Читать книгу: «Над вечным покоем»

Глава первая

Лес, прозванный местными Хмурым, медленно пробуждался от беспокойного сна. Метель, что выла ночью как мать, потерявшая единственное дитя, умолкла, и лесные обитатели, возрадовавшись долгожданной тишине, трепетно прикорнули перед затянувшимся рассветом. Темное время суток, неимоверно долгое, полное страстей и ужасов, наконец отступало. Те, кто застал вьюгу под крышей над головой, без сна, с облегчением наблюдали, как ветер стихал, а черное полотно небосвода медленно разрывалось острыми лучами света, возникающими в невиданной кузнице где-то на окраине мира. В такие моменты любой верил, что начинается новая, но короткая жизнь длиной в сутки. Однако мало кто пытался наслаждаться каждой минутой пребывания на промерзлой земле. Все свыклись с мыслью, что очередной вздох может оказаться последним, ибо неизвестно, кому из живых выпадет злосчастный жребий, и чья голова полетит с плеч под гогот изуверской тьмы. Истинная заря будет долго и робко возвращаться на небо, а люди, что свыклись с пребыванием во власти мрака и холода, пробуждались в засаленных кроватях, с головной болью, с едким привкусом горечи во рту. Скрипучее колесо жизни совершило новый виток, а значит опостылевшая обыденность вновь преисполнится пустых дел, что оправдывают нелепое бытие. Бездумное утро приступило к неуверенному шествию по Студеным землям, и, как бы ни хотелось полностью отдаться ликованию во имя света, Потрясение, минувшее сотни зим назад, лишило живые души столь очевидной радости. Отныне начало дня напоминало блеклый отблеск самого себя из письменных трудов Старых людей. Очередной рассвет походил на предыдущий, и бесконечная вереница одинаковых коротких дней стирала из памяти живых любые воспоминания о минувших временах. А если набраться смелости, разорвать порочный круг равнодушия и поднять голову, можно увидеть солнце, что стыдливо прячется за жирными серыми тучами. Печальные лучи, едва пробивавшиеся через плотную пелену цвета угля, стозимиями покрывавшую небо, почти не грели. Мрачное бытие, дышащее ядовитыми парами, передавало настроение созданиям, что жили под тенью печального рока. И теперь, зная особенности погоды, не нужно задаваться вопросом, почему лес прозвали Хмурым, а северные земли Студеными. Мороз, сшибающие с ног метели и ледяной воздух, который приводит к мучительной смерти с выплевыванием легких, если дышать им во время бега, – все это превратило живых в статуи изо льда, без мыслей, идей и чувств.

Лес просыпался, а олень, что неуверенно брел по чаще, еще не успел сомкнуть черных как смоль глаз. Когда зверю захотелось прикорнуть, началась чертова метель, и ему пришлось бродить всю ночь напролет, чтобы не окоченеть. Порой он забирался в такие дебри, что рисковал по уши провалиться в рыхлый снег, но природное чутье помогло выбрать правильный путь, дорога прошла без происшествий. Когда невидимая стерва, сдувающая шкуру живьем, наконец унялась, рогатый понял, что сильно проголодался, а громкое урчание в животе окончательно лишило его последнего шанса на сон. Он рыскал где-то в чаще, терся рогами о деревья, пока не почуял неведомый аромат. И длинноногий зверь безропотно пошел на запах, не обращая внимания на присутствие чужака, затаившегося среди вековых древесных великанов, чьи кроны дорастали до края мира и держали могучими ветвями тяжелый небосвод. Олень брел вперед, часто останавливался и принюхивался. Глупое животное не ведало, что приближалось к смертельной ловушке.

Сверху, с огромной высоты, упала ветка. Она пролетела со свистом и с шумом обрушилась на снег. Олень мигом повернул массивную шею и принюхался. Его уши подрагивали, пытаясь уловить опасность, но лес будто бы вновь погрузился в летаргию. Даже птицы, что обычно радуются скорому приближению рассвета, не решались раскрыть клюв.

Иди, родной.

Нюх его не обманывал – олень пришел туда, где пахло неимоверно вкусно. Но за притягательным ароматом, что манил сильнее взбудораженных олених, таилась неведомая угроза, готовая вот-вот обрушиться на длинноногого. Косматый зверь, не веря, что среди опустевшего леса внезапно появилась сытная пища, жадно втягивал морозных воздух, наполняя сладким духом легкие. Коварный запах исходил от земли в нескольких шагах от оленя. Рогатый медлил, видимо, не веря свалившемуся счастью. И чем ближе он подходил к источнику запаха, тем сильнее убеждался – его ожидает долгожданный сытный завтрак. Неведомой пищи было несметное количество. Решившись на авантюру, рогатый кинулся в сторону клада, оглашая лес громким хрустом копыт. Запах лишил животное рассудка. Остановившись возле захороненных яств, олень принялся рыть снег мордой. После столь ярого копания сомнений не прибавилось – под толщей холодной насыпи было очень много пищи. Пару решительных движений массивной мордой, и косматое создание нароет древесные орехи. В полумраке было трудно увидеть животное целиком, но охотник ясно представлял обезумевшие глаза оленя, округлившиеся от жадности и голода. Рогатый принялся агрессивно жевать найденную пищу, громко постанывая и чавкая. Прежде осторожный зверь, отвлекшись, потерял бдительность, за которую его ценили охотники. Совсем рядом послышался хруст, но олень не обратил на него ни малейшего внимания. И только когда шум стал довольно отчетливым, зверь резко повернул голову и чуть не поперхнулся – в нескольких десятках шагов от него стояла высокая фигура, облаченная в белое. Двуногое существо ни с кем не спутать – позади высился охотник.

Олень, не раздумывая, рванул с места в чащу. Но человек, чья рука повалила ни одного зверя, оказался проворнее. Не успев разогнаться, косматый мигом упал навзничь, ломая массивным туловищем сухие ветки на снегу. В широкой оленьей груди выросла длинная стрела. Округа мигом огласилась протяжным криком, полным обиды и боли, а коварное эхо быстро разнесло вопли животного далеко-далеко, чтобы каждый зверь от мала до велика знал, что двуногие опять вышли на кровавую жатву. Олень, мучимый нестерпимой болью, молил о помощи, смотрел на каждое дерево, но лесные истуканы были глухи к просьбам умирающего. Животное истошно выло, широко разинув пасть, полную желтых зубов, оглушая лес обреченным хрипом. Жизнь рогатого измерялась шагами меткого охотника, что не спеша приближался к сраженной жертве. Олень захлебывался кровью и орошал снег под мордой мелкой алой россыпью, но цеплялся за жизнь как мог – дергался, пытался встать. А стрела, вонзившаяся в грудь, мешала подняться на копыта, ибо весила неимоверно много и тянула могучее тело вниз, к промерзшей земле. Силы быстро покидали рогатого, и в тот момент, когда человек подошел к нему, олень уже перестал яростно сопротивляться и вопить. Тело твари сковали невидимые путы, и рогатый не силился противиться судьбе.

Убей его. Он и так вдоволь намучился.

Как и ты сам.

Человек, которого когда-то давно кликали Марковым, прижал морду оленя коленом и сделал глубокий разрез на шее. Из раны тут же заструилась густая кровь. Глаза рогатого закатились, а язык, на котором оставались злосчастные желуди, выпал наружу. Послышался последний вздох, а за ним – тяжелый и долгий выдох. Душа животного, вместе с паром из пасти упорхнула в неведомые дали. Удостоверившись, что добыча испустила дух, Марков поднялся с колен, сплюнул себе под ноги и потер слипающиеся от недосыпа глаза. Проморгавшись, охотник посмотрел на тушу, мученически раскинувшуюся на снегу. Оленья лоснящаяся шкура легонько колыхалась в такт морозному ветру, дующему Маркову в спину. Зверь грациозно раскинулся на снегу во всю длину тела, вытянув мощные задние лапы с копытами, способными пробить человеческий череп, лихо выбив наружу погрязший в пороках мозг. Одна половина морды, отяжелев, вынужденно утонула в снегу. Правый глаз, впустивший в себя смерть, оставался на поверхности. Несмотря на широко распоротое горло и выпавший наружу язык, зверь еще выглядел красивым и живым. Охотник обреченно вздохнул, когда убедился, что животное было совсем юным. Не такого финала ожидал молчаливый охотник. Небольшие рожки едва начали ветвиться. Оленю едва перевалило за две зимы. Когда человек в предвкушении наживы натягивал тетиву, он почти не видел добычу в полутьме, хоть и выслеживал рогатого пару ночей. И только стрела со свистом улетела прочь, Марков тут же зацепился взглядом за рога оленя, которые едва проклюнулись, и пожалел, что пустил смертельный снаряд. Охотник опечалился, ибо рога – истинная цель изнурительной охоты, которую Марков страсть как не любил. Но зверолов пересилил себя и вновь вышел на утомительную тропу промысла, ради будущего благополучия. Но несмотря на то что добыча зверя – это единственный его заработок, в последнее время Маркову становилось все сложнее брать в руки лук.

Обида и тревога не отпускали охотника. Окровавленная шкура оленя насильно приковала взгляд Маркова. Он с отчаянием повторял одно и то же действие, словно надеясь, что рога зверя вырастут в один миг. Следопыт медленно скользил по туше глазами, поднимаясь выше, пока не касался взглядом оленьей головы, а потом резко прижимал подбородок к груди, чувствуя обиду. Волнение нарастало – спина покрывалась испариной, а полушубок, с накинутым сверху белым сукном, который прежде еле согревал, стал нестерпимо жарким.

Хреновы рога. Черт!

Охотника вообще не волновало, что шкура и мясо – справедливая награда за долгое выслеживание добычи. Марков был неспокоен – убийство гордого, но глуповатого животного не принесло ни радости, ни умиротворения. Мясо и шкура, конечно, очень важны – особенно в намечающуюся голодуху – однако каждый охотник знает не только, где сидят отморозки в лесу, но еще, что самое ценное в оленях – это рога. Крепкие и ветвистые костяные ветки, растущие на головах косматых животных, могут обеспечить везучего охотника марками на целую зиму. Маркову становилось вдвойне обидней, ибо он выслеживал зверя три ночи, лишая себя тепла и уюта, вставая в непомерную рань и утопая в непролазных стозимних сугробах. Во имя вожделенных рогов.

Хера с два я пойду теперь валить зверя.

А оленей в лесу не осталось, ибо последние зимы выдались крайне холодными. Для охотников, что страшились задерживаться в Хмуром на ночь, рогатый превратился в легенду. Все считали, что мистическое животное невозможно поймать. Звероловы оправдывали отсутствие охотничьего азарта глупыми байками, словно старухи на лавочках перед избами. Здоровые мужики, у которых, казалось бы, работа должна спориться, на полном серьезе говорили, что убить оленя значит потревожить лесной дух. А где разъяренный бес, там все людские напасти – вьюги, морозы. Марков ненавидел тупость местных и чихал на боязливые бредни. Мужик хотел заработать побольше, а молодой олень – последний трофей из крупной дичи за долгое время. Не волками же торговать в самом деле! Но, похоже, звери, охраняемые духами, обидели собственного защитника, ибо голодная напасть перекинулась от суеверных двуногих к ним самим. Запасы еды быстро кончались, и лесные обитатели ушли на юг. Лес опустел настолько, что можно спокойно ходить без оружия, не опасаясь обезумевшей стаи волков или ревущего медведя. Такие путешествия были цикличны – Марков часто наблюдал исходы животных, ведомых потаенными чувствами. И как бы Марков ни пытался угадывать, каждое новое переселение заставало Речное врасплох. Конечно, звери вернутся, но когда они вновь посетят северную часть Хмурого? Никто не знал ответа. Но даже с этим можно мириться, ибо беда таилась в другом, независимом от леса обстоятельстве. Торговля в деревне встала, не было оборота товаров, и люди уже вовсю подумывали о намечающемся голоде. Обозчики из Шахт перестали посещать Речное, но люди надеялись на их возвращение, так же, как и звероловы грезили о зверях, что пустятся в обратный путь. Поэтому Марков испытал дикий азарт, наткнувшись в лесу на свежий олений след. Он чувствовал, что удача на его стороне. Он взял лук, оперил стрелы и приготовился к вылазке в Хмурый, предвкушая, как марки наполнят опустевшие карманы, если не сразу, то через некоторое время. Обозчики всегда возвращаются на север, как и лесные обитатели.

Чем больше Марков думал о юном олене, тем сильнее становилось обидно за промашку. Рогатого очень трудно поймать, ибо тварь чувствует охотника с другого конца леса. Соревноваться с оленями в смекалке – себя не уважать. Поэтому Марков подложил под толщу рыхлого снега несколько десятков желудей – крайне редкий товар, что должен многократно окупиться. Природой заложено: желуди для оленя – что женщина с зубами для мужчины. Митрич, единственный друг Маркова в Речном, никак не мог поверить, что странное лакомство поможет добыть неуловимое создание. Охотник плевал на смешки несмышленого мужика, который всю жизнь только и делал, что рубил деревья. Зверолов помнил заветы одного старика из далекого прошлого, говорившего о страсти оленей к странным по форме плодам, и не прогадал. Человек, что когда-то спас мальчика по имени Миша, был необычайно мудр, и Марков по сей день вспомнил наставления Учителя, сгинувшего в далеком прошлом.

Марков вздохнул и попытался приободрить себя. Если торгаши все же развернут в Речном ярмарку, то оленину можно выгодно продать, если нет – мяса семье хватит надолго. А шкура, которая без труда обрабатывается, пойдет на обувь, сумку или даже шубу Юле, супруге Маркова. В любом случае добыча оленя – удача неописуемая, приносящая баснословный заработок. Но трудно было отделаться от навязчивых мыслей, особенно если они направлены на самого себя. Охотник продолжал точить душу, повторяя одну и ту же мысль – рога, и точка. Непокорное упрямство и недовольство результатом делали темное дело – они все глубже погружали охотника в пучину самоугнетения. Он упивался им, ощущая, как едкие мысли перетекали в мозгу, будто едкая сивуха, булькающая в грязной бутылке. И стоило какой-то думе разгореться, как пожар угнетения тут же вспыхивал в голове, словно набитой не липкими мозгами, а сухой берестой. Пламя бесконтрольно перекидывалось на прочие участки сознания, заставляя память белеть от накала. Марков не мог справиться с собой – поток мучительных мыслей впивался в череп, мелькая перед глазами событиями из давно ушедшего прошлого, которое окончилось не так, как он планировал. Печальная череда взлетов и болезненных падений привела охотника к разбитому корыту. Марков прожил в Речном десять зим и на собственной шкуре ощутил, насколько бытие не подвластно воле человека. Да, был однажды проблеск в глазах, когда охотник думал, что судьба – это наивная молодушка, легко покорная несерьезному напору. Сейчас наивные мысли давно выветрились из поседевшей головы. Марков хотел что-то сделать, поменять, но… Время пролетело слишком быстро. Жизнь выдернула его из круговорота лихих событий, теперь он растерял прыть, утратил свободу и волю. Словно ураган, бытие пронеслось над головой Маркова, сорвало с места и швырнуло на задворки Студеных, проклятых лютым дыханием Потрясения. Был он готов к такому раскладу? Разумеется нет! Марков один из тех дуралеев, кто думал, что вьюгу можно предсказать, послушав полоумного старца, толкующего о приметах. По молодости жизнь казалась зверолову лестницей, преодолеть которую легче, чем кидаться снегом в окружающих. Но по истечении лет лестница превратилась в закольцованную дорогу. Иногда, бредя по ней как глупое животное, можно приметить маленькую тропинку, но… Вдруг она приведет к новому кольцу, и станет еще уже?

Небольшая деревня, выросшая посреди Хмурого, – маленький мирок, ставший, вероятно, последним пристанищем для заблудшей души. Марков родился далеко за пределами Речного и явился в столь тихую деревеньку на самой окраине Студеных земель ровно десять зим назад. Сюда не забредали ни красные, ни белые, а местные никогда не слыхивали о баталиях и крови, пролитой во имя идей непримиримымых и упрямых баранов, водрузившими на рога разномастные стяги. Марков бежал от судьбы, и единственное место, где бы он мог спокойно прожить остаток своих пустых дней, оказалось далеко на севере, на правом берегу безымянной реки. Тут, как и в любом подобном поселке, все друг друга знали и старались жить по-добрососедски. Каждый занимался делом по душе: кто-то удил рыбу или охотился, иные строили теплицы и выращивали овощи, другие – разводили зверье. За размеренным мельтешением, наполнявшим быт людей, – безыдейным и скупым, время пролетало незаметно. Когда Марков попал за ворота Речного, пыл его в одночасье остыл, стремление к подвигам угасло. Охотник стал частью круговой поруки и утонул в ней. Марков понимал, как сильно успела истончиться душа, пока ее грызла беспомощность. Чувства и идеи притупились, словно лезвие ножа, которое позабыло про точильный камень по вине плохих хозяев.

Марков отмахнулся от бессилия и медленно поднялся с колен. Как бы ни хотелось проглотить душевную боль, обида все равно выжигала в сознании клеймо неудачника.

Если не удастся продать, то можно сделать украшение для дома, повесить над кроватью и… Черт подери!

Тоска держала горло мертвой хваткой, не позволяя вдохнуть полной грудью, но охотник внешне выглядел на удивление спокойно. Ни одна морщинка, ни один волосок не колыхнулся на пожухлом лице постаревшего человека. Кулаки не сжимались, ноги не отбивали истеричный ритм. Марков стоял и глядел на оленя, как хладнокровный вождь одичалого племени, на глазах у которого безжалостно принесли жертву богам, давно умершим от холода и одиночества после Потрясения. Когда на него нападало вселенское отчаяние, он будто погружался в густую чащу разума, терялся в ней, ища ответы на терзавшие вопросы. Охотник видел большое древо, слышал плач жены и громкий хруст снега под тяжелыми шагами. Со стороны же всепоглощающая тоска выглядела так: Марков смиренно ложился в кровать и старался ровно дышать, обреченно обратив взор в потолок. В такие моменты он напоминал покойника на смертном одре. Однажды зверолова увидала Юлька, супруга, неожиданно зашедшая в избу. Она чуть не умерла со страху, увидев картину, напоминавшую смерть отца. И лишь обещание, данное Марковым жене, всегда возвращало охотника обратно.

Я обещал тебе, Юль. Ты… ты заставила взять слово. Я слышу твой плач. Вижу твои слезы.

Никто не знал, что на душе у молчаливого человека, появившегося в Речном как снежная буря посреди ясной погоды. Местные не пытались понять его, даже побаивались и поныне, хоть уже и прошло десять зим. Что уж говорить, даже жена, с которой Марков познакомился сразу, как оказался в Речном, многого не ведала о супруге, что повесил на сердце тяжелый амбарный замок, а ключ нарочно выкинул где-то в Хмуром. И сколько бы Юлия ни пыталась выудить из пришельца хоть что-то о его прежней жизни, Марков учтиво намекал – это не ее дело. Минувшее лучше не ворошить, мало ли кто там прячется. Каждый ночь, лежа в постели, Юля слушала тихое дыхание мужа, пытаясь прочесть его мысли. Она чувствовала терзания Маркова, но ничем не могла помочь. Немногословие мужа ранило сильней супружеской ругани. И за время, что они жили вместе, Марков становился все молчаливей и угрюмей, пряча в потаенных уголках изодранного сознания опасные загадки. За его спиной часто шептались, но Марков плевал на россказни местных, а Юля делала вид, что не слышит боязливых шушуканий. Конечно, девушку обижали слухи, ведь Речное – место, где она родилась и выросла, негласно ополчилось против ее избранника. Тем не менее она любила Маркова и надеялась, что рано или поздно он поймет свою ошибку и перестанет заставлять жену страдать. Она видела, как человек, который ее привлек и влюбил в себя, медленно, но верно умирал. Юлька страшилась, ибо не могла представить себе жизни без близкого. Да, Марков появился вовремя – именно когда Юлькин отец испустил дух. Поэтому девушка отчаянно страшилась потерять мужа. Она не хотела оставаться одна, но любящее женское сердце чувствовало приближающуюся беду. Иногда Юля думала, что совершила ошибку по отношению к статному мужчине с голубыми глазами, но все равно прощала его. И чем больше женщина переживала за Маркова, тем сильней погружалась в его подавленность, ставшую частью их совместной жизни. И это замечали окружающие, падкие на людские слабости.

Марков так и не смог найти себе приятелей. Из всей деревни, население которой перевалило за пятьсот человек, он общался лишь с Юлькой и Митричем, но в последнее время и лесоруб отдалился от Маркова, увлекшись игрой в смутьяна. Исчезновение обозчиков помогло старому пройдохе набрать авторитет, хоть мужик и не старался нажиться на беде. Митрич без задней мысли продолжал заниматься привычным делом, которое раньше не приносило большого дохода. Но как только поставки угля прекратились, Митрич быстро наладил доставку дров в остывающие дома односельчан. Под началом старика трудилось несколько тунеядцев, на которых все уже давно махнули рукой. Обленившийся народ не мог поверить, что их недюжинная сила и дружный нрав – все-таки собутыльники умеют находить общий язык – помогли Речному не загнуться под натиском сильных вьюг, будто ждавших, пока люди исчерпают последние запасы черного топлива. Митрич поставил вал леса на небывалую высоту – мужики рубили деревья так, что щепки летели со свистом, а потом, завывая песни на всю округу, за денежку разносили бревна страждущим и замерзающим. Народ, обделенный углем из Шахт, хоть и обеднел, но от старых привычек избавляться не желал. Уголь стоил дешево, но и Митрич цену, оказывается, не ломил – поэтому никто не побежал самостоятельно заготавливать дрова, а Бобриха, глава деревни, чей небывалый авторитет держался на налаженной торговле с Шахтами, за странную нерешительность стала терять уважение. Пользуясь напряженной обстановкой, старик не раз пытался втянуть Маркова в сомнительные дела. У Юльки подруг тоже не осталось – некогда веселые девчонки поголовно повыходили замуж за обозчиков и уехали в Шахты. Некоторые спились, иные вздернулись, не смирившись с тем, что никогда не смогут родить. Да, получилась неприятная картина, ведь бедная девушка стала заложницей человека, которого не хотела терять. По ночам, плача в подушку и захлебываясь слезами, она говорила Маркову, что не раз пыталась вообразить иную жизнь – такую, в которой Марков никогда в Речном не появлялся. Но исповедь длилась недолго, и Юлька, озвучив тайные мысли, тут же в слезах просила у мужа прощения за правду.

