Читать книгу: «Море волнуется раз»

Глава I. Дивный новый мир

В четыре утра меня разбудила не гроза.

Сначала я подумала именно так: гром, дождь, очередной каприз погоды, слишком душная комната, неправильно закрытая штора. Что угодно, только не собственное сердце, которое билось так громко и часто, будто кто-то внутри меня колотил кулаком в запертую дверь.

Я лежала с закрытыми глазами и слушала этот стук.

Раз. Раз. Раз.

Будто море, которого в нашей высотке, разумеется, не было, накатывало на берег где-то совсем рядом. Хотя по ощущениям — заполняло меня изнутри, готовое утопить.

От этих ощущений стало неприятно. Я плотнее вжалась щекой в подушку и заставила себя дышать ровно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Никакого моря. Никакой воды. Просто дождь за окном и слишком богатое воображение, которое решило проснуться раньше будильника и испортить мне день ещё до его начала.

О каменный подоконник шлепками бились крупные капли. За чёрными шторами мелькнула молния, такая яркая, что я увидела её даже через веки. Через несколько секунд вдалеке прокатился раскат грома: глухой, тяжёлый, будто кто-то перекатывал по небу огромные железные бочки.

Я поморщилась и перекатилась на бок, уткнувшись носом в плюшевую акулу. Её когда-то давно подарила мне Аня — школьная подруга, если это слово вообще подходило к человеку, который дружил со всеми сразу и ни с кем по-настоящему. Акула пахла пылью, стиральным порошком и детством. То есть всем тем, что должно было успокаивать.

Не успокаивало.

Сердце всё равно билось так, будто знало что-то, чего я не знала.

Я не открывала глаза. Не потому что боялась, конечно. Просто если не открывать глаза, можно ещё немного притворяться, что ничего не происходит. А я очень ценила возможность притворяться, особенно по утрам.

Будильник всё не звенел.

Это было странно. Я редко просыпалась раньше него, почти никогда. Мой организм существовал по расписанию, и, если бы мог, наверняка вывесил бы на двери табличку: «Не беспокоить до шести утра». Ужин — в пять, сон — в девять, подъём — в шесть, завтрак — после душа и не раньше. Никаких спонтанных решений, ночных пробуждений, внезапных вдохновений и прочей ерунды, которой почему-то восхищались люди, называющие себя творческими.

Я была удобной. Организованной. Предсказуемой.

И, кажется, именно это начало ломаться первым.

Я открыла глаза и уставилась в темноту.

Комната постепенно вырисовывалась знакомыми пятнами: шкаф, кресло у окна, стол с ноутбуком, груда книг, которую я уже неделю обещала себе разобрать, и телефон на прикроватной тумбочке.

Мне казалось, я закрывала шторы на ночь.

Экран не светился. Значит, будильник действительно ещё не звонил.

Сев в кровати, я перегнулась через акулу, дотянулась до телефона и ткнула пальцем в экран.

04:00.

— Чёртовщина, — сказала я в темноту.

Голос прозвучал хрипло и чужо.

Четыре утра. Не пять пятьдесят семь, когда можно гордо сообщить себе, что организм проснулся сам, за три минуты до будильника. Не половина шестого, когда уже поздно пытаться уснуть обратно. Четыре. Абсурдное, нелепое время, в которое либо умирают герои глупых фильмов, либо рождаются идеи, от которых потом всем становится хуже.

Я снова легла на спину.

В голове всплыло название гормона, который примерно в это время достигает пика и заставляет организм в стрессе проснуться. Кортизол. Кажется, он. Или что-то похожее. Я могла бы сейчас полезть в интернет и проверить, но мне было лень. К тому же, никакого стресса у меня не было.

Ну, почти.

Сегодня вечером должны были приехать коллеги отца.

Родители сообщили об этом вчера за ужином так буднично, будто речь шла о доставке продуктов, а не о людях, ради которых мама за сутки до визита начала вытирать пыль там, где пыли в принципе не могло быть. Отец сказал: «К нам приедут Александр и его сын». Мама добавила: «Это важно». После чего оба замолчали с таким видом, будто дальше мне нужно самой догадаться, почему это важно.

Я не догадалась.

Вообще взрослые переоценивали мою способность угадывать недосказанное. Если вам нужно, чтобы я что-то поняла, скажите. Желательно словами. Желательно не загадочными.

Для встречи с важными шишками стоило принарядиться. Это было единственное, что я поняла сама.

Брючный костюм? Платье? Если это «званый» ужин, не будет ли более уместным вечернее платье? А если деловой — не будет ли платье выглядеть так, будто меня выставили частью сервировки? Ненавижу платья: всё время нужно что-то поправлять, следить, как сидишь, как встаёшь, как идёшь. Огромный чёрный балахон — вот он, идеальный люкс для человека, который не хочет участвовать в чужих представлениях о приличном виде.

Гром глухо бухнул снова.

На секунду мне показалось, что стекла в окне дрогнули не от него, а от сердца. Я приложила ладонь к груди. Под кожей всё ещё неровно толкалась кровь. Слишком быстро. Слишком сильно.

— Успокойся, — прошептала я себе. — Просто ужин.

Слово «просто» прозвучало неубедительно.

Я закрыла глаза, вернулась в горизонтальное положение и попыталась уснуть. Получилось не сразу. Мысли возвращались к гостям, к отцовскому голосу, к маминой улыбке, которая вчера была слишком аккуратной. Потом к школе. К аттестату, который я забрала всего вчера, к пустому лету перед поступлением, к невозможному вопросу «кем ты хочешь стать, когда вырастешь?», от которого у меня всякий раз начиналась внутренняя мигрень.

Месяц назад мне исполнилось шестнадцать.

А сегодня в четыре утра проснулась с ощущением, будто жизнь собирается повернуть куда-то не туда.

Размышления о школе всё же утащили меня назад в сон. Он был коротким и странным. Мне снилась вода, но не море — что-то темнее, глубже, почти чёрное. Я стояла на стеклянном полу, под которым двигались огромные тени. Кто-то звал меня по имени. Не громко, не настойчиво, а так, будто был уверен: я всё равно услышу «Кира»

Я хотела спросить, кто там, но вместо голоса изо рта пошли пузырьки воздуха.

Телефон завибрировал прямо в руке.

Я резко открыла глаза.

06:00.

Стандартная мелодия будильника звучала бодро и издевательски. Я нажала «выключить» так резко, будто телефон был виноват во всём, что происходило в моей жизни. Но ничего не происходило.

Проснуться во второй раз оказалось сложнее, чем в первый. Тело было вялым, как после болезни. Голова тяжёлая, затылок пульсировал. Я некоторое время сидела на кровати, пытаясь понять, не подхватила ли простуду. Но температуры не было, горло не болело. Просто внутри ощущалась странная пустота, будто я всю ночь куда-то шла и вернулась только телом.

— Прекрасное начало взрослой жизни, — пробормотала я.

Акула молчала. Умная.

День прошёл тихо. Дождь закончился к обеду, и город быстро сделал вид, что ночной грозы не было. Асфальт высыхал, стекла домов блестели, машины снова ползли по дорогам, а я сидела в гостиной с ноутбуком на коленях и листала сайты учебных заведений.

Экономика. Право. Управление. Информационные технологии. Международные отношения. Дизайн. Медицина. Педагогика.

Каждое направление выглядело как дверь в комнату, где мне заранее будет скучно.

Банкир, как отец? Слишком много цифр и чужих проблем с большими суммами. Юрист, как мама? Документы, споры, спокойный голос там, где я бы уже выбрала окно. Учитель, как бабушка? Она до сих пор говорила о чужих детях с неровной улыбкой мученика.

Компьютерные специальности набирали популярность. Я считала себя опытным пользователем: могла переустановить программу, найти решение ошибки, объяснить маме, почему «эта синяя штука» не является вирусом. Но посвятить жизнь технике не хотела.

Врачом? Уколы, кровь и люди, которые ожидают самообладания. Ветеринаром — то же самое, только пациенты милее, а значит, тяжелее.

Я не пела, не рисовала, не побеждала на олимпиадах и не строила планов захвата мира. Физически была крепче многих, потому что отец с детства настоял на тренировках, но перспектива жить по команде радости не вызывала.

Серая мышь.

Мысль была неприятной, но честной. Возможно, мне и правда стоило выбрать офис, бумаги, таблицы и аккуратный бейджик. Миллионы людей так живут. Может, я тоже смогла бы.

Почему-то от этой мысли захотелось открыть окно и заорать.

Я не заорала. У нас элитный дом. Здесь даже отчаяние, наверное, должно быть приличным.

— Кис, — позвала мама с кухни, — я забыла купить кукурузу для салата. Сходишь в магазин?

Я подняла взгляд от ноутбука.

Мама стояла в дверном проёме с деревянной ложкой в руке и видом женщины, которая одновременно держит в голове меню, рассадку гостей, температуру духовки, настроение мужа, проблему мирового голода и вероятность того, что дочь явится к столу в футболке с пятнами. То есть с очень высоким уровнем внутренней катастрофы.

— Сейчас?

— Желательно до того, как гости придут и я вспомню ещё двадцать вещей, которые забыла.

— Ты же никогда ничего не забываешь.

— Вот именно. Сегодня день исключений.

Она сказала это легко, но я заметила, как после фразы её улыбка на секунду дрогнула. Снова. У меня внутри неприятно шевельнулось утреннее чувство.

— Мам.

— М?

— Эти гости... они правда просто коллеги отца?

Мама посмотрела на меня слишком внимательно.

— А почему ты спрашиваешь?

— Потому что вы оба ведёте себя так, будто к нам приедет налоговая, сваты и комиссия по отбору в космонавты одновременно.

Она выдохнула через нос. Почти смех, но не совсем.

— Александр — давний знакомый твоего отца. Он может помочь с некоторыми вопросами.

— С моим поступлением?

— В некотором смысле.

Вот опять. «В некотором смысле» — одна из любимых взрослых фраз, после которой вопросов становится больше, а ответов нет.

— Я не просила помощи с поступлением.

— Знаю.

— И не решила, куда поступать.

— Знаю.

— Тогда с какими вопросами он может помочь?

Мама подошла ближе и мягко убрала с моего лица прядь волос.

— С теми, которые ты пока не можешь решить сама.

— Потому что я ребёнок?

— Потому что ты ещё не знаешь всех условий задачи.

Я хотела спросить, что это вообще значит, но мама уже вернулась на кухню.

— Кукуруза, Кира. Одна банка. Лучше та, которую я обычно беру.

— Великое поручение принято.

Я отложила ноутбук, отлипла от дивана и пошла надевать обувь.

На улице было жарко и душно после ночного дождя. Воздух пах мокрым асфальтом, пылью и дорогими цветами, высаженными вдоль дорожек не потому, что они кому-то нравились, а потому что управляющая компания должна была оправдывать стоимость обслуживания. Маленькие лужи испарялись, будто район стыдился собственной мокрой серости и спешил вернуть себе приличный вид.

Мы жили на последних двух этажах новомодной высотки. Элитный дом, высокий забор, охрана, камеры, закрытый двор, дорогие машины, девушки в золотых украшениях и парни, которые выглядели так, будто с рождения знали цену своим кроссовкам. Я петляла между автомобилями в домашних шортах и растянутой футболке, чувствуя себя не просто серой мышью, а серой мышью, случайно забежавшей в выставочный зал породистых котов.

У ворот охранник Вадим поднял взгляд от телефона.

— Кира Юрьевна, в магазин?

— За кукурузой. Секретная миссия.

— Удачи, — серьёзно сказал он и кивнул.

— Спасибо. Она мне понадобится.

С такой же серьёзной миной ответила я.

Он усмехнулся, но тут же отвёл взгляд к подъездной дорожке. Туда как раз въехала тёмная машина с тонированными стёклами. Не наша. Я в машинах не особенно понимала, но эта выглядела дорого даже на фоне всех остальных дорогих машин. Вадим выпрямился. Машина не остановилась, только медленно прокатилась мимо забора и исчезла за поворотом.

— Новые жильцы? — спросила я.

— Не знаю, — ответил охранник слишком быстро. — Наверное.

Мне стало ещё интереснее, но кукуруза сама себя не купит, а мама в состоянии предужинной подготовки способна была почувствовать задержку на расстоянии.

Большой и слишком дорогой магазин находился поблизости. Где же ещё ему располагаться, как не в элитном районе одного из самых богатых городов страны. Высший свет сюда заходил редко. В основном здесь закупался персонал, обслуживавший этот самый высший свет. По этой причине в самом магазине уже никто не смотрел на меня свысока. Кассиры знали: девочка в домашних шортах вполне может жить в пентхаусе, а женщина в идеальном костюме — покупать продукты для чужого ужина.

В магазине было прохладно. Кондиционеры били на полную мощность, и пока я дошла до нужных стеллажей, успела слегка замёрзнуть. Перед полкой с консервами я зависла, пытаясь вспомнить, какая именно банка нужна маме. Все банки выглядели одинаково счастливыми и обещали сладкую кукурузу без лишних драм.

Я протянула руку к одной из них.

— Пожалуйста, дайте пройти.

Мужской голос прозвучал прямо над ухом.

Я вздрогнула и шагнула в сторону. Банка выскользнула из пальцев. Я успела поймать её у самого пола и выпрямилась, чувствуя, как раздражение бодро вытесняет испуг.

Передо мной стоял парень лет двадцати.

Один из тех самых модных пижонов, только в более дорогой, улучшенной комплектации. Костюм сидел на крепких плечах как влитой. Не просто хороший костюм, а идеально сшитый на заказ. У отца было много таких, и я уже умела отличать дорогую ткань от ткани, которая очень старалась выглядеть дорогой. Пепельные волосы до лопаток, часть собрана в пучок на затылке. Зелёные глаза. Спокойные. Слишком внимательные.

В одной руке он держал коробку с тортом, в другой бутылку вина. Очевидно, у него планировался классный вечер. Или очень странный поход за продуктами, если учесть, что в отделе консервов он выглядел так же уместно, как королевская особа на распродаже носков.

— Проход свободен, — сказала я.

— Уже вижу.

Он не улыбнулся. Просто посмотрел на меня так, будто я была не человеком, а строкой в документе, которую нужно сверить с оригиналом.

— Вы всегда так подкрадываетесь к людям в отделе кукурузы?

— Только когда они перекрывают проход.

— Простите, не знала, что вы спешите спасать торт.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

— Торт в безопасности.

— В отличие от моей нервной системы.

— Она выглядит крепкой.

Это прозвучало странно. Не как комплимент. Скорее, как наблюдение.

Я нахмурилась.

— Мы знакомы?

Он помедлил на долю секунды. Совсем короткую, но заметную.

— Нет.

— Часто вы оцениваете нервную систему незнакомых людей?

— Только когда они держат банку кукурузы как оружие.

Я опустила взгляд. Кукуруза действительно была сжата в руке слишком крепко.

— Самооборона в элитном районе. Никогда не знаешь, откуда нападут.

Теперь он улыбнулся. Быстро, почти незаметно. И почему-то от этой улыбки мне стало не спокойнее, а наоборот.

— Разумный подход. Торты бывают крайне опасны.

Он прошёл мимо, но, поравнявшись со мной, вдруг остановился.

— Сегодня ночью была гроза, — сказал он.

— Потрясающая наблюдательность.

— Вы проснулись?

Внутри всё резко похолодело. Я повернулась к нему.

— Что?

— От грома, — добавил он слишком ровно. — Многие просыпались.

Многие. Конечно.

— Нет, — соврала я, неопределенно качнув плечом. — Спала прекрасно.

Его взгляд задержался на моём лице. На секунду показалось, что он слышит ложь так же явно, как я слышала дождь утром. Потом он кивнул.

— Тогда хорошего дня.

— И вам... с тортом.

Он ушёл.

Я проводила взглядом его пучок, раздражённая тем, что вообще продолжала смотреть. Но когда я уже почти пошла к кассе, краем глаза уловила движение.

Парень свернул за стеллаж. Я шагнула следом. Проход был пуст.

Ни пепельных волос, ни костюма, ни коробки с тортом. Только ровные полки, ценники и пожилая женщина, задумчиво выбирающая горошек.

— Шустрый, однако, — пробормотала я.

Женщина посмотрела на меня с подозрением.

Я расплатилась и вернулась домой, стараясь не думать о том, почему незнакомый парень спросил, проснулась ли я ночью.

Дома пахло запечённым мясом, специями, свежей выпечкой и маминым напряжением. Последнее, конечно, не имело запаха, но ощущалось сильнее корицы.

— Ужин совсем скоро. Ты останешься в этом? — спросила мама, оглядев меня с ног до головы, когда я поставила кукурузу на кухонный стол.

— А что не так с футболкой? Она многое пережила.

— Именно поэтому ей пора отдохнуть.

Мама уже почти всё приготовила. Мне казалось невозможным успеть так быстро: я отсутствовала всего полчаса. Но это же мама. Она всегда и везде успевала. Наверное, если бы конец света назначили на семь вечера, она к половине седьмого успела бы накрыть стол, переодеться и сказать: «Кис, не сутулься, апокалипсис апокалипсисом, но осанку никто не отменял».

— Брючный костюм или платье? — спросила я уже в дверях.

Мама подняла взгляд и улыбнулась.

— Тебе хорошо и в костюме, и в платье. Надень то, в чём будет комфортнее.

Я почти удивилась такой свободе выбора.

— Правда?

— Правда. Но...

Вот оно.

— ...как насчёт тех новых туфель? Они хорошо бы смотрелись с чёрным костюмом.

— Тех самых, в которых можно красиво стоять и страдать?

— В них можно красиво идти.

— Недолго.

— Сегодня долго и не надо.

Я задумалась. «Те новые туфли» — с высоким каблуком и золотым ремешком на щиколотке. Мою нелюбовь к платьям мама учла, но очевидный выбор костюма без украшательства оставить не смогла. Так даже лучше: минус один нерешённый вопрос.

— Мам.

— Да?

— Парень в магазине спросил, проснулась ли я ночью.

Ложка в её руке стукнула о край миски.

— Какой парень?

— Длинные пепельные волосы, костюм, торт, вино. Выглядел так, будто родился в дорогом кресле и с презрением к общественному транспорту.

Мама отвернулась к духовке.

— Может, просто разговорчивый.

— Он был не разговорчивый. Он был странный.

— Красивый? — спросила мама слишком быстро и слишком невинно.

— Мам.

— Что? Мне нужно понимать уровень угрозы.

— Угроза была средней. Самооценка высокая, пучок спорный.

Она тихо рассмеялась, но плечи у неё всё ещё были напряжены.

— Переодевайся, Кира.

— Ты его знаешь?

Мама помедлила.

— Скоро узнаешь.

Вот теперь всё стало совсем плохо.

— То есть это один из гостей?

— Переодевайся, пожалуйста.

Я хотела возмутиться, но мама посмотрела на меня так, что слова застряли. В её глазах снова была та старая тревога. Она не боялась, что я опозорю семью за столом. Она боялась чего-то другого.

И это другое уже ехало к нам на ужин.

Я поднялась к себе и заглянула в гардеробную. С вешалок на меня смотрели вещи «на случай»: важной встречи, внезапной поездки, свадьбы, похорон, конца света и ещё десятка событий, в которых я не собиралась участвовать.

Я выбрала чёрный костюм: брюки с высокой талией, широкий ремень с золотой пряжкой, бежевый короткий топ, пиджак с рукавами три четверти и золотыми пуговицами. К ним — высокие закрытые туфли с золотым ремешком.

Когда я застегнула второй ремешок, пришлось признать: мама была права. Короткое кудрявое каре, уложенное на бок, большие карие глаза с длинными ресницами, пухлые губы, аккуратный вздёрнутый нос — всё это могло выглядеть эффектно, если я не сопротивлялась слишком активно.

Украшения выбрала почти случайно: тонкая цепочка, жёсткий браслет, кольца на правой руке. На левую надела кольцо на безымянный палец — просто потому, что оно подошло к ремешку туфель. Серьги-кольца менять не стала.

Спокойно. Лаконично. Достаточно дорого, чтобы мама не страдала.

Я уже собиралась выйти, когда заметила на зеркале тонкую вертикальную полоску влаги.

Сначала решила, что это след от пальца. Потом полоска дрогнула и медленно поползла вниз, как капля воды.

В комнате было сухо.

Я провела пальцем по зеркалу. Капля холодила кожу. Не ледяная, а морская — солёная. Я машинально поднесла палец к губам и тут же поморщилась.

Соль.

— Отлично, — прошептала я. — Теперь у меня ещё и зеркало потеет солёной водой. Очень своевременно.

Я вытерла след рукавом и решила никому не говорить. В конце концов, если начну перечислять все странности дня, меня либо запрут дома, либо отправят к врачу. А у нас гости.

Мама внизу выглядела безупречно. Вечернее чёрное платье, мягкие каштановые локоны, кольца на руках, туфли. Она расставляла тарелки и поглядывала на часы. Когда успела переодеться — загадка. Возможно, у матерей был отдельный вид магии, который позволял переодеваться между двумя помешиваниями соуса.

— Кис, это очень важные гости, — сказала она, окинув меня взглядом. — Если вечер пойдёт хорошо и ты будешь вести себя прилично, завтра устроим шопинг.

— А если плохо?

— Тогда тоже устроим, но я буду покупать тебе вещи в состоянии нервного расстройства.

— Это угроза?

— Мотивация.

Я кивнула. Шопинг мне никогда не нравился, но мама любила верить, что однажды я проникнусь. Пусть верит. У каждого должны быть свои сказки.

Со второго этажа неспешно спустился отец. Он всегда выглядел одинаково: костюм, растрёпанные тёмные локоны слегка вьющихся волос и суровые серые глаза. Само его присутствие делало пространство более собранным.

Он подошёл ко мне и поцеловал в затылок.

— Хорошо выглядишь.

— Спасибо.

От отца это было почти эмоциональной речью.

Потом он подошёл к маме, приобнял её, оглядел стол. Мама поправила ему воротник, хотя с воротником всё было идеально.

— Юра, — тихо сказала она.

— Всё будет нормально.

— Ты не можешь этого обещать.

— Могу обещать, что мы сделаем всё правильно.

Я замерла у края стола.

— Вы серьёзно думаете, что я не слышу?

Оба посмотрели на меня.

— Кира, — начал отец.

В дверь позвонили.

Звонок был обычный, мелодичный, настроенный мамой ещё год назад после ремонта. Но в этот раз он прозвучал так, будто кто-то провёл ногтем по стеклу.

До этого момента вечер был неприятной обязанностью: накрытый стол, слишком нарядная мама, отец с выражением лица человека, который мысленно просчитал три варианта беседы. Но звонок изменил воздух в зале. Он стал плотнее, как перед грозой. Даже свечи на столе дрогнули синхронно, хотя сквозняка не было.

Мама тоже это заметила. Я увидела, как она на мгновение сжала пальцами край салфетки, но тут же расправила ткань и улыбнулась так спокойно, будто ничего не произошло.

— Кис, — почти неслышно сказала она, не поворачивая головы. — Что бы ты сегодня ни услышала, сначала дослушай.

— Это звучит как начало плохой семейной драмы.

— Это звучит как просьба.

Я посмотрела на её профиль. Улыбка держалась, но в глазах была тревога.

И именно тогда я окончательно поняла: ужин не деловой.

Ужин — ширма.

Отец пошёл открывать.

— Александр! Рад встрече, спасибо, что приехали, — услышала я его добрый голос.

Со мной отец чаще был строгим и сдержанным. Мы редко говорили дольше пяти минут подряд, если не считать случаев, когда моё поведение выходило за рамки дозволенного, а мамины объяснения я не воспринимала.

— Юрий, спасибо, что пригласил, — ответил незнакомый мужской голос. Низкий, холодный, учтивый. — Это мой сын, Кристиан.

Дальше они обменивались любезностями, а мы с мамой стояли и ждали. Вскоре послышались шаги.

Гости вошли в зал.

— Это моя жена, Екатерина, и дочь Кира, — представил отец.

Мама вежливо кивнула.

— Добрый вечер, — сказала я, слегка качнув головой.

— Александр Ллойд, мой друг и коллега, — продолжил отец. — И его сын Кристиан.

Александр был чуть старше отца, на вид лет пятидесяти. Костюм того же модного дома, безупречная посадка, тёмные волосы с седыми прядями, зачёсанная назад чёлка. Серые стальные глаза. Холод в них был не эмоцией, а свойством материала. Как у ножа, который не злится, когда режет.

На правой руке у него сверкнул перстень. В другой он держал трость с серебряным набалдашником. Трость выглядела старомодно и нелепо — ровно до тех пор, пока я не заметила, что отец смотрит на неё слишком внимательно.

А потом я перевела взгляд на его сына.

Пучок.

Тот самый парень из магазина.

Костюм остался прежним, волосы тоже. Торта не было. Вина тоже. Это почему-то раздражало сильнее, чем само совпадение.

— Приятно познакомиться, — тем же баритоном сказал Кристиан.

Он потянулся к моей руке и наклонился, чтобы поцеловать. Видимо, подражая своему отцу, который только что проделал то же самое с мамой. Я бросила взгляд на папу: лицо непроницаемое. Мама почти незаметно кивнула. Я позволила.

Губы Кристиана едва коснулись кожи.

И в тот же миг кольцо на моей левой руке стало холодным.

Не просто прохладным — ледяным. Я едва не дёрнулась, но сдержалась. Кристиан поднял глаза, всё ещё не отпуская мою руку. Его взгляд впился в моё лицо, будто он что-то искал. Или проверял.

— Мы уже виделись, — сказала я.

— Правда? — спросил он.

— В магазине. Вы спасали торт.

— Ах да. Кукуруза.

— Вижу, встреча оставила след в вашей памяти.

— Некоторые встречи оставляют.

Руку он наконец отпустил.

— Кхм, пройдёмте к столу, — предложила мама, пытаясь сгладить паузу.

Кристиан отступил. Отец подвинул стул маме. Кристиан — мне. Вёл себя так, будто пришёл свататься. Кому он пытался понравиться, мне или папе?

Пока отец занимал место во главе стола, мама расположилась по левую руку, Александр — по правую. Кристиану не осталось выбора: он сел напротив меня рядом со своим отцом.

В зале тихо жужжал кондиционер. В широкие окна били лучи заходящего солнца. Город медленно погружался в вечер: стёкла соседних башен горели золотом, машины внизу тянулись светящимися нитями. Стол выглядел как картинка из журнала: белая скатерть, тонкий фарфор, свечи, блюда, мамина идеальная симметрия.

И четверо взрослых, которые слишком старательно делали вид, что это просто ужин.

Я неспешно ела запечённую курицу с овощами и пыталась понять разговор. Получалось плохо. Они говорили о фондах, попечительских программах, каких-то международных проектах, учебных траекториях и «адаптационном периоде». Вроде бы ничего тайного. Вроде бы.

— Кира уже выбрала направление? — спросил Александр, когда пауза стала слишком ровной.

Отец посмотрел на меня.

— Пока рассматривает варианты.

— Это разумно, — сказал Александр. — Не каждый ребёнок в шестнадцать готов принять решение, которое определит всю жизнь.

— Я здесь, — напомнила я. — Ребёнок за столом и умеет слышать.

