едва слышно фыркнула, вспоминая, что немногие люди могут принимать окончательное решение. В последний миг их всегда что-то останавливает. И то, что было сделано в запале переполнявших их чувств, ставится под сомнение. Выносится на большой верховный суд, в котором судьями и адвокатами являются лишь разум, душа и подсознание.

Они мечутся между вариантами, словно желая усидеть на обеих жердочках качели. И оправдывая себя, и осуждая свои же действия, и обвиняя во всем других людей, окружавших или окружающих сейчас.

Девушка вздохнула, тихо, едва слышно, но и этот звук поглотило облако, медленно и мерно спускающееся вниз, оставляя после себя огромные хлопья и мокрую крышу. Мужчина уже весь был окружен мелкими капельками воды.

Они застывали, запутывались в его пуловере, таком рельефном и узорчатом, что сразу узнавалась заботливая рука, вязавшая эту вещь специально для него.

Он закрыл глаза, поднял лицо к солнцу, спрятавшемуся от него за пеленой ленивого, но плотного смога, и, не глядя, развернулся к краю крыши. Наконец, этот неуверенный в себе человек принял хоть какое-то решение, так или иначе влияющее на его жизнь.

А она вернула своему лицу ехидную улыбку, прячущую за собой не только довольство разворачивающейся перед ней картиной, но и убежденность в своей первоначальной правоте. Люди вновь не смогли удивить ее оригинальным решением, сделанным в пользу второго шанса.

Ей было плевать, что подвигло его подняться так высоко, что заставило махнуть рукой на эту жизнь, город, людей и воспоминания, связанные с ними. У нее не было желания слушать его историю или забивать себе голову его проблемами. Она лишь хотела, чтобы он спустился с крыши и попробовал жить снова, потому что Город похвалит ее за это.

Девушка мотнула головой, отгоняя навязчивый кусочек облака, и выпустила наружу все трещинки на радужной оболочке глаз, забывая о том, что нужно держать себя в руках. Сейчас ей это не пригодится. Сейчас у нее совсем другие задачи.

Мужчина выпрямился, что-то прошептал в пустоту и занес ногу для последнего шага.

Время для нее остановилось окончательно, она будто видела себя со стороны и то, насколько медленно движется нога человека. На мгновение окаменевшие мышцы резко высвободились от оков и упруго выпрямились, бросив тело вперед. Девушка, словно хищник, в один прыжок достигла нужного места, схватила его за воротник и дернула к себе, отходя от места предполагаемого падения.

Все было рассчитано до начала прыжка. Все было четко продумано, расставлено и отработано в голове в тот момент, как ноги коснулись плотной поверхности крыши. И теперь ей оставалось только слушаться свое тело, не задумываясь и не сомневаясь в действиях. Это не первый и не последний раз, когда она вмешивается в ход чужих жизней.

Спасенный упал на крышу безвольным мешком, так и не открыв глаз, полагая, что падение приближает землю, а не здание. И оттого он даже не сгруппировался, сильно приложившись затылком о твердую поверхность.

Сейчас его все еще живое сознание погрузилось во мрак, который посчитает жизнью после смерти, а тело расслаблено принимает этот факт, не имея другого выбора.

Потому на крыше осталось лишь одно существо, способное рассуждать о дальнейших действиях. Новая задача была проста – убрать тело подальше от высотных зданий, чтобы, придя в себя, его хозяин не предпринял повторную попытку.

Она огляделась в поисках чего-то, способного послужить ей носилками или переноской, но крыша была девственно чиста, будто здесь не устраиваются подростковые вечерние посиделки, и мужья не курят тайком от жен, которым они клятвенно обещали бросить. Даже нет следов бомжей, так любящих свежий воздух в эту пору. И уж тем более их вещей, способных стать носилками.

Девушка вздохнула и привычным жестом сняла сумку с плеча. Ее содержимое редко шло в ход, а коврик вместо биты еще реже. Но именно сейчас ей нужна была не сила, а смекалка.

Развернув коврик и подхватив послушно вылетевшую биту, девушка положила его на крышу, прикидывая в уме как теперь перенести тело весом, в два раза превышающим ее. Но бита, все еще мягко лежащая в руке подсказала ответ прежде, чем подопечный пришел в себя

Вопросы в пустоте

Он шагнул в пустоту, смирившись и попрощавшись не только с жестоким миром, но и с самим собой.

Знал, что теперь можно закрыть глаза и не видеть тот ужас, что приближается к нему с немыслимой скоростью. И все же его обуревал страх, страх того удара, того треска, с которым череп разлетится, встретившись с асфальтом, а кости, сломавшись, разорвут мягкие ткани.

И все же страх уйдет вместе с жизнью, а возможно и раньше. Не позволит почувствовать боль.

Ладонь последний раз погладила веселый узор на пуловере, спина выпрямилась, взгляд устремился вперед:

- Прости, но нам с тобой не по пути.

Теперь уже не было обратной дороги. Есть только то, что зовет вниз. И больше не нужно бояться, это последнее верное решение. И нет необходимости обдумывать его еще раз.

Он занес ногу над дорогой, кишащей людьми и машинами, безразличными лицами и пустыми мыслями, и перенес весь свой вес на нее.

Тут же толчок отправил его в полет, но не послышалось свиста в ушах. Возможно, так и должно быть, возможно, именно так люди и умирают. Никто не возвращался из свободного полета с девятиэтажного здания живым, и никто не рассказывал, каково это – ощущение приближающейся смерти.

Однако удар пришел раньше, чем можно было ожидать. И почему-то первым его почувствовали не лицо и не грудь, а затылок. Он больно ударился головой и спиной, теряя сознание и жизнь, утекающую из тела.

Другой мир почему-то безмерно походил на прежний, из которого так хотелось неторопливо сбежать. Сквозь мутную пелену едва открытых глаз и дымку, что обволокла сознание, он увидел демона, смахивавшего на обычную девочку, но все же ее выдавали инфернальные глаза.

Тело затрясло, но не ощутило боли, лишь мерные толчки, смягченные смертью. Несмотря на небытие, все казалось таким реальным, едва покрытым загадочной пеленой.

Девушка вновь появилась, присела рядом, огляделась и протянула к нему руки. Ожидание вырисовывало самые разные перспективы – что взлетит и будет поглощен ее демоническими глазами, получит предложение вечной жизни или богатства, окажется в котле, в котором варится еще пара сотен таких же самоубийц.

Но чего мужчина никак не мог предугадать, так это сильный удар всего тела после секундного подъема. Его будто плашмя бросили на асфальт, будто он все еще жив и может чувствовать.