Марков потряс головой, дабы избавиться от бесконечного потока липких мыслей. Охотник уткнулся взглядом в оленя, чье тело успело окоченеть на морозе. Нужно спешить, подумал он, и погрузить животное на сани, что остались в шагах семистах от места убийства. Время разогналось не на шутку, и если не поторопиться, то ночная вьюга непременно застанет Маркова на пути до Речного. Но несмотря на опасения, он находил повод для печали и нарочно оттягивал унылую погрузку до последнего. Назло морозу и приближающейся ночи, охотник снял варежку и достал из полушубка пачку папирос. Отворив мятую упаковку «Победа» , приятно хрустящую под мозолистыми пальцами, человек вытряхнул на ладонь белую гильзу и блаженно коснулся ее ноздрей. Табак пах отвратительно, но, ощущая невыразимую сладость долгожданной сигареты, Марков скорей сжал бумажный сверток зубами, чиркнул спичкой о коробок и высек слабый огонек, испуганно дрожавший на ледяном воздухе. Но пламя быстро осмелело, увидев перед собой слабака, и накинулось на бумагу, словно жадная псина на кость. Трухлявый табак, больше напоминавший деревянную стружку, мигом воспламенился. Марков медленно и с наслаждением затянулся, выпустив сизый дым через рот. Огонек комфортно чувствовал себя на папиросе и резво играл всеми оттенками красного. Позволив впустить в легкие морозный воздух, смешанный с горьким дымом, Марков почувствовал, как по телу пробежала вереница мурашек, а голова мигом закружилась. Приятное ощущение.

Покончив с папироской (к слову, пачка стоила почти пятьдесят марок – небывалая роскошь, но иногда охотник давал себе слабину), Марков выкинул окурок на землю и посмотрел на мертвого оленя. Глаз покрылся ледяной коркой. Надев теплые варежки и пошевелив пальцами, Марков почувствовал, как по обледеневшим рукам заструилась загустевшая кровь. Посмотрев на хмурое небо, он отправился за санями. Пока охотник перебирал ногами по снегу, перед глазами то и дело всплывал вид покойного животного. Образ добычи, отпечатанный в зрачках, напомнил Маркову о прошлой жизни. Он уловил едва различимую нотку ностальгии и мысленно ухватился за нее, немного сощурившись. Марков не ожидал странного явления, что озарило прокисший мозг. То ли запах крови возбудил в охотнике воспоминания о днях минувших, то ли вид распоротого горла воспламенил в душе картины прошлого. Марков побоялся упустить крошечную прорезь во времени, в которую мог заглянуть одним глазом. Вспоминая былые годы, он резко остановился и передернулся, будто белки на деревьях вылили на охотника ушат ледяной воды. Марков захлопнул глаза, и перед мысленным взором закружились линии, что сложились в черты лиц и события, которые в некогда тянулись бесконечно, а теперь, кажется, проносились мгновенно. Он, стоявший словно ледяная статуя, погрузился в прежнюю жизнь, стараясь припомнить, когда он перестал быть Марковым. Охотник открыл глаза, но увидел лишь чащу, которая напоминала ему о каких-то первобытных страхах, затесавшихся среди черных крон. Вновь смежив веки, Марков погрузился в созерцание картин, засевших глубоко в сознании и пропитанных с одной стороны жизнью, молодостью, азартом и победами, с другой – болью, кровью и смертью. Сразу вспомнился огонь, а потом обжигающий холод, несущий погибель. Рука, внезапно возникшая посреди ямы. Странствия, жажда приключений, мертвые люди и полуживые порождения. Правда, которую никак не принять. Одиночество. Новая страница. Вкус и запах пороха, кровь, лучи, железные голоса, красный и белый цвет. Новые лица и снова лучи, порох, смерть, кровь. Белый, красный. Взлеты, падения, смех и слезы. Шепот, крик, радость и тоска. Последний бой, крики, кровь, падение, вонь, свет. Скитания. Белый налился кровью и стал красным. Бег, страх, снова кровь, предательство. Забвение.

И наконец олень…

Марков открыл глаза. Перед ним раскинулся прежний Хмурый лес – тихий и угрюмый.

Что это было?

Вопрос всплыл в голове так же резко, как и воспоминания, больше походившие на видения полоумной матери Маркова. Картины проносилось слишком быстро – охотник будто смотрел черно-белый кинофильм с середины, не вникая, ибо начало пропущено, а финал уже неинтересен. Он подумал, что сходит с ума, потому что множество раз видел, как замерзающие люди начинали грезить о несусветных вещах, чуждых сему миру. Где-то в лесу залаяла собака, и Марков окончательно очнулся от помешательства.

Сколько я простоял?

Отринув наваждение, Марков устремился к одиноко стоящим саням. Дойдя до них, он запряг себя в вожжи и поплелся назад. Сани весили немало, а уж с тяжелым оленем транспорт окажется просто неподъемным. Марков не желал делить добычу с тунеядцами, что величали себя охотниками, поэтому пошел в лес один. Даже Митрича звать не желалось, хотя крепкие руки дровосека здорово бы помогли дотащить оленя до поселка. Дойдя до дичи, Марков остановился, утер пот со лба и принялся потрошить тушу. Грязное дело зверолов творил быстро, с равнодушным взглядом и без отвращения. Покончив с разделкой, Марков, едва не надорвав спину, погрузил добычу на сани. Средство передвижения, что помог соорудить безносый кузнец Пронько, было довольно длинным – в самый раз для оленя. А еще сани не вязли в снегу благодаря широким полозьям, поэтому на них можно перевозить тяжелые предметы при наименьшей затрате сил. Сани имели небольшие бортики и рукоятки, к которым Марков привязал оленя кожаными лентами, дабы он не свалился обратно в снег.

Обхватив вожжи, закрепившиеся у основания транспорта, Марков надавил своим телом, и сани нехотя последовали за охотником. Предстояла самая тяжелая часть пути. Ветер дул навстречу движению, но повязка, закрывающая лицо, немного спасала положение. Лес был не очень густым, поэтому ветер любил тут свирепствовать. Шел зверолов с трудом, но терпеливо. Чаща за три дня уже успела поднадоесть, поэтому Марков старался смотреть себе под ноги, чтобы меньше думать об опостылевших деревьях. Тяжкий путь то и дело прерывался – Марков часто падал ничком в непролазные снежные ловушки, но все равно хладнокровно поднимался вновь. Обида от упущенной выгоды немного остыла – теперь мысли устремились в иное русло. Обычно его голова всегда была занята всевозможными размышлениями, но сейчас, когда перед охотником зиял лишь монотонный туннель из древесных великанов, Марков думал о доме, воображал, как его одарят слабой улыбкой и вымученным поцелуем. На столе будет разогретый в печи ужин да вилка с ложкой. Охотник переоденется, подкинет в остывающую печь немного дров, умоется, усядется за стол, медленно прожует пресноватую пищу, глядя в тарелку, а Юлька будет тихо говорить о том, что сегодня кто-то отморозил палец, а Пыра с Сифой опять подрались в столовке Бобрихи. Охотник будет долго есть, а Юльке вновь покажется, что уставший муж уснул (или, боже упаси, умер). Она робким голосом уточнит, в сознании ли супруг, а тот медленно кивнет в ответ. Жена с облегчением продолжит говорить, и Марков, может, позволит себе улыбнуться на нелепые новости в пересказе Юли, а та жадно вцепиться глазами в едва примечательные движения потрескавшихся губ и от радости начнет говорить еще больше. Внимание мужа будоражило ее сильней мыслей о ночных соитиях, коих не хватало обоим. Потом уставший скиталец пойдет спать, а наутро разберется с тушей.

Вспомнив про добычу, Марков остановился, обернулся и глянул на оленя. Глаз охотник не видел: голова зверя смотрела куда-то в сторону.

Наверное, мы с тобой одной крови.

Покойная тварь напоминала Маркова не мордой и копытами, а тем, что некогда скрывалось под толстой шкурой, но сейчас неумолимо упорхнуло в неведомые дали. Олени – гордые, упрямые, свободолюбивые животные. Видимо, своенравие и сгубило молодого, раз он остался в лесу, хотя его сородичи в поисках лучшей жизни умотали на юг. Марков сам когда-то был таким. Молодость бурлила в нем, а гордость шипела пеной у рта. Он бился не ради целей, что озвучивали хриплые глашатаи. Слова «свобода», «правда», «счастье» были ему чужды – юноша тогда даже не думал об их смысле, пока не лишился всего. В лучшие годы Марков шел наперекор судьбе, выбивал зубы любому, кто был против его мнения. Танец на костях, засыпанных метровым слоем ружейного пороха, – вот как можно описать игру, в которой Марков ставил на кон абсолютно все. Опасность быть убитым подстерегала на каждом углу, но Марков смеялся смерти в лицо, не боясь мести или лихой пули. Сколько раз он был на волоске от гибели, но в баталиях с гневливой старухой, вооруженной косой, охотник всегда выходил победителем. Марков не обременял себя мыслями, как и олень. Оба были рабами собственной безрассудности. В итоге бывший офицер допустил оплошность и оказался в Речном, а олень, поддавшись искушению, лежал выпотрошенный на санях. Осознавал ли олень свою смерть? Вряд ли. Да и Марков особо не думал о забвении в бесконечной реке времени. Он следовал за рогатым – тоже умирал, но несколько иначе. Преисполнившись холодного безразличия, охотник медленно растворялся в глуши северного леса.

Марков прикусил губу и попытался набрать скорости, чтобы выветрить мысли, беспощадно атаковавшие пресный разум. Расстояние до Речного медленно, но верно сокращалось. Изредка охотник делал перерывы: разводил костер из щепочек, которые находил в округе, пил хвойный напиток из потертой бутылки, что хранила тепло, и блаженно покуривал. Сегодня он дымил больше обычного, будто позабыв, что папиросы были на исходе еще до леса. После каждого выпитого глотка приятное тепло разливалось по телу. Покончив с привалом и собравшись с духом, охотник вновь запрягал себя в сани и, надрываясь, шел вперед. Каждый шаг, пройденный с тяжелой ношей за спиной, давался с трудом, но Марков продолжал идти, считая, что заслужил подобные издевательства над собой. Пока он ковылял по чаще со скоростью умирающей лошади, тьма успела вступить в свои владения. Марков прекрасно ориентировался в лесу, мрак ему был нипочем, но бесовской холод, больно кусающий через плотную одежду, трудно игнорировать. Да и шелестевшие деревья напрягали. Ветер крепчал – жди вьюги.

Нужно спешить. Больше не буду отдыхать, иначе заметет, и конец. Хм… Может, нарочно притормозить?

Внезапно на юго-западе охотник увидел густой столб дыма, устремившийся вверх и растекающийся по серому небосводу. Марков знал, что в той стороне, на левом берегу Реки, расположилось поселение Ленинское.

Видать, сильно там полыхнуло. Если не потушат, пиши пропало. Идти останется только в Лесное. Наши хрен пустят. У самих еды нет.

Охотник продолжил путь. Настроение было паршивое. Кости и мышцы ломило. Мужчину бросало то в жар, то в холод. В горле стояла тошнота, а в пустом желудке будто рассыпали гвозди. Но самое неприятное, что ощущал охотник, – это нестерпимая боль, тисками сжимающая несчастный череп, на долю которого выпало много испытаний. Марков чувствовал, как пульсировали жилы под кожей, и морщился от неведомой напасти. Зверолов уже подумал бросить сани и упасть на землю от усталости, но вдруг вдали замычала корова.

Наконец!

Покрывшееся коркой льда сердце забилось чаще, разгоняя загустевшую кровь. Чуть повеселевший Марков вышел к лесной опушке, где простирались сотни спиленных деревьев. Лес из пеньков, успевших покрыться ветками, раскинулся во всю ширь вокруг Речного, на пару сотен шагов. Так и начинался знаменитый Хмурый, которому, вполне возможно, вскоре предстоит назваться Лысый. Вообще, деревья в Хмуром по большей части были живыми, но иной раз целый участок леса выглядел зловеще – сухие столбы, хрустя ветвями, молились северным ветрам и пугали охотников, которые бежали прочь, а потом сочиняли небылицы про злых духов.

Неожиданно Марков напоролся взглядом на темную фигуру. Охотник напрягся, рука машинально потянулась к луку за спиной, но, как выяснилось, зря.

– Хоспаде… – неизвестный подал голос. – Миша, ты, что ле? Скока тебя-та здеся не видать было? Ночи три, небось, шатался! Тут столько случилось, не поверишь! А дым-то, дым видел? Грят, Ленинское в огне!

– Не сейчас, – запыхтел Марков, продолжая тянуть вожжи.

Навстречу зверолову шел Юрка, сосед. Его хибарка расположилась прямо напротив Юлькиной избы, между Сифой и Митричем. Неплохой рыбак, кстати. Конечно, больше всего ему нравилось на Реке пьянствовать, а не рыбу удить. Но даже приходя обратно вусмерть бухим, Юрка приносил приличный улов сварливой матушке, что вечно изводила сына за бобыльство. С матерью он почти не говорил, но вне дома болтливости ему было не занимать. Марков молил безвестных богов, чтобы ходячая облысевшая трещотка не закрутилась в надоедливом танце разговора. Охотник тихо поздоровался с соседом, надеясь, что Юрка пройдет мимо, ибо рыболов до хрипоты в горле сетовал, что мамка не так заштопала отцовский невод и вся рыба разбежалась прочь.

– Ты хоть это… Свисти, что ле, покуда идешь по лесу. Едрить, испугал меня до усрачки! А я опять потерял псину проклятую. Удрал, блохастый. Не видал?

– Днем кто-то выл в лесу. Вроде не волк. Твой?

– Не, вечером сбежал.

– Ладно. Бывай, Юрец, – Марков махнул рыболову рукой и пополз вниз по склону.

– Давай… Го-оодь! Миша! А че это у тебя такое? Диво! Олень?! – плешивый прихлопнул в ладоши. – Самый олень! Тю! Говорили же, что тут олень бродит! – он взмахнул руками, и Марков понял, что еще пару слов, и Юрку будет не остановить. – Ну, Марков, ну сукин сын! Ты…

– А как пес сбегает у тебя постоянно?

– Да в щель пролазит, которая рядом с нашим забором. Я постоянно эту дырень латаю, а эта сволочь ее ломает. Тут Карабин увидел меня, прогнал, мудак усатый. А у меня псина, знаешь ле, убегает! Всем похрен!

Марков хмыкнул и пошел дальше, а Юра позади громко звал: «Клык! Клы-ы-ык!» Его зов с каждым шагом становился все дальше, а значит, охотник приближался к Речному. Можно было выдохнуть, ведь скоро покажутся огни на воротах, а за ними – теплый кров и уставшая жена. Издали Речное казалось таким спокойным, но даже оплот тишины и умиротворения мог в одночасье превратиться в кошмар наяву. Уста Митрича много ведали о взлете и падении пяти поселений – отголоска старой партии, о существовании которой могли поведать лишь пыльные книги на полках захудалых изб да маразматические воспоминания дряхлых стариков, потерявшихся в глубинах фантазий. Бывший партиец Иванн, прадед Юльки, оставил некогда богатый город и основал с товарищами на двух противоположных берегах Реки пять деревень. На левом – Ленинское и Лесное, на правом – Речное, Новое и Прибрежное. Управлялись поселения единым собранием, прозванным Союзом Пяти Деревень. Деревни активно друг с другом торговали, ширились и копили природные богатства: пушнину, древесину, мясо, рыбу. Но люди не всегда жили сыто. Как-то раз одна зима выдалась жутко холодной, что вызвало сильный голод в деревнях – в те годы погибла семья Митрича – но по воле случая на север пришли обозчики, что помогли пережить тяжелые времена. Однако Союз Пяти, когда его обнаружили Шахты, начал разваливаться, в ход пошли заискивания с торгашами, охота за марками, что в итоге привело к войне. Дело в том, что Шахты часто посещали левый берег, а для переправы на правый приходилось тратить очень много сил. Шпиль, дед Юльки и на тот момент глава Речного, на общих собраниях не раз просил объединить усилия, дабы построить мост через Реку, но левые отказались, не желая видеть в соседях конкурента. Глава Речного был оскорблен не только равнодушием Шахт к проблеме, но и вечными посягательствами на промысловые участки Речного выше по течению, где хорошо ловилась рыба. Бывшие товарищи заставили прибрежье сетями, глушили водных обитателей взрывчаткой, которую продавали обозчики. Левый берег, что славился лесными угодьями, хотел забрать и ловлю рыбы, и охоту. Глава Речного решил действовать радикально. Шпиль взял в плен рыбаков из Ленинского и проезжавших случайных обозчиков, после началась стремительная как ночная вьюга Война Пяти Деревень. В итоге Новое и Прибрежное лежали в руинах, а Речное едва устояло перед ватагой хорошо вооруженных бойцов с левого берега. Никто не скрывал, что Шахты вмешивались в бои – посылали солдат и оружие, с целью навязать условия перемирия. Как бы то ни было, правые оказались повержены. Ленинское и Лесное потребовали казни Шпиля, но им выдали только его бездыханное тело. Шахты, выступая третьей стороной в переговорах, одним из условий постройки моста и продолжения торговли под страхом блокады запретили натуральный обмен между деревнями. Союз Пяти оказался не у дел, но в истерзанное осадой Речное, полное беженцев из разрушенных поселков, рекой хлынули необходимые товары.

Пройдя немного, охотник увидел освещенные ворота, которые были чуть выше его роста. А за воротами мирно спали люди, спрятавшись в деревянных избах. Едва охотник пересечет черту поселения, как окажется под невидимым куполом спокойствия, что оберегал людей от посторонних мыслей о крови, пролитой на северной земле. Марков никогда не считал поселок своим новым домом, но сейчас был рад оказаться под защитой крепких стен, возведенных в незапамятные времена.

Пара десятков шагов, и вот зверолов приблизился к укреплению.

Сейчас начнется…

– Стой! – послышался крик откуда-то из темноты. – Кто идет?

Как обычно, меня заметили у самых ворот. Как Карабин их ставит на караул, если они дальше носа не видят?

– Федя, я это. Отворяй, устал очень, – Марков нервно выдавил из себя хриплые слова.

– О, Миша, – голос стал намного дружелюбней, – мы думали, ты сдох в лесу. Поймал кого-нибудь?

– Открывай, Федь.

– Ясен пень, счас открою! – с этими словами Федя удалился. – Ты Юрку видел? Дурак опять бухой выполз искать свою псину.

Марков промолчал. Он не хотел более говорить – свинцовые ноги отнимали последние крупицы сил. Марков хотел поскорей промотать унылые моменты до прихода домой. Мысли его наполнились низменными фантазиями – зверолов мечтал лишь о кровати да сытом брюхе. Ворота захрустели и медленно распахнулись – Маркову пришлось немного отойти в сторону, чтобы его не задели вместе с добычей. Ворота чуть раскрылись, и из мрака показалось двое людей, что изо всех сил толкали бревенчатые створки. Один из них – Бубел, а второго Марков не сразу узнал. Дождавшись, пока освободится путь, Марков, словно каторжник из совкового лагеря, потащил добычу в глубь сонного поселения

– Вот это цаца! – Бубел присвистнул. – Я проиграл, Мишань. Завтра с меня марки. Такую байду тащить по лесу. Во силы-то!

Может, отобью рога. Сколько он там мне хотел дать? Тысячу? Смешно.

– Я забыл про спор, – сухо ответил Марков. – Оставь себе, а то будешь всю жизнь рассчитываться.

Бубел усмехнулся. Конечно, он не собирался ничего отдавать – у кого нынче деньги есть, тем более у нищего караульного? Мужикам хотелось поболтать, но Марков растворился в темноте, не проронив ни слова. Завтра начнется новый виток унылого круга жизни, и Маркову нужно успеть набраться сил, чтобы пережить еще один тоскливый до безобразия день.

Глава вторая

Марков спал плохо. Накопившаяся усталость должна была сморить, как крепкая сивуха, но охотник всю ночь дремал урывками и много возился, не в силах провалиться в глубокий сон. Он старался шевелиться тихо, чтобы не тревожить супругу, однако телодвижения, совершаемые в пылу мучительной бессонницы, вновь и вновь возвращали Юлию из мира грез обратно в потную постель. Темнота казалось вечной, и когда во дворах захрипели петухи, Юля, перекрестившись, выскочила из-под одеяла и устремилась прочь, в долгожданную прохладу не топленной избы. Семейное ложе опустело, и Марков почувствовал неимоверное облегчение. Конечно, плохо так думать про жену, но охотник был готов на любые подлости, лишь бы поспать в одиночестве. Разумеется, после такой ночи Юля не выспалась, но она нашла в себе силы простить охотника за мучительное состояние. Она с теплотой обернулась к Маркову, в надежде, что муж смотрит вдогонку понимающим взглядом. Только чуда не случилось – супруг лежал с полуоткрытым ртом и тяжело дышал носом. Пожелтевшее одеяло оголило грудь, усеянную отвратительными розовыми шрамами. Жена печально вздохнула, надела холодные вязаные тапочки и отправилась к шкафу. За ней вереницей потянулись следы на пыльном полу. Юля сняла износившуюся ночнушку, и тут случайно коснулась взглядом зеркала. Она предстала в отражении совершенно нагой – лишь мурашки покрывали ее атласное тело. Нахмурившись, Юля осмотрела плавные изгибы бедер, талии и груди, искренне возмутившись, что Марков перестал ее желать. Их постельная жизнь уже давным-давно закончилась, и Юля не понимала, что же мешало мужу крепко взять жену за волосы и, воспользовавшись женской беспомощностью, овладеть в постели, под свист сурового северного ветра на улице. Молодая особа вертелась как волчок, разглядывая стройное тело, способное взбудоражить любого мужчину, трогала груди, круглые и подтянутые. Затем Юля повернулась к зеркалу спиной и слегка оттопырила бедра. Вдоволь насмотревшись, девчонка игриво юркнула в темно-синий сарафан и тут же преобразилась в кроткую женщину, которой неведомы развратные желания. Расчесав темно-русые пряди, жена Маркова заплела гриву в хвост и вновь подошла к зеркалу. Несмотря на затяжную печаль, лицо Юли сияло и дышало красотой, хотя года скоро перевалят за третий десяток.

– Эх… – выдохнула жена охотника, и на восхитительных синих глазах проступили слезы, полные горькой обиды.

Юлия часто вспоминала историю их с Марковым знакомства и каждый раз считала роковую встречу знаком судьбы. Однако… что-то пошло не так. Раньше она чувствовала себя независимой и гордой. До знакомства с мужем Юля слыла эгоисткой и наглой особой. Никто не мог унять ее вольный нрав, даже Прокопий, отец, даривший дочке бесконечную заботу и любовь. Может, юношеское безразличие было навеяно поведением матери, что сгинула после рождения малышки где-то в пьяных Шахтах. Отец, как мог, старался за двоих родителей, но не всегда ему удавалось достучаться до пылкого сердца дочери. Папа Юли работал врачом и был внуком Иванна – человека, некогда основавшего Речное. В благодарность жители возвели родоначальнику памятник изо льда на рыночной площади, а про дебошира Шпиля все забыли, даже сын. По рассказам, прадедушка слыл великим человеком, бывшим партийцем, знавшем толк в грамотном управлении. Его внук Прокопий был личностью не менее выдающейся. Не жалея сил, он голову положил за здравие односельчан и счастье маленькой Юли. И все бы хорошо, если б не вечные капризы требовательного ребенка, что не хотел мириться с уготованной ему судьбой. Прокопий видел в Юле приемника и много сил тратил на обучение кровинушки искусству врачевания, но девчонка лишь нос воротила от наставлений. Обозчики успели промыть дурехе голову рассказами о красивой жизни в Шахтах, где деньги сыпались с неба вместе с гарью. И плевать на судьбу бестолковой матери! Шахты были небезопасным местом, но девушку это не смущало, ибо душа томилась в маленькой деревушке. Девочке хотелось чего-то большего, интересного, веселого и даже опасного. Поэтому все наставления отца влетели в одно прекрасное ушко и вылетели из другого, не задерживаясь в ветреной девичьей голове.