Мама едва заметно прикрыла глаза. Отец поджал губы. Кристиан посмотрел в тарелку, и мне показалось, что он скрывает улыбку.

Александр же улыбнулся открыто. Неприятно спокойно.

— Разумеется, мисс Кан. Простите. Я не хотел говорить о вас так, будто вас нет рядом.

— Просто привыкли?

— Кира, — негромко сказал отец.

— Всё в порядке, Юрий, — ответил Александр. — Любопытство и прямота в её возрасте естественны.

В её возрасте.

Я сразу решила, что этот человек мне не нравится.

— И всё же, — продолжил он, — есть ли что-то, к чему вас тянет? Наука? Право? Управление? Технологии?

— К свободе от вопроса «кем ты хочешь стать, когда вырастешь».

Кристиан всё-таки улыбнулся. Быстро, едва заметно.

— Оригинальный выбор, — сказал Александр.

— Непрактичный, — добавил отец.

— Зато честный.

Мама мягко коснулась моей руки под столом. Не предупреждение — просьба. Я замолчала.

Некоторое время разговор снова шёл мимо меня. Я цеплялась за отдельные фразы.

— ...первый год всегда самый нестабильный...

— ...особенно после пробуждения...

— ...главное — правильный надзор...

— ...не стоит затягивать с наставничеством...

Слова вроде бы вписывались в тему образования. Но «пробуждение»? «Надзор»? «Наставничество»? Я подняла взгляд на Кристиана.

Он смотрел на меня.

— Как спалось сегодня, Кира? — спросил он вдруг, выделив моё имя.

Вилка остановилась в моей руке.

Вот оно.

— Прекрасно, Кристиан, спасибо, — ответила я тем же тоном.

— Гроза была сильная.

— Я люблю дождь.

— А просыпаться среди ночи?

Мама чуть слышно вдохнула.

Отец положил приборы на тарелку.

Я улыбнулась.

— Вы проводите опрос о качестве сна в нашем районе?

— Профессиональный интерес.

— Вы сомнолог?

— Нет.

— Жаль. Тогда интерес выглядит странно.

Кристиан наклонил голову.

— Иногда люди просыпаются не от грома.

— А от навязчивых вопросов?

За столом повисла тишина.

Александр тихо усмехнулся.

— У вашей дочери острый язык, Юрий.

— Она умеет быть вежливой, но не всегда считает нужным, — сказал отец.

— Я сейчас считаю, — заметила я.

Мама кашлянула.

И тут из кухни раздался звонок духовки, сообщающий, что десерт готов. Никогда ещё выпечка не спасала меня так своевременно.

— Кира, принеси, пожалуйста, — попросила мама.

Я сняла салфетку с колен и поднялась. Поймав взгляд Кристиана, отвернулась и скрылась за кухонной аркой.

Следом за мной зашёл он.

Разумеется.

— «Крис, сходи, помоги девушке, познакомитесь поближе», — сказал он, кажется, передразнивая кого-то из родителей.

— Ммм, — протянула я, доставая прихватку. — А вы всегда так послушны?

— Только когда приказ совпадает с любопытством.

— И что же вам любопытно?

— Вы.

Я обернулась.

Кристиан стоял у входа на кухню, прислонившись плечом к стене. Здесь, без торжественного света зала и родительских взглядов, он выглядел менее официально. Но не менее опасно.

— Звучит тревожно.

— Вы странно реагируете.

— На незнакомого мужчину, который дважды за день спрашивает, как я спала? По-моему, я реагирую удивительно спокойно.

— Вы проснулись в четыре.

Я застыла.

Десерт в духовке продолжал тихо потрескивать.

— Что вы сказали?

— Ничего.

— Нет, сказали. Откуда вы знаете?

Кристиан оттолкнулся от стены и сделал шаг ближе.

— Если бы я сказал, что догадался?

— Я бы сказала, что вы врёте.

— Значит, вы не глупая.

— А вы не умеете отвечать на вопросы.

Он посмотрел на мои руки. Я поняла, что слишком крепко держу прихватку.

— Сегодня важный день, Кира.

— Все вокруг твердят, что сегодня важный день, но никто не объясняет почему. Это новый способ довести человека до истерики?

— Скорее старый.

Я открыла духовку. Горячий воздух ударил в лицо, пахнул ванилью, тестом и карамелизированными яблоками. Десерт выглядел идеально. Конечно. У мамы даже тревожные ужины получались с хрустящей корочкой.

Я переложила форму на подставку и начала осторожно переносить десерт на позолоченное блюдо.

— Вам стоит доверять родителям, — сказал Кристиан.

— Люди, которым можно доверять, обычно не устраивают тайный ужин с незнакомцами.

— Иногда тайны защищают.

— А иногда готовят ловушку.

Он замолчал.

Я подняла взгляд.

— Что?

— Ничего.

— У вас лицо человека, который услышал что-то неприятно точное.

— У меня обычное лицо.

— Нет. Обычное лицо у людей, которые покупают кукурузу, а не исчезают из проходов.

Кристиан улыбнулся краем губ.

— Вы заметили.

— Я не слепая.

— Это хорошо.

— Для кого?

Он не ответил. Вместо этого легко перехватил блюдо у меня из рук.

— Я отнесу.

— Я справилась бы.

— Не сомневаюсь.

И ушёл.

Я осталась на кухне одна, с горячими ладонями, холодным кольцом и неприятным ощущением, что разговор только что свернул туда, куда мне пока нельзя.

Когда я вернулась в зал, Александр говорил с отцом:

— ...ей в любом случае лучше держаться поближе. Первый год непредсказуем. Сами помните весь кошмар. Ещё мало ли там будет придурков. Кристиан присмотрит, не переживай. Наставники закрепляются на второй месяц обучения, но вам не о чем беспокоиться. Моему сыну не занимать хитрости. Она будет в безопасности

Я замерла у края стола.

«Моему сыну не занимать хитрости»

Прекрасная рекомендация для человека, которому собирались поручить «присматривать» за мной.

— О чём вы договорились? — спросила я.

Мама подняла на меня взгляд. В нём было предупреждение.

Но поздно.

— О твоей безопасности, — сказал отец.

— Без меня?

— Ты ещё не знаешь всех обстоятельств.

— Удивительно удобная фраза. Сегодня она уже звучала.

Александр откинулся на спинку стула.

— Ваша дочь привыкла получать ответы сразу.

— Я привыкла, что моя жизнь касается меня.

— И будет касаться, — мягко сказала мама.

Позже я пойму: в моей семье тоже умели называть молчание заботой. Просто делали это тише, чем Ллойды.

Кристиан поставил десерт на стол и сел напротив.

— Не переживайте, мистер Кан, — сказал он, глядя уже на отца. — Я прекрасно помню свой первый год. Со мной был старший брат. Я присмотрю за Кирой. Всё будет хорошо.

Он говорил уверенно. Красиво. Почти благородно.

И я вдруг поняла, что не верю ни одному слову.

Отец благодарно кивнул.

Ужин продолжился, но вкус еды исчез. Десерт был хорошим — я понимала это технически, по текстуре, по сладости, по тому, как мама украдкой следила, едят ли гости. Но для меня он превратился в набор бессмысленных ощущений. Я слушала разговор, ловила взгляды, запоминала паузы.

Александр почти не смотрел на меня прямо, но всякий раз, когда я отворачивалась, чувствовала его внимание. Трость стояла рядом со стулом, серебряный набалдашник тускло отражал свечи. Несколько раз мне казалось, что внутри металла шевелится тёмная вода. Я моргала — и видела просто полированную поверхность.

Кристиан вёл себя безупречно. Вежливый, спокойный, внимательный. Слишком. Он подавал воду, отвечал на вопросы мамы, рассказывал что-то о своей учебе, но вся его учтивость была похожа на перчатку: красивая ткань поверх руки, которая может сжаться в кулак.

Гости ушли в одиннадцатом часу.

Когда за ними закрылась дверь, квартира словно выдохнула. Свечи догорели почти до конца. В окнах отражался ночной город. Мама начала собирать тарелки, отец молча помогал. Я тоже помогала, хотя обычно после таких ужинов меня отпускали к себе. Сегодня никто не отпускал.

На кухне мама мыла бокалы, а отец вытирал их полотенцем. Картина была почти домашней, если забыть, что пару часов назад в этой же квартире незнакомец обсуждал моё будущее как пункт договора.

— Теперь вы объясните? — спросила я.

Отец поставил бокал на стол.

— В зал.

— Звучит как приговор.

— Кира.

Я пошла.

В большом зале было прохладно. Мама села на подлокотник кресла, отец остался стоять у окна. Мне кивнули на кресло напротив.

— Присядь.

Я села. Руки были холодными. Кольцо на левой руке снова стало обычным, но кожа под ним всё ещё помнила ледяное прикосновение.

— То, что мы сейчас расскажем, может показаться невозможным, — начала мама.

— Уже отлично.

— Пожалуйста, без сарказма хотя бы пять минут.

— Я постараюсь. Но ничего не обещаю.

Отец повернулся от окна.

— Через месяц после шестнадцатилетия в одарённых детях просыпается магия.

Я посмотрела на него. Потом на маму. Потом снова на отца.

— Простите, что?

— Магия, — повторил он.

— Я услышала. Просто дала вам шанс исправиться. Или хотя бы передать письмо из Хогвартса.

Мама накрыла мою ладонь своей.

— Кис, это правда.

Я медленно убрала руку.

— Вы оба сошли с ума?

— Нет.

— Тогда это шутка?

— Нет.

— Проверка? Психологический эксперимент? Вы решили, что я слишком спокойно отношусь к поступлению и нужно добавить травмирующий семейный спектакль?

Отец сжал губы.

— Это не спектакль.

— Конечно. Это магия. Куда логичнее.

Мама встала и подошла к столу, где оставалась ваза с белыми цветами. Она коснулась пальцами одного бутона. Лепестки были ещё закрыты.

— Смотри.

— Мам, если сейчас оттуда выскочит записка «ты поступила в Хогвартс», я уйду из семьи.

Она не улыбнулась.

Бутон дрогнул.

Сначала я решила, что мне показалось. Потом зелёный стебель чуть выгнулся, лист развернулся, а закрытый бутон начал медленно раскрываться. Лепесток за лепестком, мягко, без рывков, будто время вокруг цветка ускорили. Через несколько секунд на тонком стебле распустилась белая роза.

Я перестала дышать.

Мама убрала руку.

— Это маленькое бытовое воздействие. Ничего сложного.

— Ничего сложного, — повторила я.

Голос был пустой.

Отец снял с руки часы и положил на ладонь. Металлический ремешок сам расстегнулся, корпус часов поднялся на несколько сантиметров в воздух, плавно повернулся и опустился обратно.

— У каждого дара разные особенности, — сказал он. — У твоей матери лучше получается работа с живым. У меня — с предметами и защитными контурами.

Я смотрела на часы. Часы лежали на ладони. Просто часы. Только что они летали.

— Нет, — сказала я.

— Кира...

— Нет. Это фокус. Технология. Нить. Магнит. Что угодно.

Отец кивнул, будто ожидал.

— Логичная реакция.

— Не говори так, будто я на собеседовании.

Мама вернулась ко мне.

— Сегодня в четыре утра ты проснулась, потому что в тебе проснулась магия. Это всегда начинается одинаково: сердце, резкий подъём, ощущение, будто кто-то включил свет внутри. Родители обычно чувствуют это у ребёнка. Мы почувствовали.

— И решили подарить мне ещё один серый день? — спросила я, вспоминая фразу, которую они явно собирались произнести красиво.

Мама вздрогнула.

— Да.

— Очень щедро.

— Мы хотели, чтобы у тебя был последний обычный день.

— А спросить меня не хотели?

— Ты бы не поняла вчера, — сказал отец.

— Зато сейчас я понимаю прекрасно. Всю жизнь вы молчали, сегодня привели каких-то людей, один из них явно знает больше, чем говорит, второй обсуждает меня как проект, а потом вы сообщаете, что я ведьма.

— Волшебница, — поправил отец.

— О, простите, это всё меняет.

Я вскочила с кресла. Комната качнулась. Сердце снова забилось слишком быстро.

— Кира, сядь, — сказала мама.

— Не хочу.

— Ты можешь сорваться.

— Куда?

В этот момент треснула стеклянная ваза.

Не громко. Тонко. От верхнего края вниз побежала извилистая трещина. Белая роза дрогнула.

Я застыла.

Отец шагнул вперёд, поднял руку. Воздух вокруг вазы на секунду будто уплотнился, и трещина остановилась.

— Вот куда, — сказал он.

Я медленно села обратно.

Внутри было пусто и страшно. Не так, как утром. Утром страх был предчувствием. Сейчас он получил форму.

Магия. Во мне. В нашем доме. В родителях. В странном парне, который исчез в магазине и знал, что я проснулась в четыре.

— Почему вы не сказали раньше? — спросила я тише.

Мама села рядом.

— До шестнадцати лет дети не воспринимают настоящую магию. Скрывающая печать защищает сознание. Если рассказывать раньше, ребёнок либо забывает, либо начинает видеть обрывки без возможности понять. Были семьи, которые пытались готовить детей заранее. Это плохо заканчивалось.

— Насколько плохо?

Отец ответил не сразу.

— Неконтролируемые всплески. Психические срывы. Смерти.

Я обхватила себя руками.

— Прекрасно.

— Поэтому закон строгий, — продолжил он. — Никакого обучения до пробуждения. Никаких демонстраций силы. Никаких разговоров, которые могут повредить печать.

— А если ребёнок сам замечает странности?

Мама отвела взгляд.

Я вспомнила, как в детстве у меня иногда сами открывались двери, когда я злилась. Как разбивались стаканы, если я плакала. Как однажды Аня упала с качелей, а царапина на её колене исчезла быстрее, чем прибежала учительница. Тогда все решили, что показалось.

Не показалось.

— Мы сглаживали, — сказала мама. — Объясняли совпадениями. Так делают все родители.

— Все родители-вруны?

— Все родители, которые хотят, чтобы их ребёнок дожил до пробуждения спокойно.

Это было нечестно. После такой фразы злиться становилось труднее.

— Что за школа? — спросила я.

Отец сел напротив. Значит, начиналась официальная часть.

— Единая волшебная школа. У неё несколько корпусов по всему миру. Первый год — адаптационный. Самый сложный.

— Почему?

— Магия новая и нестабильная. У одних она проявляется мягко, у других — опасно. Первый год учит контролю.

— И Кристиан будет за мной присматривать?

Отец обменялся взглядом с мамой.

— Александр Ллойд сейчас временно руководит четвёртым корпусом, — сказал он. — Его сын ассистирует одному из преподавателей. Мы попросили, чтобы тебе помогли с адаптацией.

— Вы попросили? Или договорились?

— Кира.

— Я слышала слово «договорились». А где в этом месте было моё согласие? Между десертом и тортом из магазина?

Мама взяла меня за руку.

— Мы хотели, чтобы рядом был кто-то опытный.

— Он странный.

— Кристиан? — мама попыталась улыбнуться.

— Он знал про четыре утра.

— У опытных волшебников есть способы распознавать пробуждение, — сказал отец.

— Опытных? Ему двадцать.

— В магическом мире возраст не всегда главный показатель.

— Какая удобная система. Можно быть молодым, красивым, подозрительным и всё списывать на опыт.

— Кис, — сказала мама уже без улыбки. — Наставник отвечает за магию, расписание тренировок и безопасность. Не за твою личную жизнь. Границы будут проговорены. И если он их нарушит, ты скажешь нам.

— А если нарушит школа?

Они переглянулись.

Очень бодряще.

Мама всё-таки улыбнулась. Уже слабее.

— Красивый?

— Я сказала это в обвинительном смысле.

— Конечно.

Отец не оценил.

— Слушай внимательно. В волшебном мире есть законы. Есть Совет. Есть школа. Есть роды, семьи, наследование, артефакты. Наша семья испокон веков относится к волшебникам.

— Чистокровным, — вставила мама тихо, но без гордости.

Отец посмотрел на неё.

— Да. Чистокровным.

Слово прозвучало тяжело. Как титул и диагноз одновременно.

— Это важно?

— Для некоторых — слишком, — сказала мама.

— Для большинства, — поправил отец. — Чистота рода влияет на силу, устойчивость, доступ к наследию.

— Звучит неприятно.

— Потому что так и есть, — сказала мама.

Отец промолчал. Я запомнила.

Они рассказали про аристократию, древние семьи и родовые артефакты — предметы, в которых накапливалась сила поколений. В древности такие вещи крали, присваивая чужую мощь, пока не появились законы, реестры и банки, где реликвии теперь хранились под охраной.

— То есть аристократы сильные, потому что их предки были успешными ворами? — уточнила я.

Мама закрыла лицо рукой. Отец вздохнул.

— Упрощённо.

— Зато понятно.

Потом он объяснил направляющие артефакты: предметы, через которые волшебник концентрирует силу. Без них магия после пробуждения похожа на воду без русла: может напоить сад, а может снести дом.

— Трость Александра? — спросила я.

Отец кивнул.

— Да.

— Не очень практично. В бою её легко заметить и сломать.

Отец впервые за вечер посмотрел на меня с чем-то похожим на одобрение.

— Именно поэтому большинство выбирает что-то небольшое. Украшение, инструмент, оружие, иногда предмет одежды.

— А можно татуировку?

— Нет.

— Почему?

— Потому что направляющий артефакт должен быть отделимым предметом. А тебе шестнадцать.

— Непрактично.

— Магический закон не всегда практичен.

— Зато бюрократия сильнее магии, я уже поняла.

Мама тихо рассмеялась.

Отец — нет.

Информации было слишком много. Школа, корпуса, Совет, артефакты, род, законы, пробуждение, опасность, наставники — всё падало слоями. Мир расширялся прямо под ногами, и от этого кружилась голова.

Вчера я думала, что главная проблема — выбрать вуз.

Сегодня оказалось, что я принадлежу к тайному миру, где подростки могут случайно разрушить комнату, древние семьи воруют силу, а подозрительный парень с пучком назначен моим будущим надзирателем.

— Когда начинается учебный год? — спросила я наконец.

— В день летнего солнцестояния, двадцать первого июня, — ответила мама.

— Через месяц.

— Да.

— И всё это время я должна делать вид, что жизнь нормальная?

— Нет, — сказала мама. — Всё это время ты будешь готовиться.

На следующий день она действительно устроила шопинг.

Только не тот, где я страдала между платьями, а она говорила: «Ну примерь ещё вот это, оно просто висит неудачно». Мы поехали в старый торговый квартал с антикварными лавками и кофейнями, но мама прошла мимо всего этого к неприметной двери между магазином тканей и закрытым книжным.

На двери не было вывески.

Мама коснулась двери.

За ней оказался не магазин. Целый узкий мир, уходящий куда-то в глубину дома: полки до потолка, книги в кожаных переплётах, стеклянные банки с травами и камнями, лотки с кольцами, цепочками и браслетами, пузырьки с жидкостями всех оттенков.

Воздух пах пылью, мятой, озоном и старой бумагой.

За прилавком сидела пожилая женщина в очках на цепочке. Когда мы вошли, она подняла глаза и посмотрела прямо на меня.

— Пробудилась, значит.

Я обернулась к маме.

— У меня на лбу написано?

— Почти, — сказала женщина. — У вас вокруг пальцев искрит.

Я посмотрела на руки. Ничего.

— Не глазами, девочка.

— Очень полезное уточнение.

Женщина хмыкнула.

— Острая.

— Сегодня все считают нужным это сообщить.

Мама купила книги по истории, законам, базовой теории силы, самопомощи при всплесках и краткий атлас корпусов школы. Ещё — несколько зелий «на всякий случай», тетради, защитный чехол для телефона и маленький серебристый амулет.

— Он не направляющий, — сразу сказала мама. — Просто стабилизатор. Носить до школы.

— Чтобы я не взрывала вазы?

— Чтобы вазы получили шанс.

Я надела амулет. Он лёг на грудь прохладным кружком.

Дома я разложила покупки на столе и впервые за долгое время почувствовала азарт.

Не офис. Не завод. Не бесконечная попытка выбрать себе скуку по вкусу.

Магия. Настоящая. Опасная, непонятная, странная, но моя.

Я планировала за месяц изучить историю волшебного мира, устройство школы, основные законы и, возможно, попробовать несколько простых заклинаний.

Отец зарубил последний пункт на корню.

— Нельзя колдовать без присмотра вне школы, особенно в первый год и особенно в крупном городе.

— Даже совсем чуть-чуть?

— Магия не знает «чуть-чуть», пока ты не умеешь её удерживать.

— А если я просто не поеду?

Отец посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спросил, можно ли не дышать до понедельника.

— Тогда Совет имеет право признать тебя неконтролируемым пробуждённым магом. Это не красивая формулировка. Это процедура: наблюдение, изъятие дара, ссылка в неодарённый мир. В крупных городах подростков с открывшейся силой не оставляют без обучения. Слишком много людей вокруг, слишком много стекла, проводов, машин и случайных эмоций.

— То есть выбор у меня был между школой и официальной магической ампутацией?

— Между обучением и опасностью для тебя и окружающих, — сказал отец.

— Как удобно, когда опасность всегда звучит как аргумент взрослых.

Они оба промолчали, и это молчание впервые показалось не паузой, а подписью внизу чужого документа.

Мама не стала спорить. И это было хуже спора.

— А если я случайно?

— Тогда зовёшь нас.

— Удобно. Моя новая жизнь началась, а пользоваться ею нельзя.

— Ты пользуешься знаниями.

— Знания не светятся.

— Некоторые светятся, — заметила мама, проходя мимо. — Но эти книги я тебе пока не купила.

Пришлось довольствоваться чтением.

В одной из книг я нашла легенду о появлении магии. Старую, простую и почему-то неприятную.

Когда земля ещё была молодой, люди умели слушать леса и реки, но не могли изменять мир силой мысли. Однажды в деревню пришёл странник из далёкого мира, где каждый творил чудеса. Он согласился поделиться силой, но предупредил: за дар придётся отдать часть души.

Многие отказались. Некоторые решились.

Так появились первые маги. Они вызывали огонь, исцеляли раны, управляли стихиями — и быстро поняли цену. Их сердца больше не удивлялись малому, а мысли постоянно тянулись к знаниям, силе и совершенствованию.

Так началась эпоха магии.

Я перечитала легенду дважды.

— Не очень вдохновляюще, — сказала я маме за чаем.

— Легенды редко бывают вдохновляющими.

— То есть мы все потомки людей, которые обменяли часть души на возможность двигать предметы?

— Это только одна версия.

— Есть веселее?

Мама задумалась.

— Есть версия, что магия всегда была в мире, а странник просто снял с людей первую печать.

— А ещё?

— Что странник был не человеком.

— Уже интереснее.

— И что однажды он вернётся забрать долг.

Я медленно поставила чашку.

— Всё, возвращаемся к первой версии. Она уютнее.

Мама улыбнулась, но в глазах мелькнула тень.

— Большинство легенд говорит об одном: сила никогда не приходит бесплатно.

— Это предупреждение?

— Это материнская привычка портить красивые истории практическим смыслом.

Я читала каждый день. Узнала, что все волшебные школы со временем объединились в одну систему. Корпуса разбросаны по миру, каждый связан со своей средой и типом подготовки. Ученики переходят из одного корпуса в другой с курса на курс, постепенно расширяя опыт.

Но про четвёртый корпус, куда должна была попасть я, в книгах было подозрительно мало. Общие сведения, сухие формулировки, несколько старых фотографий без точного местоположения. Ни описания программы, ни традиций, ни нормальной карты.

— Почему про мой корпус почти ничего нет? — спросила я отца.

Он посмотрел на обложку атласа.

— Четвёртый корпус расположен в закрытой зоне.

— Это должно успокоить?

— Нет. Это должно объяснить.

— Не объяснило.

— На месте узнаешь больше.

Я захлопнула книгу.

— Все ответы теперь начинаются с «на месте узнаешь»?

— Многие.

— Ненавижу новый мир заранее.

Но я врала.

Я боялась его. Злилась на него. Не доверяла ему.

И всё равно ждала.

Месяц пролетел странно. Иногда дни тянулись, как жвачка, особенно когда отец в очередной раз запрещал мне попробовать хоть что-нибудь практическое. Иногда исчезали целиком: я садилась читать утром, а поднимала голову уже вечером, с затёкшей шеей и ощущением, что обычная жизнь отступила ещё на шаг.

Аня звонила несколько раз. Рассказывала о поступлении, знакомых, планах на лето. Я отвечала односложно. Не потому что не хотела говорить — просто не знала как. Что сказать? «Прости, я не могу поехать с тобой выбирать купальник, потому что готовлюсь к тайной волшебной школе»?

В последний вечер перед отъездом она прислала сообщение:

«Ты какая-то странная. Всё норм?»

Я долго смотрела на экран.

Потом написала: «Кажется, у меня начинается новая жизнь. Потом расскажу, если смогу».

Аня ответила почти сразу: «Звучит драматично. Ты беременна, вступила в секту или решила стать блогером?»

Я улыбнулась впервые за день.

«Хуже. Учёба».

«Держись. Акула с тобой?»

Я посмотрела на плюшевую акулу на кровати.

«Конечно».

В день летнего солнцестояния родители рано отправились на работу.

Это было обидно.

Я понимала, что они не могли провожать меня обычным способом: волшебная школа, тайна, закрытая система, всё такое. Но всё равно. Когда ребёнок отправляется в неизвестный корпус неизвестной школы, где первый год считается самым тяжёлым, можно хотя бы не уходить на работу в семь утра.

На кухонном столе лежали инструкция и монета.

И записка от мамы.

«Кис, не забывай есть нормально. Не спорь с преподавателями раньше третьего занятия. Если станет страшно — звони. Если не сможешь позвонить — дыши. Ты справишься. Мама».

От отца была вторая записка, короче:

«Держи контроль. Наблюдай. Не доверяй быстро. Папа».

Я перечитала последнюю фразу несколько раз.

Не доверяй быстро.

Интересно, это касалось школы в целом или конкретно семьи Ллойд?

Монета лежала между записками. Тяжелая, тёмная, с волнистым символом на одной стороне и цифрой IV на другой. Когда я взяла её, металл оказался холоднее воздуха. Не ледяным, как кольцо при прикосновении Кристиана, но живым. Будто внутри монеты спала маленькая глубина.

На столе было всё: инструкция, монета, документы, чемодан. Не было только человека, который спросил бы, готова ли я.

Инструкция была до смешного короткой.

«В день летнего солнцестояния, с 8:00 до 8:15 по местному времени, возьмите переходную монету в ведущую руку. Закройте глаза. Чётко сформулируйте намерение прибыть в четвёртый корпус Единой волшебной школы. Не отпускайте монету до завершения переноса. При тошноте, головокружении и временной потере ориентации обратитесь к встречающему сотруднику».

— Очень заботливо, — сказала я пустой кухне.

Чемодан стоял у двери. Мама помогла собрать его накануне: одежда, обувь, книги, зелья, стабилизатор, документы, телефон, зарядки, какие-то бытовые мелочи, которые, по её мнению, обязательно пригодятся. Акула торчала сверху, потому что я отказалась оставлять её дома.

В 8:07 я встала посреди кухни.