Ему было страшно пошевелиться или произнести хотя бы слово. Язык закостенел, а пелена все еще не спадала с глаз. И оттого все происходило, словно во сне.

Неужели и после смерти люди видят сны? Неужели теперь так будет вечно?

Он снова закрыл глаза в попытке улететь подальше от этого места, от этой странной и страшной девушки, от своих мыслей и сомнений. Шаг уже сделан, нет дороги назад.

Но такая мука безвестности была страшнее, чем ничего, чем пустота, в которую так яро верят ученые. Лучше бы он просто исчез, чем лежал сейчас перед девушкой, творящей с ним все, что пожелает.

Следующий толчок заставил вернуться к тому месту, где был секунду назад и откуда пытался сбежать. Но теперь, еле приоткрыв глаза, он не увидел девушки, не увидел серого воздуха, зато заметил трех белых людей, склонившихся над ним.

У них не было лиц, только глаза, и белизна, забивающая все его сознание.

Наверное, она лишь курьер. Как Харон у древних греков. Перевозит после смерти туда, где теперь ему назначат наказание за самовольную смерть. Это не котел, но он точно знал, что будет только хуже. И оттого вновь закрыл глаза, пытаясь мысленно сбежать из этого места и от этих созданий

Новый поход

Что-то объяснять и договариваться никогда не входило в ее лучшие стороны и достоинства. Поэтому притащив несчастного к крыльцу ближайшей больницы, она присела рядом с бредящим телом, оглядела его на предмет травм, несовместимых с жизнью, и, убедившись, что пациент сегодня не умрет, одним резким движением выхватила из-под него свой коврик.

Эта работа закончена. И она может отправиться дальше, зная, что вечером ей достанется немного похвалы и ласки от Него.

Дальнейшая судьба этого человека, смирно лежащего на крыльце и сквозь прикрытые глаза рассматривающего окружающий мир, ее больше не волновала.

Развернув все еще босые стопы к воротам, девушка спрятала биту в коврик, огляделась по сторонам и отправилась прочь от дела, которое в обществе обзывают гражданским долгом. Теперь стремление спасенного убить себя больше не ее забота.

Ее заботой вновь стали все, кто может навредить Городу своими действиями. И потому стоит поторопиться обратно в комнату, спрятанную от уличного шума плотной дверью вместо окна.

Она ныряла и выныривала из гомонящих стаек подростков, бегущих в школы и институты, молодежи, все еще ищущей себя и свое место в этой жизни. Обходила стороной деловых людей, выясняющих что-то по телефону с видом самого занятого в этом мире человека. Вплотную подходила к попрошайкам, вывалившим на улицу, едва на тротуаре показались первые прохожие.

Все это тоже было ее заботами. Слушать, смотреть и чувствовать мир вокруг. Будто огромный и живой тестер настроения.

Как и по вечерам, в эту пору девушку тоже интересовали те, кто увидит ее, задержит на ней взгляд дольше трех секунд и не отведет его, наткнувшись на постепенно приходящие «в норму» глаза.

Но таких не было ни на этой улице, ни даже в квартале. Все либо провожали ее растерянным, а то и испуганным взглядом, либо бросали в спину проклятья, ругань и смешки.

Никто не смотрел ей в глаза, предпочитая разглядывать босые ноги, нежно касающиеся уставшей от тяжелой и жестокой обуви брусчатки. Ее шаг больше походил на ласковую походку маленького ребенка, ступающего по папиной спине, но все же держась за маму для устойчивости. Так и она осторожно опускала стопу сначала на кончики пальцев и лишь после этого прикладывала ее полностью, охлаждая горящую от бега и перетаскивания тяжелого тела пятку.

Как бы удивительно и неправдоподобно это ни казалось, но темп девушки был быстрее и увереннее, чем у большинства спешащих и опаздывающих людей.

Наконец, показался заветный переулок, и путь, заполненный лишь безрезультатным поиском и грязными ногами, подходил к концу.

Она вновь сбросила сумку на пол и уселась в середине полупустой комнаты.

Здесь было лишь то, что необходимо для сна, но не более. Кровать, сколоченная из паллет с наброшенным на нее ватным матрасом, была накрыта каким-то простым, но чистым пледом. Рядом с ней стояла тумба с графином, наполненным прозрачной, почти невидимой глазу водой. А у двери, выводившей ее в длинный подъездный коридор, на скорую руку приколочены несколько крючков с бесформенными, но теплыми на вид вещами.

Пространство вокруг предпочитало оставаться свободным, незаполненным чем-то лишним или непрактичным.

Девушка вновь прикрыла глаза и положила ладони на бетонный пол. И люди опять предстали перед ней крохотными точечками, едва различимыми с высоты птичьего полета.

Они бегали, прятались и появлялись, выходя из зданий, машин, просто больших навесов. Они поднимали голову и внимательно, хоть и раздраженно глядели на небо, медленно, но верно начинавшего ронять первые капли дождя, который она успела застать в зародыше еще на крыше.

Теперь же Он омывал сухие тротуары, стены и тусклые автобусные остановки. Он ласково обволакивал уставшие от солнечных, иссушающих дней клумбы, возвращая к жизни цветы. Он стряхивал дорожную пыль с кустов и листвы деревьев, обновлял бесцветный город, посеревший от безразличия его жителей.

Желудок предательски заурчал. Пора ей подумать и о себе, а заодно и окунуться в ласковый дождь, подаренный Его жителям.

Надев, на этот раз, кеды, плотно зашнуровав их, накинув на плечи толстую кофту, снятую с крючка, и перебросив сумку с ковриком через плечо, она вышла из комнаты на лестницу, подставив лицо под дождь.

И Город направил на нее тучку, успевшую нагреться от солнца, стремящегося одарить своим теплом все, до чего может дотянуться. Ее лицо окутал слабый ветерок, принесший с собой не только нежный и ласковый дождь, но и аромат из ближайшей забегаловки, в которой иногда ее угощали наравне с другими изгоями общества, осуждающего неприемлемые различия.

Сегодня там кормили пирогами. И судя по запаху, стоило поторопиться – им осталось быть свежими и безопасными для здоровья не больше получаса. А едва замешкаешься, и тебе не хватит либо пирогов, либо времени.

Туда стекались те, кого в «приличном обществе» давно нарекли сбродом. И этих людей было больше, чем можно ожидать на первый взгляд.

Она улыбнулась, сняла так опрометчиво наброшенную на плечи кофту и убрала ее в сумку с ковриком, придав ей больший объем и плотность, запрятав биту под дополнительными мягкими слоями. Теперь можно подумать и о завтраке.