Будучи повзрослевшей девушкой семнадцати зим, Юля решилась на поступок, за который всю оставшуюся жизнь себя корила. Собрав вещи и дождавшись, пока отец уйдет на работу, вместе с обозчиками она отправилась прямиком в Шахты. Несколько суток в дороге, пара нелепых приставаний озабоченных торгашей, которые тут же получили по наглым рожам, и вот девушка попала в Углеград. Конечно, Юля была ошарашена. Жизнь бурлила, люди толпами бродили по улицам, веселые заведения вокруг, манящие огнями, – и все это за высокими стенами большого города. Такого чуда будущая жена Маркова отродясь не видывала. Пьянящая свобода вскружила Юле голову не на шутку. Она тратила деньги, пила и веселилась с людьми, которых никогда больше не увидит. Такая жизнь молодую особу более чем устраивала. Но ее история показательно походила на сотни других рассказов о грезах и мечтах в большом городе. Пелена лжи спала довольно быстро. Деньги мигом испарились, не выдержав трат. Шахтам не нужны были амбиции и мечты – воспользовавшись этими словами как паролем, ты рискуешь никогда отсюда не выбраться. Чертов город, пропахший углем и похотью, требовал от Юли лишь одного – ее непорочного тела. Углеград желал бросить юную красавицу в огромный копошащийся клубок уставших от работы мужчин, чтобы они сполна насладились пышногрудой невинностью. Твари были готовы пойти на все, лишь бы высосать младой дух до изнеможения и выплюнуть на обочину оставшуюся после унижения кожицу. Грязь, нечистоты, болезни – вот истинное лицо Шахт… Романтический образ, который вспыхнул в Юлиной голове после разговоров с обозчиками, навеки потух вместе с мечтами о жизни в славе и достатке.

Но несмотря на удары судьбы, Юлия не сдалась и не пошла по проторенной дорожке в публичный дом. Не стала торговать веществами. Не воровала уголь. Собрались и, на гроши, что остались после кутежа, сняла крошечную комнату в небольшом кирпичном доме с осыпающимся фасадом, где текла крыша, а по полу бегали мыши. Гордость уберегла девушку от унизительного образа жизни, и ей повезло устроиться в кабак в качестве разносчицы, а не блудницы. Юлька подавала выпивку, еду и закуски по двенадцать часов в день. Хозяина заведения она никогда не видела. Грубая старшая, следившая за заведением, как-то сказала, что он не просыхает и спускает все деньги в подвальном казино. Кабак, прозванный «На углу», часто посещали торгаши, жившие в Чреве, наемники и ремесленники. Были люди вменяемые, но иногда заходили конченые уроды, встреча с которыми выбивала Юльку из колеи. Работа буквально высасывала из Юли жизнь. Приходя в комнату, она падала ничком на прогнившую деревянную кровать и засыпала мертвецким сном. Потом пробуждалась поутру, плакала и с опухшими глазами плелась обратно в кабак. Путь девушки пролегал мимо высокой стены, окружавшей Клоаку, – район, куда не заходили даже самые авторитетные кланы, так как боялись беспредела местных. Клоакой родители пугали непослушных детей, и те быстро становились покладистыми. В народе будто соревновались, кто сильнее напугает собственного ребенка невообразимыми ужасами малознакомого района. Конечно, большинство россказней были надуманными, но Клоака все равно слыла опасным местом. Жили там отморозки – существа, что раньше являлись людьми, но после непонятного рока потеряли человеческий облик вместе с моралью и благоразумием. Никто не знал, почему бедолаги превращаются в отморозков, но, говорят, что до Потрясения такого не было. Отморозки же походили на обмороженные трупы. Они медленно передвигались, невнятно бормотали проклятия, а иной раз могли даже напасть на тебя, если ты вдруг чем-то не угодишь им. Никто не знал, что происходит в голове у отвратительных тварей, и Юлька боялась отморозков больше всего на свете. Иногда нелюди забредали в бар, и Юльке, разумеется, нужно было их обслуживать. Вблизи она не раз видела их гнилые лица, прозрачную кожу и красные глаза, презрительно смотревшие на мир вокруг. Однажды Юльку захватил в свои объятия один мерзкий гад и прижал к липкой ледяной коже, а второй, такой же выродок, сидевший рядом, неожиданно вскочил, одним рывком вырвал его руку прямо из плеча и всадил в голову нож. Из этого жуткого представления девушка запомнила лишь промелькнувший перед глазами красно-синий шарф спасителя. Юлька не на шутку перепугалась и выбежала из бара, даже не поблагодарив своего спасителя.

То событие стало последней каплей. Юля решила свалить с Шахт и больше никогда не возвращаться. С боем забрав первую и единственную получку в кабак она больше не возвращалась. Девушка желала только одного ― поскорей попасть домой, но вырученных марок не хватало на поездку в один конец. Девчонка переступила через свою гордость и чуть ли не на коленях умоляла обозчиков добросить до Речного. Она верила – отец доплатит, и пыталась убедить уезжающих на север торгашей в добропорядочности родственника. Конечно, Юля чувствовала себя хуже некуда, однако иного способа вернуться домой у нее не было. Путь пешком по обозным путям чреват опасным столкновением с босяками, а обозы хорошо охранялись караульными союзами. Наконец девушке удалось уговорить молодого и пухлого торговца выделить местечко на повозке – там как раз Урпатовы не доложили угля. Уже в дороге Юля не верила счастью – ехала и плакала от нахлынувших переживаний. В тот момент она поняла, как сильно любила отца и его идеалы. Она поклялась перенять семейное дело и стать достойным лекарем. Представляла, что скоро упадет в объятия родного отца, а тот немного поворчит-поругает, но улыбнется и простит маленькую дурочку. Все станет на круги своя.

Когда девушка прибыла в Речное, ее ждала печальная весть – папа лежал в бреду с лихорадкой. Люди сказали, что он подхватил снежную хворь. Юля, как могла, выхаживала отца, не спала ночами, но любовь не могла вытащить отца из лап неизлечимой болезни. Юля корила себя за детскую глупость, которая через цепь случайных событий довела отца до гибели. Не одну ночь Юля провела рядом с кроватью Прокопия, рыдая в одеяло, что не успевало высохнуть после очередного приступа отчаяния. Юля признавалась в любви, просила прощения и умоляла папу вернуться к свету. Но болезнь не вняла просьбам кающейся дочери. Прокопий уходил в лихие дали, таял на глазах, а Юля ничего не могла поделать. Дочь говорила с папой сутки напролет, будто он был в сознании. Она не отпускала его безвольную руку и до последнего верила, что Прокопий поправиться. Судьба, разумеется, распорядилась иначе. Лекарь умер в судорогах, так и не придя в сознание. А самое печальное – отец так и не узнал, что дочурка, раскаявшись, воротилась обратно. Эта мысль убивала Юльку по сей день.

Прокопия сожгли по старой традиции Студеных земель. После смерти папы Юлька не знала, что делать. Казалось, мир рухнул. Лекарня пустовала, ведь никто не умел лечить людей, как Прокопий. Юлька заперлась дома и ревела в кислую кровать, где еще недавно лихорадил отец. Страдавшая девчонка ничего не ела, почти не пила. Жизнь сознательно покидала ее тело. Но на небесах кто-то решил, что дальше так продолжаться не должно, и ниспослал в Речное Маркова, которого случайно нашел в лесу Митрич. Лесоруб принес умирающего к дому Юльки, а та встретила незваных гостей как призрак – бледная и синяками под глазами. Но Марков, конечно, ждать не мог, ибо погибал от страшных ран, оставленных огромным зверем. Юля запаниковала и отругала лесоруба за то, что принес ей покойника. Конечно, ей стало страшно в тот момент. Еще никто не обращался к ней за помощью, а вытащить полумертвого человека с того света – задача непосильная для едва стоящей на ногах. Юля практически ничего не помнила из наставлений отца, но обуздав неуверенность будущая жена Маркова почувствовала слабую уверенность в своих силах. Юля попросила Митрича помочь ей, и они тут же дружно перенесли Маркова через улицу, в лекарню Прокопия, не обращая внимания на удивленные взгляды односельчан. Трясущаяся от ужаса Юлька и нетрезвый Митрич уложили раненого на оперстол в медпункте отца и попытались остановить кровотечение. Юлия понимала, что раны серьезные и Марков потерял много крови. Решили первым делом шиться. Живую плоть девушка никогда не штопала, лишь беличье да заячье мясо, которое Прокопий передавал ей от молодого мясника Тесака, который был неравнодушен к дочери врачевателя. Во время операции Митрич держал Маркова за плечи, подавал раскиданный впопыхах инструмент и зубами отрывал нитки от катушки. На счастье девушки, она смогла справилась со спавшимися сосудами, походившими на советскую лапшу. Дальше началась гонка со смертью, ведь незнакомцу требовалось переливание крови. Отец говорил, что подобная процедура – крайне опасная мера, ибо только господь ведает, кому повезет, а кто погибнет в мучениях. Но в случае Маркова терять было нечего – человека она не знала, а счет шел на секунды. Прокопий делал переливание пару десятков раз, и только трое умудрились после этого выжить. Сердцебиение будущего мужа становилось слабее, грудь едва колыхалась. Юлия уже собралась искать на себе вену, но Митрич воспротивился, ведь бедняжка едва стояла на ногах, и добровольно подставил собственную руку.

В итоге Юля вытянула Маркова к свету и не позволила незнакомцу умереть. Девушка не отходила от него ни на шаг, будто опасаясь, что потеряет Маркова, как отца. Она долго сидела с ним, изредка проваливалась в мучительную дрему и видела в болезненных снах ужасные вещи. Иногда ее подменял Митрич, которому надоедало дрыхнуть. Уход помогал, и вскоре Марков открыл глаза. Кровь Митрича сделала доброе дело, странник пошел на поправку. Раны затягивались, но мужчина был очень слаб, не мог говорить и ходить, а девушка не могла понять причин такого состояния незнакомца. Он будто не хотел жить, но юная врачевательница вопреки негласному протесту выхаживала неизвестного человека и немного помогала другим жителям Речного с болячками. Первые дни Марков лежал безмолвно, тупо глядя в отбеленный потолок. Юля заставляла больного есть, силой засовывая ложку ему рот, и пыталась разговорить. Потом Марков привык и даже стал просить еду сам. Смотря как мужчина крепнет, Юля начала верить в себя. Когда Марков назвал Юлю по имени, впервые за долгое время она улыбнулась. Вскоре врачевательница поняла, что дело ее жизни, как и говорил Прокопий, – помощь людям. Через пару месяцев Марков смог ходить, но ноги у него подкашивались, и тогда она просила Митрича научить Мишу передвигаться, хоть лесоруб по пьяни сам забывал, как ходить. Юлька общалась с Марковым, и он казался ей очень умным и интересным человеком, а тот говорил, что Юля – лучший лекарь на свете. Он делал ей комплименты, сухо и холодно, но они все равно грели девичью душу, будто варежки из кроличьей шкуры. По иронии судьбы первый больной стал для Юли первым и (пока) единственным мужем. Юле новая жизнь казалась сказкой, ведь она обрела долгожданный покой. Она тосковала по отцу, поэтому страх остаться одной поселился в девичьей голове навсегда. Она взяла с мужа обещание, что тот никогда не покинет свет и вернется назад, что бы то ни было.

Только вот жизнь распорядилась иначе. Марков гнил в душе, жена впитывала его тоску и не могла исправить ситуацию. Все, что ей оставалось, – терпеливо ждать, пока не явится новое Потрясение. Юлька решила сегодня не готовить завтрак. Съев, что попалось под руку, она устремилась прочь от опостылевшего дома и унылого супруга, убившего в ней страсть к жизни. Юля с шумом открыла заваленную снегом входную дверь, впустив ночной холодный воздух, и Маркова обдало ледяной прохладой. И как только комната опустела, а напряженность, созданная женой, моментально исчезла, Марков мигом заснул тяжелым сном.

Через пару часов Марков проснулся и с голодным урчанием в животе уселся за обеденный стол. От вчерашнего ужина ничего не осталось, а жена утром ничего не успела приготовить, поэтому мужчина доедал резиновое беличье мясо приготовленное ночей семь назад. К моменту пробуждения на улице успело взойти солнце. Полуденное время Марков встретил с жуткой головной болью и неописуемой слабостью в мышцах. Он ел, опершись на спинку стула, и без интереса смотрел, как пыль кружится по Юлиному дому. Единственная жилая комната в избе служила и спальней и кухней. Небольшой бревенчатый дом совсем не походил на хоромы зажиточного дохтура, и супруги вдвоем едва умещались в четырех стенах. В правом углу стояла широкая печь, поднимающаяся до потолка. Здесь Юлька и Марков готовили. Возле печи расположились полочки, на которых ютились всевозможные горшочки, тарелочки и стаканчики. По левую руку стояла кровать, где было сложно уместиться двум взрослым людям. Марков же сидел за столом в центре. Несмотря на малый размер, дом все равно казался уютным благодаря стараниям Юли, часто наводившей порядок. Но сколько бы она ни старалась, после долгой приборки в комнате оставалось много пыли, которую будто надувало ветрами Потрясения.

Покончив с запоздавшей трапезой, Марков еле встал со стула. Он занялся утренним туалетом и лениво натянул на тело шерстяные штаны и растянутую телогрейку. Сегодня невыспавшемуся зверолову кровь из носу требовалось покончить с оленем. Вчера он просто-напросто сбросил тушу в холодный подвал, ибо свежевать и разделывать добычу не было никаких сил. Перед тем как лечь в кровать, Марков дал себе слово разобраться с дичью до заката, но время неумолимо бежало вперед, а охотник переоценил свои силы. После бессонной ночи копаться в ледяном погребе страсть как не хотелось, поэтому Марков махнул рукой на обещания. Как-нибудь завтра, когда выспится. Но когда со свежеванием туши будет покончено, окажется, что в Речном нечего делать. Маркову оставалось только бухать да идти охотиться в лес. Беготня на морозе вызывала отвращение, а пьяное беспамятство вовсе не прельщало. В отличие от Митрича, охотник как мог сдерживал порывы к пьянству и прикладывался к бутылке лишь в моменты необузданной тоски. Вместо разгулья он старался по мере сил помогать по дому – чинить что-то, готовить, подметать. Однако повседневные дела ради сотрясания закисших мозгов быстро надоедали, и Марков скрипя зубами вновь уходил за дичью. Раньше его подстрекала нужда перед ярмаркой, а теперь, после неудачи с оленем и пропажи торгашей, походы в лес стали казаться адской мукой. Последний забег по сугробам Хмурого вымотал его полностью. Маркову надоел мороз еще в лесу, а за дверью стоял невыносимый дубак – он понял это по живописным узорам на стекле, сквозь которые не видно даже улицы. В доме было зябко, и Марков затопил печь.

М-да. Больше делать и нечего.

Вдруг заскучавший Марков вспомнил, что вчера Юля просила заглянуть в лекарню.

Только не сейчас. Выходить не охота. Ночью, походу, опять бушевала вьюга, аж стены тряслись.

Марков немного побродил по комнате, полежал, потом встал и подошел к шкафу, где хранились вещи, принадлежавшие Юлиной родне. Он решил выбрать книгу на вечер. За десять зим проживания в доме жены Марков успел прочесть множество письменных произведений. Помимо книг, на пыльных полках расположилась всевозможная древняя утварь: посуда, игрушки, столовые приборы. Марков любил подолгу разглядывать содержимое шкафов, иногда залезал на чердак, где всяких мелочей хранилось еще больше. Прежним владельцем занятной коллекции, разумеется, был Иванн. Марков как-то спрашивал, гордится ли Юля прадедом, видя памятник в центре поселка. Она лишь пожимала плечами, говоря, что не ощущает никакой связи между поколениями, будто он и не предок ей вовсе. Марков не понимал ее отношения к прошлому – сам он хотел когда-то узнать побольше о своих предках, но уничтожение родного гнезда и смерть родителей поставили крест на его порывах желаниях. И хоть Юлька не чувствовала единения с Иванном, увековеченным во льду, какие-то личные воспоминания последующим поколениям он оставил. Прадед, разумеется, унес в могилу сказ о Потрясении, но все же передал детям и внукам много историй о том, как жилось людям до печальных событий. Юлька, вдохновившись рассказами прадеда, которые передавались от отца к сыну, старалась чаще вспоминать прошлое и делилась мыслями с мужем. Она считала, что чем больше людей думают о минувшем, тем скорее затянутся раны после Потрясения. Юлька страстно желала очутиться в тех временах, когда не было вечной зимы. Мечтала надеть легкое платье, а не толстую шубу, прогуляться по свежему воздуху, поднять взор на чистое ясное небо, что бороздили самолеты и дирижабли, пройтись по дорогам без снега, полюбоваться на переливающиеся в свете солнца высокие здания с тысячами окон, понаблюдать за полетом машин над землей, и удивленно посмотреть, как вместе с обычными гражданами по улицам разъезжают разумные механизмы. Марков слушал грезы Прокопьевны о днях минувших, а в голове гулял ветер. Он не разделял взглядов жены, и знал, что люди не изменятся, пыли в домах не станет меньше, а земля под ногами провалится под тяжестью снегов. Чертов мир не изменить – Марков давно поставил на нем крест, однако своего мнения по щекотливому вопросу не высказывал, чтобы не расстраивать жену.

Марков осмотрел литературу. Большие и маленькие, с обложками и без, книги свалились в неустойчивую стопку, что тянулась вверх как змея. Таких колонн было пять, и только чудо удерживало их от падения. Юльке коллекция рукописей мертвых людей казалась настоящим сокровищем, хоть за время жизни Маркова в Речном она ни разу к ней не притронулась. Один антиквар, живший в Петрограде, говорил, что совковые книги никто не читает, но Марков вопреки мнению знакомого успел пройтись, наверно, по половине сочинений из Юлиного шкафа. Однако смысл произведений совершенно не укладывался в голове. Не потому, что Марков читал невнимательно, – язык письма отличался от привычного говора выживших после Потрясения. Суть печатных фраз охотник улавливал, но слабо и без подробностей. Тем не менее ему нравилось вглядываться в пожелтевшую бумагу, изучать редкие картинки покойных художников и чувствовать аромат старой высушенной бумаги. Внимание Маркова привлекла серая и увесистая книга с множеством замятых страниц. Придерживая стопку рукописей, Марков вытянул пожухлый фолиант с серыми разводами на плотной черной обложке, сел на кровать и принялся его рассматривать.

– Ка-пи-тал, – по слогам прочитал Марков.

Перелистнув первую страницу, охотник увидел широкое бородатое лицо, видимо, автора книги. Марков попытался вчитаться в строки, но язык был очень сложен. Марков зевнул со скуки, привстал с кровати и лениво потянулся. Отложил книгу и уставился в окно, озаренное полуденным солнцем. Сидеть дома надоело, и охотник решил, что сперва зайдет в столовую, найдет там Митрича, пропустит с ним по стаканчику дубовой настойки, чтобы разогнать кровь по жилам, а затем отправится в лекарню к своей жене. Накинув повседневный тулуп, он взял наскучившую книгу с кровати, подошел к стеллажу и попытался впихнуть увесистый том обратно в колонну, но вдруг кипа рукописных трудов обрушилась. Марков едва увернулся от тяжелого фолианта, что намеревался проломить незадачливому читаке голову. Книги лились из шкафа что вода из ведра. Обвал прекратился, и он с тоской на сердце принялся наводить порядок.

Когда с унылым делом было покончено и книги вновь оказались на пыльных полках, Марков собрался закрыть дверцу, но увидел, что одна тонкая зеленая рукопись валяется на полу, недалеко от обеденного стола. Малышка одиноко лежала кверху обложкой. Охотник подошел к томику, взял небрежно за один край и хотел было запихнуть в шкаф, но неожиданно из страниц выпала крошечная бумажка. Марков наклонился за клочком и обомлел – перед ним лежала старая фотокарточка.

Твою же мать…

Марков прекрасно помнил, как десять зим назад вложил меж пожухлых страниц старый газетный огрызок, будто надеясь, что никогда к нему не притронется. Однако в те дни, когда обида пораженчества скребла душу как никогда раньше, он по-прежнему верил, что однажды случайно взглянет на остановившуюся во времени картину. Так и вышло. Неожиданная встреча заставила Маркова схватиться за сердце, что отчаянно забилось в бешеном ритме. Голова зверолова закружилась, и раздосадованный Марков с шумом плюхнулся на стул, выронив книгу из трясущихся рук. Мир резко погрузился во тьму, и единственным источником света во мраке оказался жалкий клочок газетной вырезки. Приняв удрученную позу, Марков выпученными глазами глядел прямо центр злосчастного снимка, и, если бы Юлька увидала мужа в столь пугающем состоянии, она бы закричала от неописуемого ужаса. Марков захлопнул веки и попытался проглотить внезапное наваждение, но тьма становилась все гуще. В голове живо вспыхнул отпечаток фотокарточки, на которой красовались шестеро человек, скованных одной цепью. Охотник прекрасно помнил тех, кто был изображен на снимке. Да, та самая старая команда Маркова, с которой он прошел огонь и воду. Тогда парни были веселы, рвались в бой, но теперь на память о них остался лишь газетный огрызок да боль в душе командира, сбежавшего в северные чащи. Каждую чертову ночь Марков думал о том, что бросил друзей, растворился в пучине необъяснимых эмоций, которых раньше не испытывал. Шесть фигур оставили неизгладимый след в душе потерянного человека, искренне раскаявшегося в пораженчестве. И если бы до бога доходили мольбы о прощении, то он лишил бы Маркова жизни, ибо слушать нытье не по годам старого мужика не хватило бы сил даже у всевышнего.