Почему именно в кухне — не знаю. Наверное, потому что там лежала монета. Или потому что кухня была самым живым местом дома, и мне хотелось стартовать из чего-то тёплого, нормального, настоящего.

Я поправила волосы. Потом футболку. Потом брюки. Потом поняла, что тяну время.

Сердце снова билось быстро.

Раз. Раз. Раз.

Как море.

— Ну что, — сказала я себе. — Офис отменяется.

Я закрыла глаза и сжала монету.

Сначала ничего не произошло.

Потом пол ушёл из-под ног.

Солнце ослепило меня. В лицо ударил влажный солёный ветер. Где-то над головой закричали чайки. Воздух стал другим — широким, горячим, живым. Вместо запаха кофе, маминой кухни и дорогого чистящего средства я вдохнула море.

Под ногами был золотой песок. Рядом лежали ракушки, влажные водоросли и мой чемодан, который чудом стоял вертикально. Передо мной простиралось лазурное море, слишком яркое после городских стеклянных башен. Волны накатывали на берег мягко, почти ласково, но в их глубине слышалось что-то тяжёлое.

Вокруг появлялись подростки.

Кто-то ахнул. Кто-то сразу сел на песок. Рядом стоящий парень выругался так выразительно, что я мысленно поставила ему плюс за адаптацию. Девочка с двумя косами крепко держала переноску с котом, который выглядел оскорблённым самим фактом магии.

— Это... — прошептал кто-то рядом.

— Да, — сказала я, хотя понятия не имела, что именно «это».

Недалеко стоял старик. Его возраст явно перевалил за сотню лет. Три седые волосинки, скудная борода, костюм в чёрно-белую полоску и выражение лица человека, который видел тысячи растерянных первокурсников и ни разу не проникся.

— Здравствуйте! Подходите ближе! — строго сказал он и хлопнул в ладоши.

Хлопок вышел громче, чем должен был. Воздух перед ним дрогнул, и несколько ребят поспешно подтянули чемоданы.

— Подождём ещё пару минут и отправимся праздновать ваше поступление в волшебную школу!

Я стояла на песке, вдыхала запах соли, щурилась от солнца и чувствовала, как внутри одновременно поднимаются страх, восторг и злость на всех, кто знал об этом мире раньше меня.

На горизонте блеснуло что-то белое. То ли волна, то ли здание, то ли обещание.

В кармане завибрировал телефон.

Сообщение от неизвестного номера.

«Добро пожаловать, Кира. Держись ближе.»

Я медленно подняла взгляд.

На краю пляжа, у тени пальм, стоял Кристиан Ллойд. Без торта, без вина, с тем же спокойным лицом. Он смотрел прямо на меня.

И улыбался так, будто всё только начиналось.

Я сжала монету в руке и принципиально не стала добавлять его в контакты.

Здравствуй, о дивный, новый мир. И будь ты проклят, если окажешься таким же лживым, как старый.

Глава II. А ночь темна и полна чудес

Оказалось, что четвёртый корпус школы расположен на острове в центре Бермудского треугольника — фраза настолько абсурдная, что мой мозг сначала отказался обрабатывать её целиком. Он принял «остров», осторожно согласился с «школой», споткнулся о «волшебной» и окончательно умер на «Бермудском треугольнике».

Пока старик в чёрно-белом полосатом костюме собирал нас в неровную толпу, я успела рассмотреть остальных первокурсников. Кто-то делал вид, что каждый вторник переносится монетой на тропический остров. Кто-то стоял с лицом человека, которого вытащили из ванной вместе с полотенцем и планами на спокойную жизнь. Одна девочка плакала беззвучно.

Я не плакала. Я стояла на тёплом песке, сжимала уже бесполезную монету и пыталась понять, в какой момент обычная жизнь окончательно закончилась. Море шумело так близко, будто хотело вмешаться в мысли.

— Если кого-то сейчас стошнит — делайте два шага вправо, — сообщил старик. — У нас тут песок, конечно, но уважать труд уборочных чар всё-таки надо.

Несколько человек нервно засмеялись.

Я тоже почти улыбнулась. Почти.

— Меня зовут Грейвс, — продолжил он, опираясь на тонкую трость с медным набалдашником в форме раковины. — Я встречаю первокурсников уже сорок три года и каждый год вижу одни и те же лица. Восторг, ужас, отрицание, высокомерие. Иногда все сразу. Не переживайте, к ужину часть выражений пропадёт. Обычно остаётся голод.

— А домой можно? — спросил кто-то из толпы.

Грейвс посмотрел поверх круглых очков. У него было лицо человека, который слышал этот вопрос слишком много раз, чтобы отвечать сочувственно.

— Можно. После отчисления, лишения магии или окончания курса. Рекомендую третий вариант. Он наименее болезненный и лучше смотрится в семейной переписке.

Вот тогда шутить перестали.

И именно в этот момент я впервые поняла: здесь опасность начинается не с чудовищ. Сначала тебя куда-нибудь внесут, вычеркнут или оформят. А потом уже, возможно, съедят.

За нашими спинами вспыхивали новые переносы: воздух складывался в блестящую складку, из неё выпадал очередной подросток, а потом реальность разглаживалась, оставляя запах озона и растерянное лицо. Один парень появился прямо сидя и возмущённо отряхивал песок с брюк. Девочка позади меня вскрикнула, но не упала — под ней на секунду вспыхнула прозрачная сетка.

— Спасибо, школа, — сухо сказал Грейвс в сторону пустоты. — Хоть кого-то ты сегодня решила не ронять лицом вниз.

Я огляделась.

Если по всем канонам это должен был быть древний замок с башнями, витражами и привидениями, то жизнь решила посмеяться над ожиданиями. Четвёртый корпус был хай-теком — не стерильным журнальным, а в варианте «мы построили роскошный стеклянный комплекс на краю океана, а потом заселили туда триста подростков с неконтролируемой магией».

Главное здание поднималось над скалистым уступом пятью прозрачными ярусами. Стеклянные стены отражали небо и океан, плавные линии фасада изгибались, словно волны, застывшие в металле. От центра расходились узкие переходы — длинные, волнистые, подвешенные над камнями и зеленью. Там нам и предстояло жить, если мы не сбежим, не сойдём с ума и не будем съедены чем-то, о чём в школьных буклетах, разумеется, забыли предупредить.

Но лоск был обманчивым. Чем дольше я смотрела, тем отчётливее замечала трещины в стекле, залатанные серебристыми швами. На одном из переходов чернело пятно, похожее на след пожара. В боковой стене виднелась грубо заделанная брешь, поверх которой кто-то пустил декоративные лианы, будто растение могло убедить нас, что так и задумано.

— Добро пожаловать в школу, — пробормотала я себе под нос. — Не прислоняйтесь к стенам, они могут быть бывшими.

— Ты всегда разговариваешь сама с собой? — спросил кто-то рядом.

Я повернулась. Высокий парень с тёмными глазами и открытой улыбкой стоял, закинув рюкзак на одно плечо. Тёмные волосы торчали в разные стороны, будто он тоже перенёсся сюда не по своей воле, а после драки с подушкой.

— Только когда окружающая реальность недостаточно убедительна, — ответила я.

— Тогда сегодня можно, — согласился он. — Тимур.

— Кира.

— Ты тоже думала, что будет замок?

— Я думала, что будет что-то менее похожее на дорогой санаторий после нападения стаи бешеных архитекторов.

Тимур посмотрел на корпус и кивнул с уважением.

— Сильное описание. Я украду.

— Пользуйся.

— Первое правило школы, — громко объявил мистер Грейвс, хлопнув в ладоши. — Ничего не трогать, пока вам не сказали, что это можно трогать. Второе правило: если вам сказали, что это можно трогать, сперва спросите, точно ли можно. Третье правило: если предмет светится, шепчет, дергается или обещает исполнить желание, бегите за преподавателем. Не героически, а быстро.

В толпе снова прошёл смешок, но уже осторожный.

— А если преподаватель светится и шепчет? — спросила рыжая девочка с двумя косичками.

— Тогда это либо профессор Рей после переработки на границе, либо вы нарушили первое правило, — невозмутимо ответил Грейвс. — В обоих случаях бегите за другим преподавателем.

Так мы и пошли к корпусу: толпа детей, которые ещё утром принадлежали нормальному миру, а теперь тащились по песку к школе в Бермудском треугольнике, слушая старика, который слишком весело говорил о вещах, от которых хотелось нервно смеяться и проверять, есть ли обратная монета домой.

С трёх сторон школу огибал тропический лес: густой, тёмный, не рекламный. Между деревьями мелькали яркие цветы, похожие на раскрытые пасти. Лианы свисали с ветвей и местами шевелились не от ветра. За лесом поднимались чёрные остроконечные скалы. Вся красота острова держалась на тонкой границе: шаг в одну сторону — рай, шаг в другую — место, где тебя найдут не сразу и не целиком.

— Они двигаются? — тихо спросила плачущая девочка, глядя на скалы.

— Нет, — сказал Грейвс.

Она облегченно выдохнула.

— Обычно нет, — добавил он.

— Это должно успокаивать? — уточнил Тимур.

— Это должно учить вас не задавать вопросы, к которым вы не готовы.

Чем ближе мы подходили к корпусу, тем сильнее я ощущала вибрацию под ногами. Не землетрясение. Скорее пульс. Низкий, едва заметный, будто остров дышал где-то глубоко под песком. Я остановилась на секунду и посмотрела вниз.

— Почувствовала? — спросил Тимур.

— Ты тоже?

— Ага. Будто кто-то басы включил под пляжем.

Мы переглянулись. Странно, но стало спокойнее: значит, я не сошла с ума первой.

— Это купол, — сказал рядом женский голос.

К нам подошла девушка лет двадцати двух, высокая, подтянутая, с белокурыми волосами, собранными в тугой пучок. На ней был спортивный костюм пыльно-сиреневого цвета, и выглядела она так, будто могла заставить группу подростков отжиматься одним взглядом.

— Защитная граница проходит вокруг острова и частично через породу, — объяснила она. — Новички иногда чувствуют её как вибрацию. Привыкнете.

— А если не привыкнем? — спросил Тимур.

— Тогда будете страдать молча. Тамара, ассистентка физической подготовки.

Она пошла дальше, не проверяя, оценили ли мы знакомство.

— Мне уже нравится, — прошептал Тимур.

— Тебе нравится страдать молча?

— Мне нравится, когда правила объясняют честно.

Мне, наверное, тоже. Но честность этой школы с самого начала больше напоминала предупреждение на ядовитом растении: спасибо, конечно, что написали, только почему оно стоит посреди спальни?

Праздник поступления прошёл в большом зале центрального корпуса. Зал был круглый, с прозрачным куполом вместо потолка. Через него было видно небо, медленно темнеющее к вечеру. По стенам переливались тонкие линии защитных чар. Они были похожи на светящиеся трещины и время от времени складывались в узоры: волны, раковины, звезды, странные символы, которые я не понимала.

Нас усадили за длинные столы по группам. Группы формировались прямо на месте: над каждым столом вспыхивал номер, а наши монеты нагревались и тянули в нужную сторону. Моя монета потянула к шестому столу. Там уже сидели Тимур, плачущая девочка, рыжая с косичками, хмурый парень с идеально выглаженной рубашкой, ещё несколько ребят и девочка с таким взглядом, будто она заранее всем недовольна.

— Шестая группа, — прочитал Тимур над столом. — Звучит нейтрально.

— Как номер палаты, — сказала рыжая.

— Или камеры, — добавил хмурый парень.

— Официально это группа или уже категория риска? — спросила светловолосая девочка, доставая из сумки маленький блокнот.

— Замечательно, — сказала я. — Мы уже почти семья.

На слове «семья» плачущая девочка снова шмыгнула носом.

— Я Катя, — сказала она тихо.

— Кира.

— Тимур. Буду отвечать за оптимизм, пока его не запретят.

— София, — представилась рыжая и дёрнула косичку. — Можно Соня.

— Лиза, — сказала девочка с блокнотом и сразу записала наши имена. — Чтобы потом не путаться, если нас начнут оформлять.

— Бойд, — сказал хмурый парень. Коротко, будто имя тоже было лишним.

Девочка с недовольным взглядом откинулась на спинку стула.

— Марина.

Она произнесла имя резко, будто ставила точку. Тогда она была просто одной из тридцати. Позже это станет одним из тех воспоминаний, которые цепляются за горло: человек успел назваться, а ты всё равно не услышала.

Праздник оказался странной смесью торжественной речи, школьной линейки и банкета, где взрослые делали вид, что знают, что происходит. Временный руководитель корпуса, Александр Ллойд, появился под конец. Я узнала его сразу — тот самый холодный взгляд, идеальный костюм, трость с серебристым набалдашником. Если на семейном ужине он казался чужим гостем, то здесь выглядел хозяином. Школа вокруг будто подстраивалась под его шаг.

— Добро пожаловать в четвёртый корпус, — сказал он со сцены. Голос усиливался чарами, но не звучал громко. Он просто оказывался рядом, у самого уха. — Вы вошли в мир, где сила без контроля опаснее любого врага. Первый курс научит вас главному: выживать рядом с собственной магией.

Александр обвёл зал взглядом. На секунду мне показалось, что он остановился на мне. Может, просто потому, что я знала его лицо. Может, потому что наши отцы о чём-то договорились. А может, потому что у некоторых людей есть талант заставлять тебя чувствовать себя заранее виноватой.

— Ваша группа станет вашей опорой, — продолжил он. — Или вашей первой ошибкой. Вы сами решите, чем именно.

Он говорил о нас так, будто мы уже были не людьми, а строками в ведомости: группа, курс, риск, ошибка. Не имена — параметры. Не страх — адаптационный период. Очень мотивирующе. Прямо хотелось встать и побежать в счастливое магическое будущее. Желательно через запасной выход.

Первые дни слились в поток правил, новых лиц и постоянной усталости. Нас водили по корпусу: аудитории, столовая, медицинский блок, библиотека, полигоны, теплицы, общежития, эвакуационные переходы и места, куда нельзя заходить даже если «очень интересно». Последние я запомнила лучше всего.

Комнаты оказались небольшими, но отдельными. После целого дня среди незнакомых людей мне требовалось место, где можно закрыть дверь и не улыбаться. Моя комната находилась на третьем ярусе малого корпуса, окна выходили на лес и кусок океана. Ночью за куполом мигали синие огни — патрульные линии границы. Иногда в темноте звучало что-то похожее на пение, но стоило прислушаться, и оно исчезало.

— Сирены, — сказала Лиза в первый вечер, когда мы стояли в общей гостиной у огромного окна.

— Нам сказали, их пение не действует на волшебников, — возразил Тимур.

— Формулировка была «в большинстве случаев», — поправила Лиза. — А это обычно значит: кто-то уже проверял и не всем понравилось.

Справедливо.

О сиренах нам рассказали на вводной лекции. Если коротко: из-за них Бермудский треугольник закрыли защитным куполом. Неодарённые не должны были попадать сюда. Их приборы сбивались, маршруты путались, а если кто-то всё равно шёл в запретную зону, пограничники поднимали шторм и разворачивали судно. Если не успевали, людей находили сирены.

Точнее, не находили.

— Волшебникам их пение не страшно, — объясняла преподавательница истории магических территорий, сухая женщина с серебряными волосами и голосом, которым удобно зачитывать смертные приговоры. — В большинстве случаев ваша магия способна сопротивляться зову. Однако сопротивляться — не значит не слышать. Запомните разницу.

— А если услышали? — спросил кто-то.

— Не идите к воде.

— И всё?

— Если вы способны выполнить это простое указание, то да, этого достаточно.

Очень обнадёживающе.

Справедливый вопрос: зачем строить школу там, где за куполом поют существа, заманивающие людей на смерть. Ответ оказался прост и безумен. Сначала был остров. Потом — защитный пункт. Потом — корпус. Потом сирены окончательно «облепили» район, как выразился мистер Грейвс. Закрывать школу стало дорого, переносить — опасно, а использовать опасность как часть обучения взрослым, видимо, понравилось.

Тогда я поняла: магический мир изобрёл «практическую направленность» раньше, чем здравый смысл.

Во втором полугодии нас ждали дежурства на границе купола. Об этом сообщили в первый же день, чтобы мы не расслаблялись и не думали, что главная проблема первого курса — найти аудиторию.

Первое занятие было медитацией.

Алиса, ассистентка преподавателя Тэфи, выглядела так, будто случайно забрела в школу из рекламы весеннего чая: нежная, светлая, в мягком свободном костюме цвета молока. Через десять минут стало ясно: если Тамара могла заставить нас отжиматься взглядом, то Алиса умела тем же взглядом заставить признаться в детских травмах и сесть в позу лотоса добровольно.

— Магия не любит, когда её запирают, — сказала она, проходя между рядами сидящих на траве первокурсников. — Но она обожает, когда ей дают повод вырваться. Гнев, страх, стыд, восторг, влюбленность, зависть — всё это двери. Ваша задача не закрыть двери. Ваша задача научиться не распахивать их ударом ноги.

— А если уже распахнули? — спросил Тимур.

— Тогда окружающие будут надеяться, что рядом есть я.

Она улыбнулась. Почему-то от этой улыбки стало страшнее.

Физическую подготовку вела Тамара. На первом занятии она поставила нас в круг, оглядела и сказала:

— Половина из вас думает, что магия решит все проблемы. Вторая половина думает, что физическая форма теперь не важна. Обе половины ошибаются. Если вы не успеете убежать от собственной ошибки, магия вас не спасет.

После разминки я почти согласилась умереть добровольно.

— Ваша группа — это семья, всё, что у вас есть на ближайший год, — объясняла Тамара на третьем занятии, пока мы лежали на траве и пытались выглядеть живыми. — Одиночки красиво смотрятся в легендах. В отчётах о смерти они выглядят глупо.

— А если семья не очень? — спросила Марина.

Она говорила громко и с вызовом. Тогда мне казалось, что она просто любит спорить.

— Тогда делайте её лучше, — отрезала Тамара. — Или умирайте вместе с плохой.

— Очень вдохновляет, — пробормотала Лиза.

— Зато понятно, — сказал Тобиас. — Держаться рядом.

— Не держаться, — тихо поправила Тина. — Не исчезать по одному.

Тамара посмотрела на неё и кивнула:

— Уже лучше.

Мы не восприняли это всерьёз. В обычной школе тоже любили говорить «класс — это семья». Здесь всё казалось таким же, только дороже, опаснее и с шансом случайно поджечь потолок.

А потом потолок действительно рухнул.

К концу первой недели нас официально осталось двадцать девять.

Это случилось после обеда, в боковом коридоре второго яруса. Марина спорила с Катей. О чём именно — никто потом не мог вспомнить нормально. То ли из-за места за столом, то ли из-за пролитого сока, то ли из-за мелочи, которая в другой жизни закончилась бы обидным словом и хлопнувшей дверью.

— Ты специально! — голос Марины сорвался на визг.

— Да не специально я, прости! — Катя отступила назад, бледная и растерянная.

— Ты всё время делаешь вид, что бедная и несчастная, чтобы тебя жалели!

Мы стояли рядом, кто-то пытался вмешаться, кто-то смотрел с интересом, кто-то ждал, когда они сами закончат. Я помню, как Марина щелкала ногтем по браслету. Быстро-быстро. Металлический звук резал воздух.

Щелк. Щелк. Щелк.

Потом браслет раскалился.

Не огнём — светом. Белым, резким, как вспышка фотоаппарата. Воздух над нами хрустнул.

Звук обрушившегося потолка оказался не таким, как в фильмах. Не грохот, не драматический удар, а тяжёлый, глухой хлопок, будто огромная ладонь прихлопнула что-то маленькое. Пыль взлетела мгновенно. Кто-то закричал. Кто-то упал на колени. Я стояла и смотрела на белую взвесь в воздухе, потому что мозг отказывался соединять простые факты: секунду назад человек стоял — теперь его не было видно.

Потом пришла Алиса.

Она не кричала. Не суетилась. Только опустилась рядом с завалом, положила ладонь на каменную крошку и закрыла глаза. Камень послушно разошёлся, как вода. На секунду мне показалось, что всё можно исправить. Что сейчас Марина закашляется, выругается, а мы будем долго рассказывать эту историю как первый общий кошмар.

Но Алиса открыла глаза, и надежда стала тонкой, как пыль.

— На полигон, — сказала она нам.

— Но — начал Бойд.

— Все, — повторила Алиса.

И мы пошли. Послушно, молча, будто если сделать всё правильно, чужая беда станет частью расписания и перестанет быть настоящей.

Вместо объяснений нас отправили на полигон для медитации. Весь день мы сидели под палящим солнцем и учились дышать. Вдох — удержать. Выдох — отпустить. Вдох — удержать. Выдох — не думать о том, что утром Марина сидела за завтраком напротив, а вечером её имя исчезло из списка группы.

— Учащаяся Громова временно выведена из состава корпуса, — сказала Алиса ближе к закату.

Мы подняли на неё глаза.

Временно. Выведена. Из состава.

Три аккуратных слова, в которых почему-то не было ни Марины, ни крови на её рукаве, ни нашего страха.

— Это результат магического всплеска, — продолжила Алиса. — Жестоко? Да. Несправедливо? Возможно. Но если вы будете думать, что магия обязана учитывать вашу растерянность, вы долго не проживете.

Я смотрела на свои ладони и думала, что утром проснулась в мире, где можно было не знать, кем стать. А теперь мир требовал решить, как не стать строкой, которую однажды выведут из состава.

После медитации нас не сразу отпустили на артефакторику. Сначала была ментальная безопасность.

Разумеется. После смерти человека самый логичный школьный ход — посадить детей в белую аудиторию и объяснить им, что их эмоции тоже могут быть подозрительными.

Кассандра Райли появилась без журнала и без помощников. Невысокая женщина в тёмном костюме, с гладко убранными волосами и мягким лицом, которое почему-то не успокаивало.

— Я не читаю мысли без разрешения, — сказала она. — Но страхи первокурсников после всплеска обычно лежат на поверхности. Называть их вслух полезнее, чем позволять им гнить внутри.

Полезнее. Как витамины. Или как прививка, которую тебе ставят, пока ты ещё не понял, что вообще стоял в очереди.

Она попросила нас представить место, где мы чувствуем себя в безопасности. Соня закрыла глаза и сжала ладонь Кати. Катя дрожала так мелко, что это было видно даже через рукав формы.

Кассандра прошла между рядами. Воздух за ней становился тише. Когда она остановилась возле Кати, та резко вдохнула.

— Не держите в себе вину, Екатерина, — мягко сказала Кассандра. — Чужая смерть не становится вашей только потому, что вы стояли рядом.

Катя побледнела.

— Она не говорила вам, что чувствует вину.

— Она сказала это дыханием, — ответила Кассандра. — Иногда помощь начинается до слов.

— А иногда вторжение тоже, — тихо сказала Тина.

Кассандра посмотрела на неё внимательно. Не зло. Хуже — с интересом.

— Запомните эту мысль, Волкова. Менталист, который не различает поддержку и вторжение, однажды назовёт насилие лечением.

Звучало правильно. Поэтому я почти поверила.

Потом Кассандра остановилась у Бойда.

— Райли, — произнесла она мягче. — Сын Брендана?

Бойд напрягся так, будто его фамилию использовали как крючок.

— Да.

— Ваш отец был сильным артефактором.

— Был, — сказал Бойд.

— Родство не приговор. Но иногда предупреждение.

Он больше не поднял глаз до конца занятия.

Я тогда решила, что Кассандра просто не умеет быть деликатной. Очень наивная мысль. В этой школе неделикатность часто оказывалась репетицией чего-то худшего.

После ментальной безопасности началась артефакторика.

Стилкрофт вошла в аудиторию так, словно была не преподавательницей, а последним аргументом в споре. Стройная, идеально собранная, в тёмном платье с высоким воротом, она двигалась мягко и беззвучно. На её руках были только тонкие кольца с матовыми камнями. Позже я узнала, что каждое могло в нужный момент превратиться в маленькую катастрофу.

— В конце первого полугодия вы создадите направляющий артефакт, — сказала она, даже не открыв журнал. — Его создание и есть цель изучения данной дисциплины.

Она подняла руки. В воздухе вспыхнули две тонкие линии света, сжались — и в её пальцах оказались два прозрачных кинжала. От них шло такое ощущение опасности, что даже задний ряд притих.

— Направляющий артефакт — не аксессуар, — продолжила Стилкрофт. — Это жизнь и смерть волшебника. Он концентрирует магию, придаёт ей форму и не позволяет вам разнести себя изнутри.

Кинжалы исчезли так же легко, как появились.

— Будущие хранители границ чаще выбирают оружие. Целители, природники, менталисты — украшения. Земледельцы, травологи, алхимики — инструменты. Выбор многое говорит о волшебнике. Иногда больше, чем ему хотелось бы.

— А если выбрать неправильно? — спросил Бойд.

— Неправильно выбранный артефакт не станет вашим.

— А если всё равно заставить?

Стилкрофт остановилась рядом с ним.

— Артефакты не любят насилие, Райли. Особенно направляющие. Обычно они отвечают взаимностью.

Бойд больше вопросов не задавал.

— Лишить волшебника направляющего артефакта всё равно что нанести смертельную рану, — продолжила она. — Поэтому один из главных законов запрещает воровство или порчу чужого артефакта. Даже случайную. Наказание?

— Изъятие магии и отправка в неодарённый мир, — хором ответили мы.

Хором у нас получалось уже лучше. Видимо, страх отлично развивает дисциплину.

Если бы у меня был выбор, я предпочла бы татуировку. Физический предмет казался слишком уязвимым: его можно забыть, потерять, уронить, подарить не тому человеку на волне глупой романтики.

— Кан, — сказала Стилкрофт.

Я подняла взгляд.

— Вы уже мысленно спорите с программой?

— Нет.

— Жаль. Иногда спорящие ученики создают самые интересные вещи. Главное — дожить до момента создания.

Это, кажется, был комплимент. Или угроза. В этой школе грань между ними была слишком тонкой.

Следом шло земледелие.

Оливер Джойс был скучным преподавателем так старательно, что это уже почти становилось талантом. Он носил льняные рубашки, широкополую шляпу и выражение лица человека, который по-настоящему верит: семечко — это философский трактат, который нам всем необходимо срочно прочитать.

— Семя — это обещание, — говорил он на первом занятии, пока мы стояли в хранилище семян. — Оно не обязано раскрыться перед нетерпеливым. Оно не обязано быть красивым. Оно не обязано соответствовать вашим ожиданиям. Оно просто есть. И ваша задача — услышать его.

— Я слышу, как хочу есть, — прошептал Тимур.

— Это тоже природный сигнал, — ответила я.

Хранилище семян было прохладным, полутёмным и пахло сухими травами. На полках стояли сотни прозрачных контейнеров: обычные зёрнышки, светящиеся шарики и что-то, что шевелилось слишком уверенно.

— Не выбирайте глазами, — сказал Джойс. — Выбирайте ладонью.

Мы должны были пройти вдоль полок и взять то семя, которое «отзовётся». Лиза взяла огненную настурцию, потому что она «сама прыгнула в карман, значит, судьба». Катя выбрала фиалку туманных полей. Бойд — какое-то упрямое колючее дерево, название которого звучало как оскорбление.

А я отличилась семечком гимпи-гимпи.