Девушка практически съехала с пожарной лестницы и приземлилась на землю, даже не прильнув к ней под тяжестью своего тела. Запах все еще был слабым, и у нее оставалось время, чтобы добраться до забегаловки первой – немногие успели почувствовать то, что способен уловить ее чуткий нос.

Не стирая с губ улыбки, ей захотелось взъерошить волосы, запутав в них пальцы и крупные, теплые капли дождя, а после ноги сами направились к забегаловке неспешным, но уверенным шагом. Пусть кеды не давали такого единения с Городом, как босые ноги, но и этого достаточно, чтобы, не отвлекаясь от своего пути, прислушиваться к окружающим звукам, событиям и спешащим людям.

Странные гости странного заведения

Дверь зазвенела свойственными ей металлическими перезвонами, извещая персонал о первом посетителе. А внутри, в единственном небольшом зале, наполненном ароматами, копившимися здесь годами и десятилетиями, ее уже ждал старик у кассы, приветствуя улыбкой, спрятанной в аккуратную седую бороду:

– И снова ты пришла первой, – заметил он, оглядывая ее и лужу, разрастающуюся вокруг гостьи, стоящей на одном месте. – Проходи уже, если не хочешь устроить озеро на пороге.

Девушка улыбнулась старику и углубилась в зал, заняв небольшой столик с двумя стульями у выхода на кухню.

Это место посетители никогда не любили, и выбирали его исключительно от безвыходности.

Но не она. Ей нравилось, что здесь стояли самые настоящие запахи, еще не смешавшиеся с уличными и людскими.

Здесь царила удивительная, иная атмосфера, которую не встретишь в ресторанах и даже простых кафе, где собиралась нынешняя молодежь. Здесь никто не хвастался новыми приобретениями, купленными ради забавы, а не выживания. Здесь никто не осуждал соседа ни за спиной, ни в лицо.

Сюда приходили просто поесть и отдохнуть от мира, в котором почти не осталось места для ласки, сопереживания и, уж тем более, любви.

Старик подошел к ней и протянул большое полотенце:

– Оботрись, – пояснил он, присаживаясь напротив. – Мало того, что вокруг тебя уже лужа, так еще и простыть можно, если не обсохнуть хорошенько.

Она улыбнулась ему и, взяв полотенце, принялась неистово вытирать волосы.

Это грубое, старое полотно жадно впитывало влагу, словно огромная жесткая губка, высушенная под бесконечно палящим солнцем. Оно скребло ее волос, лицо, голые плечи и руки, желая собрать не только воду, но и верхний слой кожи. Вобрать в себя все в качестве сувенира и никогда не расставаться со своей добычей.

Старик продолжил сидеть и наблюдать за девушкой, так естественно и по-мальчишески вытирающейся после дождливой прогулки.

Он не знал о ней ничего, кроме того, что каждое утро на протяжении всего существования забегаловки она приходит сюда первой. Берет самый дешевый завтрак, молча съедает его, всегда рассчитываясь работой. И уходит по каким-то своим загадочным делам.

Это место посещали разные странные персонажи.

Кто-то стал завсегдатаем, благодаря дешевой еде и отсутствию осуждения в глазах и жестах. Другим хватило одного пищевого отравления, чтобы больше здесь не появляться.

Но она ему казалось, что она была здесь всегда. И будет даже после закрытия забегаловки. И даже когда на ее месте появится что-то более рентабельное. Просто потому что она так же извечна, как и весь этот город.

Девушка разворошила все еще влажные волосы и села обратно, протянув ему полотенце.

– Может, принести тебе супа? Его только сварили, – уточнил старик, разглядывая все еще мокрый наряд и странную улыбку гостьи.

Она отрицательно покачала головой, не произнеся ни слова.

В полумраке еще не открывшегося для посетителей помещения ему не было страшно смотреть в ее удивительные глаза. Они казались двумя воронками с зыбучими песками, куда можно мгновенно провалиться. Но без освещения они не так беспокоили и пугали, как при свете.

И потому сейчас посетительница ему представлялась обычной молчаливой девушкой, живущей по каким-то своим правилам и волей судьбы приведенной к дверям его забегаловки.

– У нас сегодня новинка, – заметил старик, вставая из-за стола и направляясь к кассе. – Пирог с картофелем и бобами. Не желаешь испробовать?

Девушка улыбнулась ему и, дождавшись, когда он обернется, утвердительно кивнула.

Они знали друг друга с момента открытия этой простой и непритязательной забегаловки, где чай до сих пор варили в огромном чане, а пироги запекали на больших противнях, предназначенных для заводских столовых.

Его смущали ее глаза, ее неменяющийся на протяжении многих лет вид, ее жутковатая улыбка. И все же у него никогда не возникало желания задать этот вопрос. Потому что здесь никто не спрашивал того, на что не хотел услышать ответа.

С веселым звоном на столе появилась тарелка с большим куском пирога, еще источающего аромат свежей выпечки и соблазнительно подставляющего зарумяненные бока.

Не знай она о том, что здесь ни разу не были соблюдены все санитарные требования, могла бы восхититься красотой новинки, которую ей предложил старик.

Девушка благодарно кивнула и придвинула тарелку к себе.

– Может, тебе налить чаю? – поинтересовался старик. – Мы его только вскипятили.

Она снова кивнула и откусила обжигающий кусок теста с необычной картофельно-бобовой начинкой.

На первый взгляд и вкус пирог был отличным. И бобы, пробывшие в воде больше двенадцати часов, чтобы после стать жертвой раздумий местного повара, отлично прятали сладковатый привкус перемороженной картошки. Но ее желудок мог переварить и не такое.

И все же здесь готовили не просто плохо. Слово «плохо» не могло выразить весь спектр эмоций, ощущений и последствий от местной кухни. Стряпня здесь была поганой, угрожающей своему едоку печальными последствиями.

Оттого-то она всегда с интересом наблюдала за впервые зашедшими посетителями, решившимися здесь отобедать.

Старик хмыкнул на ее усердное поедание завтрака и отправился на кухню, откуда вышел через минуту с большой кружкой чего-то раздающего пар. Сосуд тут же водрузился на стол перед девушкой, а мужчина, бросив беглый взгляд на окно-витрину, отправился к кассе.

Дверь вновь зазвенела металлическими нотками, и в зал вошел первый посетитель:

– Доброе утро! – разрушил такую зыбкую тишину громкий, хорошо поставленный голос мужчины солидных размеров. – Вы уже открыты?

Старик прошелся до стены и включил лампы, одарив зал тусклым и ленивым светом.

Теперь старые столы и стулья, держащиеся на честном слове, потеряли свою загадочность, открыв каждому внимательному посетителю пошарпанную сущность. А старые стены, покрытые пятым, неровным слоем краски, поглощали любой свет, попадавший на них.