Марков набрался смелости и глянул на друзей. Столько снега выпало, а снимок будто вчера сделали в кабине самолета. Тот непримечательный день, как обычно, должен был закончиться привычным кровопролитием да попойкой, но солдатскую рутину неожиданно скрасили военные газетчики. Ребята пришли с камерами и горячительным для бодрости, что для многих стало символом освобождения от красной заразы. Они очень много спрашивали, уговаривали беседовать. Из шестерых мужиков самым общительным оказался Бык – пойло развязало ему и без того несдержанный язык. На горе парней-газетчиков, он уломал их выйти на боевое задание и прыгнуть с ранцем. В самолете фотооператор сделал снимок трясущимися руками – его испугали снаряды красных, грохотавшие за бортом. А писаки боялись не зря – один из них разбился, второго подстрелила шальная пуля, пущенная из белых окопов. Единственный выживший газетчик уже после боя настрочил разгромную статью про Маркова – мол, у штабс-капитана в его третьей роте одни садисты и пьяницы, а сам он безумец и безжалостный убийца. Но пропагандистская машина вовремя пресекла самодеятельность испуганного газетчика, и газета «Родина» выпустила обычный военно-патриотический очерк о боевых действиях против красных. Марков, прознав истину, тут же отмахнулся от белиберды – его ребят знают все, и никакие каляки-маляки не испортили бы мнение о славной роте, что без жалости крушила совков тяжелой рукой справедливости. Шесть молодых парней с горящими глазами были главным оружием Белой армии в борьбе с красной гнилью. Сперва их уважали, потом полюбили, а перед финальным сражением просто боготворили. В народе о третьей роте слагали легенды, пели песни, называли в честь команды Маркова детей. Даже император мерк перед этой необузданной силой, что оставляла позади себя только пепел.

Шкет. Бык. Дрон. Ежик. Барчук. И я. Марков. Совсем позабыл я про имя свое. Его ведь дал Учитель, когда вытащил меня на свет?

Мысли, возникшие в ответ на воспоминания, вызвали у Маркова приступ ярости. Зубы сжались, а пальцы, в которых лежал безобидный клочок, превратили ладонь в кулак, смяв несчастную карточку в жалкий шарик. Резко вскочив с кровати, Марков направился к печи, распахнул створку и метнул комок прямо в угли. Бумажка мигом вспыхнула, сжалась еще сильней и утонула в пламени.

– Надо было сразу сжечь! – злобно сказал охотник.

Хмуря брови, он смотрел на перемигивание огоньков на растрескавшихся поленьях и тяжело дышал. Дерево в печи трещало, вгоняя Маркова в полуобморочное состояние. Тело стало ватным, а голова каменной. Марков старался держать себя в руках, надеясь отойти от смуты в сознании, но пламя остановило взгляд охотника, испепеляя жаром кожу. Фонтан искр, что рассыпался после треска обугленной древесины, возвращал душу Маркова в прошлое, унося беспомощный дух подальше от тела, в мистический круговорот. Танец углей напомнил об огнях, что рассекали ночное небо Москвы перед злосчастной битвой, после которой жизнь Маркова оборвалась на полуслове. Охотник терялся в лабиринтах болезненных воспоминаний, рискуя заблудиться, но продолжал смотреть на пляску огня. Глаза закатывались, тело слабло, а мозги вместе с черепом, волосами и кожей растеклись по плечам. События прошлого вскрылись как гнилые нарывы, и душа Маркова почувствовала долгожданную свободу.

Опять я вспоминаю об этом… Дурная голова! Я клялся, я не хотел, я…

Глава третья

Марков стоял на склоне высокого холма и завороженно провожал взглядом выстрелы артиллерии, походившие на искры горящих поленьев в печи. Ледяной ветер завывал в полумертвом лесу, что раскинулся под ногами, запутываясь в черствых сучьях и создавая жуткую симфонию, омрачавшую печального Маркова. На Ново-Московье опустилась ненавистная ночь. Он слышал тысячи историй о том, что светло в столь недружелюбных краях практически не бывает. Гигантские трубы бездушных производств непрестанно исторгали копоть ввысь, застилая небо едкими выбросами. И какого черта Белые тут забыли, спрашивается? Свет Москвы, улицы которой вскоре обагрятся кровью пылающих страхом и злобой солдат, едва доходил до глаз Маркова. Долгожданный захват города, что стал последним оплотом врага, поставит точку в затяжной войне, до одури опостылевшей каждому. Чертово Ново-Московье не раз виделось Маркову в кошмарных снах – штурм города превратился в навязчивую идею. Все, от младших до старших чинов, газеты, радио и кинофильмы трубили о том, что уничтожение Москвы – святой долг Белого движения, воля бога, чьими устами говорил Император. И бесконечное варево мозга в котле пропаганды сделало работу на ура. Высоченные трубы, неприступные стены и люди, засевшие внутри, вызывали у Маркова тошноту. Город вскоре перестанет существовать, и все эта мерзость сгинет в пекле навсегда. Белые растопчут любое сопротивление, попляшут на руинах грешной Гоморры, выросшей на костях Мира, словно сорняк.

Длинные полы плаща Маркова шумно развевались в такт потокам ледяного воздуха, что дул прямо в лицо. Одеяние, будто пресытившись тяжелыми раздумьями человека, решило помочь хозяину. Оно не боялось предстоящего сражения и шептало Маркову неведомую истину, нависшую тяжким бременем. И только внемля шуршанию дубленой кожи, белый офицер мог преодолеть сомнения, терзавшие разум. Но на горе Маркова, он погрузился в запутанные лабиринты мыслей и не ощущал себя во времени. Он воссоединился с Пустотой, что окружила белые войска и придавала солдатам сил, и утонул в бессознательном. Марков находился сразу во всех эпохах – прошлом, настоящем, грядущем. Он видел развилки чужих судеб в огромной реке времени, но итог собственного рока оказался скрыт за непроницаемым полотном. Не спавшего почти трое суток офицера раздирали тягостные ощущения и тревога, Марков стоял, чуть покачиваясь от сильных порывов ветра, и пытался сосредоточиться. Он смотрел со склона вниз и грезил о том, чтобы сбросить дурные чувства прямо в темную пропасть под собой. Но Марков был привязан к душевным мукам навечно. Пытки сознания закончатся, лишь когда офицер сделает последний медленный вдох и тихо выпустит теплый пар из носа. Бремя, что нес Марков, нельзя сбросить или кому-то передать. Оно приковано к плоти намертво, отодрать его можно, только спустив с Маркова шкуру.

Тяжело вздохнув, Марков потер глаза. Странный туман окружал его. Он пьян? Да, вероятно. В палатке, где он сидел с друзьям, Марков только и делал, что пил и вдыхал дым. Во рту ощущалось противное послевкусие от сивухи. Убивать красных придется с разодранным от дешевого пойла горлом. Прижав сложенный кулак к груди, Марков прищурился и вновь посмотрел на десятиметровые стены Москвы, бросая молчаливый вызов неприступным истуканам, что простирались на неимоверное расстояние.

Это должно закончиться. Я правда устал.

– Господин штабс-капитан, разрешите обратиться? – неожиданно послышалось сзади.

Маркова силой вырвали из неясности. Офицер обернулся, не понимая, что происходит. Стеклянные глаза не сразу приметили мальчишку-рядового, который осмелился прервать думы о вечном.

– Вас это… Вас вызывают обратно в ваш штаб… – испуганно протараторил паренек.

Марков не отрываясь смотрел на юношу, что стоял неестественно прямо. Он глядел сквозь Маркова, будто не замечая присутствия офицера. Штабс-капитан в любимой манере хотел было накричать на паренька, но поубавил пыл и усмехнулся:

– Штаб… Так теперь наш кабак называется?

– Разрешите удалиться?

– Скажи, рядовой, за что ты воюешь?

– За царя, веру, отечество! – будто пораженный молнией парень отбарабанил опостылевший девиз и прижал кулак к груди.

Надув щеки и выпустив воздух, Марков неспешно поплелся обратно. Мальчишка застыл, продолжая смотреть вперед. Когда Марков прошел мимо, парень, набравшись смелости, сказал:

– Мы завтра победим, господин штабс-капитан!

После этих наивных слов Марков проникся жалостью к мальчишке, который вряд ли доживет до следующей длинной ночи. Офицер остановился и, повернувшись, спросил:

– К кому приписан?

– Третья рота. Ваша…

Марков провел ледяной ладонью по своей щеке, растирая по бороде иней, и напоследок бросил:

– Держись завтра подальше от огня.

– Но вы меня поставили в авангард…

– Значит… Значит… Бог с тобой, рядовой, – выдавил из себя Марков.

Икая, он продолжил путь, позабыв про мимолетное сострадание к пушечному мясу. Шагая через ряды палаток, натыканных впопыхах где попало, Марков приводил голову в чувство, дабы явиться в «штаб» со светлыми идеями и вразумить непутевых друзей. Но сивушка выветрила последние ясные планы, оставив в черепушке лишь бесполезную кашу. Его покачивало – то ли от ветра, то ли от похмелья. Ему действительно все надоело, и единственное, что его волновало, – это предстоящий бой и неизвестность впереди. А в лагере, который армия разбила три ночи ранее, подготовка шла без продыха, назло Маркову. Слышались постукивания молотков, хруст рыхлого снега да тихие маты где-то вдали. В носу стоял запах оружейной смазки и дымного пороха. Туда-сюда шныряли коротконогие солдаты, отдававшие Маркову честь.

Марков подошел к прямоугольному шатру шириной в пару десятков шагов, от которого повеяло папиросным кумаром. Еще издалека можно было увидеть, что палатка отличалась от сотен безликих брезентовых убежищ, принадлежащих младшему офицерью и солдатушкам. Только здесь горел свет, а на плотной ткани отпечатывались разнородные тени старых друзей. Маркова насторожило, что парни сидели на удивление тихо – изнутри не доносилось ни единого звука. Даже гулкого баса Быка не слышалось. Оттянув край шатра, Марков просунул голову в образовавшуюся щель. Тут же его обдало терпким запахом алкоголя, а тишина резко прервалась громким возгласом.

– Явился!

Света в палатке было недостаточно, но Марков без труда различал в полумраке лица сидящих. Пятеро друзей дождались вспылившего штабс-капитана, что в ответ на головотяпство швырнул стул под собой и ушел прочь на улицу. Вспышка ярости старшего по званию ожидаемо привела мужиков в чувство, однако в их взглядах сквозило презрение. Офицер, чувствуя преимущество, подошел к своему месту у широкого стола, что представлял собой криво сколоченную столешницу из досок, прибитых к поленьям. Никто и слова не проронил. Марков, примерив личину строгого отца, уперся кулаками в стол, оглядел товарищей и сухо спросил:

– Придумали что-то? Или продолжали дурака валять?

Никто не ответил. Парни развалились на своих местах, будто не замечая присутствия начальника, который хоть и был близким другом, но все еще оставался командиром роты, чье слово в военное время – нерушимый закон.

– Шкет?

Разведчик невысокого роста покачал головой. Намерения его через взгляд черных как смоль глаз невозможно прочесть. Да, Шкет был скользким типом, но каждый раз выходил победителем, если Марков устраивал проверку на лояльность. Штабс-капитан полностью доверял коротышке и старался держать его рядом. Он знал многое: кто женился или умер, сколько в стане врага солдат или когда очередной красный капитанчик задумает устроить перебежку. Разведчик будто обладал божественным даром слышать мысли людей. А еще Маркову нравилось, что Шкет крутился у императорского двора и ведал, о чем шушукается знать и высшие военные чины. Из всей команды Шкет слыл самым серьезным, но и он сегодня дал маху.

– Чем вы занимались, остолопы?

– Да пили, Маркуша. Пили и говорили, – ответил мощный и обрюзглый Бык, ростом в двенадцать вершков.

Диковатого парня с широким лицом и вогнутой челюстью боялись не только красные, но и свои. Если Бык впадал в ярость, лишь молитвы могли привести его в чувство, ибо в гневе великан превращался в безудержную машину для убийств. Он крошил черепа голыми руками. Убивал и калечил. Да самое ужасное – мужику это страсть как нравилось. Быка постоянно ставили в пример как истинного героя, солдата, чья рука не дрогнет перед умоляющим о пощаде врагом. К сожалению, в последнее время он все чаще выходил из себя, и виной тому страсть к горячительным, что медленно выгрызали у солдата мозг.

– Пока ты прохлаждался, я осматривался, – выдал Ежик, поглаживая красно-синий шерстяной шарф пилота, обвязанный вокруг шеи. – Видимость хреновая. Щас, думаю, с севера надует туч. Завтра авиация нам не поможет.

Ежик, бывший пилот с выпученными глазами и короткой стрижкой, по сей день скучал по небу, и при удобном случае просил дать самолет, чтобы прикрыть роту сверху. Но Марков ценил атакующие способности друга, поэтому не пускал Ежика кружиться над полем боя. С Ежиком Марков прошел много передряг, и знаменитая команда штабс-капитана началась именно с них двоих. Поэтому Ежик всегда требовал к себе особого отношения и злился, если Марков не слушал его.

– Неохота ничего обсуждать, – зевнул Барчук. – Хочу добить красных и уйти спать.

Вечно взъерошенный, недовольный и скучающий отпрыск мещанина присоединился к команде последним. Для него смерть всегда была игрой, и он не ведал страха. Однако на войну попал по воле отца, офицера, что стоял у истоков Белого движения и слыл уважаемым человеком среди солдат. Барчука хотели лишить наследства, если парень не возьмется за голову. И лучший способ, по мнению папаши, – служба в армии. У генерала Болькова было несколько сыновей, и все они презирали Барчука за его фривольность. Парня отправили по рекомендации к Маркову, ибо его рота обросла легендами, но мало кто верил, что возглавляемое штабс-капитаном формирование долго протянет. Вероятно, родственники планировали избавиться от кровинушки, но их желанию не суждено было сбыться. По крайней, мере до осады Москвы парень благополучно дожил, чем не мог не вызвать гнева старших родственников.

– А ты что-нибудь скажешь? Раз уж все решили выговориться, – обратился Марков к Дрону, что сидел мрачнее тучи.

– Нет, – гнусаво произнес худощавый механик. – Добавить мне нечего.

Дрон – один из немногих в армии Белых, кто умел обращаться с техникой. Войска, набранные из деревенщин, бывало, и лампочки никогда не видели, где уж там про сложные механизмы думать. И Марков до сих пор чувствовал радость за освобождение Андрюхи из красного лагеря. Сам Дрон, к слову, никогда не рассказывал, за что уехал на общественно-полезные работы. Такие люди редко попадаются среди зеков, и удивительно, что он умудрился прожить ни много ни мало три зимы в месте, где интеллигент погибает в первые дни. Издалека Дрон напоминал паука с длинными неуклюжими конечностями, а светлые волосы и горбатый нос довершали нелепый образ. Никто и подумать не мог, что в недрах лагерей может гнить столь полезный для армии человек. Дрон очень скучал по семье – жене и двум дочуркам, что остались жить в Москве. Они ждали возвращения любимого мужа и папы, писали в карательные органы письма и до последнего надеялись увидеть главу семейства живым после приезда черного воронка. И только благодаря Шкету девушкам донесли, что с Дроном все хорошо, однако он обязан отдать должок белым и верно служить Короне Его Превосходительства, пока Красных не сотрут в пыль и не развеют по ветру. И вскоре, похоже, служба инженера останется в прошлом.

– Папироски остались у кого? – Марков вытянул руку вперед, ожидая сверток, плотно набитый табаком.

– Не вопрос! – хрипнул Бык, протягивая самокрутку.

Старший по званию принял дар с невозмутимым лицом. Он поднес гильзу к губам, и Бык тут же угостил друга огоньком догорающей свечи.

– Парни… – офицер нервно затянулся и оглядел собравшихся. – Мы на пределе. Все устали. Щас требуется одно – добить красных любой ценой. Давайте сделаем это. Соберемся. И сделаем.

– Понимаешь, все так странно, – начал было гнусавить Дрон. – Я сам не свой сегодня. Не верю, что скоро буду дома. Елки-палки, это просто невыносимо. Очень переживаю за Лизу, Машу и Аню. Они там, в городе… Одни. А я тут.

– Я же тебе говорил, все улажено, – в разговор вмешался Шкет. – Твои давно выбрались по каналам и ожидают в безопасном месте.

– Соберись, Дрон. Ты вернешься к своим. Я обещаю тебе, – Марков похлопал друга по плечу. – Он вернется к семье? Отвечайте, отморозки безбожные!

Все хором поддержали Маркова.

– Вот так. И не вздумайте больше отвлекаться, иначе пойдете под трибунал. Будете там с предателями хихикать, как девочки. Шкет, давай сюда планы. Начнем сначала.

Разведчик открыл перед мужиками большой пожелтевший сверток, а офицеры, словно дети, столпились вокруг карты. На ней ловкая рука Шкета показала Москву с выходами: семь ворот, несколько десятков канализационных коллекторов, подкопов и лазеек. Ходы, отмеченные черными линиями, пересекались, сходились, вновь разбегались, делились и прерывались, образуя запутанную паутину, разобраться в которой не под силу даже искушенному картографу. Сущая головоломка для непытливого ума. Шкет обвел Москву пальцем и заговорил тихо, будто опасаясь, что его подслушивают:

– Смотрите. По периметру выставлено много защитных сооружений. Подступы заминированы, а главштаб решил, что именно наша рота должна первой закрепиться на этом участке. Они хотят потихоньку стягивать кольцо вокруг Москвы, но войска слишком разрозненны. Западный фронт задерживается, потому что несколько красных армий оказались в котлах, а мы не можем допустить врага в тыл. Короче, основные силы подойдут к Москве нескоро. Нам повезло, ибо сотня тысяч красных сейчас пытается удержать запад. Расклад – наши три армии должны любой ценой взять город, где осталось пару тысяч ополченцев. Будем атаковать город любыми имеющимися средствами. Завтра, по генеральному плану, мы спустимся с холмов и под прикрытием огня попытаемся пробиться к южным воротам. Там меньше всего защитных укреплений, но сильнее прострел с укреппозиций со стороны города.

– Да, – гнусаво добавил Дрон, – мы помогли артиллерии развернуть позиции тут. Если ты уверен, что мои ушли, пусть сотрут сопротивление в пыль, а мы войдем победителями.

– Много нужных производств. Их нельзя трогать. Поэтому мы не бомбим город с воздуха, Ежик.

Бывший пилот недовольно фыркнул.

– Вот тебе добросердечность Императора, будь он неладен! – недовольно произнес Дрон, стукнув по столу.

– Полегче, дружище, – Шкет недвусмысленно покачал головой. – Не забывай, кто тебя вытащил из лагеря.

– Отставить! – вспылил Марков. – Думайте о деле! Сколько наших? Не больше десяти тысяч человек. Почему нельзя дождаться основных сил? Мы можем провести разведку боем, если штаб хочет пролить кровь.

– Воля штаба иная, Марков, – Шкет пожал плечами. – Совки до сих пор думают, что основной удар будет с запада. Они не ожидают хитрого укола прямо в зад с юга.

– Мы тут должны закрепиться? – Марков ткнул на область карты, где от руки было начертано «Измайлово».

– Ага, – кивнул Шкет. – До укреплений тысяча шагов. По моим данным, там хлипкие стены. Сделаны были чуть ли не сразу после Потряса. Короче, сперва артподготовка, а потом ничто не помешает нам войти внутрь. У нас будет преимущество – про Москву мы знаем все: улицы, дороги, линии электропередач, склады. Мы отрежем красных от этого коридора, войдем и направимся сразу к Дворцу Советов. Дойдем до дедушки Ленина на постаменте, и нас уже никто не остановит.

– Хороший план, да. Только есть загвоздка – нас раздавят на подступах. Открытая местность. Обстрелять – раз плюнуть, – продолжал напирать штабс-капитан. – Есть другой способ попасть внутрь? Что еще разведка докладывает?

– Мало донесений. Мы не можем исследовать только юг – красные сразу поймут, что мы пасем эту сторону, – Шкет нервно постучал по столу.

– А если поднять легкие самолеты? Осмотреться, пока видимость не упала, – сказал Ежик, очевидно, намекая на собственный полет. – Да даже одного биплана будет достаточно…

– Ежик, тебе запрещено браться за штурвал после той пьянки с медведем, – Шкет подождал, пока затихнут ожидаемые смешки. – Сейчас летать над городом рискованно. Их зенитки уже вовсю шпарят по нашим.

– Мы не можем потерять преимущество в небе, – сквозь зубы произнес Ежик. – Если они…

– Это уже не нам решать, – резко прервал приятеля Марков. – Обойдемся тем, что есть.

Ежик, оскорбленный до глубины души, отстранился от обсуждения.

– Друг, ты нужен мне тут. Давай без соплей? Останься на земле в последнем бою, – Марков вспомнил несчастного медведя и ухмыльнулся. – Господин Цесаревич, я думаю, на нас не в обиде. Ща мы возьмем Москву по-быстрому, и когда наше императорское величество узнает, что ты был в первых рядах, оно непременно вернет тебе самолет. А если откажется, мы пошлем этого помазанника нахрен, а на награбленные деньги купим новый. И летай на здоровье!

– Я всегда хотел подохнуть в небе, – недовольно буркнул Ежик. – А не на земле, как крыса.

– Хватит скулить! Мы все вернемся домой.

– Марков, у тебя разве есть дом? – спросил Барчук. – Знаю, ты на месте долго не сидишь. Или домом станет место, где забрюхатела последняя твоя девка?

– Господь наш Есус давно лишил своих рабов животворящей силы, – Бык рассмеялся, брызнув слюной на молчаливого Ежика. – Член стоит до лба, и ни одного дитя. Благодать!

– Хоть что-то есть в этом Потрясе доброе! – захохотал в ответ Барчук.

– Парни… Вашу мать! Выпьем! – Бык вскочил с места и торжественно поднял рюмку.

– Бычара, ты когда угомонишься? – тяжело вздохнув, спросил Ежик.

– ВЫПЬЕМ! – орал Бык так, что палатка тряслась от его голоса.

Марков, хоть и старался обуздать несобранных парней, страстно желал пригубить сивушки. Рот иссох, а желудок урчал как умирающий олень. При таком раскладе бутылка самогона в лучах восковых свечей обладала поистине магическим притяжением, прямо как трактирная деваха после нескольких недель боев на передовой. Да, офицер пытался подбодрить товарищей словами, но спиртяга оставалась самым лучшим способом скрасить последние часы перед наступлением. Так и просидели друзья остаток ночи. Потом уже и Марков раззадорился. Мужики стали играть в карты, вспоминать лихие деньки. Настроение у всех было паршивое, но офицеры старались лишний раз не напоминать себе о возможной скорой смерти. Палатка командования роты, лихой брезентовый «штаб» напоминал простым рядовым и младшим офицерам, как нужно встречать последний бой. Друзья готовились к кровавому пиру, а солдаты, стоявшие в карауле или потерявшие сон, слышали канонаду смеха, похожую на конское ржание, и не могли поверить, что в палатке сидят люди.

К утру свечи уже успели догореть, а задор и легкое волнение сменились похмельем и тяжкими мыслями. Тень сомнения поселилась в головах у офицеров, которые так и не придумали, как поступить с собственными жизнями – ни во время боя, ни после. Да, парни тревожились, каждый думал о своем. Марков вспоминал Учителя и искал смысл в словах старца. Дрон прощался с семьей навсегда. Ежик тосковал по первому полету. Шкет уверял себя, что сделал правильный выбор. Бык предвкушал великую сечу. А Барчук извинялся перед всеми.

Так бы и сидели мужики, пока напряженную тишину не прервал топот сотен сапог на улице.