Оно лежало в самой дальней секции, в маленькой чёрной коробочке с двойной защёлкой. Когда я проходила мимо, коробочка тихо щёлкнула. Я решила, что мне показалось. Она щёлкнула ещё раз. Я протянула руку, и крышка сама приоткрылась.

— Не советую, — сказал Джойс у меня за спиной.

— Оно само.

— Многие неприятности начинают именно с этой фразы.

Внутри лежало маленькое тёмное семечко, невзрачное, будто высохшая крошка. Оно не светилось, не пело, не обещало великой судьбы. Просто лежало и упрямо ждало.

— Что это? — спросила я.

Джойс посмотрел так, словно я привела домой дикого кабана и спросила, можно ли оставить.

— Гимпи-гимпи. Жалящее растение. Его высаживают вдоль убежищ, чтобы отвадить посторонних. Прикосновение вызывает боль такой силы, что неодарённый может умереть от сердечного приступа. Волшебник — не умереть, но очень пожалеть об этом.

— Замечательно, — сказала Лиза. — Кира, ты нашла цветочек под характер.

— Я вообще-то хотела что-нибудь спокойное.

— Растения редко ошибаются, — сухо сказал Джойс.

С тех пор он смотрел на меня с подозрением. Я на него тоже. Взаимная педагогическая связь установилась успешно.

На занятиях мы рыхлили землю, поливали и слушали бесконечные речи о терпении. Джойс запрещал ускорять рост магией.

— Природная магия не должна насиловать природу, — повторял он. — Она должна сотрудничать.

— Мой гимпи-гимпи сотрудничает только с желанием всех покалечить, — сказала я однажды.

— Возможно, он отражает внутреннее состояние хозяйки.

— Тогда мне нужен психолог, а не лейка.

Рейчел, его ассистентка с косичками, прыснула со смеху, но быстро сделала вид, что кашляет.

К концу месяца мой листочек подрос и выглядел вполне невинно. Именно это в нем и пугало. Самые опасные вещи редко выглядят опасными сразу. Иногда они сидят в горшке, зеленеют и ждут, когда ты расслабишься.

Следующей по расписанию была природная магия.

На эти занятия мы действительно бежали. После земледелия хотелось двигаться, а профессор Кирриан Рей умел делать из магии то, чем она должна была быть в детских мечтах: ветром в ладонях, водой, которая слушается, землёй, которая отвечает на шаг.

В неодарённом мире он имел докторскую по информационным технологиям, а в волшебном совмещал преподавание с командованием пограничной службой Бермудского треугольника. Это сочетание казалось настолько странным, что я представляла, как он днём вызывает цунами, а вечером спорит с компьютером из-за обновлений.

Выглядел Рей так, будто природа лично подписала ему разрешение быть слишком красивым: высокий, статный, с чёрной короткой бородой к скулам и волосами, собранными на макушке. Девочки это заметили. Мальчики тоже, но делали вид, что нет.

— Природная магия — не набор фокусов, — сказал он на первом занятии. — Это разговор. Если вы пришли командовать стихиями, у меня плохие новости: стихии старше, сильнее и терпеливее вас. Если вы пришли слушать, возможно, вы чему-нибудь научитесь.

Он поставил нас на берегу. Волны накатывали на песок, оставляя пену вокруг обуви.

— Закройте глаза.

Мы закрыли.

— Слушайте воду.

Сначала я слышала только шум. Потом — ритм. Прилив, откат, пауза, снова прилив. Дыхание моря оказалось не ровным, а живым: где-то упрямым, где-то ленивым, где-то злым. Я почувствовала, как под ступнями тянется влажный песок, как ветер цепляется за кожу, как в глубине волны собирается сила, прежде чем разбиться о берег.

— Не хватайте, — сказал Рей где-то рядом. — Хватать будет тот, кто боится потерять. Позвольте ей пройти через вас.

Я не поняла, что именно сделала. Просто на секунду перестала думать о том, как это должно выглядеть. И вода ответила. Тонкая струйка поднялась у моих ног, изогнулась, как прозрачная лента, и коснулась пальцев.

— Хорошо, — сказал Рей.

Я открыла глаза.

Рядом Тимур пытался убедить ветер не задирать ему рубашку. Соня спорила с огнём, который упрямо принимал форму её косичек. Катя стояла неподвижно, вокруг её ладоней собирался туман. Бойд смотрел на океан так, будто тот задолжал.

Именно здесь я снова столкнулась с Кристианом.

На занятиях он предпочитал стоять у низкого ограждения, которым были обнесены тренировочные полигоны, и наблюдать за группой с видом человека, которому уже надоело спасать идиотов, но работа есть работа. Иногда он резко накладывал останавливающую магию на того, кто терял контроль. Пространство вокруг ученика застывало на секунду прозрачным куполом, словно время внутри него густело.

Однажды под такой купол попало полгруппы, когда Катя — уже получившая прозвище Беда — испугалась собственной силы и направила на нас град. Град был мелкий, но очень мотивирующий. После этого прозвище прижилось, хотя она обижалась.

Чуть позже я узнала, что Кристиан не просто ассистент профессора Рея, а его правая рука на границе. Это же узнали и другие девочки, отчего популярность Пучка возросла до неприличных высот: почти принц на белом коне, только вместо коня копьё и комплекс превосходства.

Меня его популярность раздражала. Не потому, что я ревновала. Конечно нет. Просто люди слишком быстро начинали сиять глазами, когда он проходил мимо, а это мешало нормальному восприятию реальности.

Природная магия давалась мне легко. Подозрительно легко. Вода отвечала быстрее, чем должна была. Ветер слушал не всегда, но хотя бы не делал вид, что я мебель. Земля под ногами отзывалась низким тёплым гулом, особенно рядом с лесом.

— У тебя сильный отклик, — сказал однажды Рей, когда я сумела удержать вокруг ладони маленький вихрь солёной воды.

— Это хорошо?

— Это ответственность.

— В этой школе вообще существует слово «хорошо» без подвоха?

Он улыбнулся.

— Существует. Но первокурсникам его выдают дозированно.

Пусть природная магия и давалась мне проще других, на границу я совсем не хотела. Любое сражение было не для меня. В моей голове существовала черта, которую, прибыв на границу, я должна буду перейти. И мне категорически не хотелось знать, что находится по ту сторону.

В тот вечер на остров опускалась ночь.

С полигона открывался вид на океан — такой красивый, что хотелось на время забыть о Марине, сиренах и том, что школа бодро готовит нас к чему-то, о чём не договаривает. Небо темнело медленно. Первые звёзды появлялись над куполом, словно кто-то прокалывал ткань мира тонкой иглой.

После занятия я рухнула на спину посреди полигона. Трава была тёплой после дневной жары, но от земли уже поднималась ночная прохлада. Одногруппники расходились, общий свет корпуса гасили по секциям, звёзд становилось больше.

Где-то сверху прошуршала трава.

— У тебя отлично получается, — сказал Кристиан, присаживаясь рядом на корточки.

Он говорил без привычной насмешки, и именно поэтому я не сразу нашла, что ответить. Похвала от преподавателя воспринималась как часть учебного процесса. Похвала от одногруппников — как повод ждать подвоха. Похвала от Кристиана была чем-то третьим: неприятно теплым и совершенно лишним.

— Ты это сейчас как наставник сказал или как человек, которому стало скучно молчать? — спросила я.

— А есть разница?

— Если как наставник, я должна принять к сведению. Если как человек — могу не поверить.

Кристиан усмехнулся и сел на траву рядом, не спрашивая разрешения.

— Ты слишком много думаешь.

— В этой школе люди умирают от эмоций. Думаю, думать безопаснее.

— Не всегда. Иногда мысль раскручивает страх сильнее, чем сам страх.

Я повернула голову.

— Это ты сейчас из учебника цитируешь?

— Из опыта.

На секунду между нами образовалась тишина. Не неловкая, а внимательная. Он смотрел не на меня, а на океан, и в профиль казался старше своих лет. Не пижоном из магазина, не раздражающим красавчиком с копьём, а человеком, который уже видел достаточно, чтобы не произносить слово «опыт» просто так.

— А у тебя когда впервые сорвало магию? — спросила я.

Он долго молчал.

— На первом курсе.

— И?

— И я чуть не убил брата.

Ответ прозвучал ровно. Слишком ровно.

Я сразу пожалела, что спросила.

— Прости.

— Не надо. Это хороший вопрос для ученицы, которая считает контроль скучной частью программы.

— Я не считаю его скучным.

— Считаешь. Просто теперь будешь лучше притворяться.

Вот теперь в его голосе снова появилась насмешка. И почему-то от этого стало легче.

Я поймала взглядом хвост падающей звезды и глупо заулыбалась.

Стоп.

В этом году желание было только одно — не умереть на границе. А он был просто учтив. Или выполнял просьбу своего отца. Или моего. Или сразу обе. Взрослые вообще любили договариваться за моей спиной, а потом называть это заботой.

— Я поговорил с деканом, — сказал Кристиан. — Возьму тебя в наставничество.

Пижон. Я и так догадалась, вспомнив разговор наших отцов. Какой от этого прок? Чему он может меня научить, если у нас обоих настолько плотное расписание, что на дополнительные занятия просто нет времени?

— Только меня? — зачем-то спросила я.

Мне показалось, или это прозвучало ревниво? Хотя, исходя из нашей загруженности, мне и другим от такого наставника толку мало.

— Пока да.

— Почему?

Он посмотрел на меня. Лунный свет лег на его лицо холодным бликом, и на секунду зелень глаз стала почти стеклянной.

— Потому что тебе лучше держаться поближе.

— Это звучит как угроза.

— Это звучит как совет.

— У тебя все советы звучат так, будто где-то рядом уже выкопали яму.

Кристиан улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Значит, слушай внимательнее.

Я хотела ответить что-нибудь язвительное, но под спиной вдруг прокатилась лёгкая вибрация. Возможно, стоя на ногах, я бы не ощутила её. Но я лежала на траве, поэтому она прошла через всё тело, от затылка до пяток, и запустила рой мурашек.

Кристиан поднялся мгновенно.

— Вставай.

— Что?

— Сейчас.

Он не стал ждать. Подхватил меня за плечи, резко поднял и прижал спиной к своей груди. Вокруг нас вспыхнул прозрачный купол. Спустя мгновение в него врезались осы. Десятки ос. Они бились о защиту с сухим злым треском, оставляя на куполе крошечные желтые вспышки.

— Это что ещё за...

— Бегут, — сказал Кристиан.

— От кого?

— Вот это плохой вопрос.

В его правой руке материализовалось копьё. Длинное, тёмное, с серебристым наконечником, по которому пробегали тонкие линии света. Направляющий артефакт. Значит, его артефакт — копьё. До чего же заметный и непрактичный выбор.

— Ты быстро бегаешь? — спросил он прямо мне на ухо.

От его голоса по коже пробежали новые мурашки. Совершенно неуместные. Организм явно не понимал, что сейчас момент для выживания.

— Недостаточно, — честно ответила я.

Кристиан посмотрел в сторону океана. Я тоже посмотрела. И увидела, как волна поднимается.

Сначала показалось, что горизонт просто стал выше. Потом тёмная линия разрослась, закрывая часть неба. Ветер ударил в лицо влажной ладонью. Где-то далеко заревели тревожные сигналы корпуса. Огни защитной сети вспыхнули ярче.

— Я думаю, неодарённые снова попытались проплыть приграничную зону, — сказал Кристиан слишком спокойно. — Кто-то из пограничников направил волну не туда.

— Не туда — это на школу?

— Да.

— Замечательно. Очень точное профессиональное «не туда».

— Нам надо вернуть тебя в корпус.

Он сказал это скорее себе, чем мне. Но мы были на крайнем полигоне, у береговой линии. До школы — не меньше трёх километров. Даже если бы я бежала как человек, которому обещали бесплатную жизнь без магии, мы не успели бы.

Волна росла. Уже не линия. Стена.

— Кристиан, не медли! — раздался голос профессора Рея.

Он появился справа, будто вынырнул из темноты.

— Но она...

— Я присмотрю.

Кристиан на секунду задержал руку на моём плече. Слишком крепко. Потом отцепился и подтолкнул меня за спину профессора.

— Не отходи от него, — бросил он.

— Даже не планировала героически утонуть.

Он уже не слушал.

Кристиан взмыл вверх так резко, что трава под его ногами легла кругом. Копьё раскрутилось в его руках, оставляя в воздухе серебристые спирали. Он завис перед волной — маленькая тёмная фигура на фоне океанской стены.

На секунду мне стало физически плохо от несоответствия размеров.

— Он справится? — спросила я.

— Если перестанет красоваться, — спокойно ответил Рей. — Да.

— Он красуется перед цунами?

— Некоторые привычки сильнее здравого смысла.

Волна ударила в невидимую преграду перед Кристианом. Не остановилась — замедлилась. Копьё вращалось всё быстрее, вокруг наконечника собирался тусклый свет. Громада воды начала терять форму: верхушка рассыпалась пеной, середина провалилась, края разошлись в стороны.

— Это называется рассеивание, — сказал Рей. — Не разрушение силы, а возвращение её в естественное состояние. Далеко не многие мои ученики овладевали этим до выпуска. Кристиан — единственный на данный момент.

Я смотрела и не могла оторвать взгляд.

Этот пижон из магазина, который покупал торт и вино, сейчас воевал с океаном. И выигрывал.

Огромная волна, совсем потерявшая мощь, окончательно расплескалась мелкими брызгами, оставляя за собой слабый прилив. Вода добралась до наших ног, намочила обувь и тут же откатилась назад, будто извинялась.

Кристиан приземлился рядом. Ровное дыхание, спокойное лицо, копьё исчезло. Словно он не только что остановил цунами, а вынес мусор.

— Отведи свою юную ученицу в общежитие, — распорядился Рей. — Я отправлюсь на границу разбираться, кто решил подарить школе ночное купание.

— Да, сэр.

Профессор ушёл в сторону берега, и его силуэт быстро растворился в темноте.

Кристиан тяжело вздохнул.

— Пошли.

Я молча поплелась следом.

Некоторое время мы шли в тишине. Тропа петляла между полигонами, над нами гасли последние тренировочные огни, а вдалеке корпус светился стеклянными ребрами, как морское животное, выброшенное на скалы и научившееся притворяться зданием.

— Как рассеять цунами? — спросила я наконец.

Кристиан ухмыльнулся.

— Куда тебе до рассеивания. Сначала научись контролировать эмоции, а то дрожала, как осиновый лист.

— Я не дрожала.

— Дрожала.

— Это была тонкая настройка на вибрацию купола.

— Конечно.

— И вообще, если человек не хочет быть раздавленным водой, это не эмоциональная нестабильность, а уважение к физике.

— Физика в магическом мире часто обижается, когда её вспоминают слишком поздно.

Я покосилась на него.

— Ты всегда такой самодовольный после спасения мира?

— Только когда мир ведёт себя неблагодарно.

Я фыркнула.

В голове снова возникла глупая картинка: купол, его рука на моём плече, спокойный голос у самого уха. Видимо, я не успела стереть с лица дурацкое выражение, потому что Кристиан сказал:

— Я всего лишь поставил щит. Не подумай ничего лишнего.

Он оправдывался? Передо мной? То есть цунами он не боялся, а моих возможных выводов — да? Это было почти мило. Почти.

— «Лишнего» — это чего? — уточнила я.

Кристиан закатил глаза и ускорил шаг.

Мимо нас неспешно прошёл Бойд.

Он даже не кивнул. Его глаза были открыты, но взгляд — пустой, направленный куда-то вдаль. Он шёл в сторону воды, хотя все тревожные огни уже погасли и выходить к берегу ночью после цунами было идеей примерно такого же уровня, как гладить мой гимпи-гимпи.

— Эй, Бойд, куда собрался? — окликнул его Кристиан.

Бойд не ответил.

Кристиан нахмурился, нагнал его в три шага и схватил за плечо. Бойд вывернулся медленно, как во сне, и пошёл дальше. На его губах шевелились слова, но звука не было.

— Бойд! — голос Кристиана стал жёстче.

Тот снова не отреагировал.

Кристиан бросил на меня быстрый взгляд. В нем мелькнуло раздражение. Или тревога. Или расчет.

— Ты дойдёшь сама?

— А варианты?

— Мне даже интересно, кто его околдовал и куда он так уперто тащится.

— Может, позовешь преподавателя?

— Позову, если понадобится.

Он уже отходил.

— Кристиан.

Он обернулся.

— Что?

Я хотела сказать: «Не оставляй меня одну». Но это звучало слишком жалко. Поэтому сказала:

— Если его съедят, я не буду писать объяснительную.

— Щедро.

И он ушёл за Бойдом.

Ну и чёрт с ним. Надеюсь, потом расскажет. Хотя, зная Кристиана, он скорее загадочно промолчит.

Я пошла дальше одна.

Школа уже показалась за деревьями, когда я наступила в лужу.

Звук был тихий, почти обычный. Влажный хлюп под подошвой. Но дождя не было. Цунами докатилось сюда только слабым приливом, и тропа должна была быть сухой.

Я остановилась. Возможно, я бы не заострила на этом внимание, если бы не цунами и не Бойд.

Вокруг было темно. Тропа до корпуса освещалась редкими световыми шарами, и ближайший почему-то погас. Очень вовремя. Спасибо, школа, за заботу о драматическом напряжении.

Я вытащила телефон и включила фонарик.

Кровь.

Она выглядела не так, как я ожидала. Не театральным красным пятном, а почти чёрной лужей, густой и блестящей в свете фонарика. Края впитались в песок рваными разводами. Дальше тянулись следы, будто кто-то пытался уйти, но сил хватало только на несколько шагов.

Сердце застучало чаще — глухо, тяжело, в висках. Лес вокруг перестал быть декоративной тропической зеленью из школьной брошюры. Каждый лист казался слишком тёмным, каждый корень — похожим на пальцы.

«Позови взрослого», — сказала разумная часть меня.

«Это кровь, идиотка», — подытожила третья.

Вот ей я поверила больше.

Но уйти всё равно не смогла.

Я набрала маму, молясь, что она ещё не спит. Ночных звонков я обычно не устраивала, а ничьих номеров из школы у меня не было. Прекрасная организация учебного процесса: отправить подростков на остров с сиренами, но не выдать памятку «кому звонить, если нашёл кровь».

— Привет, мам, ты занята? — спросила я, когда она ответила.

— Нет, кис. Что-то случилось?

Она сразу насторожилась. Обычно в это время я уже спала, а не звонила из магической школы посреди ночи с голосом человека, наступившего в потенциальное преступление.

— Я включу видео. Хочу показать кое-что.

Я переключила камеру и направила телефон на землю.

Мама молчала секунду.

— Кира, это кровь?

— Я не знаю. Наверное. Я одна, и номера преподавателей у меня нет. Да и вообще ничьих номеров из школы. Вот и позвонила тебе.

Я говорила быстро, оправдываясь заранее, будто меня могли отругать за то, что я неправильно нашла лужу крови.

— Хорошо, — сказала мама. Голос стал ровным, очень спокойным. Так она говорила, когда я болела или когда нужно было не дать мне испугаться сильнее. — Давай посмотрим вокруг. Медленно. Не подходи слишком близко, если увидишь кого-то.

— То есть идти по следам крови в лес — плохая идея?

— Очень плохая.

— Я уже почти пошла.

— Кира.

— Иду медленно.

— Это не улучшает ситуацию.

Я водила телефоном по сторонам, приглядываясь к земле и листьям. Следы действительно вели в сторону леса.

Почему в лес? Школа же совсем рядом.

Я шагнула в чащу. Не потому, что была смелой. Просто мысль о том, что где-то рядом может лежать живой человек, а я уйду спать, оказалась хуже страха.

Корни доходили до щиколоток. Листья цеплялись за одежду. В темноте лес пах сладкой гнилью, мокрой корой и чем-то железным. Фонарик выхватывал куски стволов, блестящие листья, тёмные пятна на земле.

— Юра, подойди, пожалуйста, — сказала мама кому-то рядом.

Послышался шорох, затем голос отца:

— Что случилось? Что-то с Кирой?

Почему-то он звучал заранее недовольным мной. Хотя я ничего не сделала. Кроме, возможно, прогулки по кровавому следу в тропический лес. Но это детали.

— Она нашла кровь и не знает, к кому обратиться, — сказала мама. — Позвони Александру. Пусть найдет её и разберется, что происходит.

Отец выругался тихо. Кажется, подумал, что я не слышу.

— Кира, где ты?

— Возле общежития. Почти.

— Почти — это не место.

— На тропе от полигона природной магии. Следы ведут в лес.

— Ты пошла в лес?

— Немного.

— Кира.

— Если вы оба будете произносить моё имя таким тоном, кровь сама от стыда свернется.

— Остановись, — сказал отец жёстко.

Я остановилась.

И увидела её.

Беда лежала за маленьким холмом, у корней дерева. Катя. Уже не просто прозвище, не девочка, которая плакала на пляже, не та, что случайно направила на нас град. Катя. Бледная, неподвижная, с рукой, прижатой к животу. Вторая рука лежала ладонью вверх, пальцы были перепачканы землей.

Я не видела, поднимается ли её грудная клетка.

Мир сузился до маленького светлого круга фонарика.

— Кира? — голос мамы стал ближе. — Что ты видишь?

Я не ответила.

— Кира, зайка, посмотри на меня.

Я развернула камеру на себя и увидела мамино лицо. Она была бледная, но улыбалась. Не потому, что ей было спокойно. Потому что решила быть спокойной за нас обеих.

— Всё хорошо, моя милая. Девочке помогут. Ты сейчас не подходишь ближе, слышишь? Ты стоишь на месте и ждешь Александра.

— А если она жива?

— Тогда ей поможет взрослый.

— А если не успеет?

Мама на секунду закрыла глаза.

— Кира, ты не лекарь. И ты не знаешь, что с ней. Иногда помощь начинается с того, что ты не делаешь хуже.

Ненавижу разумные ответы. Особенно когда они правы.

— Как тебе земледелие? — вдруг спросил отец, появившись в экране сбоку.

Я посмотрела на него так, как позволяла видеосвязь.

— Сейчас?

— Да. Сейчас. Какое растение ты выбрала?

Он пытался переключить тему. Неловко, грубо, по-отцовски.

— Гимпи-гимпи, — сухо ответила я, бросив взгляд на Катю.

— Ой, гимпи-гимпи опасен! — тут же встряла мама. — Ты его руками, пожалуйста, не трогай. Вдруг ужалит.

— Да ну брось, оно не жалит хозяев, — сказал отец. — Растения всё чувствуют. Кто хозяин, кто враг. Они же живые.

— Замечательно, — сказала я. — Мой первый друг на острове — ядовитый куст.

— Не куст, — автоматически поправил отец. — Крапивное дерево.

— Пап, если я переживу ночь, мы обязательно обсудим ботанику убийственных растений подробнее.

Родители пытались отвлечь меня как умели, и у них почти получалось. Но взгляд всё равно падал на бледное тело у дерева. На руку. На тёмное пятно под ней. На то, как волосы Кати прилипли к щеке.

Сзади хрустнули ветки.

Я резко обернулась.

Из темноты вышёл Александр Ллойд. Даже в ночном лесу, после цунами и вызова по тревоге, он выглядел так, будто шёл не к истекающей кровью ученице, а на деловую встречу. Костюм тёмный, лицо собранное, трость в руке. Серебристый набалдашник слабо светился.

— Я разберусь, — сказал он.

И я почувствовала облегчение. Неправильное, но сильное. Стоять в тёмном лесу рядом с телом вряд ли живой однокурсницы — то ещё удовольствие.

— Юрий, Екатерина, спасибо, — произнес Александр, взглянув на экран моего телефона. — Дальше я сам.

— Перезвони потом, пожалуйста, — попросил отец.

— Разумеется.

Связь оборвалась.

Лес стал тише.

Александр подошёл к Кате, опустился рядом и на секунду положил пальцы ей на шею. Его лицо не изменилось.

— Жива? — спросила я.

Он не ответил сразу.

— Ситуация серьёзная.

Очень взрослый способ ничего не сказать.

— Кан, — Александр поднял на меня взгляд. — Сейчас вам нужно вернуться в общежитие.

— Я нашла её.

— Именно поэтому вы уже сделали достаточно.

— А Бойд? Он шёл к воде. Кристиан пошёл за ним.

На этот раз в глазах Александра что-то мелькнуло. Слишком быстро, чтобы понять. Тревога? Раздражение? Узнавание?

— Дорога до общежития безопасна, я проверил, — сказал он. — Дойдёте сами?

— Да.

— Тогда идите. И, Кира...

Я остановилась.

— Сегодня ночью вы ничего не видели, кроме раненой однокурсницы. Никаких выводов. Никаких разговоров с группой. До официального сообщения.

— Это приказ?

— Это забота.

Удивительно, как часто в этом мире забота звучала как угроза.

Я кивнула и пошла к корпусу. Спиной чувствовала его взгляд. Тропинка казалась длиннее, чем раньше. Световые шары над ней один за другим загорались, когда я проходила мимо, но от этого не становилось светлее внутри.

Дойдя до нашей гостиной, я остановилась и посмотрела в окно.

За куполом темнела вода. Волны катились к берегу спокойно, будто несколько минут назад не пытались стереть нас с острова. Где-то далеко прозвучала протяжная нота.

Лиза, стоящая рядом, скрестила руки на груди.

— Мне показалось, или я видела, как Кристиан спасал тебя от цунами?

Я подняла голову.

— Ты сейчас так не вовремя.

— И всё-таки?

У меня впервые появилась острая необходимость поделиться с кем-то увиденным.

— Я нашла Беду в лесу.

Лиза напряжённо уставилась на меня.

— Ты сказала преподавателю?

Я кивнула.

— И тебя попросили молчать до официального сообщения?

— Да.

Лиза поджала губы.

— Значит, он уже начал оформлять.

Она приобняла меня — неловко, коротко, будто сама не знала, имеет ли право, — и ушла.

Окно рядом заходило ходуном.

Пение. Или ветер. Я не знала.

Но впервые с момента прибытия мне показалось, что остров смотрит на меня в ответ.

А ночь была темна.

Глава III. Магические сети

Утром я проснулась разбитой.

Сон не отпустил сразу. Я ещё несколько минут видела чужие губы, беззвучно складывающиеся в слова, и девушку по ту сторону невидимой преграды. Она била ладонью в стекло — или то, что было стеклом во сне, — а потом вдруг переставала бороться и смотрела прямо на меня.

Не с упрёком. С надеждой. Это было хуже.

Белый потолок общежития был совершенно нормальным: никаких трещин, теней и прочей драматичной ерунды, которая хотя бы честно сообщала бы, что вчера ночью всё действительно пошло не так.

Комната делала вид, будто ничего не случилось.

На тумбочке лежал телефон. Ни одного сообщения от родителей. Ни одного вызова. Тишина показалась почти оскорбительной.

За стеной кто-то смеялся. В ванной ругались из-за очереди к зеркалу. В коридоре шипела зачарованная щётка — судя по звукам, она проигрывала битву с чьими-то кудрями.

Мир жил. Именно это бесило сильнее всего.

Я села слишком резко, и голова отозвалась тупой болью. На секунду комната качнулась, будто корпус школы стоял не на острове, а на палубе корабля.