Посетитель сощурился на мгновение, проморгался и, увидев у дальней стены девушку, радостно продолжил:

– Значит, открыты! – он прошелся до кассы и, делая вид, что внимательно рассматривает старое, уже потускневшее меню, поинтересовался. – Какой у вас сегодня суп дня? – в его голосе отчетливо слышался пафос.

Несмотря на внешний вид, на потрепанный пиджак с кожаными заплатками на локтях с уже измохраченными краями, на с месяц немытую шевелюру и брюки, видавшие лучшие времена, мужчина старался вести себя не просто интеллигентно. Он желала быть частью высшего света. И оттого старик, усмехнувшись в ответ, поддержал его игру:

– Суп с фрикадельками и клецками, в лучших традициях польской кухни, – он улыбнулся в бороду, стараясь не терять интонацию официанта ресторана высочайшего класса.

– Свежий?

–Свежайший, наш шеф-повар не осквернит себя вчерашними объедками.

Посетитель смерил старика придирчивым взглядом, пытаясь понять, издеваются ли над ним или все же говорят правду, снисходительно кивнул и достал из кармана пиджака кошелек с раздувшимися от мелочи боками:

– Тогда мне порцию вашего лучшего супа, кусок пирога дня и кружку чая, – выкладывая монетки в стройный ряд, озвучил он свой заказ.

Старик так же неторопливо, по одной перетянул монетки к себе, открыл кассу, убрал туда оплату и неожиданно достал что-то еще более мелкое в ответ:

– Присаживайтесь, а я передам ваш заказ на кухню.

Посетитель сморщился на вытянутую руку и отрицательно мотнул головой:

– На чай, – пояснил он.

А после прошелся до большого стола, рассчитанного на шесть посетителей, уселся за него, достал из другого кармана выцветшую от времени газету и погрузился в ее чтение в ожидании заказа.

Она внимательно оглядела мужчину и улыбнулась. Он приходил сюда последние пару месяцев и всегда вел себя, как английский лорд или аристократ средней руки, не меньше.

Старик же добродушно перенимал его интонацию и поведение, чтобы не смутить (или не потерять?) гостя.

Если мужчина хотел чувствовать себя в другой реальности, посетителем высококлассного ресторана или американского загородного клуба, то не стоило его разочаровывать серыми реалиями жизни. Пусть хоть здесь он будет тем, кем хочет, а не тем, кто есть на самом деле.

В забегаловке встречались разные люди. Кто-то чувствовал себя здесь, как король, кто-то падал духом еще сильнее.

Но ее больше поражали и интересовали другие, яркие и необычные для «внешнего мира» гости. Этот мужчина покорял своим тоном, поведением, выдержкой. Будто видел в зале фешенебельное заведение, а не забегаловку худшего пошиба.

Однако же он был не самым колоритным посетителем. Хоть и входил в ее личную десятку интересных персонажей, вызывая в ней не просто любопытство, а интерес к его прошлому.

Как мужчина, все еще старающийся держаться общепринятых норм светского этикета и внешне, и внутренне, попал сюда? Как и почему он отрицает окружающую реальность, погружаясь в то, что выдумал для себя и принял, как единственную истину в последней инстанции?

А она, уже съев свежий пирог, оставивший сладковатый привкус перемороженной начинки, сидела и ждала своего любимчика, запивая сытный, но сомнительный завтрак горячим и крепким чаем.

Зал постепенно заполнялся посетителями.

Кто-то попадал сюда случайно и, едва отходя от ароматического шока, сбегал обратно на улицу, к выхлопам и еде, кажущейся более безопасной хотя бы на вид.

Кто-то прогуливался до кассы, внимательно рассматривал меню и пытался заказать что-нибудь из него, не зная, что оно здесь лежит последние десять лет и готовят из него только чай.

А кто-то твердой походкой направлялся к старику, разгуливавшему среди посетителей, словно среди друзей, уточнял что-то и присоединялся к длинному списку ожидающих горячего угощения.

Она сидела и наблюдала за всеми, будто зритель в кинотеатре, где все персонажи сошли с экрана и обрели трехмерную жизнь.

Здесь никто не обращал на нее внимания, не рассматривал, пряча взгляд, едва наткнувшись на ее удивительные глаза. Сюда приходили, чтобы поесть и встретить тех, кто не живет по общепринятым социальным нормам. Отчего любой, оставшийся в этой забегаловке хотя бы на чашку чая, становился другом по несчастью.

Но главной ее задачей здесь был не завтрак или встреча необычных людей, а наблюдение и поиск.

Чаще всего тот, кто способен открыть свое сердце – это счастливый человек. И, по ее опыту, самыми счастливыми всегда были те, кто имел меньше, а отдавал больше.

Дверь вновь зазвенела и, наконец, в проеме, переполняемом дневным солнечным светом, таким ярким после легкого дождя, появился он - сухопарый старичок в чисто выстиранном вязаном жакете, с уложенными на бок седыми волосами и деревянной тросточкой с набалдашником в форме вороньей головы.

Тот самый посетитель, которого она ждала, и рада была видеть последние три года.

Он стал ее любимчиком с первой встречи. С того самого момента, как предложил угостить ее на последние деньги, как внимательно поглядел ей в глаза и улыбнулся, не отведя взгляда.

Этот пожилой посетитель покорил ее своей простотой. Он еле передвигался на дальние расстояния, и оттого забегаловка осталась единственным местом, где его были готовы сытно и дешево накормить.

Зал будто притих на секунду, когда в проеме показался этот скромный, на первый взгляд, посетитель. И все на мгновение обратили на него свой взор. Послышался звук отодвигаемого стула, не поднятого для его перемещения, и стук дешевой алюминиевой вилки, уложенной на тарелку.

К старику подошла семнадцатилетняя посетительница, которую на улице могли принять лишь за побирушку, осторожно ухватила его за руку и тихо предложила присоединиться.

Он оглядел ее добродушным взглядом, посмотрел на лица других посетителей и отрицательно покачал головой, направившись к дальнему столику, так неудачно расположенному у самой кухни.

Бродяжка растерянно поглядела ему вслед и вернулась за свой стол, пожав плечами на тихий, неслышный окружающим вопрос.

Несмотря на то, что в ходьбе трость выступала бесценной помощницей, шаг старика все еще был крепким и уверенным, отчего любое предложение помощи от посторонних он расценивал, как снисхождение, а то и оскорбление. Он четко шел к дальнему столу, расплываясь в необычайно теплой улыбке.