– Пора, – сказал Марков, приподнимаясь с места, – Господа офицеры. Друзья. Наш выход.

И тут, словно набравшись смелости, Дрон первее всех встал и спросил у Маркова:

– Неужели это конец?

– Нет, это только начало, – ответил штабс-капитан, не замечая, как очутился в Юлиной хибаре.

Печь успела погаснуть, а дрова превратились в угли. Маркова, чей разум находился в прошлом, накрыло ознобом. Охотник потряс головой, чтобы отогнать наваждение.

Боже, что со мной? Я схожу с ума. Пойду все-таки на улицу, проветрю голову.

Натянув светло-серый широкий заячий тулуп, Марков ненароком посмотрел в зеркало и ужаснулся – там отражался незнакомый человек. Он походил на Маркова и лицом, и сложением. Марков знал, что перед ним наглый самозванец, укравший личину штабс-капитана и вовсю расхаживающий с ней по Студеным. Кто имел смелость походить на бывшего белого офицера и одновременно никем не быть? Ни Юля, ни Митрич не могли заметить подмены, ибо судьбы этих людей никогда с Марковым не пересекались до ранения перед Речным. Он долго наблюдал за поведением пришельца в шкуре Маркова и недоумевал. Лицо незнакомца ужасало: отекшее, на лбу, щеках, под глазами сияли морщины. Месячная борода тускло переливалась сединой. Неужели в этом теле могли ужиться двое? Или это маска, которую некогда пришили к Маркову в момент очередного помешательства и беспомощности, как пару минут ранее? Ответ не заставил себя долго ждать.

Я знаю, кто ты, черт тебя дери. Так и выглядит Миша. Охотник из Речного.

– Зачем ты стал мной? – спросил Марков у отражения. – Зачем украл мою жизнь?!

Немолодая обрюзгшая физиономия в зеркале лишь вяло пожевала губами. Собственная убогость воспламенила в нем необузданную ярость. Марков сжал кулак и со всей дури ударил в зерцало, превратив стеклянную гладь в сотни мелких осколков. Охотник не ощутил боли – ненависть лишила его последних чувств. Отойдя от места преступления против порядка и прикусив губу, охотник принялся убирать крупицы зеркала, попутно измазав пол кровью, сочившейся из костяшек.

Похоже, настойка отменяется.

Глава четвертая

Скрыв следы полуденного помешательства, Марков перевязал руку первой попавшейся тряпкой. В доме находиться уже не было никаких сил. Перед выходом Марков еще раз поискал осколки на полу, проверил печь и пулей вылетел наружу. Не успел следопыт сойти крыльца, как провалился по щиколотку в снег – непролазные сугробы заполонили Юлин двор и устроили зевакам засаду. Удивленно оглядевшись, Марков вспомнил про ночные завывания ветра на улице – лихая метель быстро скрыла Речное под непроходимым покровом грязно-серого снега. Обойдя низкую деревянную калитку, Марков вышел на уже расчищенную улицу. Давно проснувшийся народ быстро прибрал дворы и дороги, застеленные ночью рыхлым ковром.

Твою ж мать, вовремя вернулся! А то занесло бы на хрен.

Он придерживал здоровой рукой перевязанную кисть. Настроение немного улучшилось – похоже, вместе с кровью вышли и дурные мысли. А к супруге Марков зашел, как обычно, не вовремя – в предбаннике лекарни, обшитом окрашенной в зеленый цвет фанерой, сидели трое: две прокисшие от времени бабки, имен которых Марков не знал, и простуженная девушка, шмыгавшая красным носом и вытиравшая слезы с блестящих глаз. Старушки, едва заметив Маркова, тут ж перешли на скрипучий шепот, от которого по коже пробежали мурашки. Шелестя губам и не отрывая водянистых глаз от цели, бабули просвечивали Маркова ехидными взглядами. Охотник знал, что за безобидными открываниями беззубых ртов прятались дурные мысли покрытых пылью мозгов.

– А вот он, а он… – донеслось до ушей Маркова.

Марков равнодушно переступил через порог и поздоровался с больными. Девушка махнула рукой в знак приветствия, но тут же закрылась ладонью и громко чихнула. Бабки же сделали вид, что не услышали мужа лекарши. Они продолжили ненужный разговор, нервно ожидая скорого исчезновения пришельца. Марков прошел мимо бабок и намеренно споткнулся о толстую ногу в валенке – чтобы неповадно было. Старуха, чью голову покрывала дырявая шерстяная шаль, разинула черную пасть, откуда посыпались проклятия.

– Не хворать вам, дамы, – прыснул охотник, держа скрещенные пальцы в карманах.

Если у Юльки в коридоре кто-то сидит, значит, ей попался трудный больной. Уже представляю, как она орет на Волчка будто резаная. Черт, супруга, почему ты перестаешь быть дикой, когда приходишь домой? Может, мне этого и не хватает в тебе?

Жена Маркова любила работать быстро и не прощала себе, если не могла помочь людям, мучающимся от недуга. В пылу приема Юля походила на неистовую метель – носилась по кабинету, вооружившись лекарным ножом, от вида которого падали в обморок, кричала на Волчка, но успевала оказать необходимую помощь нуждающемуся. Лечить она умела, и Прокопий не зря хотел передать дочери свои звания. Да, в основном к Юле приходили с обычными болячками – кто руку сломает, кто простынет. Но, бывало, лекарше приходилось изрядно поразмыслить над не описанным Прокопием случаем. Отец долго составлял справочник для дочери, чтобы она опиралась на полученный им опыт, и Юлия погружалась в решение задачи с героической самоотверженностью, забывая про очередь в предбаннике. В иной раз, в ожидании дохтура перед дверью, в храме выздоровления могли толпиться человек пять или шесть. Но результатом такого труда могла стать новая запись в отеческом справочнике. И сегодня, похоже, народ будет прибывать и балаганить, ибо Юлька вновь с головой окунулась в нестандартный случай.

Дойдя до двери, Марков приготовился постучать в такт завываниям старух, как вдруг на пороге показался Карабин. Марков не ожидал встретиться с начальником ополчения в узком проходе. Главный караульный, что носил густые рыжие усы, стекающие до шеи, показался на удивление взволнованным. Его привычный неподвижный взгляд бегал как у кролика. Лицо пятидесятилетнего мужчины покрылось багровым оттенком, словно Карабин провел сегодняшнюю лютую ночь на морозе. Усатый не заметил Маркова, на бегу чуть не врезался в стену и, погруженный в тревожные мысли, покинул лекарню.

Что это с ним?

Оказавшись внутри, Марков напоролся взглядом на Волчка – так звала Юлька своего помощника. Молодого человека взяли в подмастерья не так давно. Паренек рос сиротой, но вся деревня о нем заботилась как о родном. Юноша был красив, курнос, а волосы вились кудрями до плеч. Бобриха попросила (или вежливо настояла), чтобы лекарша взяла парня себе в помощь, дабы тот не слонялся без дела. Волчок схватывал все на лету, умел быстро носиться, успевая при этом делать сотни всевозможных дел, порученных доктором. И не было б юноше цены, если бы вверенная работа не походила на бесполезную суету. Когда лекарша кричала на Волчка, у парня будто выдувало мозги. Он ронял инструмент, тряс руками, иной раз падал в обморок посреди операции. После тяжелого дня постоянно забывал смыть кровь с пола или запереть кабинет на ночь. Да, он был безалаберным, но Юлька видела в парне дремавшие способности и надеялась их пробудить, понимая, что приемника из красавца придется растить ой как долго.

В кабинете ослепительная белизна, как всегда, с непривычки резала глаза. Юлина лекарня не походила ни на что в Речном. Не зря Прокопий называл свое рабочее место храмом выздоровления – внутри поддерживался строгий порядок, а светло было настолько, что можно увидеть пылинку на белой ткани. Прокопий в свое время выклянчил у Совкома большие окна, изготовленные на заказ в Шахтах, белую плитку для пола и стен, а также множество непонятных инструментов и оборудования. Благодаря стараниям покойного батюшки в вылизанном до блеска кабинете даже умирающий начинал верить в скорое излечение (хотя, это заслуга скорее лекаря, чем обстановки, ибо неподготовленному кабинет с первого взгляда казался пыточной). В центре помещения стояла большая кушетка, и она не пустовала. На ней, с тоской на моське, сидел Сенька – караульный, стороживший Речное под руководством Карабина. Его щеки и нос тоже сияли багром.

– Показывай, что у тебя там! – Юлька смотрела на Сеньку пытливым взглядом. – Давай, я говорю!

Марков посмотрел на Юльку. Лицо девушки выражало сожаление вперемешку с нетерпением. Ее темные брови нахмурились, а лоб, прежде гладкий, покрылся глубокими морщинами. Вид Юли смутил не только Сеньку, но и Волчка, переставшего мыть инструменты в тазу и повернувшего курчавую голову в сторону немой сцены. Никто не знал, что случилось с пареньком, а Сенька продолжал томить, не решаясь открыть печальную истину. Похоже, он и сам понимал, что дело дрянь. В кабинете повисла тишина, лишь кушетка едва поскрипывала в такт нервному подергиванию ноги молодого караульного. Марков решил, что зря пришел.

Покажу руку вечером.

– Ну же! – сказала Юлька более строгим голосом. – Я не могу ждать вечно! Мне еще этих старух нюхать. Живее! А ты, Волчок, мой давай!

После грозных слов в тазу вновь забулькала вода и залязгали инструменты.

Сенька виновато сглотнул слюну, а Юля продолжала сердиться:

– Ты че, не мужик? Похоже, нет, раз Карабин притащил за руку! Какого хрена тебя усатый вообще в караул взял, если тебе пеленку под жопу стелить нужно?! Не хочешь жить – вали из моего кабинета!

Слова Юльки привели парня в чувство. Дозорный стянул с себя валенок и принялся развязывать влажные портянки. В нос тут же ударил едких запах сырости и немытых ног. Волчок сморщился, а Юлька будто бы не заметила смрада. Сенька нехотя оголял ступни, а лекарь изнывала от нетерпения, потроша парня остервенелым взглядом.

– Что же ты копаешься? Бога ради, снимай это тряпье! – сказала лекарша недовольно. – Как будто я не знаю, что у тебя там.

– Нога распухла, Юлия Прокопьевна… – виновато произнес Сенька.

– Миш, поди-ка сюда, – позвала Юля Маркова. – Гляди.

– А-а-а-а? Зачем ему смареть… – начал было заикаться Сенька, но жена тут же шикнула, чтобы больной заткнулся.

Марков нехотя приблизился к столу. Юлька опустила взгляд и увидела перевязанную руку.

– А с тобой что? Тоже уснул в снегу? – не выходя из образа лекаря, проговорила Юлия Прокопьевна.

– Фигня, поранился, – сказал Марков, стараясь переключить внимание Юлии Прокопьевны.

Сенька дрожащей красной рукой стянул последнюю тряпку и обнажил конечность. Вид собственной ноги довел юношу до исступления. Караульный растерянно уставился на изувеченную часть тела, не веря, что она принадлежит ему. Тревога Сеньки оказалась не напрасной – ступню было не узнать, так безжалостно поработал старина мороз. Кожа превратилась в сухую бумагу, усеянную жирными пузырями, наполненными желто-красной жидкостью. Кончики пальцев будто перевязали у основания тугой бечевкой, и они стали напоминать раздувшиеся бочата, накачанные жидкостью цвета застоявшегося гноя. Пораженный участок истекал буро-красной сукровицей, насквозь пропитавшей портянки. Да и запах стоял просто невыносимый, так что Волчку пришлось заткнуть нос тряпкой. Беглого взгляда на ступню было достаточно, чтобы понять – дело дрянь. В таких случаях полевые лекари, не задумываясь, рубили хворые конечности. На счастье Юльки, в Речном заниматься членовредительством приходилось крайне редко, благо здешний народ помнил, как коварна смерть на морозе. Только Митрич не внимал Юлиным наставлениям и любил поваляться пьяным под свист северных ветров, но ему пока везло проснуться с живыми ногами.

– Я стал выродком! – Сенька уткнулся лицом в покрасневшие ладони и громко зарыдал.

– Вы зачем с Карабином по лесу бродили? – спросил Марков, смотря, как Юлька сквозь марлю сгибала раздувшиеся пальцы в суставе.

– Я… Д-два… два дня дежурил! – всхлипнул Сенька, отрывая багровое лицо от ладоней. – Хотел побольше марок скопить, подарок Афоне сделать…

– Врешь ведь! Усатый чуть без ушей не остался, а ты тут… мелешь! Что я, слепая, по-твоему?! – Юля продолжала наседать. – Миша прав, вьюга застала вас врасплох. Неужели нельзя было подождать?

Постоянные недоговорки Маркова, похоже, выдрессировали в девушке чуйку на ложь.

– Нет-нет, вы чего? Я… Мы просто… – начал было оправдываться Сенька.

– Вчера утром я видел дым в стороне Ленинского, – сказал Марков. – Туда и ходили, значит? Нашли что хотели?

– Ничего себе! – внезапно подал голос Волчок. – Горело там знатно, раз даже в лесу видно было!

– Мы…

– Афоне теперь придется подождать, пока ты не поправишься. – Юлька слегка надавила на кожу. – Чувствуешь что-нибудь?

Сенька помотал головой.

– Плохо, – со вздохом произнесла Юлия Прокопьевна. – Но время у нас есть. Немного, но есть. Я отойду, мне нужно переговорить с Мишей, а ты, Сенька… Боже мой! Знаешь… Волчок, измерь ему температуру. Дай воды.

Юлия Прокопьевна накинула шубу и вышла из кабинета, а Марков отправился следом, по пути невзначай наступив бабке на валенок. Скрывшись от проклятий на улице, Марков приобнял жену сзади, уткнувшись носом в плечо. Густая оленья шерсть защекотала Маркову нос.

– Ты видел сегодня солнце? – спросила Юля, глядя на посеревшее небо. – Скоро уже стемнеет. Быстро солнышко пропало. Но оно было. И вчера тоже.

– Ага… – Марков посмотрел на Юльку и покрепче обнял ее, чувствуя, как вздымается грудь жены в такт дыханию. – А еще видел дым на горизонте. И обмороженную ногу Сеньки.

Девушка на крыльце лекарни быстро перевоплотилась из строгой Прокопьевны в миловидную Юльку. Столь резкие перемены обескураживали, и Марков не мог понять, почему жена до сих пор не набралась решимости высказать супругу то, что думает о нем. А Марков чувствовал, что их отношения сильно тревожат Юлю, но… Черт, он ведь сам ничего не может поведать ей! Марков хотел бы поделиться страхами, открыть свою душу, набраться смелости и признаться в одиночестве, унынии и медленном угасании. Но его сдерживала совесть. Совесть, благодарность и толика вины за спасение жизни. В ту ночь он не желал, чтобы будущая жена вытягивала покойника с того света. Да Марков даже и не помнил, почему оказался весь в крови посреди Хмурого леса! Одно он знал наверняка – тогда он страстно хотел умереть. Но белый офицер выжил, а долг за душу, вырванную из лап сатаны, не оплачен. Охотник с жаром в груди хотел помочь несчастной женщине, лишившейся всего, но… сделал только хуже. Не пустил к себе, не любил. А еще…

– Кто-то мешал мне спать ночью, – Юля слабо улыбнулась.

– Хотела бы, сразу уснула.

– Я немного прикорнула, конечно. Даже сон увидела какой-то. Снилось… Снилось, будто я бегаю вокруг стульев. Странно! Я запомнила, сколько их было. Кажется, восемь. И ни на один я не смогла сесть. Так и носилась, пока ты не разбудил кряхтением.

– Необычно, да… – Марков притворился, что ему есть дело до сновидений супруги.

Я неправ. Прости меня. Но я хочу быть с тобой. И в то же время не хочу… Может, все-таки рассказать ей все? Мне не хватало ее. Я соскучился. ДА, ВСЕ! Скажи ей, скажи, СКАЖИ!

– Я хочу тебе…

– Мне страшно, Миш. Беда назревает. Эти непонятки с Шахтами… Пожары… Люди звереют. А обозчиков нет месяц! МЕСЯЦ! Хуже, наверно, было во времена Войны Пяти Деревень. Я думала, мне посчастливилось не застать ту боль и кровь… А теперь назло моим страхам все повторяется.

– Да брось, – отмахнулся Марков, обрадовавшись, что ему не дали договорить. – Приедут эти торгаши. Не ведись на старушечий галдеж.

– Пока ты был в лесу… Ты представляешь, этого дурака Митрича чуть не пристрелили после твоего ухода.

– Что он натворил?

– Бузотерил! Со своими лесорубами пытался заставить Бобриху прийти на вече. Говорит, не нужны эти обозчики, хоть тресни. Окружил столовку Бобрихи. Представь, что удумал – требовал Феклу, чтобы поделила припасы между сельчанами. Кричал про оброк, который платили в казну Речного. Орали, галдели. Кричали, мол, обозы отравили Речное, что Бобриха всех обманывает… Опять завел свою шарманку, но в открытую они еще не действовали. Карабин этих бузотеров жестко разогнал. Митрича, вон, вообще отпинали. Ходит с синей мордой теперь. Раньше от пойла опухший был, щас от синяков. И сразу ко мне пополз. Я ему зашила лицо. А глаза… Боже, ты бы видел его взгляд! Дикий, словно зверь какой-то передо мной. Я боялась слово сказать, вдруг в глотку мне вцепится. Я его отпустила и дверь за ним захлопнула. А Тесак этот все с меня глаз не спускал. У него кровь будто в кожу въелась за годы разделывания мяса. Теперь спелся с Митричем и ходит как сторож за ним, вдруг кто в глаза посмотрит. Карабин и его чуть не пристрелил. Я боюсь, что они задумали что-то нехорошее. А вот Бронька с ним… Все нашептывает гадости про всех.

– Да… Много чего случилось у вас… у нас, – Марков осекся. – У нас. У нас пока меня не было.

– Да, ты все же десять зим прожил здесь, – Юля слабо улыбнулась. – Можешь смело говорить, что это твой дом.

У Маркова сжалось сердце.

– Этих дебоширов бабки митричами назвали. Завтра Речное собирается после рассвета на вече. Не знаю, будет ли там Фекла… Будут решать про обозчиков.

– Давно пора собраться. Митрич-то рад, что созвал народ?

– Да, его не узнать! Как поговорила на днях с ним, не поверила. Важный такой ходит. Представляешь, только иду сегодня на работу, а они уже заваливаются к Бобрихе, бухают, орут. Припасы делят.

– Сколько их вообще? Митричей этих?

– Человек тридцать – сорок. Это те, кто с ним вместе любезничает. А поддерживает его полдеревни точно, – вздохнула супруга.

– Не переживай. Я думаю, все разрешится. Митрич нормальный мужик, хоть и зазнался. Сейчас все дурят. Вече поможет разобраться, что делать – митричи скажут, чего хотят, Бобриха с ее подлизами – чего хотят они, найдем что-то посредине и заживем дальше. А за жратву вообще не беспокойся! Я наловлю дичи, хватит на сто зим вперед. Не умрем. Пока погрызем оленя. Занимайся своим делом и ни о чем не думай. Справимся!

– Я бы с радостью, но… – Юля поджала губы и отвела взгляд.

– Что такое? – спросил Марков, не понимая смущения Юли.

Девушка вздохнула и пожала плечами. Она развернулась, отошла от Маркова и зашагала по протоптанной дороге, которая шла в обход здравпункта. Марков последовал за ней, хрустя снегом в такт шагу супруги. Прокопьевна подошла к небольшому деревянному сарайчику, вставила широкий ключ в скважину и с легкостью отворила дверь. Марков заглянул в подсобку и ахнул.

– Ничего нет, Миш. Остаток лекарств забрала Бобриха, чтобы ненароком митричи не отняли.

Внутри сарайчика кружилась только пыль. Стеклянные шкафы, коих здесь было немало, стояли пустыми. Где-то еще оставались упаковки, склянки, банки, но в целом угнетающее запустение мешало наслаждаться отсутствием привычного беспорядка.

– И давно?

– Позавчера вечером. Волчок был на дежурстве, пришли парни Карабина и заставили открыть двери склада. Потом парень прибежал, рассказал, а я даже шубу не надела, побежала за усатым, но нашла. И никто его не видел! А на следующую ночь они с Сенькой потащились в лес.

– Не переживай! Я все равно ничего бы не смог поделать. Я думаю, Фекла знает, что делает, и будет выдавать припасы по потребности. Тебя, как единственного врачевателя, она в беде не оставит.

– Да их все равно оставалось с гулькин нос. На Сеньку точно ничего нет. Миша… Мне так страшно! – Она упала Маркову на плечо, не в силах сопротивляться приступу плача. – Ты видишь, что сейчас происходит в Речном. Люди озверели. Мы надеялись, что обозчики приедут рано или поздно! Но лекарств больше нет! И не будет! А я… Я даже не знаю, что теперь делать. Сенька может погибнуть. Ему нужны противомикробные, но их нет. Проще пристрелить парня, чем пилить ногу без таблеток.

– А как раньше лечили? – Марков призадумался. – В старые времена. До Потряса. Вернее… Задолго до Потряса.

– Не знаю. Всякими отварами. Отец не рассказывал, – Юлька вздохнула. – Но щас под снегом уже ничего не растет. Только иголки на елках, да шишки.

– Да и хрен с этим балбесом. Завтра будет вече. Мы решим, как поступить.

– Может, обозы приедут? – спросила Юлька с надеждой ребенка в глазах. – Обозчики. Они ведь не забыли про нас?

– Не должны, – Марков погладил жену по голове и посмотрел на белые облака, медленно раздираемые ветрами на части. – Это же торгаши, своего не упустят. Но с обозами точно что-то случилось. Видимо, в Шахтах какие-то проблемы, раз не посылают людей к нам.

– Когда это закончится? – печально спросила Юлька, зная, что Марков не найдет подходящего ответа. – Эти непонятки… Боже, почему все не может быть… Быть просто.

Жена бросила тоскливый взгляд на пустые полки и закрыла дверь сарайчика.

– Можно и открытой оставить, воровать нечего. – Она утерла слезы и посмотрела в сторону площади, где вскоре состоится судьбоносное собрание. – Нужно предупредить людей, чтобы вели себя очень осторожно, не ввязывались в передряги…

– Тогда они навредят себе еще больше. Чем больше учишь, тем глупее становятся, – здраво рассудил Марков. – Скажешь им, что ночью выходить крайне опасно, так они все повалят на улицу.

– Ты прав, – тихо проговорила Юлька, смотря себе под ноги. – Хочу надеяться на лучшее. Но так сложно держаться.

– Будет ночь, будет пища, – сказал Марков, усмехнувшись. – Мы разберемся. Щас хочу прогуляться до столовки, посижу, перекушу…

– Ой, я ведь совсем ничего не приготовила, я… – затараторила было Юлька, но муж ее успокоил.

– Все хорошо. Правда. Я хотел с Митричем поговорить еще. Заодно у Бобрихи разузнаю, че случилось.