— Прекрасно, Кан, — сказала я себе. — Сегодня ты выглядишь особенно живой.

Отражение в зеркальной дверце шкафа молча подтвердило: врать самой себе я умею плохо.

Я умылась ледяной водой, натянула форму, собрала волосы кое-как и вышла из комнаты.

Общая гостиная шестой группы обычно напоминала смесь дорогого отеля, подросткового лагеря и зоны ожидания перед катастрофой: мягкие диваны, тёмное стекло, живые панели на стенах и предупреждения вроде «Не поджигайте шторы. Они помнят».

Сегодня здесь было неправильно тихо.

Ребята стояли и сидели маленькими группами, но почти не разговаривали. Кто-то застыл на последней ступеньке, не решаясь идти дальше. На столе валялась недоеденная булочка. В углу лампа мигала, словно нервничала вместе со всеми.

У камина, которого в тропическом климате быть не должно было, стоял Александр Ллойд.

Ночь не стала подарком даже для него: тёмные тени под глазами, чуть перекошенный воротник, крошечное бурое пятно на манжете. Костюм он либо не сменил, либо сменил на точно такой же — что тоже было в его стиле.

Даже помятым Александр выглядел не растерянным, а раздражённым тем, что реальность посмела доставить ему неудобства.

— Доброе утро, шестая группа, — произнёс он.

Голос был ровным, как гладкая сталь. У меня внутри всё сжалось.

Вот так, видимо, объявляют неприятные вещи. Без дрожи, без пауз, без человеческого «мне жаль». Просто ставят перед фактом, как перед расписанием.

Александр несколько секунд смотрел не на группу целиком, а на каждого по отдельности, будто отмечал: кто плакал, кто прятал глаза, кто злился, кто уже готов поверить любой официальной версии, лишь бы не думать самому.

На мне его взгляд задержался чуть дольше. Я невольно выпрямилась.

— С сегодняшнего дня Бойд Райли и Екатерина Анисимова исключены из школы, — сказал он.

Настольная лампа рядом со мной разлетелась. Не громко. Не эффектно. Просто стеклянный плафон треснул и осыпался на стол мелкой искристой крошкой. Кто-то вскрикнул. Несколько человек отшатнулись. Я смотрела на осколки и не сразу поняла, что это сделала я.

Беда.

У неё было нормальное имя. Конечно, было. Просто мы лениво заменили его прозвищем, потому что так удобнее. Беда — смешнее, легче, безопаснее.

Екатерина Анисимова — человек.

Человек, который вчера лежал в лесу, бледный, почти прозрачный, с рукой на животе.

— Формулировка «исключены» означает, — продолжил Александр, будто лампа не взорвалась, — что оба студента более не числятся в составе четвёртого корпуса. Подробности произошедшего не подлежат обсуждению между учащимися.

— Она умерла? — спросил кто-то хрипло.

Я не поняла кто. Может, я сама.

Александр медленно повернул голову.

— Подробности не подлежат обсуждению, — повторил он.

Это был ответ. Взрослый, официальный, аккуратный, без капли утешения. Вторая лампа взорвалась уже громче.

Осколок просвистел мимо и царапнул мне руку. Несколько человек одновременно отступили.

Вот теперь сомнений в источнике неконтролируемой магии не осталось.

— Кира, — произнёс Александр.

Не повысил голос. Не сделал замечание. Просто назвал моё имя. И от этого стало хуже.

Я сжала кулаки, пытаясь удержать себя внутри тела, внутри кожи, внутри этих проклятых правил, которые все вокруг повторяли с таким видом, будто правила могут защитить от смерти.

— В связи с вашим состоянием занятия сегодня проведёт Алиса, — сказал Александр уже группе. — Через час второй полигон. Завтрак обязателен. Опоздания будут отмечены.

— Опоздания? — тихо переспросила рыжая любимица Рейчел, София. — У нас человек умер, а вы будете отмечать опоздания?

В гостиной стало совсем тихо. Александр посмотрел на неё.

— Именно поэтому, Морозова, опоздания будут отмечены. Дисциплина — единственное, что удерживает молодого волшебника от истерики, истерика — от всплеска, а всплеск — от новой смерти. Вы можете ненавидеть расписание, но сегодня оно удержит вас живыми лучше, чем сочувствие.

София побледнела, но не отвернулась.

Я вдруг поймала себя на том, что хочу ему возразить. Очень хочу. Сказать, что он бесчеловечный. Что нельзя так. Что смерть не становится менее настоящей от того, что её спрятали под пунктами расписания.

Но где-то в самой неприятной части разума понимала: он не совсем неправ. И это бесило ещё сильнее.

Александр направился к выходу, но у двери остановился.

— И ещё. Любые слухи о сиренах, зачаровании, нарушении купола или действиях пограничной службы будут рассматриваться как распространение паники.

Он сказал это спокойно. Слишком спокойно. Сирены. Бойд. Кровь.

«Я проверил».

«Я разберусь».

Фразы из вчерашней ночи, ещё не ставшие подозрением, шевельнулись внутри, как что-то живое.

Александр ушёл. Гостиная выдохнула не сразу.

— Успокойся, пожалуйста, — попросил кто-то рядом и осторожно обнял меня за плечи.

Тимур.

Смешливый, лёгкий, будто вся школа была для него не смертельно опасным магическим учреждением, а странным приключением, где всегда можно отделаться шуткой.

Сегодня он не улыбался.

— Не трогай меня, — сказала я.

Получилось не зло. Пусто.

Он тут же убрал руки, но не отошёл.

— Как скажешь. Я просто подумал, что если ты взорвёшь ещё что-нибудь, лучше пусть это будет не рядом с моей головой. Она мне нравится. Привык к ней.

Несколько человек нервно фыркнули. Я посмотрела на него.

— Ты сейчас пытаешься меня рассмешить?

— Пытаюсь не дать тебе превратить гостиную в дизайнерский проект «После катастрофы». Пока выходит средне, но я стараюсь.

И, как ни странно, это сработало. Не развеселило, конечно. Веселье сегодня было бы слишком наглым. Но напряжение в груди чуть ослабло.

— Пойдём на завтрак, — сказал Тимур. — Там хотя бы можно ненавидеть мир с тарелкой.

— У меня нет аппетита.

— Это неважно. Александр сказал «обязательно», а я, в отличие от тебя, хочу умереть в глубокой старости, окружённый благодарными потомками и незаконно выращенными магическими помидорами.

— Почему помидорами?

— Потому что у Джойса это будет личная трагедия.

Я почти улыбнулась. Почти.

У выхода из гостиной нас догнала Лиза.

Не та Лиза, которая обычно угрожала кому-нибудь проклятием за съеденную булочку или спорила с Тимуром о том, что земледельцы — это не «садоводы с манией величия». Эта Лиза держала в руках блокнот в мягкой зелёной обложке и выглядела так, будто ночь сделала из неё взрослого человека без её согласия.

— Подождите, — сказала она.

Мы остановились. Тимур сразу открыл рот, но Лиза подняла палец.

— Не шути.

Он закрыл рот. Вот настолько серьёзно всё было.

Лиза села на подлокотник дивана и открыла блокнот. На первой странице ровным почерком было написано: «Марина Громова». Ниже: «Екатерина Анисимова». Ещё ниже — «Бойд Райли», но рядом стоял вопросительный знак.

— Я записываю имена, — сказала Лиза. — Не прозвища. Не «исключены». Не «нестабильные». Имена.

В гостиной стало странно тихо. Даже зачарованная щётка за стеной перестала шипеть.

— Зачем? — спросила я.

Лиза посмотрела на меня так, будто я спросила у растения, зачем ему корни.

— Чтобы они не стали школьной формулировкой.

Она закрыла блокнот и сунула его в карман формы. Движение было простое, почти бытовое. Но именно тогда я поняла: Лиза умеет удерживать не только растения. Она расставляет в хаосе колышки и говорит: здесь имя, здесь правда, здесь не топтать.

— Я тоже хочу, — сказала София позади.

Рыжая любимица Рейчел стояла на две ступеньки выше, вцепившись в перила. Её косы были перевязаны зелёными ленточками, одна развязалась и свисала на плечо. В руках она мяла салфетку.

— Что хочешь? — спросила Лиза.

— Записать. Только я рисую лучше, чем пишу.

Она спустилась, села прямо на пол у низкого столика и быстро вывела на салфетке кривую рыбку. Рыбка получилась нелепой: круглое тело, страдающие глаза, хвост как листик. София подрисовала ей маленький пузырь с буквой «К».

— Это Катя, — сказала она. — Потому что она говорила, что в прошлом году хотела завести аквариум, но мама боялась, что рыбы умрут. Смешно, да? Она боялась за рыб.

Никто не засмеялся.

София протянула салфетку мне.

— Возьми.

— Почему мне?

— Ты видела её последней. Значит, если взрослые опять скажут «не обсуждается», у тебя будет чем ткнуть им в лицо. Мысленно. Салфетка слабая для физического боя.

— Практичная оценка оружия, — тихо сказал Тобиас.

София впервые за утро улыбнулась.

Тина, до этого молчавшая у окна, вдруг сказала:

— Только не трогайте Киру без спроса.

Все посмотрели на неё.

Она покраснела, но не отвела взгляда.

— Я серьёзно. Когда человеку плохо, не надо сразу хватать, обнимать, успокаивать магией или говорить, что он должен чувствовать. Поддержка — это когда ты рядом и спрашиваешь. Вмешательство — когда ты решил за него, что ему нужно.

Фраза прозвучала так не по-детски, что я не нашлась, чем защититься.

Тобиас, стоявший у стены, почесал затылок.

— То есть если я хочу помочь, мне сначала спросить?

— Да.

— А если на человека летит шкаф?

— Тогда можно не спрашивать.

— Наконец-то область, где я компетентен.

И словно реальность решила немедленно проверить его квалификацию, в гостиную заглянул парень из соседней группы. Я не знала его имени. Большой, широкоплечий, с лицом человека, который слишком рано понял, что может пугать людей, и решил сделать это частью личности.

— Это правда, что шестая теперь проклятая? — спросил он. — Или вы просто плохо переносите остров?

София сжала салфетку.

Тобиас шагнул вперёд.

Не эффектно. Не с боевым кличем. Просто встал между ним и нами, как дверь, которую внезапно закрыли.

— Иди завтракай, — сказал он.

— А ты кто, охрана?

— Сегодня да.

Парень усмехнулся, но взгляд у него сполз с Тобиаса на лестницу, на Лизу с блокнотом, на Тимура, который уже перестал улыбаться, на Соню с салфеткой, и затем на Тину у окна. Видимо, проклятая шестая группа внезапно показалась ему менее удобной для развлечений.

— Больные какие-то, — бросил он и ушёл.

Тобиас вернулся к стене.

— Что? — буркнул он, поймав наши взгляды. — Шкафов не было. Пришлось работать с тем, что есть.

Тимур хлопнул его по плечу.

— Назначаю тебя временной дверью группы.

— Дверь звучит тупо.

— Зато полезно. Я буду расписанием, Лиза — списком имён, Тина — инструкцией по тому, как не лезть человеку в голову, София — рыбной разведкой, а Кира…

— Даже не думай.

— Кира будет нашим аварийным сигналом.

— Я тебя сейчас аварийно ударю.

— Вот видите, сигнал работает.

Это была идиотская, кривая, совершенно неофициальная система. Но когда мы пошли в столовую, я поняла: я иду не одна и не в толпе. Я иду внутри группы, где у каждого уже есть не роль, выданная школой, а маленькое выбранное действие.

Очень опасная вещь.

Школы такого обычно не любят.

Столовая встретила нас шумом, запахом жареного теста и чужим любопытством. Стоило нам войти, как несколько столиков притихли, а потом загудели ещё громче.

Шестая группа. Минус три за месяц. Смертники. Проклятые.

Я слышала обрывки фраз и делала вид, что нет.

Мы заняли длинный стол у окна. Никто специально не договаривался, просто почему-то все сели вместе. Раньше мы разбредались: кто с кем дружит, кто с кем флиртует, кто с кем ругается, кто хочет есть один. Сегодня шестая группа собралась в одну неровную линию, как люди, случайно пережившие один и тот же пожар.

— Если кто-то ещё скажет «исключены», — пробормотала София, ковыряя вилкой омлет, — я кину в него тарелкой.

— Не кидай, — сказал Тимур. — Тарелки тут зачарованные. Вернутся.

— Тогда кину дважды.

— Вот это уже план.

Парень напротив меня — высокий, темноволосый, кажется, Артём — тихо спросил:

— Вы думаете, Бойд правда…

Он не договорил.

Слово «убил» повисло над столом и стало таким тяжёлым, что никто не захотел его произносить.

— Он шёл к воде, — сказала я.

Все повернулись ко мне. Я пожалела, что открыла рот.

— Вчера. После цунами. Я видела его на тропинке. Он будто не слышал. Кристиан пошёл за ним.

— А потом ты нашла Катю? — спросила София.

Катю. Не Беду. Все сегодня внезапно вспоминали имена.

— Да.

— И Кристиан? — спросил Артём. — Он был с тобой?

— Нет. Он пошёл за Бойдом.

— Удобно, — тихо сказала София.

Я подняла на неё взгляд.

— Что удобно?

Она пожала плечом.

— Ничего. Просто все взрослые говорят, что Бойд виноват, но единственный, кто видел его после, — Кристиан. А единственный взрослый, кто пришёл к телу, — Александр. И оба Ллойды.

За столом стало очень тихо. Тимур перестал жевать. Я почувствовала, как внутри снова шевельнулся холод.

— Осторожнее, — сказал он Софии. — За такие мысли можно попасть в неприятности.

— Мы уже в неприятностях.

— Да, но можно глубже.

София отложила вилку.

— Кира, а что Александр сказал, когда пришёл?

Я вспомнила тёмный лес. Шуршание веток. Его ровный голос.

— «Я разберусь».

— И всё?

— Ещё сказал, что дорога до общежития безопасна. Он проверил.

Слова вслух показались ещё более странными. Проверил.

Когда? Как? Дорогу — или то, что я не увижу ничего лишнего?

— Кира, — тихо сказал Тимур. — У тебя опять стекло дрожит.

Я посмотрела на окно. Оно действительно мелко вибрировало. За ним вода в океане была синей, яркой, совершенно неподходящее к разговору о смерти.

Я глубоко вдохнула.

— Мне надо на полигон.

— Нам всем надо, — сказал Тимур. — Потому что расписание удерживает нас живыми лучше, чем сочувствие.

Он попытался передразнить Александра, но получилось слишком похоже. И совсем не смешно.

На втором полигоне пахло мокрой травой, солью и цветами, которые раскрывались только утром. Алиса стояла в центре, босая, в светлом платье поверх тренировочной формы. Ветер трепал её волосы, и она выглядела так, будто могла одним взглядом успокоить шторм. И выглядела лишней в это пасмурное утро.

Внешность у неё была обманчивая: мягкая, нежная, почти прозрачная. В неодарённом мире я решила бы, что она рисует акварелью, пьёт травяной чай и говорит с комнатными растениями.

На самом деле Алиса могла остановить вспышку магии одним словом и посмотреть так, что человек сам признавался, где спрятал украденные булочки.

— Доброе утро, мои хорошие, — сказала она. — Как вы сегодня?

Ответы получились нестройными и унылыми.

— Нормально.

— Спасибо.

— Живы.

— Почти.

Алиса кивнула так, будто «почти» было приемлемым состоянием для учебного дня.

— Слышала, по дороге вы взорвали пару лампочек, — сказала она, и взгляд её мягко коснулся меня. — Хорошая новость: лампочки заменить проще, чем людей. Плохая: если будете продолжать, завхоз начнёт выставлять счёт лично мне, а я очень не люблю объяснять расходы.

Кто-то тихо хмыкнул.

— Сегодня мы не будем делать вид, что всё хорошо, — продолжила Алиса. — Это бессмысленно и вредно. Всё не хорошо. Вы потеряли одногруппницу. Ещё один ваш одногруппник больше не с вами. Вы испуганы, злы, растеряны. Кто-то винит себя. Кто-то ищет виноватых. Кто-то мечтает, чтобы всё это оказалось ошибкой.

Она сделала паузу.

— Всё это нормально. Но магии безразлично, нормальны ваши чувства или нет. Если она сорвётся, последствия будут настоящими. Поэтому сегодня мы учимся не подавлять боль, а выдерживать её.

Слова попали куда-то слишком точно. Я отвернулась к лесу.

Первая линия деревьев, та самая, которая вчера ночью казалась просто тёмной стеной, теперь выглядела почти мирно. Солнце скользило по широким листьям, в зарослях шевелились птицы, на ветке сидела мелкая ящерица с прозрачными крыльями и делала вид, что её здесь нет.

И всё равно лес больше не был для меня просто лесом. Там лежала Катя. Где-то неподалёку. В груди что-то сорвалось.

Деревья у края полигона заскрипели, будто их резко потянуло в сторону. Птицы взлетели чёрной россыпью. Трава вокруг моих ног пригнулась.

— Кира, — мягко сказала Алиса.

Её рука легла мне на плечо. Тёплая, лёгкая.

— Не запирай это. Запертое давление взрывает стены.

— А выпущенное взрывает лампы, — огрызнулась я.

— Лампы мы переживём.

— А людей?

Алиса не ответила сразу.

Вот за это я, наверное, впервые её уважала по-настоящему. Она не стала говорить «и людей тоже» или «всё будет хорошо». Не стала клеить на открытую рану красивую бумажку.

— Людей не всегда, — сказала она. — Поэтому садись.

Я села.

Вокруг начали опускаться остальные. Кто-то тяжело, кто-то послушно, кто-то с раздражением. Тимур плюхнулся рядом и прошептал:

— Если я усну, толкни меня. Я хочу выглядеть глубоко медитирующим, а не мёртвым.

— После твоей фразы разница будет тонкой.

— Зато стильной.

Алиса ударила в маленький серебряный колокольчик.

Звук был тонким, прозрачным, будто кто-то провёл ногтем по краю хрустального бокала. Он разошёлся по полигону кругами, коснулся травы, кожи, дыхания.

— Не ищите спокойствие, — сказала Алиса. — Это ошибка новичков. Страх — значит страх. Злость — значит злость. Вина — значит вина. Вы не обязаны становиться пустыми. Достаточно не дать чувствам разорвать вас изнутри.

Я закрыла глаза. Ночной лес вернулся сразу: кровь в свете фонарика, бледная рука, мамин голос, Александр за спиной.

Я попыталась дышать. Вдох. Выдох. Соль. Трава. Сердце. Раз. Два. Три.

Где-то рядом Тимур шмыгнул носом. Чуть дальше кто-то тихо заплакал.

На первом занятии Алиса говорила, что глубокое погружение может открыть следы рода. Тогда это звучало красиво. Теперь — опасно.

Но тело постепенно тяжелело, звуки отдалялись, и вместо полигона передо мной появился лазурный туман.

Сначала лёгкий, как дымка над водой. Потом густой, плотный, светящийся изнутри.

— Это рассеивание.

Голос Рея прозвучал далеко и глухо, будто из-под воды. Я дёрнулась, попыталась открыть глаза, но веки стали невыносимо тяжёлыми.

— Далеко не многие мои ученики могли похвастаться рассеиванием магических всплесков. Кристиан единственный.

Слова разлетелись эхом. Кристиан. Цунами. Копьё.

Воспоминание вспыхнуло ярко: ночной полигон, волна закрывает половину неба, ветер рвёт траву, Рей стоит передо мной, а Кристиан поднимается над водой с копьём в руках.

Но потом всё вокруг исчезло.

Осталось только копьё.

Оно вращалось в пустоте, ровно и медленно. Вокруг наконечника пульсировала бледно-голубая аура. Каждый импульс совпадал с ударом моего сердца.

Раз. Два. Три.

Лазурный туман тянулся к копью тонкими нитями. Нет, не тянулся. Его тянули.

— Это рассеивание

— Нет, — сказала я во сне.

Голос не прозвучал, но туман дрогнул.

Копьё не разрушало магию. Оно не испепеляло её, не распутывало, не давало раствориться в воздухе. Оно выбирало самые яркие узлы, выдёргивало их из общей сети и вбирало в себя.

— Это не рассеивание, — поняла я.

Эхо вокруг будто улыбнулось.

— Поглощение

Слово разошлось по туману, и где-то далеко послышалось пение. Сирены. Но пение сирен не опасно для волшебников. Так нам говорили.

— Опасно для волшебника — повторило эхо.

Я похолодела. Песня стала ближе. Не громче — именно ближе, будто кто-то подошёл к стеклу с той стороны и запел мне в лицо.

В тумане появилась девушка из сна. Хрупкая, бледная, с волосами, плавающими вокруг головы, как водоросли. Она била ладонью по невидимой преграде.

Губы складывались в слова. Я не слышала.

— Что? — попыталась спросить я. — Я не понимаю.

Она ударила по стеклу сильнее. На прозрачной поверхности вспыхнули тонкие трещины, похожие на магическую сеть. В каждой трещине пульсировал голубой свет.

— Опасно для волшебника — повторило эхо.

— Я проверил, — сказал голос Александра.

Туман стал темнее.

— Я разберусь.

Голос звучал уже не рядом, а внутри головы.

— Пение сирен не опасно для волшебников.

— Я проверил.

— Я разберусь.

— Кристиан единственный.

— Поглощение.

— Опасно.

Слова накладывались друг на друга, путались, превращались в шум. Девушка за стеклом всё ещё пыталась что-то сказать.

Не верь.

Или: не бери.

Или: не бей.

Стекло треснуло ещё сильнее.

Из трещин хлынула вода.

Я открыла глаза.

Солнце уже клонилось к горизонту.

Некоторое время я просто сидела на траве и пыталась понять, где я, кто я и почему во рту привкус морской соли.

Полигон почти опустел. Часть ребят ушла. Несколько человек всё ещё сидели в медитации, Алиса — у забора, поджав под себя ноги. Увидев, что я очнулась, она подняла голову.

— Долго, — сказала она.

Голос прозвучал спокойно, но взгляд был внимательным.

— Сколько?

— Почти весь день.

Я моргнула.

— Что?

— Ты вошла глубже, чем ожидалось.

— Это плохо?

— Это интересно.

— В этой школе слово «интересно» обычно означает «сейчас кто-то пострадает».

Алиса едва улыбнулась.

— Не всегда. Что ты видела?

Я открыла рот. И закрыла. Копьё. Поглощение. Сирены. Александр.

Сказать ей? Не сказать? Алиса казалась безопасной. Но я уже начинала понимать: в этой школе опасность редко выглядит как опасность. Иногда она носит дорогой костюм. Иногда — красивую улыбку. Иногда — пыльно-сиреневый спортивный костюм и говорит очень правильные вещи.

— Туман, — сказала я. — И копьё.

— Кристиана?

Я резко подняла на неё взгляд. Алиса не отвела глаз.

— Вчера весь корпус видел цунами, Кира. А те, кто не видел, уже услышали. Это логичная ассоциация.

Логичная. Конечно. Очень удобное слово.

— И что с копьём? — спросила она.

— Оно светилось.

Алиса кивнула.

— После сильных событий сознание часто возвращается к самым ярким образам. Не пугайся, если сон повторится.

— А если это было не сознание?

Она чуть наклонила голову.

— Тогда тебе стоит записать всё, что помнишь, пока детали не распались.

— Записать?

— Слова лгут меньше, когда ещё не успели стать красивыми.

Я неожиданно запомнила эту фразу. Может, потому что она звучала не как успокоение, а как предупреждение.

Алиса отпустила меня к ужину. Я шла к корпусу медленно: ноги затекли, голова гудела, а мир после видения казался слишком ярким. Тропинка, стеклянные переходы, мокрые листья, далёкий шум моря — всё будто соединялось невидимой нитью.

Сеть не просто защищала корпус.

Она что-то удерживала.

Я хотела сказать что-нибудь. Хоть что-то.

Не смогла.

Потому что впервые подумала: если сеть держит не только море, то внутри неё может быть кто-то ещё.

И если дёрнуть правильно, человек пойдёт к воде, не слыша собственного имени.

В столовой пахло жареным, сладким и подростковой беспечностью. Круглые столики, шум, телефоны, подносы, кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то передаёт через стол пакет чипсов, будто это контрабанда.

Моя группа сидела в разных местах. Утреннее единство расползлось: голод и усталость оказались сильнее коллективной травмы.

Я взяла овощное рагу и варёную курицу. Не потому, что очень хотелось именно этого, а потому что мамин голос в голове настойчиво говорил: «Не ешь всякую гадость перед сном». Даже в магической школе материнские установки оказались живучее многих защитных заклинаний.

Я села у окна. И почти сразу напротив появился Кристиан.

Без приглашения, конечно. Потому что зачем спрашивать разрешения, если можно просто сесть и выглядеть так, будто стол изначально был твоим.

Сегодня он был бледнее обычного: неаккуратный хвост, помятый костюм, на рукаве — след земли или пыли. На подносе лежало два куска стейка и огурец соломкой. Очень сбалансированное питание человека, который вчера воевал с океаном.

— Как ты? — спросил он.

— Как Бойд?

Кристиан на секунду замер. Почти незаметно. Но я уже смотрела слишком внимательно.

— У него изъяли магию и отправили в мир неодарённых, — сказал он. — За убийство Екатерины.

Он произнёс это слишком спокойно.

— Быстро.

— Что быстро?

— Расследование. Ночь, утро — и всё уже решено.

Кристиан окунул огурец в соль.

— Иногда факты очевидны.

— А иногда очевидность делают специально.

Он поднял на меня взгляд. Зелёные глаза в свете столовой казались темнее.

— Осторожнее с такими выводами.

— Это совет наставника или угроза человека, которому не нравится вопрос?

— Это просьба того, кто обещал твоему отцу, что ты доживёшь до второго курса.

— Очень трогательно. Почти семейно.

Он усмехнулся, но без веселья.

— Ты злишься.

— Удивительно, да?

— Злость делает тебя наблюдательной. Но ещё она делает тебя самоуверенной.

— А ты, конечно, образец скромности.

— Нет. Я образец того, кто уже совершил достаточно ошибок, чтобы узнавать их в других.

Это прозвучало неожиданно серьёзно. Я почти смягчилась.

— Крис, — сказала я, — то, что ты сделал с цунами. Это правда рассеивание?

Он чуть прищурился.

— Рей сказал, что да.

— Я не спрашивала, что сказал Рей.

— А что спрашиваешь?

— Это было рассеивание или поглощение?

Вот теперь он перестал есть. На секунду вокруг будто стало тише. Хотя столовая продолжала шуметь, ложки звенели, кто-то смеялся у автомата с напитками.

Кристиан положил вилку на поднос.

— Откуда слово?

— Из медитации.

— У тебя было видение?

— Может быть.

— Кира.

— Кристиан.

Он выдохнул через нос. Почти раздражённо.

— Рассеивание и поглощение внешне похожи, если не знать, куда смотреть. При рассеивании ты разбираешь узел. При поглощении — забираешь его.

— Значит, я права.

— Я этого не сказал.

— Но и не сказал, что нет.

— Потому что ты не готова к этой теме.

Я тихо рассмеялась.