Девушка встала и приветственно кивнула, помогая ему усесться на стул, стоящий напротив. Он закинул трость за спинку, повесив ее на клюв вороньей головы, будто она именно для этого была вырезана, и сел:

– Эх, - начал он, придвигаясь ближе к столу. – Будь моя жена такой же заботливой, как и ты, она бы все еще наслаждалась этим светом.

Она улыбнулась его словам и бросила вопросительный взгляд ему за спину. Старик у кассы тут же подошел к ним, поставив чистую тарелку и кружку:

– Суп с фрикадельками или пирог с картошкой и бобами?

– А есть каша? – немного подумав, поинтересовался посетитель в ответ.

– Нет, но должно остаться пюре от начинки в пирог. Спросить?

– Спроси, Валера, спроси, – старик одобрительно кивнул и провел сморщенным указательным пальцем с выпирающими костяшками, словно булавочными головками, по тарелке. – И салфеточку мне чистую заодно принеси.

– Подать чаю с вареньем пока будут готовить тебе обед?

– Неси, но два чая, – посетитель снова утвердительно покачал головой. – Как я посмотрю, наша юркая леди уже позавтракала, но с радостью составит мне компанию.

Девушка улыбнулась и кивнула ему в ответ.

– Что ж, твоя неразговорчивость тоже спасла бы мою жену, как и покладистость, – старик взял в руки кружку и начал разглядывать ее пустое донышко. – Как говорится: молчание – лучшая добродетель, недоступная глупой женщине.

Она вновь улыбнулась и поставила на стол большую, уже опустевшую чашку, в которой остались крупные чаинки, раскрывшиеся от крутого кипятка.

Этот старик остался один во всем мире. И пусть завсегдатаи знали его только, как жестокого убийцу своей жены, вышедшего из тюрьмы строгого режима после пятнадцати лет отсидки, она в нем видела добродушного старичка, не боящегося ни ее, ни той правды, что она может ему рассказать перед смертью.

А он не боялся ни тех секретов и тайн, что она хранит в своем тактичном молчании, ни тех обстоятельств, при которых она их откроет.

Его радовало хотя бы то, что в этом заведении, как, впрочем, и во всем городе, эта девочка была одной из немногих, кто не боялся старичка, когда-то очень давно убившего свою жену в приступе ярости и усталости от ее фокусов.

На стол приземлилась пиала, до краев наполненная жидким, почти сиропообразным вареньем, и небольшой чайник.

Старик благодарно кивнул, не подняв глаз к принесшему им аперитив, и слегка подтолкнул сосуд к девушке:

– Поухаживай за немощным.

Привстав, она разлила чай по кружкам, демонстративно протерла принесенной салфеткой ложку и протянула ее своему компаньону. Старик благодарно принял ложку и, набрав варенья, осторожно направил ее в рот. Прикрыл глаза, смакуя сладкое угощение, и бросил в пустоту:

– Эх, Валера, воруют у тебя на кухне. Последний зуб даю, воруют.

Девушка улыбнулась его несменной присказке и отхлебнула горячий чай, настоявшийся за прошедшую пару часов.

Вокруг царило такое тепло, которое ей доставалось только в той удивительной и непостижимой человеку сфере, когда Он клал ей руку на голову и гладил окрашенные в золото от закатного солнца волосы.

А здесь в час, когда все спешат на работу, зал постепенно пустел, оставляя только самых нерасторопных и ее, со старичком, которому больше некуда спешить

Его взгляд

С высоты птичьего полета она казалась точкой и оттого следить за ее перемещениями, не отвлекаясь на других жителей, было сложно, но реально.

Он видел, как девушка нырнула в старое, пошарпанное здание, где ее угощали завтраками и, по необходимости, ужинами. И видел, как небольшой зал, созданный здесь годы и годы назад, начал наполняться другими посетителями.

Его всегда поражало, как легко и быстро она может вписаться в компанию, если в этом есть желание и цель. Знал, что там, за стеклянной дверью, украшенной дешевой контурной наклейкой с едва различимым названием забегаловки, девушка не просто завтракает, а скорее изучает тех, на кого не осмеливаются поднять глаза другие.

Она была Его защитницей и другом. Он чувствовал в ней поддержку и любовь, которую неспособны были подарить Его дети. И потому Он переживал и беспокоился о ней чуть больше, чем о прочих.

А эта девушка не брала у Него ничего взамен за вечерние посещения, когда прочие погружаются в свои личные проблемы и переживания.

Когда Его дети прячутся от своей собственной жизни за толстыми стенами, плотными шторами и теплыми вещами. Она просто приходила и слушала Его, не прося ничего взамен.

И оттого Он любил ее такой, какой видел.

Эта девушка пришла в мир нечаянно, неожиданно и непредсказуемо. От нее отказались родители еще до рождения, врачи после и общество в период взросления. Она была одинока и оттого не знала, как жить среди тех, кто отвернулся от нее прежде, чем узнал, увидел или услышал.

А заведение со своими колоритными, врезающимися в память посетителями, давало ей некое чувство комфорта.

Там она могла просто сидеть и смотреть на окружающих глазами, окрашенными в цвет темного кирпича, не ловя на себе подозрительные или опасливые взгляды других.

Там, за стеклянной дверью, в плотном аромате старой посуды и пережаренного растительного масла плавали не только пересуды и сплетни, там плавала поддержка и безразличие к чужим изъянам, позволявшие застыть на пару минут и забыть, что в этой жизни тебя держит так мало хорошего.

У Него не хватало сил отдавать себя каждому уголку и каждому окошку, в котором маячит фигура подростка, ищущего выход из личностного кризиса. Он не был способен следить и спасать каждого, кто решил перейти дорогу в неположенном месте или попробовал защититься от нападения свары голодных псов, собравшейся для своей безопасности в стаю.

И потому, когда она выходила на улицу, Ему становилось легко и спокойно на душе, Он мог и дальше приглядывать за всеми, зная, что всегда может положиться на нее.

С каждым днем Ему все сложнее было расставлять приоритеты. Решать, кто важнее и ценнее – жители, ставшие для Него детьми, ради кого существовал и дарил всего себя без остатка, или та, что была готова бросить все и рвануть с места, если Ему нужна помощь.

Этот вопрос был для Него слишком сложен и потому Он откладывал ответ уже не первое десятилетие. Ведь она будет всегда, а люди имеют свойство сменять друг друга

Натуральный обмен

– Ну, девочка моя, мне уже пора, – старик встал и, держась за спинку стула, перенес свой вес на трость, глядящую на оставшихся посетителей пустыми вороньими глазками. – А ты сиди, сиди. Тебе торопиться некуда.

Девушка отрицательно покачала головой и осторожно подхватила собеседника под локоть, чтобы проводить до выхода.