– Нет-нет, пожалуйста, не надо! – взмолилась Юлька. – Давай мы как-нибудь по-другому…

– Я не буду ни на кого давить, хорошо? Просто спрошу.

Юлька ответила едва заметным кивком и пошла обратно на работу. Пока пара брела по сугробам к лекарне, никто и слова не проронил. Каждый думал о своем, но оба прекрасно понимали, что если ничего не предпринять, то деревня погрузится в хаос. Несмотря на бурю, которая надвигалась, Марков поймал себя на мысли, что беда поможет супругам сблизиться. Он желал выговориться, наладить отношения, которых толком никогда не было. Да, на пороге и правда стояла беда, но охотник верил, что вместе с Юлькой они переживут любую напасть.

Марков проводил Юльку до больницы и спросил на прощанье:

– Как ты будешь выкручиваться с Сенькой?

– Че делать, ступню сечь, – холодно ответила жена. – Я не могу его отпустить. У меня нет выбора. За нас порешала жизнь, сука этакая.

Марков посмотрел на Юлю. Впервые кто-то снял у него с его языка нужные мысли, терзавшие охотника долгие зимы. Она смогла за пару слов выразить все тревоги мужа, горевшего под гнетом оголтелого разума. Фраза, брошенная вскользь, будто вернула Маркова на землю. Он оказался в Речном – здесь и сейчас. Юлия в одно мгновение выдернула Маркова из тисков непонимания и тревоги, поставила на ноги и дала пощечину. Хотя она точно не поняла, что сотворила. Глаза ее были полны скорби и неуверенности. Марков обнял ее и искренне прошептал:

– Спасибо.

Юлька, привыкшая к хладнокровию мужа, не оценила благодарностей. Она вновь отдалилась, а Марков обреченно ослабил объятия. Жена неприметно улыбнулась на прощанье, и охотник проводил ее взглядом, пока она поднималась по лестнице. Он хотел сделать что-то, изменить ситуацию к лучшему, но мозолистые руки будто кто-то связал невидимыми путами. Они сковали волю к сопротивлению десять зим назад, и Марков не мог ничего поделать с добровольным заточением в северной тюрьме под открытым небом. В последний раз, когда он пытался помочь людям, это обернулось позором, смертью и отчаянием на всю оставшуюся жизнь. Марков опустил голову, печально вздохнул и нехотя поплелся в столовую. Ему предстоял серьезный разговор с Митричем, старым лесорубом-пьяницей, чья кровь по воле случая продолжала течь у Маркова в жилах.

Глава пятая

Марков отворил широкую дверь и вошел в теплое заведении Бобрихи, которым восхищались даже в Шахтах. Столовая, набитая людьми что бочка рыбой, была единственным двухэтажным зданием в Речном. Первый ярус предназначался для посиделок – плотник Ромин, пару лет назад умерший от старости, соорудил сидячие и стоячие места, чтобы в столовую Феклы могло набиться больше народу. По левую руку расположился длинный стол, за которым рассаживались одиночки. За стойкой находился бар с множеством полок, тут шефствовал тощий Вова, прозванный Митричем Шепталой – кассир и разносчик еды. Скользкий мужичок отвратительно семенил ногами, лавируя между столами, и это не прибавляло ему обаятельности. Позади стойки находились выходы на кухню, где трудились пять кухарок, и в подсобку, в которой Шептала, обслюнявив костлявые пальцы, считал денежки и прятался от нападок опьяневших гостей. По правую руку от входа разместили широкую полукруглую сцену, занимавшую немало полезного пространства. Раньше здесь на потеху неискушенной публике Речного выступали неумелые артисты из Шахт, но после исчезновения обозчиков неуклюжий бревенчатый помост опустел. В прежние времена второй этаж служил жильем для Степановича, бывшего хозяина заведения, которого Марков не застал. После его ухода в странное путешествие на север за сокровищами, Бобриха стала заправлять столовой в отсутствие Степановича, но оставленная у руля женщина умело прибрала к рукам доходное дело. А хозяин так и не вернулся. Вообще, поговаривали, каких-то хитрых задатков в барышне отродясь не было. Она однажды пришла из Ленинского, и какой-то болтун пустил слух, что молодая на тот момент дама работала в знаменитом публичном доме, куда ее добрый муженек сдавал в аренду. Да, слабо верится, что столь униженный жизнью человек сможет дорасти до главы деревни, однако Бобриха вопреки домыслам сумела показать, кто в Речном хозяин. Управляя столовой, она вывела торговлю на небывалую высоту: проводила ярмарки, заманивала обозчиков хорошим товаром, чтобы содержать ополчение, обложила небольшим налогом местных производителей, что злило Митрича, который после пропажи торгашей не платил ей мзду. С той поры к ней привязался Совком и Карабин, который был обычным рыбаком. Оба крутились возле нее, хоть все были уже далеко не подростки. Она играла дураками и часто сталкивала мужиков лбами, по известным лишь ей причинам. После смерти Совкома на одном вече ее единогласно избрали новой главой, и вскоре со второго этажа столовки она быстро переехала в новую бревенчатую избу.

Шагнув за порог и вдохнув запах рыбной похлебки вперемешку с потными парами присутствующих, охотник первым делом увидал Митрича в окружении большой компании. Веселящиеся люди сгрудились вокруг крохотного стула, на котором прямо в валенках стоял жилистый старик с изувеченным лицом. Глаза Митрича сильно опухли, под ними горели яркие фиолетовые фонари. Физиономия лесоруба после избиения заметно раздулась и стала походить на неказистую картофелину. Ссадины и ушибы выглядели страшно, однако Митричу было плевать на них. Взбудораженный лесоруб громко говорил о натуральном обмене между деревнями почившего Союза Пяти и так яро размахивал бутылкой, что алкоголь разбрызгивался в разные стороны. Мужик сильно гнусавил из-за перебитого носа, и речи его звучали вымученно, однако это не мешало старику много материться и смеяться. Слушать на трезвую голову подобные нравоучения задача не из легких, и Марков пожалел, что вообще пришел к Фекле.

Шум и гам сопровождали посиделки лесоруба постоянно, но сегодня обожатели разбогатевшего мужика как с цепи сорвались. Сгрудившись вокруг Митрича, народ скандировал агрессивные лозунги, стучал кружками и пел развратные песни, полные намеков на греховное неравнодушие Бобрихи к кобелю, живущему снаружи. С момента ухода Маркова в лес за оленем «политический кружок» лесоруба заметно вырос, и это сильно пугало. Пару недель назад лишь пара-тройка тунеядцев крутилась вокруг старика, теперь же хриплые и наивные речи Митрича слушала целая улица. Марков боялся представить, насколько прибавится последователей после завтрашнего вече. Среди собравшихся Марков приметил Тесака – мясника, живущего у ворот, Сифу, соседа по дому, вчерашнего Юрца и даже Фильку из ополчения, что затесался в компанию назло Карабину. Были тут и барышни – Евлампия, жена Федьки Хромого, охотница Мариша, что валила зверя не хуже Маркова, Юнона, женщина под сорок зим, с угольно-черными бровями, последняя из рожавших в Речном на памяти офицера.

Народу собралось немало, и Марков чувствовал, как в сложившихся обстоятельствах Бобрихе тяжело усидеть на двух стульях. С одной стороны, она едва ли могла терпеть присутствие Митрича в столовой, с другой – несмотря на выходки лесоруба, он делал хорошую кассу опустевшему заведению. Митрич, будто чуя желания своего недруга, сорил деньгами как обезумевший. Да, он старался на зимы вперед отыграться за былое нищее существование. Всю жизнь мужик сидел без гроша за ватником, бессовестно выпрашивая взаймы на еду и пойло у каждого встречного. Но на вежливый отказ или грубый посыл куда подальше пройдоха уверял – рано или поздно расплатится по долгам. И так могло продолжаться бесконечно долго, пока мир в одночасье не перевернулся с ног на голову, и жители, чей заработок зависел от ремесла, остались не у дел – еженедельных ярмарок нет, торгаши пропали, а значит, с центром обмена за марки не было. Ситуация патовая, ибо даже Юлька, чей кабинет со времен Прокопия кормила казна Речного, стала занимать у Бобрихи.

Толпа в столовке вызвала у Маркова неимоверное отвращение. Он с омерзением смотрел на кучу людей, что пребывали в коллективном безумии. Они в одночасье сплотились в одну большую неотесанную массу, что размазала человеческий разум по полу заведения Бобрихи. Он рассудил, что с Митричем говорить сейчас бесполезно – лучше прийти к нему вечером ближе ко сну, а потом наведается к Фекле. Однако охотник опасался, что к этому времени старик успеет что-нибудь вытворить.

Марков уже развернулся к выходу, как вдруг за спиной раздался громкий клич:

– МИША!

Твою ж…

— МИША! ЧЕРТ ЧАЩОБНЫЙ! – радостно верещал Митрич неестественно высоким голосом. – ДРУЖЕЦ МОЙ! ИДИ СЮДЫ, НЕ СТЕСНЯЙСЯ, БРАТ!

– Я в другой раз, наверно, – Марков обернулся с вялой ухмылкой, надеясь задобрить товарища, который не намеревался так просто отвязываться.

– НЭТ, НЭТ! – Митрич спрыгнул со стула, а бутылки на полках звонко задрожали. – Заутра сидети не буим так!

– Нет, я все-таки… – успел сказать Марков, но коренастый мужик с синим лицом не дал договорить.

– Шли, шли, шли, тама все сидят! – Митрич поволок товарища за шиворот прямо в центр веселой посиделки.

Старый друг швырнул Маркова на стул, который только что топтал ногами, а сам уселся по правую руку, подвинув соседей – Тесака и Броньку-лесоруба.

– Все знають, как етот чертец оленя давеча кончил?! – Митрич поднял бутылку и оглядел присутствующих. – Дя? Юрец грил, такая большая туша бла!

– ДА! – хором ответили члены кружка разномастными голосами.

– ВЫПЬЕМ ЗА МОЕГО ДРУЖЕЦА! – закричал лесоруб пуще прежнего, и все радостно чокнулись стопками.

– Знаешь, как мона оленя-то готовати? Давнешно рассказывали мне, – скрипуче зашептал Бронька за спиной Митрича. – Можно его у Реки закопати, сверху камнями и снегами присыпать. Пусть полежит ползимушки. Хоть тухлятинка, но зато какая! Тока можно подохнуть, если обожрешься.

– Я заморожу лучше, – вежливо ответил охотник, глядя на выступающие из-под губ зубы Броньки.

– И правильно, дружец! – старик слышал шепелявую речь дохляка и вставил свои марки пятикопеечные. – Хрен знает-то, че дальше будет-то! Щас надо думать головешкой! Я грю, что в деревне жрать совсем нече. Ты разбогатеешь, Мишань. Мясо и рыбка – вот че мы буим жрати! ТЫ БУИШЬ У НАС ГОЛОВОЙ ПО ЛЕСУ!

– ЭТОТ?! А как же я, старый?! – вскочила Маришка, образно схватив лук и пустив стрелу в Маркова. – Смотри, как я умею!

– Да ты ж моя хорошая! И ты буишь головой по лесу. А ты Тесак… Ты ето, по мясу. А ты, Юрец, ты… эээ…

– По собакам! – закричал кто-то за первым рядом стульев, и все дружно взорвались хохотом.

– Годите вы. Есть же ешо ети, овосчи, во! Для тепла у нас есть дерево! А с деревняме мы задружим! Новый Союз Пяти устроим!

– Трех! – поправила, кажется, Федоровна, немолодая швея.

– Да! Че в Ленинском, че в Лесном. Одна кровь!

– Вчера Ленинское горело, – сухо подытожил Марков.

– Да, усе правильно! Так и нужно! Так и нужно! Мы потома после веча двинем к нима. Пойдешь с наме?

– Бобриха запрещает ходить на левый берег, – слукавил Марков, которому не хотелось обслуживать хотелки раздувшегося от гордости и ударов лесоруба.

Митрич махнул на товарища рукой и, брызжа слюной, начал рассказывать о переменах после веча, а приятели по кружку глядели на своего главаря пустыми охмелевшими глазами. В разгар грез о будущем Речном Митрич подвинул к охотнику облитую сивухой бумажку, где блестели нечитаемые каракули, и принялся важно озвучивать заезженные требования, которые, по его мнению, «заставили бы Говниху стать покладистой что твоя валенка». Но Марков пропускал пьяную речь старика мимо ушей и обдумывал, как бы по-тихому свалить. Внезапно Митрич обратил внимание на тоску друга и с тяжелым вздохом объявил, что «заседание» окончено. Недовольные прерванным застольем стали нехотя расходиться, а Митрич на прощание сердечно обнимал партийцев. Он торжественно заявил, что завтра никто не узнает Речное.

– Я буду готов, – шепнул Тесак главному лесорубу, а Митрич кивнул в ответ, обнажив щербатый рот.

Когда митричи с шумом разошлись, в питейной почти никого не осталось. Лишь несколько завсегдатаев молча чокались стопками и, высоко задрав головы, без интереса выливали содержимое в глотку. Лишившись шумных посетителей, столовая стала выглядеть уныло. В сытые годы, когда Марков только отошел от ранений, в Речном гудела жизнь – заведение в иной раз под завязку набивалась веселыми людьми, празднующими свадьбу или очередной юбилей, а Бобриха будто птичка порхала между столиками, радуясь тому, как позвякивали денежки в широких карманах ее коричневого фартука.

– Не нужно было выгонять друзей, – проговорил Марков, ощущая звон в ушах от наступившей тишины. – Я все равно собирался уходить.

– Дружец! – Митрич похлопал охотника по плечу, дыша едким перегаром. – Давнешне с тобою не сидели. Дава подбухнем. Шептала, Потряс тебя! А ну, выходь к нама.

На громкий свист лесоруба из каморки появилась неуклюжая фигура Шепталы.

– Миша?! – Шептала испуганно уставился на Маркова. – Ты уже пил?

– Нет. Тут и без меня веселья полно было. Я воды хочу, Вов. Белка на обед все нутро высушила.

– Тебе из фильтра или топленную? – дрожащими губами спросил Шептала, поглядывая наверх.

– С фильтра.

– Подумать тока! Фильтер! – рассмеялся Митрич. – Я всю жизнь пил топленную воду или из Реки. Брюхо стало свинцовым, ни одна зараза не пройдет через меня. Я сам себе фильтер. Моей мочой можно детей поить. Знаешь, как ети фильтры делают? Уголь! Обычный, едрить его, уголь!

Шептала в привычной манере засеменил к столу со стаканом в руке. Его тонкий горбатый нос шел впереди хозяина и благодаря нелепой походке смешно подскакивал в воздухе, как крючок, прибитый к раскачивающейся деревяшке. Нелепый вид Вовы всегда напоминал Маркову про погибшего десять зим назад Дрона.

– Держи, – разносчик резко поставил стакан, едва не пролив воду на Митрича, – с тебя пятикопеечная.

– Грабеж! – взвыл лесоруб. – Это что ж получается, за обычную талку через ваш фильтер пятикопеешную?!

– Слушай, заплати, а? Без ора прошу, – Марков жадно посмотрел на стакан. – Я потом тебе отдам.

– Ты че! Не надобно возвращать, Миш! – Митрич ухмыльнулся, глядя на взъерошенного Шепталу, который, видимо, не спал ночь.

– Не ори! Сил уже нет твои вопли слушать! – скривил лицо разносчик. – Устроил бучу какую-то. Мало тебя избили, видать.

– Карабин-то че, даже не поставил свойных шавок у вас дежурить, – Митрич потер ладони и подмигнул Маркову. – Совсем, че ли, не боитесь меня? Утром буишь мне бесплатно жрадло подавати!

– Ты, черт тухлый, можешь только бздеть. Ни фига ты не сделаешь.

Митрич загоготал, утирая слезы с опухшего лица, а Шептала скривил мину и стал походить на тощую старушечью задницу.

– Дава-дава, вали! – Митрич отмахнулся от работника, как от назойливого алкоголика. – Кликнут тя, если дружец мойный выпить чега покрепче извольнет!

Марков разом осушил стакан воды. Митрич тем временем тер красные глаза. Он сидел, покачиваясь на ровном месте, и старался не упасть со стула на бутылки, что сердечно оставили члены кружка.

– Что ты удумал? – наконец спросил Марков.

– Давеча узнаешь, – хитро стрельнул взглядом мужик. – Я те скока разов буду повторяти! Дава со мною! Будем вместе делами ведать. Ты-то бишь охотных дел махер, да? Вот и дава будем тут рулить? Нужон ты мне тута, понимаешь? Просто кивни башкой непутевой, и усе!

– Ты затеял глупость, – Охотник отставил стакан прочь и посмотрел на отеки под толстой кожей старого приятеля. – Эти люди вокруг тебя… Им плевать на твои затеи. Они просто пробухивают чужие марки. Им делать без работы не хрен, а ты спаиваешь бездельников. Шел бы лучше лес валил.

– Воть тяк воть, спасешь тебя, а потом ты мине говоришь, что я неправ, – Митрич потрепал сальную голову друга шершавой лапой. – Дурень ты! Мы братия с тобою, помнишь? Я ж тя в лесу нашел, в крови всего! И… И, знаишь, дружец… Вот тогда у меня мысля пробежала, что я обязан че-то сделать. Я захотел переменец. Тогда в лесу я подумал, что ты очутился здеся не зря. А щас гришь, что я бузотер какой-то! Обижаешь! Ты че, не со мной, че ли, Мишань?

Твою мать. Я когда-то слышал от Охты подобное. И к чему это привело? Опять к крови.

— Я с тобой, Митрич, – Марков похлопал приятеля по плечу. – Но ты ставишь деревню под удар. Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Расскажи, что у тебя на уме?

– А воть усе тебе скажи! Пойдешь и растреплешь Бобрихе, да? – Митрич хлопнул себя по коленям и подался чуть вперед. – Хрен тебе! Завтра узнаешь.

– Юлька боится тебя. Говорит, что ты стал странным. Ей пришлось отдать лекарства Бобрихе, чтобы ты ненароком не отнял их.

– Да ну?! – удивленно проговорил Митрич. – Она думаеть, я ее трону? Она мне как доча!

– Ты ведь печешься о ней?

– Ясен хрен! – воскликнул Митрич.

– Тогда не пугай ее. Не нужно, Митрич. Пожалуйста. Твои бредни не стоят крови.

Митрич раздул щеки и агрессивно выдал:

– Вот знаешь че? Када мы торгашей тех знать не знавали, жили душа в душу. Я тогда еще совсем пацаном был… Ну, ты слушаешь, фуцан? Что ты головой киваешь, гляди в глаза хоть для совести… Так вот, все у нас было хорошо. Мы между деревнями торговались? Торговались. Всем было по боку, где чьи угодья. Все было общим. Ловили рыбку, зверье. Никто даже не думати воевать. Хорошо, что мои не застали етого всего, снег им пухом! А потом как начали торговать с етими Шахтами, будь они неладны, и усе! Туть построили столовую ростом с лес, в Лесном – игорный дом, ты прикинь? А в Ленинском, горе, блудный дом! Лишь бы зауськивать к Шахтами! Вы, говорят, к нам первыми приезжайте. Мы – хорошие, а вот они – плохие! Все сразю стали цедить самогон, че-то выращивать нехорошее, только чтобы этих обозчиков завлечь. А потом как грянула война! Мы с етими одной крови – мамка моя-то из Покинутого и вышла, как мамка Гриши, приятеля моего. Ушел он, значит, туда. Думал, там больше платят. А я тоже дурной, пошел со своими стреляться, по вольке Шпиля. А потом увидал Гришку кверху пузом, у Речного уже. Кончилась, знаешь, война, а трупики уже не вернешь. Ужас. Я хотел уйти отсюдова навсегда, куда угодно, хоть в Шахты, далеко-далеко от етого. Винили Шпиля, а Шпиль был етакий, как и они. Все с гнильем в душе стали. Вот так. А Сеня-то че! В соседние деревня ходить нельзя, эка невидаль! Шахты-то, Шахты вед запретили! Они решають, что нами делать, а не мы!

– Я понимаю. Но то было в прошлом. Мир поменялся.

– НЕТ! – гаркнул Митрич, и охотник увидел, что глаза у мужика налились кровью. – Они все поплатяться! К Говнихе из Шахт рулилы приходят, там был какой-то лысый с говеным пятном на щеке. Видно, что дьявол хитрый! Пили с ним лисью, думали, как бы еще народ честной ободрать до нитки! А так воть не должно бить! Усе должно бить общим. НАШИМ. Я устал, вашу мать! ХВАТИТ! – под конец речи лесоруб перешел на злобный крик.

– Хватит орать! – внезапно на втором этаже показался багровый Карабин. – Пшел вон отюдова, пока кости целы!

– АХ, ТВАРИНА! – Митрич яростно вскочил с места и подбежал к лестнице.

В этот момент Карабин лихо снял с плеча известное на все Речное оружие – старый Зверобой, коричневую винтовку с рычажным механизмом перезарядки, собранную до Потрясения, и направил дуло на свирепое лицо лесоруба.

– Стрелять буду! – закричал усатый. – Ни шагу!

– Пойдем отсюда, Митрич, не глупи! – Марков решительно встал, схватив Митрича за шиворот.

– Тебе завтра конец! – гоготал Митрич так, что стены столовой дрожали. – ТЕБЕ ЗАВТРА КОНЕЦ! И ТВОЕЙ ГОВНИХЕ, СЛЫШИШЬ!..

Шептала, что показался за спиной начальника караула, быстро скрылся обратно. Охотник вывел шатающегося Митрича на улицу, но лесоруб не желал остывать и заводился все больше. Марков был знаком с подобным поведением, ибо это напоминало неугомонное буйство Быка в лучшие годы. Старик громко сокрушался, кричал о заговорах, обвинял Феклу в обмане и воровстве. Расстояние от заведения Феклы до хибарки старика было небольшим, однако путь друзей затянулся. Шатающийся из стороны в сторону Митрич постоянно отвлекался – то приставал к прохожим, то отливал на чужой забор. К шумной компании из двух человек, в которой один распевал дикие мотивы, а второй лишь качал головой, несколько раз подходили караульные и просили вести себя потише, но Митрич слал их в пекло Потрясения и продолжал безобразничать. Наконец группа подошла к крохотной избе лесоруба, с покосившейся тонкой трубой. Марков удивился бардаку на участке вокруг дома – всюду валялись щепки, бревна да бесхозные инструменты.

– Зачем в столовке орал как резаный? – серьезным голосом спросил Марков, помогая деду преодолеть препятствие в виде снежного сугроба. – Че у тебя с головой происходит?

– Отвянь, Мишань. Хреново мне, – вяло ответил товарищ, заметно ослабевший после глотка ледяного воздуха. – Доведи до койки, будь добр, милок.

Но не успел Марков отворить дверь, как Митрича вывернуло на помост возле дома.

– Слушай… – Марков взвалил руку ослабшего друга себе на плечо и усмехнулся. – Нажрался ты знатно. Голодный, что ль, пил опять?