— Обожаю волшебную школу. Тут сначала отправляют первокурсников на остров с сиренами, потом сообщают статистику смертности, а потом говорят: «Ой, к этой теме ты не готова».

Кристиан наклонился ближе.

— Не всё, что ты можешь понять, стоит пробовать.

— Я спросила не потому, что собираюсь.

— Врёшь.

Он сказал это мягко. И попал. Я ненавидела, когда он попадал.

— Допустим. Если артефакт забирает чужой узел, куда он девается?

— В артефакт.

— А потом?

— Зависит от волшебника.

— Можно умереть?

— Можно перестать быть только собой.

Слова легли холодом в живот.

— А Бойд?

— Что Бойд?

— Его могли заставить? Через песню, через чужую магию, через сеть?

Кристиан смотрел на меня слишком долго.

— Кто тебе сказал про сеть?

— Никто.

— Тогда почему ты выбрала это слово?

Я пожала плечом.

— Подходит.

Он откинулся на спинку стула.

— Иногда ты задаёшь слишком правильные вопросы.

— Это комплимент?

— Это проблема.

Он встал, взял поднос.

— Найди книгу о базовой структуре магических узлов. Не о поглощении. О структуре. Если хочешь понять, как работает дождь, начни не с урагана.

— Это сейчас была рыба или удочка?

— Это был крючок, — сказал он и ушёл.

Я смотрела ему вслед и думала, что наставник из него отвратительный. Вместо нормальных ответов — загадки, вместо помощи — намёки, вместо похвалы — философия сомнительного качества. Но книгу я всё равно пойду искать.

Следующий день выдался хмурым. После занятий я пошла в библиотеку.

Здесь пахло пылью, солью и чем-то старым, хотя помещение выглядело современно: стеклянные стены, световые панели, прозрачные столы, полки, уходящие вглубь так далеко, будто библиотека была больше изнутри.

Книги вели себя с характером: шептались, притворялись другими изданиями и иногда отказывались открываться на нужной теме.

Сегодня мне было не до переговоров.

Я прошла вдоль стеллажей «Природная магия», «Теория артефактов», «Полевые искажения», «Основы ментальной защиты». Потом вернулась к «Теории артефактов», потому что на нижней полке заметила книгу без названия.

Обложка была тёмной, почти чёрной, с выдавленным изображением копья. По металлу наконечника шёл тонкий голубой отблеск.

Совпадение, конечно. В этой школе совпадения вообще были очень трудолюбивыми.

Я села за стол и открыла книгу. Содержания не было. Нормальных глав — тоже. Волшебные авторы, судя по всему, считали структуру проявлением слабости: текст перескакивал от природы магической связи к дуэлям пятого века и предупреждениям о том, что «неподготовленный разум не должен смотреть на чужие узлы без защиты».

Очень обнадёживающе. Но через полчаса я начала понимать.

Магия действительно описывалась как сеть — не буквально, а как способ увидеть связи. В выпущенной силе были узлы: крупные, где держалась основная форма, и мелкие, соединяющие её в рисунок.

При рассеивании волшебник разбирал крупный узел, и сеть теряла форму. При поглощении — вынимал его целиком и помещал в артефакт.

Для идиота разница небольшая. Для жертвы — огромная.

«Артефакт, удерживающий чужие узлы, может быть очищен, разрушен или присвоен. Последнее запрещено Советом после дела о девяти родах».

Девяти родах.

То есть истории об аристократах, воровавших силу, были не страшилками. Это была технология.

Я захлопнула книгу.

Факты лежали рядом, но не складывались в картину. Или складывались, но такую, на которую не хотелось смотреть.

— Заинтересовалась артефактами? — спросил Кристиан.

Я вздрогнула так, что чуть не уронила книгу.

Он стоял у стола, облокотившись на спинку соседнего стула. Опять появился бесшумно. Ещё одна его мерзкая привычка.

— Ты следишь за мной?

— Наставляю.

— Разница?

— В отчётах звучит приличнее.

Я прищурилась.

— Если я пожалуюсь, что мой наставник преследует меня по библиотеке?

— Тебе ответят, что он наконец-то занялся обязанностями.

— А если пожалуюсь, что он не отвечает на вопросы?

— Тебе предложат задавать умнее.

— Ненавижу эту школу.

— Привыкай. Это взаимно.

Я постучала пальцем по обложке.

— Дело о девяти родах. Что это?

Кристиан перестал улыбаться.

— Не для первого курса.

— В корпусе первого курса?

— Кира.

— Там написано, что артефакт можно присвоить. Если в нём есть чужие узлы. Значит, поглощение — это не просто боевой приём. Это способ украсть силу.

— В определённых условиях.

— И ты им владеешь.

— Я владею многими вещами.

— Удобно уходишь от ответа.

— Остаёшься живой, когда не лезешь туда, где тебя могут убить.

Я поднялась.

— А Катя полезла?

Он замолчал. Я сама удивилась, как жёстко прозвучал вопрос.

— Катя погибла, — сказал Кристиан наконец. — И Бойд наказан.

— Это не ответ.

— Это всё, что у меня для тебя есть.

Мы стояли друг напротив друга между стеллажами, и впервые его спокойствие показалось мне не защитой, а стеной. Красивой. Прочной.

Слишком тщательно построенной.

— Ты хочешь знать, можно ли подкинуть человеку видение в медитации? — спросил он вдруг.

Я застыла.

— Откуда ты…

— Потому что ты читаешь не ту книгу, смотришь на полку ментальной защиты и делаешь лицо человека, который решил, что весь мир против него.

— И?

— Теоретически можно.

Сердце ударило сильнее.

— Как?

Кристиан сел на край стола и кивнул на дальнюю полку.

— Не так, как в страшных историях. Нельзя просто сунуть человеку в голову чужую картинку. Видение цепляется за то, что человек уже знает или боится узнать. Даёшь не ложь. Даёшь правильный вопрос в нужной форме.

— То есть меня могли подтолкнуть.

— Могли.

— Кто?

— Сильный менталист. Родовая память. Или твоя собственная тревога, которой надоело, что ты её игнорируешь.

— Очень широкий список подозреваемых.

— Добро пожаловать в расследования.

— Ты когда-нибудь такое делал?

— Нет.

Ответил слишком быстро. Я отметила это. Он тоже заметил, что я отметила.

— В этой школе у тебя нет врагов, — сказал Кристиан.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Я обещал твоему отцу присматривать за тобой.

— Может, именно поэтому у меня и есть враги.

На секунду его лицо стало совершенно пустым. Потом он улыбнулся.

— Умнеешь.

И ушёл.

Я осталась среди книг, с холодными руками и неприятным пониманием: разговор, который должен был успокоить, сделал только хуже.

К вечеру начался дождь.

Не летний дождик, после которого пахнет травой и хочется открыть окно. Стена воды. Тяжёлая, плотная, тропическая. Она била по стеклянным переходам так, будто пыталась пробиться внутрь корпуса. Школа казалась не зданием на острове, а аквариумом, который кто-то перевернул вверх дном.

Я стояла у окна библиотеки и смотрела, как полигон перед корпусом уходит под воду.

И вдруг почувствовала. Не увидела и не услышала — именно почувствовала, как под кожей: в дождевых потоках были узлы.

Мелкие, дрожащие, неустойчивые. Сеть ливня была другой, свободной, почти без чужой воли. Но узлы всё равно были.

Их можно было тронуть.

Разумная часть сказала: «Не надо». Та, что второй день жила среди крови, лжи и недомолвок, ответила: «Потом пожалеешь». И я пошла.

Дождь окатил меня мгновенно. Форма прилипла к коже, волосы облепили лицо, ботинки хлюпнули в первой же луже. Холодно не было. Наоборот — внутри разгорелось странное нетерпение.

Я выбрала дальний полигон, тот самый, которым пользовались редко из-за неудобной дороги. В такую погоду там точно никого не должно было быть.

Очень хороший план, если не считать, что все мои хорошие планы начинались словами «там точно никого не должно быть».

Полигон встретил меня грязью, мокрой травой и гулом дождя. Защитный забор мерцал слабым синим светом. Вдалеке ворчал океан.

Я перелезла через низкую перекладину и встала в центре. Вот тут здравый смысл вернулся.

Поздно, конечно. Он вообще любил появляться, когда основная глупость уже совершена.

Я стояла под ливнем и вдруг ясно поняла: если попробую поглотить магию дождя без артефакта, могу умереть. Или сойти с ума. Или превратиться в очень мокрую и поучительную историю для следующей лекции Алисы.

— Значит, не поглощение, — сказала я вслух.

Дождь ответил шумом.

— Рассеивание.

Я закрыла глаза. Сначала ничего не произошло.

Только вода, тяжёлое дыхание, грязь под ногами. Потом шум дождя распался на слои: капли по траве, потоки по забору, струи по каменным плитам, далёкие удары о стекло корпуса.

И под этим — сеть.

Крупный узел висел надо мной, дрожащий и светлый. От него расходились тонкие нити к десяткам маленьких узелков.

Я не стала тянуть. Не стала забирать. Просто коснулась крупного узла и представила, что он не входит в меня, а рассыпается.

Сначала ничего. Потом узел вспыхнул. И погас.

Над моей головой дождь оборвался.

Вокруг всё ещё лило стеной. Но прямо надо мной, в круге шагов на пять, не падало ни капли.

Я рассмеялась. Глупо, громко, почти истерически.

— Получилось.

Не у Кристиана. Не у Рея. У меня.

Я снова закрыла глаза. Нашла следующий узел. Потом ещё один.

С каждым разом становилось легче. Не потому, что магия была простой, а потому что я начала понимать ритм: узел нельзя ломать грубо. Его нужно распустить в правильном месте.

На траве появлялись сухие пятна. Неровные, рваные, но мои. Остановилась я только тогда, когда ноги почти подогнулись.

Я опустилась на мокрую траву внутри одного из сухих кругов и уставилась на свои ладони. Пальцы дрожали. Под ногтями была грязь. Сердце билось быстро, но не страшно.

— Устала? — спросил Кристиан прямо над ухом.

Я даже не вздрогнула. Сил не было.

— Устала, — честно сказала я.

Он сел рядом, облокотившись спиной о забор. Дождь не касался его тоже — не потому что он поставил щит, а потому что сидел в моей бездождевой зоне.

Это почему-то показалось важным. Несколько минут мы молчали.

— Следил? — спросила я.

— Да.

— Даже не будешь врать?

— Ты устала. На ложь сейчас уйдёт слишком много твоих сил.

— Заботливый какой.

— Иногда.

Я ждала. Он молчал. И это молчание раздражало сильнее любой его насмешки.

— Ну? — не выдержала я.

— Что?

— Скажи что-нибудь.

— Ты научилась рассеиванию.

— Я в курсе.

— Быстро.

— Это похвала?

Кристиан посмотрел на меня. В темноте его лицо было почти неразличимо, только глаза ловили синие отблески дождя.

— Тебе не нужна моя похвала, Кира.

Вот именно после этой фразы мне внезапно захотелось запустить в него мокрым ботинком.

— Серьёзно? — спросила я. — После дня, где мне сообщили, что однокурсница мертва, потом было видение, потом ты сказал, что у меня нет врагов, хотя звучало это как издевательство, потом я сама нашла книгу, сама разобралась, пришла под ливень и научилась делать то, что, по словам Рея, умеешь только ты, ты решил сказать мне вот это?

Он не перебивал.

— Я не прошу фанфары, — продолжила я. — Не прошу медаль. Но нормальное человеческое «молодец» тебя бы не убило.

Кристиан долго смотрел на дождь.

— Молодец, — сказал он наконец.

Я моргнула.

— Что?

— Молодец. Ты упрямая, безрассудная, совершенно не умеешь оценивать риски и однажды своим любопытством доведёшь меня до ранней седины. Но ты действительно молодец.

Я отвернулась, потому что на лице против воли появилась улыбка.

— Вот видишь, — сказала я. — Не умер.

— Пока нет.

Мы снова замолчали. Дождь бил по краям сухого круга. В темноте полигон казался отдельным миром: маленькое пространство тишины внутри огромной воды.

— Крис, — сказала я тише. — Если я смогла рассеять дождь без артефакта, почему ты используешь копьё?

Он не ответил сразу.

— Потому что не всё, что выглядит как сила, безопасно держать голыми руками.

— Ты опять говоришь загадками.

— А ты опять задаёшь вопросы, ответы на которые испортят тебе сон.

— Мой сон уже испорчен.

— Тогда испортят сильнее.

Я обняла колени руками.

— Девушка из сна пыталась сказать мне что-то. Я почти разобрала. Кажется, «не верь». Или «не бери». Или «не бей». Не знаю.

Кристиан стал очень неподвижным.

— Какая девушка?

— Не знаю. Хрупкая. Красивая. По ту сторону стекла. Или воды. Она была в моём сне утром и в медитации.

— Ты сказала Алисе?

— Нет.

— Хорошо.

Вот это уже было интересно.

— Почему хорошо?

Он поднялся.

— Потому что не все сны нужно отдавать взрослым.

— А тебе можно?

— Мне ты уже отдала.

— Я не отдавала. Ты вытащил.

— Разница?

— В отчётах звучит приличнее, — вернула я ему его же фразу.

Он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Пойдём. Ты на пределе.

Я попыталась встать и поняла, что он прав. Ноги были ватными. Кристиан протянул руку. Я посмотрела на неё.

— Если я возьмусь, ты потом скажешь, что это было исключительно наставничество?

— Конечно.

— Как скучно.

— Зато безопасно.

Я вложила ладонь в его руку. Он помог мне подняться, и на секунду сухой круг над нами дрогнул. Дождь сорвался вниз, но Кристиан быстро поднял щит. Вода растеклась по невидимой поверхности над нашими головами.

— Красивая работа, — сказал он вдруг.

— Щит?

— Твоя сеть.

Я подняла на него взгляд.

— Ты всё-таки умеешь нормально хвалить.

— Не привыкай.

Мы пошли к корпусу.

За спиной полигон снова полностью скрылся под дождём, будто ничего там не происходило. Ни сухих кругов, ни первых узлов, ни моего восторга, ни слишком тихих вопросов.

Теперь я знала: у магии есть узлы.

И если я научилась видеть узлы дождя, однажды смогу увидеть, где чужая ложь притворяется защитой.

Главное — дожить до этого дня.

В общежитие я вернулась почти на плече у Кристиана, хотя формально он просто «шёл рядом». В его версии, подозреваю, я ещё и «совершенно самостоятельно передвигалась», потому что мужчины вообще любят переписывать реальность в более удобную для себя форму.

В гостиной шестой группы горел один приглушённый светильник. На столе стояла кружка с недопитым чаем. Диваны пустовали. После сегодняшнего дня даже самые громкие предпочли спрятаться по комнатам.

— Завтра никому не рассказывай, что делала на полигоне, — сказал Кристиан у лестницы.

— Почему?

— Потому что половина начнёт считать тебя чудом, вторая — угрозой, а третья попытается повторить и утонет в собственном ливне.

— Половина, вторая и третья? У тебя проблемы с математикой.

— У меня богатый опыт с первокурсниками.

— Это разные вещи.

— В вашем случае почти нет.

Я остановилась на первой ступеньке.

— Ты ведь не просто поэтому просишь молчать.

Кристиан поднял глаза. В полумраке он снова выглядел старше — не на двадцать с небольшим, а на столько, сколько надо, чтобы перестать верить в случайности.

— Нет, — сказал он.

— Тогда почему?

— Потому что способность видеть узлы без артефакта встречается редко.

— Насколько редко?

Он помолчал.

— Достаточно, чтобы взрослые начали принимать за тебя решения.

Я крепче сжала перила.

— Александр знает, что я могу?

— Пока нет.

Кристиан не ответил. Вот и весь ответ.

— Крис.

— Спать, Кира.

— Не командуй.

— Тогда прошу. Иди спать.

Это прозвучало почти мягко. Я ненавидела почти мягкого Кристиана. С ним было сложнее злиться.

— Завтра ты мне всё объяснишь, — сказала я.

— Завтра я объясню тебе то, что можно объяснить.

— Ненавижу тебя.

— Это безопаснее, чем доверять.

Я хотела сказать что-то колкое, но слова застряли. Он развернулся и ушёл, а я ещё несколько секунд смотрела ему вслед. Доверять действительно было опасно.

Только я пока не понимала — кому именно.

В комнате я стянула мокрую одежду, переоделась и рухнула на кровать. Тело ныло, будто я не дождь рассеивала, а таскала камни. Но сон не пришёл сразу.

За окном океан шумел глухо, почти сердито. Дождь бил по стеклу. Где-то далеко, на границе купола, вспыхивали редкие голубые разряды.

Сеть. Снова это слово.

Я уже проваливалась в сон, когда на тумбочке завибрировал телефон. Сообщение пришло с неизвестного номера. Всего одна строка.

«Не трогай узлы, которые светятся синим».

Я села так резко, что перед глазами потемнело. Телефон мигнул. Сообщение исчезло.

А за окном, среди сплошной стены дождя, на стекле проступил отпечаток мокрой ладони. С той стороны.

Глава IV. Ночные кошмары

Первую неделю я пыталась относиться к снам как к болезни. Болезни можно дать название, расписать симптомы и убедить себя, что если пить больше воды, спать на левом боку и не думать о плохом, она пройдет. Я даже составила в заметках список: «сон повторяется», «девушка не говорит», «вода появляется не всегда».

Пункт «кажется, я окончательно сошла с ума» я удалила. Телефон с такой записью слишком легко превращается в улику.

Очень научный подход. Почти достойный человека, который не паникует.

На восьмую ночь девушка во сне запела.

Я не слышала мелодии. Во сне всё было странно устроено: звуки приходили не через слух, свет не через глаза, а страх вообще без посредников, потому что мозг на время кошмара увольнялся и оставлял записку: «Разбирайтесь сами».

Пение я почувствовала кожей. Будто кто-то провёл холодными пальцами по позвоночнику, оставил после себя соль и прошептал прямо в кровь. Стекло между нами покрылось тонкими трещинами, и сквозь них хлынул запах моря — не свежего и солнечного, а тёмного, глубинного. Того, где свет не доходит до дна, а что-то огромное может проплыть рядом, даже не заметив, что ты существуешь.

Девушка стояла по ту сторону стекла босиком. Белые мокрые волосы липли к плечам. Лицо у неё было таким усталым, что я вдруг перестала бояться.

Самое время, конечно. Незнакомая девушка в кошмаре, запах мёртвого океана, трещины в пространстве — и у меня проснулось сочувствие.

— Кто ты? — спросила я во сне.

Она прижала ладонь к стеклу.

Я сделала то же самое.

Между нашими пальцами вспыхнула тонкая белая линия, будто ледяная молния поползла по прозрачной поверхности. Девушка открыла рот. Сначала я увидела только движение губ. Потом стекло завибрировало, и на этот раз я услышала одно слово.

«Помоги».

Проснулась я сидя, с раскрытым ртом и таким ощущением, будто действительно кричала.

В комнате было темно. За окном шумели листья. Где-то вдалеке работал купол — низкое, едва уловимое гудение, которое я раньше почти не замечала. Оно напоминало огромный холодильник, в котором зачем-то хранили целую школу, остров, лес, полторы сотни подростков и неизвестное количество взрослых, считающих, что пускать детей к сиренам — отличная воспитательная мера.

А на моей ладони остался след.

Бледный, как ожог от льда.

Я поднесла ладонь ближе к лицу. След был не рисунком и не шрамом — скорее тонкой светлой полосой, будто кожу изнутри коснулась замёрзшая нить. Боли почти не было, но пальцы слушались странно: стоило мне сжать кулак, как в запястье отзывался слабый холод.

Я сидела и смотрела на ладонь.

И впервые за долгое время не придумала ни одной смешной фразы.

Не потому что стало нечего сказать.

Потому что кто-то по ту сторону стекла действительно ждал ответа.

Я могла позвонить маме. Могла написать отцу. Могла найти преподавателя и сказать: «Здравствуйте, мне снится девушка за стеклом, она зовёт меня, а теперь оставила отметину на руке».

И почти сразу представила, как эта фраза превращается в запись в чьём-нибудь отчёте.

Поэтому я спрятала ладонь под рукав и решила, что разберусь сама.

Взрослые здесь уже доказали: если проблема звучит неудобно, её можно назвать «не обсуждается».

Девушка из сна продолжала приходить.

Ночь за ночью она билась в звуконепроницаемое стекло, потом садилась на каменный пол, обхватывала себя руками и смотрела на меня снизу вверх — не обвиняюще, не зло. С надеждой. И с таким страхом, будто её могли наказать даже за этот взгляд.

Это было хуже. Обвинение можно оттолкнуть. На злость можно злиться в ответ. А надежда прилипала к коже и не смывалась даже после душа.

Я пыталась объяснить это рационально: стресс после смерти Кати, мозг, решивший добавить сверхъестественную пленницу к коллективной травме, сложная магическая шутка.

Объяснение не держалось.

На завтрак я пришла невыспавшаяся, злая и с рукавом, натянутым почти на пальцы. В столовой было оживленно. Весь зал гудел, как улей, которому пообещали бесплатный сахар и новенькую коллективную травму.

Я опустилась за стол шестой группы и только тогда поняла причину.

— Это же просто восхитительно! — мечтательно вздыхала Тина, размазывая по тарелке кашу так, будто рисовала портрет будущего счастья. — Сегодня после проверки на эмоциональную стабильность нам назначат наставников. Я бы хотела, чтобы моим наставником стал Кристиан.

— Ты что, хочешь провести полгода на границе? — ужаснулась Соня.

— Ну, подумаешь, он меня там будет спасать, — Тина закатила глаза и почти растаяла над чашкой.

— Тина, если тебя на границе придётся спасать каждые пять минут, Кристиан просто сдаст тебя сиренам как плату за тишину, — заметил Тимур.

— Завидуешь, потому что тебя он не спасет?

— Я надеюсь, что меня вообще никто не будет спасать. Спасение обычно начинается после того, как всё пошло по одному месту.

Проверка на эмоциональную стабильность.

Сегодня двадцать первое августа. Ровно два месяца с нашего прибытия сюда. Два месяца в школе, где «доброе утро» могло означать лекцию, дуэль, медитацию после смерти одногруппницы или знакомство с очередным способом умереть образовательным путём.

Тамара объясняла коротко: холодный рассудок, контроль всплесков, способность сохранять себя в стрессовой ситуации. Чем грозит провал, она не уточнила. Видимо, чтобы мы пришли расслабленными.

Меня проверка волновала меньше, чем должна была. Кристиан уже сказал, что будет моим наставником. Теоретически это должно было успокаивать.

Практически — я почувствовала укол ревности от мысли, что сегодня он может выбрать ещё парочку мечтательных дурочек.

Не то чтобы я сама не вела себя как дурочка рядом с ним.

Но мои глупости были, разумеется, глубокими, внутренними и трагически сложными. А их — просто дурочными.

Разница огромная.

— Стилкрофт! — вдруг оживился Тобиас. — Вот это была бы бомба, быть её учеником. Представляете? Она такая: «Ваш артефакт должен быть продолжением вашей сути», а я такой...

— Смотри слюнями не подавись, — Тимур ткнул его локтем в бок.

— Это не слюни, это уважение к профессионализму.

— У тебя уважение к профессионализму почему-то всегда смотрит на ноги преподавательниц.

Соня, которая до этого с важным видом крутила одну из своих рыжих косичек, наклонилась к нам через стол.

— Мне Рейчел сказала, что того, кто не пройдет проверку на эмоциональную стабильность, ждет исключение.

Она сделала страшные глаза.

Соня обожала Рейчел. Даже её косички, кажется, уже собирались жить отдельной фанатской жизнью.

— В смысле исключение? — Тина перестала мечтать о Кристиане и наконец вернулась в наш жестокий мир. — Мы же только поступили.

— Ну и что? — хмыкнул Тобиас. — Лишат магии, отправят в неодаренный мир. Будешь до конца жизни толчки мыть.

— Дурак! — Тина обиделась и шлепнула его салфеткой. — Не говори так.

Так всегда в последнее время. Они начали встречаться после занятия у Кассандры, того самого, где она слишком мягко называла чужие страхи. Тина вышла оттуда белая как мел и остановилась у окна в боковом переходе. Тобиас прошёл мимо. Потом вернулся, встал рядом и молча сунул ей салфетку.

— Если скажешь «не плачь», я тебя прокляну, — сказала Тина.

— Не скажу.

— Если скажешь «всё нормально», прокляну сильнее.

— Тоже не скажу.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Стою. Тут широкий коридор. Удобно стоять.

Тина почти рассмеялась. Потом сказала тихо:

— Она лезет слишком глубоко. Все делают вид, что это помощь, если человек говорит мягко.

— Я не понял, но звучит важно.

— Важно. Если я когда-нибудь полезу к тебе в голову без спроса — скажи «нет».

— Это могу.

С тех пор они начали сидеть рядом, спорить, обижаться и мириться так неловко, что хотелось выдать им инструкцию по эксплуатации собственных чувств. Но под этим была договорённость. Не лезть без спроса. Оставаться рядом, если попросили.

— А наставника можно поменять, если он окажется психом? — спросил Тобиас, намазывая масло на булку так старательно, словно от ровности слоя зависел исход проверки.

— Сначала докажи, что псих не ты, — сказал Тимур.

— Это дискриминация харизматичных людей.

— Это забота о выживании группы, — невозмутимо ответила Соня. — Рейчел говорит, наставник — это не нянька. Он отвечает за то, чтобы ты не убил себя и окружающих, пока строишь из себя великого мага.

— Звучит как нянька с правом бить по рукам, — пробормотала я.

— А ты кого хочешь? — вдруг спросила Тина.

Я едва не подавилась чаем.

— Наставника, который не будет задавать лишних вопросов.

— Таких не дают, — хмыкнул Тимур. — Таких, наверное, сразу исключают за профнепригодность.

Тина всё равно смотрела на меня с подозрением. Слух о том, что Кристиан «присматривает» за мной, ходил по группе с упорством плесени в душевой. Каждый раз, когда речь заходила о наставниках, кто-нибудь бросал на меня взгляд, будто я заранее украла лучший приз на школьной ярмарке.

Вот только приз сам решал, когда появляться, исчезать, спасать и говорить загадками. Всё больше напоминал не подарок судьбы, а красиво упакованную проблему.

— А вдруг наставника назначают по совместимости? — не унималась Тина. — Ну, по магии, характеру, потенциалу...

— Тогда Тобиасу дадут зеркало, — сказала Лиза.

— Неплохой наставник, между прочим, — Тобиас поднял булку как бокал. — Красивый, молчаливый, всегда на моей стороне.

— И показывает тебе проблему в лицо, — добавил Тимур.

Я усмехнулась, но рукав всё равно поправила. След на ладони будто стал холоднее. Или я просто слишком много о нём думала.

Мы доели и отправились на первый полигон, куда согнали три группы первогодок. Полигон был окружен палатками — темными, плотными, с вышитыми по краям защитными символами. Похоже, школа решила: если уж мучить детей, то хотя бы в организованной форме.

— Доброе утро, — хмуро поприветствовала нас Тамара, входя в палатку шестой группы.

Выглядела она ещё более суровой, чем на занятиях. Если обычно Тамара напоминала человека, который заставит тебя бежать десять кругов за неправильный вдох, то сегодня она выглядела как человек, который уже похоронил тех, кто неправильно вдохнул.