Ей действительно не было нужды в расторопных сборах, да и дел пока никаких не предвиделось, даже Город молчал, не отвлекая от затянувшегося завтрака. Потому сейчас она не желала оставлять собеседника, который так ласково и спокойно общался с девушкой, пугающей даже завсегдатаев.

– Валера, забери у меня, наконец, деньги и дай мне уйти отсюда со спокойной совестью!

Со стороны кассы послышались жесткие щелчки от упорного нажатия на клавиши, бодрый звон выскакивающей каретки и звук обрывающейся бумаги. Кассир, официант и хозяин забегаловки в одном лице подошел к столу, у которого все еще стояли посетители и молча протянул чек старику.

– Маловато будет, – внимательно изучив листок, испещренный мелкими для старческих глаз цифрами, заметил пожилой мужчина. – Что ты мне на этот раз хочешь простить?

– Ничего особенного, – благородно и ненавязчиво махнув рукой, ответил старик, пряча улыбку в бороду. – Все равно начинку никто бы не стал покупать отдельно.

Посетитель усмехнулся широкому жесту владельца бесперспективного заведения, достал тощий кошелек из кармана выглаженных брюк и отслюнявил две купюры:

– Сдачу можешь не давать. Кто знает, будет ли у меня завтра вся сумма, чтобы оплатить утреннюю трапезу.

Хозяин кивнул и бросил заинтересованный взгляд на девушку, все еще державшую своего компаньона под локоть:

– А ты, полагаю, рассчитаешься привычным способом?

Она утвердительно кивнула и потянула своего спутника к двери:

– Тогда я тебя дождусь, – скорее самому себе, заметил Валера и продолжил наблюдать за странной парочкой.

Эти двое познакомились друг с другом не больше трех лет тому назад. Ровно через три месяца после его выхода на свободу.

Старик искал работу и средства для своего одинокого существования, девушка же традиционно наблюдала за другими, сидя за привычным столиком.

Прежде она никого не пускала к себе за стол, не кивала и не улыбалась так искренне никому, кроме владельца. А этот старик просто подсел и завел с ней разговор, будто знал ее всю жизнь. Рассказал о себе, не требуя никаких историй в ответ. Поделился тем, на что хватило денег в его худом и дырявом кармане.

Позже он признался владельцу забегаловки, что его ничего не смутило в ее внешнем виде. Все те странности, что можно было увидеть, он списал на уставшие глаза и слабый электрический свет в зале. И если уж выбирать новое общество в современном мире, то стоит искать тех, кто наблюдает и молча стоит в стороне, чем тот, кто в центре событий, демонстрируя всю свою удаль.

– Жизнь, Валера, – как-то поставив пустую чашку на блюдце, заметил старик. – Не в тех, кто лезет на рожон. Кто торчит в центре чужого внимания, чаще погибает не своей смертью. Да, красиво, да, громко, но так глупо. А вот сторонние наблюдатели вот в них-то и есть настоящая жизнь. В них есть настоящая история и знания, которые они трепетно хранят в себе. И если ты им понравишься, они с тобой обязательно всем этим поделятся. И эта девочка только кажется жутковатой, если верить моим и твоим глазам, но душа у нее есть, в отличие от нас. И ее душа самая настоящая, в такой можно потонуть, если нечаянно ткнуть туда хотя бы пальцем, не то что уж наступить в эти зыбучие пески.

Даже сейчас, провожая старого убийцу до выхода, девушка казалась обычной, заботливой внучкой, а не жутким молчаливым созданием, заточенным в девичьем теле. Потому владелец просто улыбался и смотрел им вслед, зная, что едва дверь прозвенит свою положенную трель, она вернется, чтобы рассчитаться за угощение, которое временами даже сам повар не рисковал пробовать.

Он окинул зал спокойным взглядом, выискивая тех, кто может доставить проблемы.

И нашел их, даже не успев сделать круг. У входа сидела молодая парочка, которой по утру после ночных прогулок хватало только на один кусок уцененного пирога на двоих, они еще не скатились настолько низко, чтобы воровать, но уже не могли заработать достаточно, чтобы взять две порции полноценного завтрака.

Дальше вдоль стены разместились те, кому заступать на работу лишь после обеда, когда народ выберется из своих офисов чтобы глотнуть «свежего» воздуха и хотя бы на секунду ощутить ветер на лице, а не пыль на руках и макушке.

Кто-то честно рассчитается за затянувшийся завтрак, а кто-то постарается дождаться, когда хозяин потеряет бдительность, и прошмыгнет на выход, не уплатив даже эти смешные деньги.

Все равно на всех внимания не хватит. И потому сегодня, во время такого утреннего наплыва, он, как никогда, нуждался в услугах девушки с кирпичными глазами.

Она не тратила время на разговоры и здесь, в этом небольшом помещении с единственным выходом на улицу, ей было достаточно лишь улыбнуться, чтобы все были готовы отдать свои последние деньги ради скорейшего прощания с хозяином.

Девушка иногда даже не успевала подойти достаточно близко к столику, как у посетителей появлялись срочные и неотложные дела и находились средства для расчета с хозяином.

Старик улыбнулся в бороду, потер нос и скрестил руки на груди, готовясь к возвращению заботливой и странной посетительницы.

И чтобы ожидание не выглядело так явно, он иногда оглядывал других клиентов, вопросительно кивал и делал озабоченный вид, будто кто-то расстроил его отрицательным отзывом о стряпне в его заведении.

Хотя если уж рассуждать о кухне, которая досталась ему в уплату долгов, старик отлично знал, что цены здесь соответствуют качеству еды. А превращать это место в кафе, ориентированное на менеджеров среднего звена, молодежь, ищущую новые ощущения, и представителей популярных профессий, в его планы никогда не входило.

Ему нравилось, что к нему приходят лишь открытые душой люди. Те, кому нечего прятать и нечего скрывать. Хотя сам он вопросов не задавал.

Ни нелегкая судьба, приправленная множеством передряг и потрясений, ни голова, к сорока пяти годам полная седины, ни потери, что ему пришлось пережить, не вытравили из него любопытство.

Однако порой старик предпочитал оставаться в стороне от общего потока событий и ждать, когда все разрешится само собой. Или отправлять в гущу того, кто выйдет победителем, подарив ответы ему добровольно.

Придержав дверь за посетителем, девушка закрыла ее обратно. Но на этот раз звона от музыки ветров не послышалось, будто все металлические пластины просто встали колом, от вида ее загадочных глаз. А ее спина выпрямилась, вернув себе абсолютную свободу и безразличие к оставшимся внутри.