– Ай, Мишаня… Сытно я поел-то, – отмахнулся Митрич и чуть не свалился с на землю.

Марков просунул голову под мышку лесорубу и потащил грузную тушу отсыпаться. Подойдя к покосившейся двери, Митрич дрожащей рукой отпер засов и запустил охотника внутрь. В одноэтажном тесном домике стоял такой же бедлам, как и снаружи. Зная привычку старшего товарища спать в уличной одежде, Марков без раздумий поволок лесоруба к кровати.

– Здесь тоже заседаете? – спросил Марков, оглядывая беспорядок.

– Да, бываеть… Мишань… Ты ето! Мой друже! Потряс тебя порви!

Офицер довел Митрича до койки и помог улечься. Как только приятель всем весом надавил на кровать, та жалобно заскрипела.

– Ето… Подай, родной, водички, – тихо промямлил заплетающимся языком лесоруб. – Вон тям, на столе.

– Давно от тебя не слышал про воду. Думал, ты только сивуху заливаешь за шиворот, – Марков не сдержался и хохотнул от души. – Давай сивухи твоей? Ты же говоришь, самое лучшее пойло на всех Студеных!

– Дя уж ето… попаче ентой мочи, которую льет Бобриха в чан для гостей своихних. О-о-ох! – старик взялся за живот. – Спасибо, Миша. Вот че б я без тя делал! Ты-то пей, родненький!

Марков отошел от друга, уселся за стол, налил сивуху в годами немытый стакан. Охотник не раз пил из посуды Митрича, и после каждого глотка задавался вопросом: горчит ли пойло, или это грязная посуда добавляет горький привкус. Марков, зная особенности местной утвари, не задумываясь осушил стакан до дна. Неимоверно обжигающий спазм прошелся по горлу и устремился в глубину брюха. Марков сощурился так, что у него заслезились глаза.

– Ой… Мишань, чета… Чета мне совсем неладно.

– Может, Юльку позвать? – Охотник щурился от пекла в горле. – Сейчас, отдышусь только.

– Подставь, любезный, ведерко… – неимоверно ласково попросил лесоруб. – Чую, блевану опять! Ой, как мя трясеть!

– Будешь потом пить еще? – сказал Марков, поднося металлический таз, найденный на столе. – Давно я тебя бухим не видел.

Митрич снова опустошил желудок. На этот раз в рвоте Марков увидел кровь.

– Сука мя траванула. Я не вижу ниче, Мишаня, Потряс меня…

И лесоруб в один момент провалился в небытие. Сколько бы следопыт ни звал бедолагу, в ответ получал лишь непроизвольные стоны. Лесоруб уже не слышал речей Маркова. Глаза закатились под веки, а грудь быстро колыхалась в ответ на неглубокое дыхание. На лбу проступили жирные капли ледяного пота, а тело, что еще недавно совершало осмысленные движения, забилось в судорогах. Марков, не ожидавший, что Митричу резко станет худо, попытался вызвать больному рвоту, но даже не смог перевернуть товарища на бок, ибо мышцы дровосека сковало свинцом. Понимание, что он бессилен перед недугом приятеля, посетило голову не сразу. Охотник, как мог, старался облегчить страдания друга, но Митрич быстро уходил в небытие, на глазах теряя силы. Запавшие глаза были тому доказательством. Бывший белый не хотел оставлять без присмотра теряющего силы старика, но единственный человек, способный помочь умирающему, – это добросердечная потомственная лекарша, что работала в двух минутах ходьбы от хибары лесоруба. Марков собрал волю в кулак, схватил Митрича за правый бок, обращенный к стене, и рванул неподъемное туловище на себя, дабы мужик не захлебнулся рвотой, пока находится под стражей бардака и пустых бутылок из-под самогона. Убедившись, что удушение от желудочных выбросов Митричу не грозит, зверолов бросился за помощью к супруге.

Глава шестая

Марков успел застать Юльку в лекарне – жена охотника вяло собиралась домой, утомившись после тяжелого дня. В тот момент, когда зверолов вьюгой залетел в опустевший предбанник, супруга надевала шубу. Впервые увидев растерянные глаза мужа, Юлька ахнула. В двух словах объяснив ситуацию, Марков рванул обратно в морозную ночь. Ошарашенная женщина бросилась за супругом, успев прихватить лишь солевой раствор, приготовленный накануне Волчком, да недоделанный набор для оказания первой помощи в маленьком кожаном портфеле. Юля не знала, где Митрича застал недуг и в каком состоянии пребывает лесоруб. Но, подумав, решила бежать к хибаре лесоруба. Марков успел скрыться за силуэтами изб, и Юлька не могла ориентироваться на прыгающую спину «любимого мужа». Лекарша неслась к хибаре быстро, словно северный ветер придавал женщине скорости. Наконец, оказавшись на пороге дряхленького дома, женщина застала ужасное зрелище: на полу, посреди жуткого беспорядка, барахтался в луже розовой рвоты беспомощный старик. Лицо отравленного имело оттенок грязного снега, а на губах проступила пузырящаяся пена. Над потерпевшим склонился Марков, держа ему голову на боку.

– Сними ватник! – скомандовала супруга, сбрасывая на ходу шубу. – Мне нужны руки. Скорее!

Марков кивнул и принялся стягивать с неподъемного Митрича верхнее одеяние. Задача казалась непосильной – крепкий мужик бился в судорогах, и его грузное тело все время выскальзывало при попытке освободить кисти. Марков был напуган, но в этой ситуации радовало одно – растерянность Юли быстро сошла на нет. Сейчас от ее трезвой головы зависело многое – и жизнь старого друга, и долгожданные перемены в деревне. Ради этого руки врачевательницы перестали трястись, брови приняли привычное положение – нахмурились. Лекарша будто бы перенеслась обратно в кабинет отца и с холодным трезвым взглядом принялась помогать человеку, чьи идеи оказались губительны для него самого.

– Что он пил? – проговорила жена серьезным голосом, пока искала на оголившейся сырой руке спавшиеся жилы.

– Не знаю. Когда я пришел, они уже были пьяные.

– Господи, он же не один там сидел! – Юлька хлопнула себя по лбу.

– Бобриха. Это она сделала, – подытожил Марков печальную истину.

Юлька отослала Маркова за сивухой. Зверолов сперва удивился просьбе жены, ибо время на исходе, но потом понял, к чему вела мудрая лекарша. Офицер не раз видел, как солдатня травилась бабкиными наливками и чем дохтура-полевики поили ослепших ребятушек. Хорошее бухло быстро убивает внутри отравленного перебраженные яды. Отдав жене пузырь, из которого недавно пил, Марков отошел в сторону, дабы не мешать. Юлька старалась откачать лесоруба, чья жизнь неминуемо выплескивалась наружу вместе с водянистой слюной и кровавой рвотой. Чертово пойло, что бездумно потребили митричи, неимоверной силой выбивало душу здоровяка из грудной клетки, оставляя после себя лишь смертельную пустоту между ребер. Марков беспомощно смотрел на мучительную агонию и не верил, что лесоруб перестает сопротивляться. Старик уходил в тяжелых муках – лицо кричало болью, в которой слились страдание и нечеловеческий ужас перед ликом смерти. А ведь Митрич всегда казался таким живым и крепким, несмотря на солидный возраст. Черт, но даже былинные богатыри не могут воспротивиться беспринципной судьбе, когда та повелит отправиться к праотцам. Мечты Митрича о лучшей жизни в Речном мигом обратились в прах, и впредь только блеклые воспоминания изредка будут нашептывать Маркову помянуть Митрича на Мертвый день. Марков сжал губы, ибо знал, что лесоруба уже не спасти. Равнодушие одолело Маркова, и лишь Юлька, отчаянно вливавшая соль, до последнего надеялась вернуть мужика к свету. Она будто не замечала предсмертных мук, что раздирали лицо лесоруба, не слышала хруста костей и запаха опорожнившегося кишечника. Юлия слепо качала грудную клетку вверх-вниз, надеясь завести угасающий ритм некогда могучего сердца.

Яд оказался сильней. Несмотря на вызванную пальцем рвоту, промывание желудка и вливание сивухи Митричу в рот, Юлька не смогла откачать лесоруба. Казалось, что прошло много времени, прежде чем жена Маркова признала поражение. Грудь мужчины перестала вздыматься. Вместе с дыханием упорхнула и жизнь, оставив Юлю и Маркова в компании с покойником.

Юля обмякла. Она посмотрела на Митрича опустошенным взглядом, полным слез и бессилия. Лекарша отпрянула от тела, свернулась калачиком прямо на рвоте и взвыла как ребенок, который только что осиротел.

– Я… Я не… – заливаясь слезами, хрипела жена. – Он умер, Миша… УМЕР!

Только не думай про отца, прошу тебя. Не думай про него!

— Ты сделала все, что могла, – Марков подошел к жене, стараясь не смотреть в запавшие глаза Митрича.

– ОН УМЕР! – закричала Юля, подняв голову.

Приступ помешательства явил себя быстро. Жена, громко ругая всех подряд, принялась молотить кулаками по телу Митрича, по кровати, по полу. Буйный взор метался от предмета к предмету, и Марков перестал шевелиться, чтобы не попасть под горячую руку. Она била с неимоверной силой, позабыв про боль. Следопыт никогда прежде не видел такой ярости у супруги, казавшейся кроткой с ним наедине, однако внезапная смерть пожилого мужчины будто выдавила наружу эмоции, которые спали в глубинах души долгими зимами. Марков выжидал, понадеявшись на скорую усталость Юли, но та и не думала успокаиваться. Свинец в голове после тяжелой ночи еще не успел рассосаться, поэтому крики отчаявшейся жены стали действовать на нервы. Ее вопли резали уши Маркова словно ржавая пила. Он не мог с собой справиться, и перед глазами стала наливаться серая пелена злости. Охотник хотел заткнуть уши и выйти прочь, но не мог оставить жену в одиночестве с покойником.

Закрой же рот, прошу.

— Сегодня… – Марков сжал губы и положил ладонь жене на плечо. – Сегодня очень тяжелый день. – Нам нужно найти тех, кто пил. Быть может, они еще живы…

Но Юлька быстро стряхнула с себя его руку, подскочила на ноги и больно ткнула Маркова пальцем в грудь.

– ЕГО СМЕРТЬ НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ! – крикнула жена, продолжая дырявить межреберные мышцы.

Черт подери, там ведь пили все… Все, кроме меня!

— Успокойся, прошу, – Марков старался держать себя в руках, но каждый новый вопль будто бы окунал его в кипящий котел.

– Почему ты дал ему выпить? ПОЧЕМУ?! – Злоба Юли окончательно лишила девушку рассудка.

– Возьми себя в руки. Никто не виноват, кроме него самого. Он перешел дорогу Бобрихе, но нам надо спасти хоть кого-то. Там был Бронька…

– Ты же знал, как Бобриха к нему относится. Почему не отговорил? Почему сразу не пошли ко мне?!

– Я не мог знать, что пойло отравлено, – сухо проговорил Марков, в голове которого мысли испарялись под гнетом злобы.

– НЕ ДУМАЛ ОН! – Юлька раскричалась пуще прежнего. – ЭТО ТЫ ВИНОВАТ! ЭТО!…

Внезапно Маркову полегчало, но лишь на мгновение. Осознание глупого поступка не заставило себя долго ждать. Распиравшие эмоции, что вытесняли разум, взяли верх. Он не дал жене закончить фразу, ибо рука резко замахнулась и, словно тетива, со свистом унеслась по касательной в правую половину лица жены, искаженного невиданной обидой и злобой. Послышался громкий хлопок – ладонь приложилась прямо к скуле. Удар оказался несильным, однако хрупкая девушка от неожиданности беспомощно рухнула на пол, задев головой правое бедро покойника. Марков, перепугавшись не на шутку, бросился к побледневшей жене и быстро поднял ее на ноги.

– Ты не ушиблась? – спросил он, осмотрев затылок. – Черт, прости меня…

Это конец.

Она не сопротивлялась, стояла как вкопанная, будто не чувствуя жжения на коже и набитой шишки на голове. Глаза бедняжки застила пелена страха и непонимания. Собственная судьба была девушке неподвластна. Она вновь не смогла ничего решить самостоятельно. Удар по лицу, как в свое время смерть Прокопия, разорвал мир напополам. И в отношениях, тяжким бременем висевших на плечах Юлии, наступил долгожданный финал. Марков тоже понял, что наломал дров. Он обнял супругу, будто пытаясь сохранить толику тепла, что изредка чувствовалось в кругу семьи после изнуряющей охоты или трудного случая, чреватого отсечением ноги. Так они и простояли бы до рассвета, а мертвый лесоруб был бы тому свидетелем.

– Так странно, – сказал следопыт, чувствуя запах немытых волос чужой женщины. – Митрич подарил мне жизнь, а сам себе не сохранил.

– Почему ты остался со мной? Почему мучил все эти зимы? – Юля пропустила его очевидные намеки мимо ушей.

– Я не могу тебе сказать… Я не знаю. Я ждал чего-то. Не хотел мириться с собой, ― Марков не сопротивлялся обвинениям.

– Ты любил меня? – супруга отпустила охотника и посмотрела ему в лицо глазами, полными слез.

Марков ничего не сказал, лишь тяжело вздохнул. И выпущенный из легких воздух стал худшим ответом, который мог придумать холодный разум отшельника.

– Ты не человек, Миш. Ты… – сквозь зубы произнесла Юлия. – Я отдала себя всю. Только тебе. А ты… Как… Ты мертвый. Как Митрич сейчас, но он был лучшим из всех, кто тут жил. А ты – мертвец, не человек. Ты ― Гадюшник из Шахт вместе со всеми нелюдями. Хотя нет. Меня однажды выручил отморозок в баре… Ты… Ты хуже их в сто, нет, в тысячу раз! Ты сплошной помой. Вечно врал мне. Ничего никогда не говорил. Я устала от тебя, Миш, от твоего молчания и твоих каких-то… Я даже не знаю. Меня от тебя тошнит!

– Прости меня, – прикусив губу, прошептал Марков.

– Я, наверно, заслужила все казни мира. Только вот кто скажет, за что?! Мечты рухнули, отца потеряла, а он даже не знал, что я вернулась! Что раскаялась… Вытащила тебя, полюбила как дурочка, дала тебе все… А ты… Ты даже не сказал мне своего имени!

– Меня Мишей зовут.

– Это ты так сказал всем. А я тебе не верю. Никогда не верила. Я полюбила какую-то тень от тебя настоящего. С меня хватит… Миша или не Миша. Я больше так не могу, – губы Юли затряслись, и по ее щекам заструились соленые ручьи. – Я хочу…

Он знал, что супруга давно желала сказать важную фразу. Юлия оттягивала момент принятия истины как могла. Но невыносимое напряжение жрало обоих. Нет, Марков был слишком труслив, чтобы отрыть рот ради важных перемен. Он хотел уйти, но не решался обуздать судьбу, как в славные времена кровавых побед. Беглый офицер верил – несколько смелых слов способны сделать обоих счастливыми. Нужно только произнести несколько слов. Пару, черт подери, слов.

Давай, Юля. Скажи. Выгони меня. Убей меня, будто меня никогда не существовало

— Вспомни, что ты обещал… – Юля с отчаянием посмотрела Маркову в глаза. – Вспомни, что ты говорил Учителю.

ДАВАЙ, СУКА, НЕ ТЯНИ!

— Что ты сказал Учителю, перед тем как уйти?

– Что?.. – Марков отпрянул от жены, которая ни разу не слышала из уст супруга имя, колющее в сердце как нож. – Откуда…

– Что ж, голубки… – послышался знакомый и до мурашек неприятный голос.

Марков и Юля в ту же секунду повернули разгоряченные лица и увидели Карабина, что стоял, прислонившись к полуоткрытой двери. Вместе с усатым из проема выглядывало любопытное дуло Зверобоя.

– Идите домой, – с усмешкой проговорил начальник Караула, – и ждите Бобриху в гости.

Глава седьмая

Настроение у Юли и Маркова казалось неимоверно паршивым. Путь до хаты Прокопия занимал шагов двадцать, однако двое, что оказались свидетелями внезапной смерти лесоруба, не торопились домой. Супруги медленно брели по широкому проезду, стыдливо уставившись себе под ноги. Их путь простирался меж усталых бревенчатых изб, что с осуждением глядели на идущих людей. В тот печальный момент Марков чувствовал себя ребенком, которого наказали. Когда зверолов пешком под стол ходил, отец часто отчитывал сына за шалости и заставлял стоять в темном углу. В детстве Миша даже умудрялся провалиться в сон, пока прижимался лицом к узкому треугольнику стен. В минуты забвения наказанный мальчишка видел странные образы, что калейдоскопом мерцали перед глазами. Он слышал грозные речи шепелявых деревьев, треск сучьев, наблюдал, как длинная простыня обвивалась вокруг шеи в наказание за детские глупости. После пробуждения он, роняя слезы, несся к полоумной матери, в запретные покои, куда имел доступ только отец и пара служанок. Женщина встречала сына с растрепанными соломенными волосами и черными как бездна глазами. Она гладила Мишу по голове, причитая о бедах, говорила о Вечной Матери и ее запретном дитяте, которого так страшится Черный ужас.

Почему я чувствую себя виноватым? Я словно попал в угол гостиной в Марково. И гости вокруг начнут гоготать, а я буду нервно озираться вокруг, боясь, что кто-то на меня накинется.

Внезапная гибель Митрича и странное расставание окончательно выбили супругов из сил. Хотя Марков, как ни удивительно, не горевал по другу – после возвращения из леса старик перестал походить на себя. Юля вовсе не хотела общаться с мужем – она шла рядом, но быстро скрылась за порогом дома, едва только вошла в калитку. На просьбу остаться вместе и подышать морозным воздухом, она ответила невнятным молчанием. Маркову впервые за долгое время не хотелось оставаться в одиночестве, однако пять минут вьюги не сделают. Он отчаянно захотел покурить. Зверолов порылся в кармане и достал папироску, высек пламя и посмотрел вокруг. На улице давно стемнело, и невзрачная деревня погрузилась в траур по погибшему лесорубу. Улицы были пусты – народ будто ушел на поминки. Деревня в темные часы не освещалась и превращалась в мрачную берлогу. Лишь в заведении Бобрихи мелькало зарево пары лучин, которое с такого расстояния едва ли увидишь. Иной раз не понять, принимает ли Фекла Ивановна постояльцев или закрыла наглухо засовы. Со стороны ворот можно было услыхать размеренный хруст снега – это ночные караульные, укрывшись в три тулупа, без чувств бродили вдоль защитных укреплений. Если б не странные события последних суток, Марков растекся бы в блаженстве, насладившись приятным спокойствием засыпающего поселка. Он умилялся Речным, лишь когда не было людей на крохотных улицах. В такие моменты тишина задремавшего поселка помогала разуму расслабиться, и он начинал ценить добрососедство людей, что приняли его в собственный дом, хоть и скрипя зубами. В обычные ночи охотник не замечал вялого забвения, что медленно, как вешний снег, опускалось на треугольные крыши изб. Сейчас Марков упивался спокойствием, оттягивая момент принятия истины. Да, зверолов старался ни о чем не думать. Он лишь хотел раствориться в ночи без остатка, однако голову, как назло, распирали тягостные думы, мешавшие вожделенному погружению в омут Бесплотных Земель. Как бы ни хотелось дождаться окончания ночи, Марков чувствовал, что сегодня он вновь лишится покоя в кровати. По телу разливалась неимоверная усталость, настолько изнуряющая, что даже сон в ужасе отступал, оставляя Маркова один на один с совестью и самобичеванием.

Что же задумала Бобриха?

Скорей всего, трупы, разбросанные по деревне, уже подобрали люди Карабина. А на вече, что так предвкушал лесоруб, откроется страшная правда – убийца-то… Марков! Завтрашнее сборище, первое после пропажи обозчиков, точно будет походить на шутовское представление. Бобриха, роняя слезы, обвинит во всех смертях Маркова, как единственного выжившего на пьянке, на которой охотника видели многие. Люди Феклы докажут – пришелец вздумал сместить несчастную главу руками Митрича, а наивный лесоруб окажется повинен лишь в том, что попал под ядовитое влияние чужака, пришедшего из самого Яро-края! Митрича нарекут невинным мучеником, а Бобриха прилюдно разыграет скорбь. Она расскажет, как важен голос каждого жителя Речного, раздаст нуждающимся продукты, оставшиеся в схроне после долгого накопления, а охотника толпа повесит в назидание тем, кто решиться попирать свободу народа.

– Если так, то… Черт подери, как это будет смешно, – Марков затянулся, выкинул окурок на землю и отправился домой.

Оказавшись внутри, Марков помог жене раздеться – та вроде не отнекивалась, что дало Маркову хоть какую-то надежду на тихое искупление. Он не исключал, что ей, может, уже все равно. Зверолов пытался уловить мысли супруги, украдкой заглядывая в ее пустые высохшие глаза.

– Что ты все смотришь на меня? Есть будешь? – спросила Юля, перебирая посуду, оставленную в печи.

Черт. Забыл убрать. А осколки… Не пропустил ли я какой-нибудь мелкий на полу?

— Нет, – покачал головой Марков. – Я затоплю печь. Ложись спать.

– Не хочу, – промолвила Юля, не поднимая взгляда.

Она пошла к погребу, достала из подпола овощи и принялась резать подмерзшие стебельки. Затупившийся нож громко пересекал увядшие волокна, а хрустящие звуки раздражали Маркова сильнее, чем состояние жены, которая походила на привидение.

– Не надо ничего. Я же сказал, не хочу есть, – Марков мечтал выхватить нож из напряженных рук жены и вышвырнуть его прочь на улицу.

Но Юля, погрузившись в себя, продолжала кромсать пожухлую зелень. Нелепые телодвижения не стесняли супругу, что увлеклась неумолимым потоком раздумий. Она устремила пустой взор куда-то на стол, и Марков ощущал, как тяжело крутятся черствые мысли в голове у супруги. О чем думала Юлия Прокопьевна? Может, она хотела простить Маркова? Или, возможно, предвкушала момент долгожданного расставания, когда наконец сумеет выдворить его за порог и громко захлопнуть перед его носом дверь? Охотник с удовольствием разделил бы личные муки жены, однако его терзало внезапное наваждение, что неуклонно вторило:

Завтра ты умрешь. Точно умрешь. Живого места не останется. Ты прознаешь такую боль, что даже отморозки открестятся от тебя.

— Я затоплю печь, – сказал Марков, сотрясая голосом натянутый струной мозг.

– Ага, – проговорила Юля, собирая разбросанные по столешнице остатки зелени.

Он заложил в печь дрова, заготовленные, к слову, покойным лесорубом пару недель назад, и зажег огонь. Молодое пламя весело затрещало – оно будто было не в курсе кончины Митрича и тараторило вслух радостные новости. Марков подул на пламя, дабы разгорелось уверенней, и закрыл дверцу печи. Он сел на кровать, оперся на руки и тупо уставился на Юльку, что закинула горшок внутрь печи.