— Сегодня вы все пройдете проверку на способность сохранять холодный рассудок и контролировать магические всплески, — сказала она. — Вас будут вызывать по одному. До вызова сидите в палатке своей группы. Не выходить, не подглядывать, не применять магию, не делать ставки.

Тобиас поднял руку.

— А если ставки уже сделаны, их нужно отменить или просто вести тихо?

Тамара посмотрела на него.

— Тобиас, ты правда хочешь, чтобы перед проверкой я оценила твою эмоциональную стабильность отдельно?

— Нет.

— Умный мальчик. Иногда.

Она вышла.

Палатку тут же накрыло странной тишиной. Снаружи наверняка шумели другие группы, преподаватели, океан, но до нас почти ничего не доходило. Магия тишины. Очень удобно: ты сидишь и не знаешь, кого там уже морально разобрали на части.

— Аверьянов Тимур, — раздалось с улицы.

Тимур растерянно поднялся со стула и оглядел нас.

— Удачи, — сказала я.

— Если не вернусь, забери мою булку в столовой. Она в долгу перед тобой.

— Твоя булка будет жить достойно.

Он улыбнулся и вышел.

Потом вызвали Лизу. Потом Тобиаса. Он уходил с видом героя, которого провожают на бой, но за пологом палатки споткнулся о собственную ногу и испортил драму. Тина хихикнула, потом сразу побледнела, когда вызвали её.

Время растянулось. В палатке пахло тканью, песком, чужими духами и тревогой. Я крутила рукав на запястье и пыталась не смотреть на ладонь. Девушка из сна всплывала в памяти каждый раз, когда я закрывала глаза.

«Помоги».

Очень вовремя. Я, конечно, была специалистом по помощи таинственным существам из кошмаров. Диплом ещё не выдали, но, видимо, практика уже началась.

— Кира Кан.

Сердце ударило в ребра.

Удачи мне никто не пожелал. Ну да и ладно. Справлюсь без неё. Удача вообще в последнее время выглядела как сотрудник школы: обещает поддержку, а потом уходит на совещание.

Я вышла из палатки.

Полигон изменили.

Вчера это была обычная круглая площадка с вытоптанной травой, низким забором и видом на океан. Сегодня в воздухе над ней висели тонкие золотистые линии, образуя что-то вроде невидимой клетки. По краю поля мерцали защитные руны. В центре стояли Алиса и Шон.

Шон — второй ассистент профессора Рея. Кудрявый, смуглый, высокий парень с яркими голубыми глазами. Любимчик девочек, ходячая реклама «я опасен, но красиво улыбаюсь». Некоторыми фанатками он, по слухам, пользовался без зазрения совести, несмотря на их возраст. Сомневаюсь, что ему вообще было дело хоть до кого-то, кроме него самого и качества отражения в ближайшем стекле.

На скамьях по краям расположились преподаватели и ассистенты. Стилкрофт сидела прямая, элегантная, с лицом человека, который может одним взглядом превратить тебя в учебное пособие. Оливер Джойс выглядел так, будто даже проверка на эмоциональную стабильность должна проходить с уважением к почве. Профессор Рей сидел чуть поодаль, задумчивый и усталый. Рядом с ним — Александр Ллойд.

Александр держал трость обеими руками. Его лицо было спокойным, почти равнодушным, но именно это спокойствие раздражало сильнее всего. Он смотрел на нас так, как смотрят на эксперимент: интересно, но без личного участия.

Кристиан стоял поодаль. Не сидел с остальными. Не разговаривал. Просто наблюдал. Длинные пепельные волосы были собраны на затылке в небрежный пучок, несколько прядей выбились и ложились на плечи. Зеленые глаза смотрели цепко, слишком внимательно. И конечно, он выглядел так, будто уже знает результат.

— Привет, — улыбнулся мне Шон.

Глаза у него при этом оставались холодными. Как лед в стакане дорогого напитка.

— Как дела?

— Нормально.

— Отлично. Значит, начнём с простого.

Алиса шагнула ближе. Обычно её мягкость казалась уютной: светлая одежда, спокойный голос, взгляд человека, который знает, как правильно дышать и почему всем нам нужно чаще благодарить тело. Сегодня эта мягкость была опасной. Как подушка, которой можно задушить.

— Кира, расскажи, пожалуйста, что случилось с Катей.

Вот она какая, проверка на эмоциональную стабильность.

Не бег, не свеча, не танец с закрытыми глазами. Просто самое больное место — и палец сверху.

Я вдохнула.

— Она умерла.

— Не «умерла», — поправил Шон. — Её убили.

Я перевела на него взгляд.

— Да. Её убили.

— Кто?

— Бойд.

— Ты уверена? — мягко спросила Алиса.

— Так сказал Александр. Так сказала школа.

— А что видела ты? — Алиса смотрела внимательно, без улыбки. — Не то, что тебе объяснили взрослые. Не то, что удобно повторять. Что видела ты?

В горле пересохло. На секунду перед глазами снова возник лес: темные корни, фонарик телефона, черная лужа крови, бледная рука Кати на животе.

— Я видела кровь. Следы. Её. Она лежала под деревом.

— И ты подошла? — спросил Шон.

Я молчала.

— Не подошла, — сам ответил он. — Стояла и смотрела.

По полигону прошел едва заметный шорох. Кто-то на скамьях сменил позу. Я почувствовала, как внутри поднимается горячая, липкая волна злости.

— Я позвонила взрослым.

— Мамочке, — уточнил Шон.

— Человеку, которому доверяла.

— А Катя в это время умирала.

Жалящее проклятие ударило в плечо неожиданно. Не смертельно, не опасно, но резко, как оса под одеждой. Я дернулась, стиснула зубы и не вскрикнула.

— Продолжаем, — сказала Алиса.

Второе проклятие ударило в бок. Третье — в лопатку. Я выставила зеркальный щит слишком поздно, но четвертый удар отскочил обратно и рассыпался искрами у ног Шона.

— Молодец, — сказал он. — Значит, не совсем беспомощная.

— Сукин ты сын, — одними губами сказала я.

Он прочитал. Конечно, прочитал. И улыбнулся.

После этого проверка перестала быть разговором.

Шон бил коротко, быстро, почти лениво: жалящее, кусачее, искрящее, щекочущее — всё мелкое, унизительное, созданное не для травм, а для того, чтобы вывести из себя. Я держала щит, отражала, сдвигалась, пыталась не позволить злости стать магией.

Алиса обходила сбоку, как ласковая хищная кошка. Её заклинания не были сильнее, но били точнее. В шею, под ребра, в спину. Туда, где тело и без магии чувствовало себя уязвимым.

— Ты могла помочь ей, — сказала Алиса.

— Нет.

— Но ведь не попробовала.

— Я не лекарь.

— Ты даже не подошла.

Спину обожгло сразу в трех местах. Колени подогнулись. Щит дрогнул. По краю поля вспыхнула трава — маленький синий огонек вырвался из-под моей руки и тут же погас под защитными рунами.

— Ой, — ласково сказала Алиса. — А вот это уже почти было.

Почти.

Почти сорвалась. Почти дала им то, чего они ждали. Почти доказала, что меня можно ткнуть в вину — и я взорвусь, как любой ребёнок, который слишком поздно узнал, что внутри него живёт оружие.

Я выпрямилась.

— Её убила не я, — сказала я. Голос дрожал, но слова стояли ровно. — И если вы хотите проверить, сорвусь ли я от чувства вины, придумайте что-нибудь умнее. А если хотите, чтобы я заплакала, зовите кого-нибудь с талантом. Шон не справляется.

На секунду стало тихо.

Потом Шон рассмеялся.

— А она кусается.

— Достаточно, — сказал Кристиан.

Он подошел ко мне. Не быстро, но так уверенно, будто всё происходящее давно принадлежало ему. Шон отступил, Алиса спрятала улыбку.

Кристиан остановился передо мной.

— Ты прошла, всё в порядке, — мягко сказал он и коснулся моей щеки.

Прикосновение было теплым. Слишком теплым после жалящих проклятий и холодных глаз Шона. На миг мозг, предатель, попытался поверить: сейчас он действительно заботится. Сейчас он единственный нормальный человек на этом чёртовом поле.

Потом его лицо начало наклоняться ко мне.

И внутри всё встало на место.

Нежность. Поцелуй. Публично. После боли, после унижения, после того, как меня почти заставили сорваться.

Да ты издеваешься.

Я отдёрнулась и ударила его по щеке.

Не сильно. Достаточно, чтобы звук услышали те, кто должен был услышать.

Кристиан медленно повернул лицо обратно. Я ждала злости. Ждала угрозы. Ждала хотя бы раздражения.

Он улыбнулся.

Не весело. Не добро. Так, будто получил подтверждение какому-то собственному выводу.

— Замечательно, Кира, — сказал Александр Ллойд с места. Его голос усилили чары, и от этого он прозвучал слишком официально для такого личного унижения. — Ты можешь быть свободна.

Я оглядела их всех: Алису с её ласковыми глазами, Шона с довольной ухмылкой, Кристиана с красным следом на щеке, Александра с тростью и лицом судьи.

Потом улыбнулась.

— Спасибо за теплый прием, — сказала я. — Очень семейная атмосфера.

И пошла прочь, пока ноги ещё слушались.

Спина саднила от жалящих проклятий. Плечо горело. В груди скребли кошки — те, что живут в подвалах, дерутся за мусор и ненавидят весь мир. Они царапали страх от ночного леса, злость на Шона, смятение от девушки из сна и совсем уж постыдную мысль: «А вдруг Кристиан всё равно мне нравится?»

Отвратительно.

Мозг, пожалуйста, просто отключись.

Я дошла до общежития, села на скамью у входа и подставила лицо солнцу. День был слишком красивый для всего, что происходило. Где-то смеялись студенты. Где-то, вероятно, кого-то сейчас тоже били жалящими проклятиями и называли это традицией.

На проверку ушло не больше пяти минут. В среднём — час на группу. Значит, у меня есть пара-тройка часов, чтобы заняться чем-то полезным. Например, не думать. Сложная задача, но я была готова попробовать.

В комнате я переоделась. Несколько проклятий прожгли форму, а ходить в одежде, похожей на жертву маленьких магических мошек, мне не хотелось. В коридорах и так хватало взглядов.

Телефон зазвонил, когда я как раз заправляла футболку в юбку.

— Привет, кис. Александр звонил, сказал, ты прошла, — услышала я радостный голос мамы.

— Видимо так.

На самом деле результатов ещё не объявляли. Но Александр, очевидно, был очень горд и считал это своим личным достижением. Или просто любил сообщать новости родителям быстрее, чем детям, которых только что публично проверяли на способность не взорваться.

— Твой папа смог пройти эту проверку со второго раза, — весело сказала мама. — Потому что в первый раз набил лицо ассистенту.

Я замерла.

— Руками?

— Конечно руками. Если бы магией, его бы исключили. А так преподаватели решили, что эмоциональный контроль у него сомнительный, зато приоритеты понятные.

— То есть папа был проблемным подростком?

— Кис, твой папа до сих пор проблемный подросток, просто теперь в дорогом костюме.

Я неожиданно рассмеялась. Коротко, устало, но по-настоящему.

— А если бы он не прошел во второй раз? Его бы правда исключили?

— Да. Изъяли бы магию и отправили в неодаренный мир. Это меры предосторожности.

— Мам, они били нас жалящими проклятиями и давили на больные места. Это правда считается нормальным?

На линии повисла пауза.

— Да, — сказала она наконец. — Нормальным — нет. Необходимым — да. Если человек не справляется с мелкой болью, что будет, если он испугается на границе, увидит смерть или кто-то попытается залезть ему в голову?

Я посмотрела на свою ладонь. След под рукавом будто похолодел.

— А если ему уже залезли в голову?

— Что?

— Ничего. Я про Бойда.

— Не думай об этом слишком много.

Вот он, любимый взрослый совет. Не думай слишком много. Универсальное средство от подозрений, снов, смерти, сирен и странных отметин.

Мы ещё минут десять поговорили о моей учёбе. Мама спросила, с кем я подружилась, нормально ли питаюсь, не обижают ли меня.

Я сказала, что всё нормально.

Ложь прозвучала так легко, что стало даже обидно.

После звонка я ещё несколько секунд держала телефон у уха. У них всё это было нормой: проверки, жалящие проклятия, исключения, изъятая магия. Папа когда-то ударил ассистента — семейная байка. Я дала пощёчину Кристиану — повод для внутренней гордости, которую нельзя показывать, потому что мама начнёт задавать вопросы.

Возможно, взросление в магическом мире выглядело именно так: сначала тебя пугают, потом унижают, потом поздравляют с тем, что ты не развалился.

Я спустилась в гостиную и наткнулась на Тимура. Он сидел в кресле с книгой по защитной магии и таким лицом, будто читает не учебник, а личное оскорбление.

— Ты гулять? — спросил он.

— Ага. Присоединишься?

Я сказала это машинально, в глубине души надеясь, что он откажется. Тимур поднялся.

Чтоб тебя.

— Что было на твоей проверке? — спросил он, когда мы вышли с территории корпуса и пошли к берегу.

— Шон с Алисой закидали меня жалящими проклятиями и пытались внушить, что я виновата в смерти Кати.

— Прекрасно. Педагогика будущего.

— А у тебя?

Тимур покраснел.

— Тоже жалящие. Потом ты меня поцеловала.

Я остановилась.

— Я?

— Ну, не ты. Потом я понял, что это иллюзия. Но пару секунд моя жизнь была очень насыщенной.

— И ты сорвался?

— Нет. Но, кажется, выглядел идиотом.

— Не переживай, это твоя базовая комплектация.

Он фыркнул.

— А у тебя что, тоже иллюзия была?

— Иллюзорный Кристиан пытался меня поцеловать.

Тимур повернул ко мне голову так резко, что чуть не споткнулся.

— И?

— Я дала ему пощечину.

Он несколько секунд смотрел на меня, а потом расплылся в улыбке.

— Кан, я официально горжусь знакомством с тобой.

— Спасибо. Автографы после ужина.

Дальше мы шли молча. Тропа к береговой линии спускалась между черными скалами. Океан блестел внизу, спокойный и наглый. Будто не он был источником половины моих проблем.

— Думаешь, кого-то из наших исключат? — спросила я, когда мы остановились у воды.

Тимур вздохнул.

— Надеюсь, нет. Но...

Он не договорил. И не нужно было.

Мы эмоциональные подростки, которым два месяца назад сказали: «Поздравляем, внутри вас оружие». Кого-то точно исключат. Узнать, что ты волшебник, успеть поверить в новую жизнь, а потом всё потерять из-за пары неправильных эмоций — не круто.

— Хочешь, кое-что покажу? — вдруг спросила я.

— Если это не новая версия пощечины, давай.

Я присела у края берега. Вода накатила на песок, коснулась пальцев моих ботинок и откатилась обратно. Я протянула ладонь, почувствовала тонкие магические узлы, вплетенные в волну, и осторожно рассеяла небольшой участок воды.

На секунду в прибое образовалась пустота. Не яма, не пузырь, а именно отсутствие — будто кусочек волны забыли дорисовать. Вода вокруг зашипела, пытаясь заполнить дыру.

Тимур присел рядом.

— И что это было?

— Рассеивающая магия.

— Ты издеваешься? Это же... это же как Кристиан с цунами?

— Не совсем. Он рассеивал магические узлы внутри волны. Я пока могу только маленькие участки. И медленно. И, желательно, без зрителей, которые задают вопросы.

— Кан, это безумно круто.

— Я знаю.

— Скромность умерла?

— После проверки. Шон добил.

Я объяснила ему про узлы в воде и про то, что если аккуратно распустить связующие, можно «разобрать» магический всплеск, не взрывая всё вокруг. Тимур слушал так внимательно, будто я раскрывала тайну бессмертия, бесплатной еды и способа не ходить на физподготовку одновременно.

— Научишь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я сама не уверена, что понимаю, как это делаю. И потому что если ты случайно рассеешь себе руку, мне будет неловко.

— Тебе будет неловко?

— Ну да. Рука-то твоя.

Он рассмеялся, но в глазах уже загорелся тот самый опасный интерес, который обычно приводит к фразе «смотри, как я могу» и визиту в медблок.

Когда мы вернулись, по громкой связи объявили общий сбор на полигоне.

Мы поплелись туда и обнаружили, что собрали все десять групп. А ещё — что в наших рядах значительно поубавилось.

Пустоты были видны сразу. Не в списках, не на бумаге, а в живой толпе. Где-то не хватало девочки с фиолетовыми заколками. Где-то — парня, который всегда смеялся слишком громко. У одной группы осталась половина. Кто-то плакал. Кто-то стоял с каменным лицом. Кто-то смотрел на землю так, будто боялся поднять глаза и увидеть, что рядом нет друга.

Александр Ллойд поднялся на небольшой помост. Его голос усилила магия звука.

— Поздравляю вас с успешным завершением испытания на эмоциональную стабильность. Эта традиция насчитывает несколько столетий. Каждый год по результатам проверки мы объясняем её необходимость и подчеркиваем значимость.

Традиция.

Как семейный ужин. Как украшение ёлки. Как ежегодный день, когда детям напоминают, что их можно выбросить из магического мира за неправильную реакцию на боль.

Александр рассказал историю о первой школе волшебства: война, дети без родителей, мальчик, который не выдержал горя и снёс здание магическим всплеском. Спастись удалось только преподавателям. Магию мальчика изъяли, его отправили в неодарённый мир. Что стало с ним потом, никто не знал.

История была старая, почти легендарная. И от этого удобная. В таких историях всегда есть мораль и почти никогда — неприятные детали: кто довёл мальчика до всплеска, почему преподаватели не заметили, почему наказали только его.

Потом Александр начал зачитывать список исключенных.

— Где Соня? — Лиза отвела взгляд от Александра и огляделась.

Тина стояла белая, как мел, и держала Тобиаса за рукав. Тобиас впервые за день молчал. Тимур сжал челюсти. Лиза смотрела на список так, будто пыталась запомнить каждую фамилию, чтобы потом ненавидеть систему более адресно.

Пятьдесят человек.

Пятьдесят.

Цифра повисла над полигоном тяжелее любой магии.

В нашей группе осталось пятнадцать. На пять больше, чем обещала статистика. Статистика, конечно, могла бы порадоваться. Мы — не очень.

Александр дал нам немного времени. Ровно столько, чтобы шок успел попасть под кожу, но не настолько, чтобы кто-то начал задавать вопросы.

Потом началось назначение наставников.

Он называл фамилии учеников и имена ассистентов. У Алисы оказалось сразу десять человек. У Тамары восемь. У Шона — десять. У Рейчел — семь. Имена ложились на толпу, как бирки на чемоданы: этот туда, этот сюда, этот под наблюдение.

Я ждала Кристиана.

И чем дольше ждала, тем сильнее раздражалась на себя за ожидание.

— Кира Кан, — наконец произнес Александр. — Наставник — Кристиан Ллойд.

Тишина вокруг стала другой.

Не полной, нет. Но такой, в которой люди перестают говорить и начинают слушать глазами.

Только я.

У Кристиана была только я.

Вот стыдоба.

Теперь все будут думать, что мы встречаемся, что это кумовство, что Ллойды заранее всё решили, что я какая-то особенная. Хуже всего — часть этого могла оказаться правдой, только я не знала какая.

Кристиан даже не изменился в лице. Стоял в стороне, спокойный, красивый, отвратительно уверенный.

После объявления он подошёл не сразу. Дождался, пока толпа начнёт расходиться, и только потом остановился рядом — на расстоянии, слишком точном, чтобы быть случайным.

— Сразу договоримся, — сказал он. — Я твой наставник. Это значит: тренировки, граница, отчёты, защита в бою. Не личная жизнь. Не право командовать тобой вне безопасности. Не повод для слухов.

— Ты сейчас мне объясняешь или себе?

— Нам обоим.

Я подняла бровь.

— Впечатляет. В магическом мире кто-то вспомнил про границы.

— Мне двадцать. Тебе шестнадцать. И я назначен решением наших отцов. Если я сделаю вид, что это не власть, я буду идиотом.

— А если будешь вести себя как идиот?

— Скажешь Рею. Или мне. Желательно до того, как ударишь.

— Сложно обещать.

Он посмотрел на меня почти устало.

— Поэтому я и говорю сейчас.

Я мысленно показала ему язык.

Очень зрелое решение.

После поздравлений первогодки начали расходиться. Коридоры сразу забились людьми, поэтому наша группа решила переждать пробку на краю поля. Кто-то сел на траву. Кто-то молча пялился в телефон. Кто-то пытался шутить, но шутки падали на землю и умирали беззвучно.

— А может отметим? — вдруг предложил Тобиас.

Мы все повернулись к нёму.

— Что именно? — спросила Лиза. — Массовое исключение, коллективную травму или то, что ты не начал рыдать?

— То, что мы остались, — упрямо сказал он. — И что нас не лишили магии. И что жизнь, как ни странно, продолжается. У меня есть место.

— Это прозвучало как начало преступления, — сказал Тимур.

— Почти. Мы нашли тайное убежище.

— Если там летучие мыши, я официально перестаю с тобой разговаривать, — сказала Лиза.

— Ты и так со мной почти не разговариваешь.

— Вот видишь, как удобно будет оформить.

Я не любила тусовки. Особенно после дня, когда меня били заклинаниями, назначили единственной ученицей Кристиана и сообщили, что пятьдесят человек потеряли магию. Но меня одну никто не спрашивал. Группа согласилась. Наставники, тоже решившие переждать толпу, напросились с нами, чтобы «присмотреть».

Слово «присмотреть» Алиса произнесла так, будто заранее знала, что речь о пожаре, пьяных подростках или чьей-то сломанной ноге.

Мы пошли за Тобиасом.

Тропа к тайному месту уходила за учебные корпуса, мимо заросших полигонов и старых каменных столбов — остатков внешней защиты. Стекло и свет оставались позади. Впереди были чёрные скалы, солёный ветер и узкая тропинка над водой.

— Ни разу за все годы не исключали сразу стольких, — сказал Кристиан, поравнявшись со мной, когда мы обходили разрушенное молнией дерево.

— Почему в этот раз так много?

Он пожал плечами.

— Возможно, год сильный. Возможно, нестабильный. Иногда это одно и то же.

— Очень утешительно.

— Я не пытался утешить.

— Заметно. У тебя вообще потрясающий талант говорить так, чтобы человеку стало хуже, но он не сразу понял почему.

Кристиан посмотрел на меня краем глаза.

Он хотел что-то ответить, но впереди Тобиас победно вскрикнул.

— Пришли!

Тайным убежищем оказался старый пиратский корабль, разбившийся когда-то давно о чёрные скалы. В корпусе зияла огромная дыра, корма вросла в камень и покрылась кораллами, почти разломанный бушприт нависал над океаном.

Корабль выглядел так, будто его уже трижды признали непригодным для жизни, смерти и эстетического удовольствия, но подростки всё равно решили: «Идеально».

— Нет, — сказала Алиса.

— Да, — сказал Тобиас.

— Это конструкция с вероятностью обрушения выше твоей самооценки.

— То есть очень высокая?

— То есть трагическая.

— Но она стоит!

— Пока.

Кристиан молча посмотрел на корабль, потом на нас.

— Не прыгать. Не бегать. Не лезть на мачту. Не подходить к краю. Не проверять, держатся ли доски. Не пить.

Тобиас медленно поднял пакет с чипсами.

— А есть?

— Есть можно.

— Праздник спасен.

Поднявшись на палубу, мы увидели гору фастфуда, заботливо перенесенную вчера. Чипсы, сухарики, фрукты, сладости, газировка. Жемчужиной коллекции стали несколько бутылок рома.

— Раз уж это пиратский корабль, мы решили, что ему тут самое место. Йо-хо-хо! — Тобиас вскинул бутылку.

Алиса закрыла лицо рукой.

— Чую, это закончится тем, что нам придётся разносить этих сопляков по койкам.

— Я левитирую только тех, кто не блюет, — сказал Шон. — Остальных несите руками.

— Ты сама доброта, — заметила Лиза.

— Я опыт.

Наставники расположились у входа на палубу, делая вид, что не мешают. На самом деле они мешали просто существованием. Но мои одногруппники быстро решили, что если взрослые не отнимают ром сразу, значит, вечеринка одобрена высшими силами.

Кто-то включил музыку на телефоне. Остальные расставили свои по углам и включили фонарики. На старых досках запрыгали белые пятна света. Закат окрашивал рваные паруса в золотой и розовый, океан шумел внизу, и на мгновение всё действительно стало похоже на праздник.

Странный, нервный, неправильный праздник.

Естественно, они радовались. Мы остались. Мы прошли. Нас не лишили магии. Завтра снова будут занятия, медитации, дуэли, правила и взрослые, которые говорят «так надо». Сегодня можно было хотя бы час делать вид, что мы обычные подростки, которые забрались туда, куда нельзя, и теперь едят чипсы под музыку.

Я села с краю и наблюдала за этим зверинцем со стороны.

Тина сначала обижалась на Тобиаса за то, что он «недостаточно рад», потом сама же отобрала у него бутылку. Лиза пыталась распределить закуски по принципу «чтобы всем хватило», но через пять минут поссорилась с Тимуром из-за сухариков. Тимур объявил себя капитаном, встал на корме и потребовал уважения к морскому званию.

— Тимур, слезай, разобьешься, — попросила Лиза.

— Капитан Тимур, — поправил он.

— Капитан Тимур разобьется так же тупо, как обычный Тимур.

— Но с титулом.

— А можно я буду штурманом? — спросил Тобиас.

— Нет, ты будешь причиной крушения, — сказала я.

— Исторически точная роль, между прочим.

Даже Кристиан иногда смотрел на нас так, будто боролся с желанием улыбнуться. У него плохо получалось не улыбаться. Точнее, хорошо, но не идеально. Я замечала.

Очень раздражающая привычка — замечать это.

— Эй, а кто тебя поцеловал? — услышала я голос Тины. Кажется, она обращалась к Тобиасу.

— Кира, кто ж ещё? — ответил он, уже явно переоценив свои отношения с ромом и реальностью.

— Почему Кира? — Тина надула губы.

— Да ладно тебе, не заводись. Подумаешь, поцелуй.

— Подумаешь поцелуй?!

Подростки.

Боже, что за дичь сейчас происходит.

— Да расслабься, все хотят поцеловать Киру, — вдруг потянул Тимур, качаясь на корме. — Она симпатичная, фигура что надо. Смекаешь?

Я медленно повернула к нёму голову.

— Тимур.

— Что?

— Еще слово, и я проверю, утонет ли капитан.

— Не утонет! — сказал он слишком быстро. — Капитан ценен для экипажа.

— Капитан сейчас полетит за борт, — предупредила Лиза.

— Мятеж! — радостно объявил Тобиас.

Я решила отойти подальше, пока их пьяные разборки не втянули меня в центр. С другого края палубы открывался вид на чёрные скалы, тонущий в океане закат и небо от янтаря до фиолетового. Ветер пах солью, старым деревом и чем-то мокрым, глубоким.

И вдруг я увидела её.

Будто сон ожил.