Она развернулась и совершенно спокойно, не оглядываясь более ни на кого в зале, вернулась к старику, все еще ждавшему, стоя в самой середине помещения, окруженному столиками, посетителями и ароматами, доносившимися сюда из кухни.

Эта девушка не брезговала никакой работой, и любое поручение исполняла, не возражая и не задавая лишних вопросов.

Он проверял ее на прочность неделями, но ничто не смогло ее смутить. Ни засорившиеся туалеты, ни вонючий, залежалый мусор, который нужно было донести до дальних баков, не испачкавшись и не пропахнув им с ног до головы, ни драчливые посетители не могли заставить ее сделать шаг назад.

И оттого старик перестал задаваться вопросами, почему изо дня в день к нему в заведение приходит эта странная девушка. Почему берет не самую лучшую, но самую простую еду? И почему расплачивается всегда только своими услугами, предпочитая их деньгам?

Не раз пытался пригласить ее к себе на работу, предлагал вознаграждение, понимая, что такой труд стоит больше кружки чая и куска непонятного пирога. Но каждый раз его глаза натыкались на две бездонные воронки средь поля цвета красного кирпича, и отказ от этого становился еще страшнее и жестче.

Он опустил глаза на руку, проверив стрелки старых командирских часов, и вернулся к ней:

– Что ж, пора и честь знать. Скоро обед выставлять, а тут еще не все рассчитались за завтрак. Займешься этим?

Девушка лишь кивнула на просьбу и отправилась к столикам, за которыми посетители прежде старались делать вид, что увлечены беседой, газетой или остатками подозрительной начинки на тарелке

Встреча

В лицо снова ударил озорной ветер, радостно встречая ее, выходящую из забегаловки.

Он так истосковался о ней, будто не видел неделю.

И оттого так много хотел рассказать, столь многим хотел поделиться. Как попал в лопасти миниатюрного ветряка, установленного на коттедже за городом ради экономии энергии, как прогулялся по парку, отбирая крошки у ленивых голубей, как обдал сильной волной нерасторопную дамочку, непредусмотрительно снявшую крышку со стаканчика с кофе.

За последний час столько приключилось, а поделиться всем этим он мог только с необычной девушкой, всегда так счастливо подставлявшей лицо под его непредсказуемые потоки.

Она открыла глаза, выслушав все истории, что так долго копились ветром, улыбнулась и, поправив сумку с ковриком на плече, сделала первый шаг в пути, который займет весь ее день.

Переходя от улицы к улице, от стены к стене, от компании к компании, ей предстоит слушать, смотреть и проверять благополучие любимого города и тех, о ком Он так заботится.

Любопытно и забавно наблюдать за людьми, бочком отодвигающимися от нее, за дворнягами, тянущимися к ней в поисках ласки и еды, за птицами, вспархивающими лишь от одного резкого движения.

Мир вокруг жил, бурлил эмоциями, красками и действиями. Но не душой, которую каждый старался загубить своими мелочными желаниями и страхами.

Разумные существа, каждый по-своему, старались спрятаться от более глубоких вопросов и задач, что им приготовила жизнь. Они думали о еде, кровати, комфорте и сексе. Но ни на секунду не задумывались о том, что будет дальше.

Что будет, когда все их первоначальные потребности исполнятся? О чем им придется думать, когда закончится спешка?

Если им придется остановиться и простоять на одном месте, в одиночестве, наедине с самим собой больше нескольких секунд, что придет им на ум? Какие мысли попробуют пробраться к ним из глубины души, такой замученной, такой зажатой среди острых ребер, закрытой корсетами, моделирующим бельем или слоями жира грудной клетке? Что получится достать изнутри, чтобы выпустить в этот мир и этот свет?

Она ждала момента, подстегивая его наступление у каждого, кто сталкивался с ней на улице по дороге на работу, домой, на встречу. Она провоцировала их легким касанием плеча, врезанием в большие компании, простым, но косым взглядом. И наблюдала за реакцией, за криками, колкими словами, размахиванием рук и быстрыми шагами прочь.

Любое их действие было результатом, вызванным эмоциями, отличающимися от забот о материальной составляющей любого человека. На единственное мгновение оно вызывало желание задуматься, присмотреться к своей жизни, увидеть себя со стороны, чтобы выпустить уставшую, измученную сущность, на которую никогда и никому не хватает времени.

Она видела их души, неуверенно пытающиеся вырваться на свет, который озаряет этот мир и их в том числе. Они были серыми, истощенными, измученными. Они рисовали на лицах своих хозяев синюшные узоры и прожилки, проступали сквозь кожу, окрашивали глаза в увядающие цвета.

Но на мгновение теряя над ними контроль, люди вновь прятали их в глубинах своих тел, возвращались к насущным вопросам и проблемам. Спешили по делам, отвечали на телефонные звонки, спорили с продавцами и ссорились с любимыми на глазах у сотен прохожих.

Люди снова становились людьми, списывающими беды и разочарования на окружающих, на город, на время, на правительство. Они опять забывали о том, что останется после них, о Городе, о чувствах, о тех, кто хочет быть рядом.

А Он защищал их, любил всей своей выцветшей, замученной ими же душой. Старался сделать все, чтобы люди и дальше жили в благости и достатке на землях, найденных первооткрывателями тысячи лет назад. Отдавал всего себя, чтобы его дети смогли забыть о бедах и препятствиях, что однажды настигающих каждого.

В ее ушах вдруг загудело, будто кто-то громко и резко ударил в огромный барабан, стоящий у ее ног. И лишь на мгновение она остановилась, прислушиваясь всем телом к вибрации, пошедшей сквозь нее от самого асфальта.

И без того серый мир с его потоком, стирающим лица, эмоции и чувства людей, превратился в одну мерзкую, однородную и липкую массу, перетекающую с места на место.

Эта масса попыталась поглотить ее, заставить стать с ней единым целым, забыть о городе и предназначении. Она проходила сквозь девушку, стараясь загасить яркий огонек, горевший в сердце, обжигавший уже в утробе матери, а теперь освещающий все и всех вокруг.

Мерзкое, тошнотворное нечто пыталось ухватить ее за руки, за ноги, погрузить в себя все ее тело и заставить душу закрыть себя в клетке. Оно стремилось уничтожить яркость кирпичных глаз. Чтобы и они потеряли удивительную и ужасающую вертикальность зрачка. Чтобы трещинки больше никогда не попытались выйти на поверхность радужной оболочки, а радужка посерела до удобоваримости общественного восприятия.

Она будто погрузилась в густые сточные воды, липнущие к одежде, волосам, и лицу. Словно мир в единственное мгновение стерся, перестал существовать в привычном для нее виде.