Она стояла у самой кромки воды. Белоснежные волосы спускались до босых ступней. Сиреневый взгляд грустных больших глаз вцепился в меня. Ветер колыхнул её одежду, и ткань, похожая то ли на платье, то ли на пену, струилась вокруг тела и снова опадала.

Та самая девушка из моих снов.

Мир вокруг странно притих. Музыка с корабля не исчезла совсем, но будто отдалилась, провалилась под воду. Смех стал глухим. Шум прибоя растянулся, превратившись в длинный вдох.

Она была не такой, как в страшных историях о сиренах. Не чудовищем с зубами, не хищной тенью в волнах. Хрупкая, светлая, почти прозрачная в вечернём воздухе. Волосы — белые, как пена на гребне волны. Глаза — сиреневые, невозможные, слишком человеческие для существа, которым нас пугали с первого дня.

И всё же чем дольше я смотрела, тем яснее понимала: человеческого в ней ровно столько, сколько нужно, чтобы я захотела подойти. А страха — больше, чем она пыталась показать.

Я оглянулась.

На палубе спорили. Тина уже не разговаривала с Тобиасом, Тимур торжественно ел чипсы, Лиза его осуждала. Алиса смотрела на них с выражением «я слишком молода для этого», Шон смеялся, Кристиан разговаривал с кем-то у мачты.

Никто не видел ни меня, ни её.

Очень удобно.

Я тихо спустилась с корабля.

Песок под ногами был прохладным. Солнце почти коснулось горизонта, и весь берег казался нереальным — слишком красивым, чтобы быть безопасным. Я остановилась в нескольких шагах от девушки.

Так мы и стояли, не в силах оторвать друг от друга глаза. Страха не было. Было узнавание, странное и неправильное, будто я встретила давнюю знакомую, которую никогда не видела наяву.

— Ты меня узнаешь? — спросила она.

Голос был мягким и нежным, но не просто звучал — касался. Он лег на кожу, как прохладная ладонь, и след на моей ладони отозвался слабой болью.

Я кивнула.

— Ты приходила ко мне во снах.

— Я звала тебя.

— Зачем?

— Помоги

В груди похолодело.

— Чем?

Она не ответила. Только посмотрела поверх моего плеча, и её лицо исказилось.

— Кира, отойди, — раздался за спиной суровый голос Кристиана.

Он схватил меня за руку. Хватка была твердой, почти болезненной, но я осталась стоять.

— Не бойся, Кристиан, она хорошая, — сказала я.

Как только произнесла это, сама услышала, насколько странно звучат мои слова. Но страха действительно не было. Было другое: ощущение, что я стою у края важной правды, а меня снова пытаются оттащить в безопасное неведение.

Сирена подняла взгляд на моего наставника. Вся её мягкость исчезла.

— Я не звала тебя, — сказала она. — Уйди.

В этом голосе уже не было просьбы. Только приказ. Вода у её ног пошла мелкой рябью, хотя ветер дул в другую сторону.

Кристиан напрягся.

— Кира, посмотри на неё, — резко сказал он. — Ты вообще в своем уме?

— А ты?

— Это сирена.

— Я заметила.

— Тогда отойди.

В его руке материализовалось копье. Голубой свет прошел по древку, и я впервые увидела не красоту артефакта, а голод. Очень тихий. Почти спрятанный. Но после того, как я видела его работу с цунами, после собственных попыток рассеивать магию, я уже не могла развидёть такие вещи.

— Опусти копье, — сказала я.

— Не командуй мне.

— Тогда не трогай её.

— Ты не понимаешь, что она делает.

— А ты понимаешь слишком хорошо?

Кристиан замер.

На палубе зашумели. Алиса и Шон спрыгнули на песок почти одновременно. Музыка оборвалась. Кто-то из наших вскрикнул, кто-то выругался, Тобиас, кажется, наконец протрезвел.

Алиса материализовала тонкую серебристую ленту, обвившуюся вокруг её запястья. Шон держал короткий изогнутый клинок. Оба смотрели не только на сирену.

На меня.

— Кира, отойди от воды, — сказала Алиса уже без ласки.

— Вы что, будете драться со мной?

— Если придётся, — ответил Шон.

У меня внутри что-то неприятно щелкнуло. Не страх. Разочарование.

Я целый месяц пыталась понять, кто в этой школе взрослый, кому можно верить, кто действительно отвечает за нас. И теперь трое взрослых или почти взрослых волшебников стояли с артефактами против меня, потому что я сделала шаг не туда.

Сирена снова коснулась моей ладони.

Мир дрогнул.

Я увидела коридор.

Не школьный — узкий, темный, с мокрыми стенами. Увидела Александра Ллойда, стоящего у стекла. Увидела трость с серебряным набалдашником. Увидела Кристиана — младше, бледнее, с окровавленной губой. Увидела сирену по ту сторону стекла.

И услышала голос Александра:

«Она будет звать ту, в ком есть океан».

Видение оборвалось.

Я пошатнулась.

— Ты тоже это видел? — прошептала я Кристиану.

Он побледнел.

Не ответил.

— Пойдём со мной, — сказала сирена. — Я расскажу. Пока они не заставили меня забыть снова.

Она сказала это тихо, но в голосе дрогнул страх. Не перед Кристианом. Перед теми, кто уже однажды заставлял её молчать.

Она потянула меня к воде.

Я знала, что не должна идти. Знала. В голове орали все возможные разумные голоса: мой, мамин, отцовский, даже мерзкий голос Шона. Но ладонь сирены была холодной и настоящей, а за её словами стояла такая отчаянная правда, что отступить казалось предательством.

— Кира, не смей, — сказал Кристиан.

— Ты всё это время знал?

— Сейчас не время.

— У вас всегда не время, когда нужно сказать правду.

— Она ведет тебя в воду.

— А ты — обратно в ложь.

Он дернулся, словно я ударила его второй раз.

— Ты не понимаешь, что поставлено на карту.

— Тогда объясни.

Молчание.

Конечно.

Я сделала шаг.

Мои ноги коснулись края воды.

Купол взревел.

Невидимая сила ударила с такой мощью, будто сам остров решил, что я нарушила слишком древнее правило. Воздух вырвался из легких. Меня подхватило и отбросило назад на несколько метров.

Песок, небо, лица, синий свет копья — всё смешалось.

Последнее, что я увидела перед тем, как сознание провалилось в темноту, было отчаянное лицо сирены, исчезающее под водой.

И её беззвучные губы снова сложились в слово:

«Помоги».

Глава V. Природная магия

После первой встречи с сиреной природная магия перестала казаться красивой частью расписания.

Раньше я воспринимала её почти как доказательство, что волшебный мир умеет быть похожим на сказку: вода в ладонях, ветер, который слушает, земля, отвечающая на шаг. Теперь в каждой капле слышалось что-то чужое. У воды появилась память: белые волосы, сиреневые глаза и просьба, из-за которой я почти шагнула в море.

Рей стоял босиком у самой кромки воды, закатав брюки до колен. Профессор с докторской степенью, командир пограничников, взрослый мужчина с голосом, способным заставить замолчать целый полигон, — и вот он стоял в прибое, как человек, который не командует стихией, а проверяет, готова ли она говорить.

— Я смотрю на объект изучения, — сказала я.

— Ты смотришь на угрозу.

— А она не угроза?

Рей поднял ладонь, и ближайшая волна застыла прозрачной стеной. Внутри метались пузырьки, водоросли и золотая пыль песка. Красиво. И всё равно опасно.

— Вода не твоя, — сказал он.

— А чья?

— Своя. Это первое, что тебе придётся выучить.

Он повернул ладонь. Волна медленно рассыпалась обратно в океан, будто её отпустили.

— Тогда чему мы учимся? — спросила я.

— Договариваться раньше, чем начнём бороться.

— Звучит как совет для отношений.

— С магией всё именно так. Только расставание обычно заканчивается разрушениями.

Рей хлопнул ладонями, и у наших ног вспыхнули тонкие круги. Песок внутри каждого круга потемнел, словно его только что окатили водой.

— Задание простое. Поднять воду не выше ладони и удержать форму тридцать секунд.

— А если вода не хочет? — спросил Тобиас из соседнего круга.

— Значит, у воды хороший вкус.

Лиза прыснула. Тимур рядом со мной уже смотрел на океан так вдохновенно, будто собирался заключить с ним взаимовыгодный договор.

— Кан, — позвал Рей.

— Что?

— Начни с лужи.

— Вы переоцениваете мои амбиции.

— Нет. Я видел, как ты смотришь на большие проблемы. С выражением: «интересно, а если ткнуть палкой?»

Пришлось признать, что преподаватель неприятно наблюдателен.

Я опустилась на корточки и протянула пальцы к мокрому песку. Вода отозвалась сразу — не как инструмент, а как живое существо, которому стало любопытно. Холод поднялся по запястью и застрял в том месте, где после сна оставался бледный след.

Я резко спрятала руку.

— Больно? — тихо спросил Тимур.

— Нормально.

— У тебя «нормально» бывает трёх видов: нормальное нормально, подозрительное нормально и «если спросишь ещё раз, я тебя утоплю». Сейчас какое?

— Второе с перспективой третьего.

— Понял. Молчу и морально поддерживаю на расстоянии.

Я снова коснулась воды. На этот раз над ладонью поднялся маленький прозрачный шарик. Внутри крутились песчинки. На секунду в нём мелькнуло сиреневое отражение, и шарик лопнул, обдав меня солёными каплями.

— Прекрасно, — сказала я, вытирая лицо. — Теперь меня унижают даже учебные лужи.

Рей подошёл ближе и посмотрел на мою ладонь.

— След всё ещё реагирует?

— Едва заметно.

— Покажи после занятия.

— Это звучит как начало неприятного разговора.

— Потому что это он и есть.

Я хотела ответить что-то язвительное, но в затылке вдруг кольнула боль. На секунду полигон, океан и голос профессора исчезли, а вместо них вспыхнули закат, чёрные скалы, разбитый корабль и беловолосая девушка у воды.

Первая встреча.

Настоящая встреча.

Не сон.

Я до сих пор помнила, как всё оборвалось.

Первое, что я почувствовала после этого, была боль от шеи до затылка. Она пульсирующими иглами возвращала меня в сознание, словно кто-то аккуратно собирал меня обратно по частям и каждую часть вставлял на место слишком грубо.

Перед глазами проплывали обрывки воспоминаний.

Вот я стою на палубе разбитого и заброшенного пиратского корабля и вглядываюсь в тёмную гладь океана. Вот солнце, почти утонувшее за горизонтом, растекается по небу медью, розовым золотом и фиолетовой дымкой. Мы отмечали успешно пройденную проверку на эмоциональную стабильность. В воздухе витал запах солёного океана, отсыревших досок, мокрых водорослей и карамельно-медового рома. Чем не современное видение пиратской вечеринки?

А потом — она.

Белые волосы до босых ступней. Сиреневые глаза. Голос, который не приказывал, не очаровывал, а просил так, что отказать было почти жестоко.

«Помоги мне».

Я попыталась открыть глаза и тут же закрыла их обратно, потому что яркость окружения, кажется, сожгла мне роговицу.

— Не дёргайся, — сказал чей-то голос. — Сейчас пройдёт.

Я хотела спросить, что именно пройдёт: боль, жизнь или желание придушить всех вокруг, но язык не слушался.

Застонав, я попыталась подняться, не сразу осознав, что лежу на чём-то мягком. Тело было вялым, чужим, будто его одолжили у человека, который вчера весь день таскал мешки с цементом, а ночью ещё решил упасть со скалы.

Послышались приглушённые голоса. Смысл разговора ускользал.

— ...сильнее, чем надо было, — сказал один голос.

— У меня было три секунды, — ответил другой. Этот я узнала. Кристиан. Сухой, злой, сдержанный. — В следующий раз попробую красиво попросить сирену не утаскивать первокурсницу в океан.

— Не огрызайся.

— Тогда не говори глупости.

На лоб легла чья-то холодная рука. Боль на мгновение отступила, и я почти провалилась в это облегчение.

— Очнулась? — спросили надо мной.

Вроде я что-то промычала в ответ. Или подумала, что промычала. Сознание снова начало уплывать, накрываемое тяжёлой волной.

— Сильно же ты её приложил, — сказал второй голос.

— Жива, — отрезал Кристиан. — Остальное поправим.

«Спасибо за заботу», — хотела сказать я, но вместо этого отключилась.

Второе пробуждение далось легче.

Я резко открыла глаза, прислушалась к себе и поняла две вещи: голова больше не раскалывается, зато на моём животе лежит чужая рука.

Мозг, ещё не успевший загрузиться полностью, немедленно предложил самое мерзкое объяснение: вчерашняя тусовка пошла по одному месту, я напилась, и вот — результат. Чужая кровать. Чужая рука. Потенциальная необходимость выброситься из окна от стыда.

Потом я поняла, что одежда всё ещё на мне.

Более того, рядом, бессовестно закинув на меня руку, спал Кристиан.

Пепельные волосы рассыпались по подушке, часть прядей выбилась из привычного пучка. Без идеально собранной причёски он выглядел непривычно молодым. Не ассистентом, не правой рукой Рея, не самоуверенным пижоном с зелёными глазами, а просто уставшим человеком, который заснул не раздеваясь.

Это почему-то раздражало сильнее.

— Крис, — тихо позвала я.

Он открыл глаза сразу. Не сонно, не постепенно, а резко — как человек, привыкший просыпаться от опасности. Только через секунду взгляд смягчился.

— Проснулась, — сказал он и убрал руку.

— Почему я в твоей кровати?

— Потому что в твою я не знал дороги.

— Очень успокаивает.

— Твои друзья тоже не знали. Один уверял, что у тебя комната с видом на скалы, второй — что ты спишь в библиотеке, третий предложил оставить тебя на корабле: «морской воздух полезен». Пришлось нести сюда.

— Нести?

Кристиан помолчал ровно ту секунду, которой хватило, чтобы в голове нарисовалась отвратительно романтичная картина: тёмный лес, он несёт меня на руках, ветер, океан, вся эта нелепая драматичная ерунда.

— Левитировать, — уточнил он.

Картина с треском рухнула.

— Разумеется. А я уже почти поверила в благородство.

— Благородство плохо сочетается с сотрясением.

— У меня сотрясение?

— Уже нет. Рей снял последствия.

Я медленно села. Комната действительно была его: тёмное дерево, книги, пиджак на спинке кресла, раскрытая карта границы купола на столе. У стены стояла стойка для оружия, хотя копья на ней не было. Его артефакт, видимо, не нуждался в мебели.

— Что случилось?

Кристиан провёл ладонью по лицу.

— Сирена околдовала тебя.

— Она не...

— Кира.

Одно моё имя. Ровное. Холодное. Предупреждающее.

— Она просила о помощи.

— Они всегда просят о помощи, если понимают, что так проще заставить человека подойти ближе.

— Ты говорил, их пение не действует на волшебников.

— Так учили всех.

— А теперь?

— А теперь ты вчера пошла за ней в воду, а Бойд до этого зарезал Катю и тоже шёл к воде. Поэтому я бы сказал, что учебники слегка устарели.

В комнате стало тихо.

Слова «зарезал Катю» всё ещё резали воздух так, будто были произнесены впервые. За окном уже светало. Океан блестел спокойно и чужо.

— Она не хотела причинить мне вред, — сказала я.

— Ты не можешь этого знать.

— И ты не можешь знать обратное.

— Я видел, как она тянула тебя к воде.

— Потому что хотела что-то рассказать.

— Потому что хотела утащить тебя за купол. А за куполом я уже не смог бы тебя вернуть.

Меня неприятно задело это «вернуть». Будто я вещь, которую можно потерять и забрать обратно.

— Значит, ты меня отшвырнул?

— Да.

— Магией?

— Да.

— Сильно?

— Достаточно.

— «Сильно же ты её приложил», — процитировала я чужой голос из полусна.

Кристиан отвёл взгляд.

— Ты виноватым себя чувствуешь?

— Нет.

— Врёшь.

— Иногда вина — роскошь. Я выбирал между твоей обидой и твоим трупом.

Он говорил спокойно, но пальцы на краю одеяла сжались так, что побелели костяшки. Кристиан, возможно, тоже испугался. Не с дрожащим голосом и признаниями. По-лойдовски: стал холоднее, суше и начал раздавать команды, чтобы никто не заметил, что внутри у него что-то треснуло.

— Ты мог просто сказать, что испугался.

— Я не испугался.

— Конечно. Просто всю ночь сидел рядом из спортивного интереса.

— Я спал.

— С рукой у меня на животе.

— Ты пыталась встать. Три раза. Один раз сказала, что тебе надо к воде. Второй — что тебя ждут. Третий попыталась укусить меня за руку.

— Это была самозащита.

— Ты была без сознания.

— Тем более. Организм сам понял, с кем имеет дело.

На его лице почти появилась улыбка. Почти. Потом он снова стал серьёзным.

— Если бы я отвлёкся хотя бы на минуту, ты бы вышла. Тебя тянуло к ней даже после того, как песня оборвалась.

Вот это было уже не смешно.

Я помнила голос сирены, её глаза, просьбу. Но не помнила, чтобы хотела идти к воде после удара. Значит, какая-то часть меня всё ещё шла за ней, даже когда сознание отключилось.

В дверь постучали.

На пороге стоял Рей. Свежий, собранный и раздражающе красивый для человека, который, кажется, тоже не спал половину ночи. Он посмотрел на меня, потом на Кристиана.

— Жива?

— Разочарована.

— Значит, жива. Голова?

— На месте.

Рей положил два пальца мне на висок. По коже прошла прохладная волна. Внутри головы что-то мягко щёлкнуло, словно туго затянутый узел развязали.

— Теперь точно на месте.

— Спасибо.

— В следующий раз, когда загадочная беловолосая девушка у воды попросит пойти с ней, попробуй хотя бы спросить, есть ли у неё разрешение администрации.

— Я уточню форму заявления.

— И подпись родителей, — добавил Кристиан.

Рей посмотрел между нами и вздохнул.

— Кристиан, к Александру. Сейчас. Он собирает пограничников.

— Уже?

— Уже. И да, он зол.

Кристиан коротко кивнул. У двери задержался.

— Из комнаты одна не выходи.

— Это приказ?

— Это здравый смысл.

— Тогда точно не моё.

Он ограничился тяжёлым выдохом и ушёл.

Рей сел на край стола.

— Он переживает.

— Очень странно переживает.

— Как умеет.

— А вы все тут, я смотрю, многое оправдываете фразой «как умеет».

— Кира, вчера сирена подошла ближе, чем должна была суметь. Это проблема не только для тебя.

— Почему она смогла?

— Вот это мы и собираемся выяснить.

— А если она правда просит помощи?

Профессор посмотрел внимательнее.

— Тогда тебе особенно нельзя подходить к ней одной.

— Потому что она опасна?

— Потому что тот, кто просит помощи, тоже может быть опасен. Иногда даже опаснее того, кто угрожает.

С этим сложно было спорить.

До завтрака меня отпустили только потому, что Рей сказал: «Если она не поест, будет вреднее». С этим аргументом никто спорить не стал. Видимо, моя репутация голодной угрозы уже получила официальное признание.

В коридоре было слишком светло. Стеклянные стены отражали морскую воду, небо и моё лицо — бледное, злое и совершенно не готовое к вопросам.

— Кан! — Тимур вылетел из общей гостиной, едва не сбив какого-то парня из пятой группы. — Ты жива?

— Все сегодня почему-то начинают именно с этого.

— Потому что вчера ты ушла к воде, потом тебя Кристиан уволок, а потом Шон сказал, что если мы будем орать у дверей ассистентского блока, нас превратят в учебные пособия. В общем, было насыщенно.

— Прости, что испортила вечеринку.

— Ничего. Тобиас всё равно успел заявить, что он капитан, и упал в бочку с какими-то водорослями. Вечеринка состоялась.

Из гостиной выглянула Лиза. Волосы у неё были собраны в косу, но уже растрепались, что делало её похожей на человека, который боролся с ночью и проиграл по очкам.

— Ты правда ничего не помнишь?

— Помню сирену. Помню Кристиана. Помню, что кто-то решил: хорошая идея — приносить ром на корабль, где полно подростков с магией.

— Это был Тобиас, — одновременно сказали Лиза и Тимур.

— Конечно.

— Он сейчас страдает, — сообщил Тимур. — Не от совести. От похмелья и Тины.

Я почти рассмеялась. Почти — потому что внутри всё ещё стояла тёмная вода, и смех цеплялся за неё, как за камень.

В столовой разговоры стихли, когда я вошла. Не полностью, конечно. Подростки не умеют молчать так долго, чтобы это выглядело достойно. Но шум изменился: стал липким, внимательным. Кто-то смотрел прямо, кто-то делал вид, что рассматривает тарелку, кто-то шептал соседу в плечо.

— Если кто-нибудь спросит, каково быть подопытной сирены, я в него кину кашей, — предупредила я.

— Каша сегодня овсяная, — сказал Тимур, заглянув в раздатку. — Тяжёлое оружие. Одобряю.

— Можно ещё компот, — добавила Лиза. — Он липкий. Для психологического эффекта.

Я села между ними и впервые за утро почувствовала, что школа не целиком состоит из людей, которые либо скрывают правду, либо пытаются меня спасти без спроса.

После случая с сиреной администрация перестала делать вид, что всё под контролем, и начала делать вид, что контроль можно усилить расписанием.

В тот же день ввели комендантский час. Ворота закрыли. До полигонов нас водили строем, как особо ценный, но крайне тупой груз. Мне выдали отдельную радость: каждый вечер отмечаться у дежурного ассистента. Формально — потому что сирена проявила ко мне интерес. Неформально — потому что взрослые боялись, что я ночью сама пойду к воде с табличкой «похитьте меня, пожалуйста, у меня вопросы».

С комендантским часом школа стала похожа на дорогую клетку: днём стекло, выпечка, полигоны и библиотека; ночью — синие линии на переходах, щёлкающие замки, предупреждающие руны и лес, который внезапно становился чёрной массой с глазами.

— Я раньше думал, что комендантский час — это когда взрослые боятся, что подростки будут целоваться по углам, — сказал Тобиас, развалившись на диване.

— Здесь взрослые боятся, что подростков утащат под воду, — ответила Лиза.

— Романтика утонула, — сказал Тимур.

Тина бросила в него подушку.

Слух о том, что всё это из-за нас, облетел школу быстрее официального объявления.

— Это вы сирену притащили, — бросил мне как-то парень из третьей группы у входа в столовую.

— Да, конечно. В сумке принесла. Между учебником по артефакторике и запасными носками.

Он шагнул ближе, но между нами оказался Тимур.

— Слушай, — сказал он дружелюбно, почти ласково. — Если хочешь обвинить Киру в том, что сирена умеет ходить, а администрация — паниковать, давай после завтрака. Сейчас она голодная. А голодная Кира хуже сирены.

— Очень смешно.

— Я стараюсь.

Парень ушёл, а Тимур повернулся ко мне.

— Ты правда хуже сирены, когда голодная?

— Сейчас проверим на тебе.

— Понял. Беру булочку.

Такие мелочи спасали. Не полностью. Но достаточно, чтобы не чувствовать себя окончательно чужой среди людей, которые ещё вчера сами могли стать жертвами того же голоса.

Дни сливались в недели. На улице холодало, дожди сменялись удушливыми солнцепёками, лес темнел, а Кристиан возвращался с границы злым, мокрым и раздражительным, будто лично спорил с океаном и проиграл только потому, что океан жульничал.

Другие наставники занимались со своими учениками чаще. Шон устраивал мини-представления в гостиной, Алиса приглашала всех желающих на дополнительные практики. Кристиан однажды пришёл вместе с Шоном, опустился в кресло напротив и прикрыл глаза.

Вот и всё занятие. Великолепно.

Шон тем временем поднял воду из стакана и превратил её в ледяную розу. Несколько человек повернулись ко мне.

— Говорят, ты специалист по разговорам вместо занятий.

Шон улыбнулся.

— Осторожнее. Я ведь могу обидеться.

— Ты переживёшь. У тебя поклонниц хватит, чтобы утешить.

— А у тебя наставник спит на рабочем месте.

Я посмотрела на Кристиана. Он сидел с закрытыми глазами, но уголок губ едва заметно дёрнулся.

— Он хотя бы молчит. Ценное качество.

Когда гостиная опустела, я всё-таки сказала:

— Она мне снилась.

Кристиан открыл глаза.

— Кто?

— Та девушка. До того, как прийти к кораблю. Она стояла за стеклом. Била ладонями, пыталась говорить. Сначала я не слышала. Потом услышала одно слово. «Помоги».

Он посмотрел на мою руку. Бледный след почти исчез, но под определённым углом всё ещё проступал на коже, как морозный узор.

— Возможно, она уже тогда пыталась тебя зачаровать, но защитная магия не пропускала её.

— А что чувствует околдованный сиреной человек?

Кристиан посмотрел в окно, туда, где за полигонами бледно мерцала линия купола.

— Я не знаю. Волшебники никогда не изучали сирен и их влияние на нас. Это считалось невозможным.

— Удобное слово.

— Какое?

— Невозможным. Им можно закрыть любую дыру в знаниях.

— Иногда дыра появляется потому, что туда уже кто-то упал.

Я замолчала.

Больше мы эту тему не поднимали. Вопросов стало так много, что они превратились в шум.

Книги тоже не дали простых ответов. Волшебный мир обожал два жанра: легенду и протокол. Всё, что не помещалось в протокол, называли легендой. Всё, что было слишком опасно для легенды, прятали в закрытые архивы.

Мне туда, разумеется, было нельзя. Пока.

На артефакторике Стилкрофт говорила:

— Направляющий артефакт должен быть продолжением вашей магии. Не украшением. Не игрушкой. Если артефакт спорит с владельцем, владелец проиграет раньше врага.

— А если владелец спорит со всеми? — шепнул Тимур.

— Тогда артефакт попросит перевод в другую группу, — прошептала я.

Стилкрофт остановилась возле нашей парты.

— Кан, Аверьянов, поделитесь с группой. Мы все жаждем знать, что смешнее правил безопасности.

— Совместимость характера волшебника и артефакта, — сказал Тимур. — Некоторым артефактам явно положена психологическая поддержка.

— Если ваш будущий артефакт будет нуждаться в поддержке, Аверьянов, я лично прослежу, чтобы он получил её раньше вас.

— Справедливо.

День создания направляющего артефакта приближался вместе с границей. Артефакт означал: ты больше не просто ребёнок с неконтролируемыми вспышками. Ты волшебник, которого можно поставить в строй.

Меня занимала одна мысль.

— Артефакт может быть не физическим предметом? — спросила я на лекции.

Стилкрофт подняла на меня взгляд.

— Теоретически да.

— А практически?

— Практически я с таким не встречалась.

— Но это возможно?

— Кира, возможно почти всё, если у вас достаточно силы, знаний и склонности к саморазрушению. Последнее у первокурсников обычно в избытке.

Ответ был не отказом.

Я восприняла это как разрешение.

Если направляющий артефакт может быть инструментом, украшением или оружием, почему он не может быть узором на теле? Вещь можно выбить, украсть, сломать. Кожу — сложнее. Не невозможно, конечно. В этой школе невозможное вообще было ленивым понятием. Но сложнее.