Тротуар под ногами завибрировал с такой силой, что обычный человек давно бы побежал прочь, чтобы поскорее покинуть это место и забыть про случившееся. Но она продолжала стоять, опасаясь поднять ногу, не желая потерять связь с Городом.

Ее все еще державшиеся «в норме» глаза глядели в пустоту, сквозь липкую и серую массу. А в голове и сердце никак не укладывалось впервые поселившееся там чувство испуга, так часто встречаемое ею в других.

Серость схлынула так же внезапно, как наступила. Вибрация асфальта будто ушла обратно вглубь, в самое сердце Города. Люди и машины снова обрели четкие очертания, а запахи, свойственные часу пик, вернули ее к потоку, в котором ей пришлось резко остановиться.

Сколько времени она простояла столбом? Для нее одна секунда превратилась в вечность, а один вдох в задержку дыхания. Казалось, что мир замедлил ход, пытаясь остановить ее тем способом, что прежде не приходил ему на ум. И у него получалось вызвать в ней неведомое до сих пор чувство испуга или тревоги.

Резко мотнув головой и пару раз моргнув, она легко привстала на носочки и, словно желая упасть с высоты собственного роста, направилась вперед, набирая привычный темп. На лице снова заиграла улыбка, но в глазах можно было прочитать вопросы, которые стоит задать тому, кто знает о ней больше, чем она сама.

А сейчас же оставалось лишь спрятать свои сомнения так далеко, что обратно они не смогли бы выбраться без проводника. И вернуться в состояние нечаянного, но настойчивого свидетеля чужих жизней, в которых нет места необычным, а оттого пугающим, вещам и людям.

Город наблюдал за ней с высоты птичьего полета, подсказывая повороты и дорожки, где прячется нечто ценное и сокровенное для Него – чужие жизни, которые его дети так не ценят.

Она не была спасателем или героем из фантастических фильмов, но всегда приходила и спасала нуждающихся в этом людей.

Это не было ее гражданским долгом, которым прикрывались положительные персонажи из современной литературы и медиа. Это не было чем-то, очищающим совесть или окупающим прежние грехи. Это было обычной вещью, которую она делала лишь ради одного – ради Города.

Потому что знала, что придя в ту сферу тишины и покоя, Он погладит ее, разворошит волосы на макушке, ласково посмотрит в пугающие обычных людей глаза и улыбнется так, как может только Он.

Ему не нужно знать, скольких она спасла, сколько добрых дел сделала за день, Его радовало то, что она пришла, что она рядом, что она желает быть с Ним столько, сколько Он сам позволит.

Девушка остановилась у проулка и бросила беглый взгляд наверх, к небу, где летали стрижи, радостно объявлявшие об окончании дождя. Она прикрыла на мгновение глаза, прислушалась к их пению, улыбнулась и кивнула в пустоту.

Несмотря на настойчиво пробивающееся через плотные облака солнце, проулок казался мрачным и холодным, а ручеек, зловеще вытекавший оттуда, окрашивался в рыже-коричневый цвет, заставляя сморщиться любого человека, увидавшего это неприятное зрелище.

Оттуда веяло прохладой и скверно пахло, отчего прохожие, ровняясь с входом в проулок, невольно ускоряли шаг.

Но не она. Эта девушка, все еще улыбающаяся в пустоту и всем сразу, лишь сняла сумку с плеча, достала кофту, накинула ее на плечи и отправилась выполнять очередное дело.

Проход, образованный двумя длинными стенами, стоящими слишком близко друг к другу, мог рассказать о жильцах домов больше, чем они сами. Здесь не размещались мусорные баки, но это никому не мешало оставлять или даже выбрасывать из окна пакеты, которые вскоре потрошились бродячими собаками, котами и крысами, отвоевывавшими местные подвалы у прочих млекопитающих.

Здесь не было места для балконов и крылечек, но и это не составляло ни для кого трудностей со сборами в компании, чтобы покурить, выпить пива и поболтать по душам. Для этого кто-то из аборигенов даже вытащил старый, потертый диван, уже залитый чем-то ярким и красным, установив его под окнами первого этажа.

Она прошла мимо условно-мягкой мебели и продолжила свой путь к концу проулка, заканчивавшегося тупиком.

Там стоял и размахивал руками человек, видимый лишь очень зоркому прохожему, да и то как подвижная точка на фоне выкрашенной в грязно-белый цвет стены.

Ей же было известно, кто это и что он тут делает. И точно известно, что каждый его мах – это возможность вернуть Городу цвет, вдохнуть в Его душу надежду на отступление серости.

Ее тихие шаги не привлекли никакого внимания со стороны художника – музыка, вдохновившая парня на новый шедевр, достойный длинной и неровной стены, поглотила настолько, что он не заметил бы даже стадо слонов, пробегающих мимо.

Не дойдя до него примерно полметра, девушка заметила свисающую сверху пожарную лестницу, ухватилась за нее и с грацией профессиональной гимнастки поднялась до первой ровной площадки, неустойчиво прикрепленной к стене на уровне второго этажа.

Ей остается только наблюдать за тем, как парень вдохновенно расписывает стену диковинными цветами (чье название она не знала), распускающимися среди каменных джунглей.

Он дарил свою душу Городу и приносил Ему столько счастья и радости, что ее долгом было защитить талантливого парнишку от молодых людей, которые появятся здесь через несколько минут и знают о живописи только из картинок в социальных сетях.

Но это будет позже, а сейчас она с наслаждением наблюдала за работой, подхваченной волнами, звучащими в голове уличного художника.

С высоты второго этажа его резкие нажимы на кнопку баллончика, его широкие махи руками казались волшебными пассами, создающими новый мир, отличный от того, в котором живет парень.

Стена превращалась в удивительный луг, обрамленный кирпичной кладкой, и на нем цвели настоящие дикие лилии, озарявшие всю зелень вокруг огненными всполохами. По стене стремительно летели птицы-точки, бежали куда-то лисы, игриво оглядывающиеся на возможных прохожих, способных попасть в этот проулок, заблудившись по дороге.

Они появились в проулке не более пары минут назад, но уже успели опробовать старый диван на мягкость и прочность, попинать обрезанную пивную банку, служившую местным обитателям пепельницей, и пройтись до художника, скептически оглядывая его живой шедевр.

И, как всегда, лишь в моменты скуки эти молодые люди вспомнили общепринятые правила, обзывающие уличное творчество корявым и злым словом «вандализм».

А для этого акта против общественной серости в законодательстве была предусмотрена даже кара. Но для них куда важнее было просто занять себя чем-то более увлекательным, чем разговорами об этике, искусстве и обществе, осуждающем иных, свободных от установленных норм людей.