Опять белка…

Мясо зашипело в горшке, и дом быстро наполнился запахом залежалого прогорклого блюда. Но Марков носа не воротил, и, глотая слюну, уселся за стол в ожидании пресного ужина. Несмотря на отказ, есть хотелось сильно, и даже до тошноты надоевшая белка в голодных глазах казалась императорским кушаньем. Как только нагретая еда вышла из печи и оказалась на столе, Марков без промедлений накинулся на бельчатину. Юля не успела сесть, как с мясом было покончено. К злосчастным овощам охотник не притронулся, а Юлька, чувствуя презрение мужа к странной нарезке, хотела что-то сказать, но вдруг раздались громкие глухие удары. От неожиданности она подскочила на месте.

– Это… Это кто-то стучит? – испуганно спросила жена.

Марков встал с недовольным лицом и пошел к выходу. Юля прекрасно понимала, кто стоял на пороге дома, но до последнего боялась открыться пугающей истине. Охотник без вопросов мигом распахнул дверь, впустив в семейное гнездышко незваных гостей да ледяной воздух.

– Здравствуй, душенька моя! – послышался знакомый хрипловатый голос, что не спутал бы с другим ни один житель Речного.

На пороге стояла сама Бобриха, а рядом с ней переминался подмерзший Карабин. Фекла Ивановна без приглашения переступила обувь у двери и, не разуваясь, прошла в центр комнаты. Карабин, не церемонясь, последовал примеру госпожи. С трудом добытое тепло Бобриху не волновало – еще бы, ведь денежки от дров миновали ее карманы, и распахнутую настежь дверь она оставила на откуп Маркову. Глава Речного всегда выглядела странно, но сейчас решила себя превзойти по всем фронтам. Женщина была крупной и невысокого роста с широкими покатыми плечами, короткими и пухлыми руками, что вечно лежали скрещенными на груди, будто Бобриха не переставая молилась богам. Лицо Ивановны покрывала россыпь морщин, которые были небрежно замаскированы толстым слоем муки. Щеки неимоверно горели красным цветом свеклы. Седые волосы женщина всегда неаккуратно собирала в пучок. Для визита к семейной паре Бобриха зачем-то надела тяжелую шубу из медведя, которую в свое время Марков продал за бесценок, лишь бы усмирить тетку и снизить торговый оброк на ярмарках. Карабин тоже вырядился необычно, но практично: напялил на себя короткую дубленку и плотные штаны от ватника, на ногах валенки. На спине у караульного висел Зверобой, готовый к битве при любой возможности. Никто не знал, откуда у начальника караула глухой деревни столь необычное оружие – винтовка с рычажным механизмом перезарядки. Сторожа поговаривали, что Карабин достал оружие в Яро-крае, полном диковин, но Марков чувствовал, что усатый ее где-то выменял, либо стащил втихаря у бухого обозчика по молодости.

– Да-а-а… Девочка моя, давно я тебя не навещала, – Бобриха осмотрелась с надменным прищуром. – Дела делами, но ты совсем запустила свою лачугу. Бардак какой. Папка-то твой таким чистоплюем был. Ты хоть приберись маленько потом.

– Я просто… – начала оправдываться Юлька. – Мы вот…

– Я присяду? – начальница вежливо прервала лекаршу и указала на небольшой стул, нагретый Марковым.

– Конечно, Фекла Ивановна! Вот сюда! Да, сюда! – вновь затараторила Юлька.

Бобриха опустила непомерный зад на крошечный стул, и Марков тут же услышал громкий хруст.

Твою мать, а если она сейчас грохнется?

Но сиденье выдержало наперекор судьбе. Карабин последовал за дамой и встал за ее спиной. Усатый при любом удобном случае сверкал Зверобоем, и сегодняшний вечер не стал исключением – мужик скинул винтовку с острого как сосулька плеча и приставил оружие дулом в половицы. Юлька от такой картины опешила, не в силах вымолвить ни слова. А наглая Бобриха вела себя так, будто не придавала странному визиту ни малейшего значения. Фекла держалась настолько уверенно и привычно, словно ходить по ночам к дочери Прокопия – это давняя семейная традиция нескольких поколений, живших еще во времена заселенного Покинутого.

– Может… – Юля замялась и покраснела. – Может, хвои заварить? Посидим, попьем…

– Не откажусь, – Бобриха скрестила руки на коленях и вполоборота посмотрела на Юлю. – Только побыстрей, душенька. А что у тебя на щеке, кстати? Вот, на правой.

– Да ничего, – она отмахнулась и впервые глянула на Маркова. – Упала.

– Девочка моя, у меня от тебя нет секретов, знай это. – Бобриха отряхнула невидимую грязь с колена. – Я и хочу, чтобы и ты мне не врала.

– Я не вру… – прошептала лекарша, будто стыдясь ее взгляда.

– Вано Федрыч, вот! Сколько тебе говорила, золото, а не девушка. И хозяйка, и дохтур. А красавица какая! Она меня еще ни разу не подвела. И досталась же такому говну, как этот вот! – Бобриха ехидно указала пальцем на Маркова.

– Спасибо за теплые слова, – Марков наконец закрыл дверь и подошел к столу. – Давайте уже покончим с этим. Мне вытянуть руки вперед, чтобы мне их связали?

– Ты думаешь, я за этим пришла? – удивленно спросила Бобриха.

– Это не вина Миши, Фекла Ивановна. Честно! Митрич чем-то отравился, а я… Я не смогла его вытащить, – по раскрасневшимся щекам Юли вновь заструились слезы.

– Ну-ну-ну! Не плачь, моя девочка! – Бобриха легонько пристукнула ладонью по столу.

– Миша все рассказал. Он был там. Неужели вы и правда убили его? И всех остальных? – зажмурившись, произнесла Юля.

– Фекла Ивановна – главный защитник Студеных, – торжественно объявил Карабин. – Что она делает – все во благо. Я умный мужик, но Ивановна умнее, чтоб я сдох.

– Моя дорогая, это правда, – без тени сомнения произнесла Бобриха. – Я отравила старика.

– Твою ж… – выругался Марков, прикусив кулак. – Вы…

– Полегче! – Карабин напрягся и заслонил собой госпожу на случай нападения.

– Зачем вы это сделали? – прошептала Юлька, мотая головой в разные стороны. – Он же… Он никому не мешал… Нет, мешал, но его нужно было судить. На вече. Или…

– Я говорил, это она! И теперь подлая сука пришла в твой дом…

– Замолкни! – гаркнул усатый, стукнув оружием по полу.

– Послушайте меня. Спокойно. Я пришла не для покаяния и прощения. Я сделала это потому, что Митрич не тот, за кого себя выдавал.

– Да уж что ты там лепечешь! – Марков ткнул пальцем в сторону Бобрихи. – Ты друга моего убила!.

– Юля, моя хорошая. Тяжело это говорить, но ты, наверно, не понимаешь, почему твой муженек так взвелся?

Юлия уставилась на супруга недоверчивым взглядом.

– Митрич планировал поджог деревни. Его сдал Бронька. Тот хотел лишь заведовать лесорубами и рассказал про задумку товарища. А старый дурак все про Ленинское да про Ленинское трепался. Ходил туда кто-то из молодых. Хотели заховор сделать. А потом дым, и Митрич, видать, подумал, что его «друзья» устроили переворот. Они хотели на вече устроить пожар в моем заведении. Я решила устранить их раньше.

– Ты врешь, стерва, – процедил сквозь зубы охотник.

– Да-а-а! – потянула Бобриха, развалившись на стуле, что продолжал терпеливо скрипеть. – Ты ведь тоже не тот, кем представлялся!

– Что ты несешь…

– Давно я хотела выговориться! Эх! – с наигранной радостью прыснула Фекла. – Знаете, дети мои. Когда-то давно… может зим двадцать пять назад, я у Степановича кухаркой была. Юлька, ты еще у меня хлеба просила постоянно, помнишь, дорогая? Да… Славное времечко. Так вот. Про булки ты точно не забыла, а человека, что пришел к нам в Речное, ты уже и не припомнишь.

Юлька, утирая слезы скатертью, покачала головой

– Конечно! Тебе от роду зим пять было. Так вот. Постучал в ворота однажды человек из южных краев. Шел на север, а наша деревенька встала у него на пути. Ну, мы же чужаков не любим, сами знаете, – Бобриха кинула взгляд с прищуром в сторону зверолова и продолжила. – Он остановился у Степаныча, хотел передохнуть и набрать припасов. Старый ведь был, не мог долго идти. Жалко стало мужика, хотя держался он бодро, весь статный такой, широкоплечий. Шел он в одиночку, говорил, что пойдет через горы эти… Снежные Хребты. Брел он… в какое-то место чудесное. Яросвет называется.

Услышав знакомое слово, Марков округлил глаза.

– Да-да, Миша, мой дорогой. Я думаю, ты знаешь, про кого я говорю.

– Этого не может быть… – прошептал Марков, уставившись на Бобриху взглядом, полным недоверия и злобы.

– Смотри как шары выкатил. Откуда я, по-твоему, могла это узнать? – Бобриха засмеялась. – А этот мужик странный был. Как и ты! Запудрил мозги Степановичу, так дуралей ушел на север вместе с твоим стариком!

– Я думала, он умер, – вмешалась Юля, хлюпнув носом. – Папа говорил, что он заблудился в лесу.

– Так, наверно, и было! Да он даже дочь прихватил, ты представляешь? Дурак дураком! Так и не вернулись ведь назад, хоть и обещали. А мне пришлось становиться рулилой, потому что Степаныч оставил меня за главную, пока он не вернется. И, как видишь, он до сих пор где-то бродит.

– И что вы еще помните? – Марков не хотел верить хитрой тетке, стараясь вывести Бобриху на чистую воду.

– Дядька этот, конечно, в душу запал. Глаза такие голубые, а голос – как хруст снега под ногами, хриплый такой, поставленный. Он говорит, а ты слушаешь и слушаешь, а время будто ускользает. И нашел он себе свободные уши. Прокляни Потряс, какую же чушь он нес! Только это спустя годы осознаешь, а тогда думал, какой же он умный! Как много знает! Черт подери, старикан точно чудодей какой-то. Прямо перед тем как уйти, мужик сказал, что Хмурый – место странное. Страшное. А еще сказал, что я должна быть наготове. Должна защищать это место до последнего. Я запомнила его наказ на всю жизнь! В отсутствие Степаныча я взяла столовую под крыло, потом доросла до главы… Я готовилась. И, похоже, момент настал.

– Не церемонься с ним, Фекла, – буркнул Карабин. – Говори все как есть. Времени мало.

– Ладно, Вано Федрыч, твоя правда. Миша, родной, помнишь, тебя принесли в мою деревню при смерти? Помнишь? Да не кивай ты головой! Только с моего позволения Юлька тебя выходила.

– Это правда, – вздохнула она.

– Увидела тебя и ахнула! Сразу поняла, кто ты. На тебе была форма белая под шубой твоей разорванной. Уж не знаю, кто там тебя подрал, медведь или свои же, но я боялась одного – раз ты здесь, значит, старик не лгал.

– Он говорил обо мне? – с детской наивностью спросил Марков.

– Он говорил, что безумцев тянет на север. Это точно выразился! Степаныч точно головы решился, раз поплелся в обитель бурь! А еще он говорил про одного глупца, который выбрал не тот…

– ЭТО НЕПРАВДА! – вспылил Марков, но Карабин не дал ему броситься на Бобриху. – ОН НЕС ЧУШЬ! ТЫ САМА ЭТО СЛЫШАЛА!

Юля испуганно сжалась, прикрыв рот руками.

– Боже мой, что происходит? – она вновь зарыдала. – Почему я… Почему я узнала все в последнюю очередь? Почему меня все обманывают?!

– Я ждала тебя. Знала, что рано или поздно заявишься сюда. И как только твою тушу притащил Митрич, я стала действовать. Навела о тебе справки, пока ты срал под себя. Не плачь, моя дорогая. Уж не знаю, настоящее это имя или кличка, но так его кликали с давних пор. Он воевал на далекой войне, которая к нам пока никого отношения не имела. Их дикую ватагу разбили, и вот он приполз сюда, зализывать раны.

– Что вы хотите от меня? – злобно прорычал Марков, которого окружили собаки.

Карабин усмехнулся и погладил рыжий ус.

– Почему, думаешь, я тебя оставила?

– Понятия не имею. Знаю, что для бывшей проститутки вы очень умны.

Карабин напрягся, но Бобриха рассмеялась, пропустив обидное высказывание мимо ушей.

– Я знала, что ты пригодишься. Я знала, кто ты такой. И я знала, что будет беда. Почему бы не оставить послушную псину у себя под боком? Тем более одиночество тебя хорошо тренировало, и ты готов уцепиться за любую возможность, лишь бы искупаться в крови. И пока ты драл штаны в лесах, мы с моей сестрой из Ленинского, что тоже неплохо пристроилась, выйдя замуж за местного главу, играли свою игру. Налаживали связи. Торговали между деревнями втихаря, хотя был запрет от Шахт со времен Войны Пяти. Митрич просто дуралей, но за ним кто-то стоял. Кто-то хочет беды в Студеных, но я не могу понять, кто стоит за этим. Поэтому пора действовать руками и ногами. Я хочу, чтобы ты отдал должок – мне и Юле. Я знаю, что ты не боишься замарать руки. Твоя жажда крови никогда не унималась, да? Поэтому ты стал охотиться.

Марков хмурился, чувствуя, что заливается краской. Чертова тетка оказалась гораздо умнее проститутки. Она скребла ему душу, вытаскивая наружу страшную правду, которой страшился хозяин бесплотного духа.

– В наши земли пришла беда. Я думаю, про нее и говорил старик. Я знаю, почему нет обозов. Сейчас в Шахтах гуляет очень опасная болезнь, и нет от нее спасения. Косит всех подряд – младых, старых. Богатых, бедных. Ей все равно, кто встанет у нее на пути. На улицах города лежат трупы по канавам, и нет до них никому дела. А тут еще Митрич со своими пожарами. Должна я была отвлекаться на такую ерунду?

– Откуда новости? Мы живем без обозов почти месяц.

– Я многое знаю. Про болезнь поведала моя племяшка из Шахт, тоже, кстати, доктор. Поэтому, Юлька, ты мне так нравишься. Вы с ней очень похожи. Обе красотки, волевые девки. Жалко, мужиков выбирать не умеете. Только ты, дуреха, уехала в Шахты гулять, а девочка моя прилежно училась. Ну, не обижайся, я любя! Прокопий сделал из тебя человека, снег ему пухом. Он гораздо умнее той братии за высоченными стенами, которая даже не знает, как насморк лечить. А племяха, несмотря на тупорылых ученых мужей вокруг, сумела стать мастерицей лекарского дела. Старые книжки читала, те, что до Потряса писались. Она видела, что происходит, и у нее волосы дыбом стояли. Она сумела предсказать заразу, но ее никто не слушал. Если бы она не убедила меня и сестру пересечь путь обозам, нас бы уже давно в живых не было. Шахты долго плевались заразой, пока город не закрыли к чертям.

– Ага, они как бараны. Пришлось немного пострелять, чтобы не разносили свою баланду, – буркнул краснолицый Карабин.

– Девочка моя, прости, что напугала тебя. – Бобриха повернулась к Юльке и взяла ее за руку. – Я не могла поведать тебе всей правды, думала справлюсь. Племяшка отправила вороном письмо: «Срочно нужны лекарства, потому что в Шахтах полки опустели». Там сильные волнения сейчас. Люди думают, что болезнь напустили злые духи из рудников. Там такая буча! Народ шумит, требует всякого… Почти как у нас. Только там орава пострашней здешней. А бедного Гагата Урпатова все никак не могут свергнуть. Угольный трон дымится, но еще пока не загорелся, хотя горящие спички подносят все, кто только может. Столько успел пережить мужик – диву даешься. И все друзья ополчились против него… Лишь семья у него осталась. Сынишка смышленый, папку в беде не оставит. Хотя жена плоха, дуреть стала. Брат у него с дочерью есть, они тоже не промах. Ну вот мы и решили помочь, пока копыта не откинули, и собрали лекарства. Снарядили мы, значит, того человека, который постоянно шастал между деревнями, и с посылкой отправили в Ленинское. Сестрица тоже там набрала кой-чего, хотели объединить и двинуть парней к Шахтам на выручку. Ну, ушел парень, а на следующий день…

– Дым, – хором произнесли Карабин и Марков.

– Да, – кивнула Бобриха. – С моей сестрицей мы договорились: пожар в лесу – знак большой беды. И я переживаю, что лекарства могли затеряться. А может, и что хуже.

– Ночью мы с Сенькой двинули туда…

– …и попали во вьюгу, – покачал головой Марков, перебив Карабина.

– Да, моя вина, – Бобриха посмотрела в окно, на улицу, где стояла на удивление спокойная ночь. – Вьюга, конечно, не вовремя началась. Сенька-то плох, да, Юль?

– Очень, – вздохнула Юлька, позабыв про былую веру в выздоровление юноши. – Без лекарств он долго не протянет.

– Его смерть мы не забудем, но что делать? – Бобриха наскоро перекрестилась. – Те снадобья допотрясные могут спасти Студеные, если мы их найдем и вернем себе.

– Мы хотели тебя дождаться, Мишань. Но один хрен знает, когда бы ты вернулся. В общем, пошли одни, но до Ленинского не добрались. А че там случилось, хрен знает.

– Я чую – беда. Но Студеным мы еще можем помочь, – Бобриха оглядела хозяев глазами, полными решимости. – Я хочу, чтобы ты с Карабином и Ильичом сегодня же дошел до Ленинского. Найдете тайник – мы с сестрой обозначили места возле Речного и Ленинского на всякий случай. Я объясню, как туда попасть. Я уверена, что лекарства там. И узнайте, почему зажигали огонь.

– А если лекарств не найдем? – спросил Марков, постукивая по столу.

– Найдете. А коли нет – расшибитесь в кровь, но достаньте их. А потом донесите в сохранности до Шахт! – Бобриха в своей манере ударила по столу. – В этом тухлом городе моя племяшка… Я боюсь, что и с Хоруспочкой могла приключиться беда… Помоги ей. Иначе… Иначе Студеные обречены. Я говорю это не как сварливая баба, жадная до денег, какой ты меня считаешь.

Марков облокотился на стул, выслушав то, что поведала Бобриха. Он уставился на середину стола, будто ища там ответы на свои вопросы.

Чертова ночь. Может, я сплю? Почему этот кошмар никак не может кончиться и длится целую жизнь? И какого хрена тут забыл Учитель? Он шел к Чистополю, в этот свой РАЙ. Тьфу!

Он посмотрел на испуганную Юльку, которая вообще не понимала, что происходит. Охотник не мог поверить, что жизнь затеяла опасную игру, в которой неясно какую роль играл Марков. Какую подлость подкинет случай теперь? Учитель был в Речном, Митрич – чертов безумец, Хмурый – это средоточие зла, Шахты – рассадник заразы, а Речное – последний оплот добра и прозрения в ужасном мраке студеного хаоса. И что он, беглец и обманщик, обещал своей уже бывшей жене?

Я обязательно вернусь к свету.

— Ну так что, старик? – усмехнулся Карабин, видя, как призадумался Марков.

Ответ не заставил себя долго ждать:

– Я согласен. Когда выдвигаемся?

Глава восьмая

Ночь, как обычно, выдалась морозной. Тьма сгустилась над Студеными землями, обернув Хмурый мрачной непроницаемой вуалью. Плотный еловый лес, слабо пропускающий солнечный свет, превратился в непроглядный лабиринт, из которого, казалось, не найти выхода. В такую погоду лишь отчаянный смельчак заставит себя вылезти из теплой постели и с головой нырнуть в убийственный ночной холод. Людям, что умудрились выжить после Потрясения, очень повезло – ибо суровый рок свихнувшейся природы сбавлял накал, разрешая жалкому народцу поиграть в подобие жизни. Жаль, но глупые не подозревали, что фальшивое бытие, обволакивающие их беспомощные тела, – лишь убогий спектакль заскучавшего кукловода. Марионетки, которые кружились по круглой сцене, были настолько наивны, что не замечали ниток на своих конечностях, и продолжали верить в истинность мироздания. Их глаза не видели ничего, кроме иступляющей Пустоты, ибо как объяснить слепую веру в несчастное сегодня? Да, декорации, развернувшиеся перед куклами, выглядели потасканно и не вызывали радостных эмоций, но двуногие твари, коим посчастливилось овладеть жалким подобием разума, будто смотрели на них сквозь волшебную пелену. Люди пытались вообразить свободу воли, а не тряпичную тюрьму для крошечного народца. Так могло продолжаться бесконечно долго, однако в эту ночь настроение кукловода будто переменилось. Подул свежий ветер, и хозяин марионеток решил переиграть обыденные сцены – переодел знакомых кукол в новые наряды и выставил их прочь из пыльных изб, прямо на лютый ночной мороз; к радости марионеток, вьюга не свирепствовала. Конечно, такое отступление казалось незначительным, но зрители не знали, к чему приведет изменение заезженной истории. Была ли в этом какая-то цель, кроме личной? Похоже, даже кукольник не знал. Его закостеневшие руки, что дергают за ниточки, ожили после долгого сна, им хотелось яркого действа. Кукловоду хорошо, и тряпичные актеры счастливы размять безвольные конечности. Никто не думал о последствиях, но финал обещал быть красочным.

Из Хмурого леса в сторону покатого лысого берега вышли три фигуры, облаченные в белое. Случайный свидетель вряд ли догадался бы, кто пытался тайком перебраться на «запретный» левый берег. Таинственная троица старалась пройти незаметно и удачно сливалась с тусклым снегом, что уже десять часов как перестал сверкать. Хмурый выплюнул тройку с явным недовольством – старому деду не нравилось, что кто-то вторгся в его владения в столь поздний час. Однако погода сегодня была на стороне путников – метель слишком выдохлась за прошлую ночь и не думала задувать людей ветрами. Деревья, прежде стоявшие неподвижно, с любопытством зашелестели ветвями, как только группа оказалась на облысевшем берегу. Трое шли осторожно, стараясь не совершать лишних движений, которые могли выдать их присутствие. Мужчины улеглись на берегу и внимательно осмотрелись. Убедившись в безопасности, путники разделились: один из троих ползком пересек широкую ледяную полосу, которую в народе называли Рекой. Первый (это был Марков) разведал обстановку и подал сигнал. Пришла очередь остальных пересекать опасную Реку. Марков заранее предупредил Карабина и Ильича – молодого, но способного паренька, который вечно таскался за предводителем ополчения. Многие искали между ними сходство, но, похоже, влияние Карабина сказалось на внешности юноши – у того аж усы выросли, такие же рыжие и неказистые.

Почему такая тревога? Да, в деревне испокон веков знают, что Река очень своевольная дама с капризным характером. Только смельчаки (или безумцы) могли посвятить жизнь рыболовству – занятию выгодному, но опасному. Скованная льдом Река унесла больше жизней, чем Хмурый, о котором ходили противоречивые слухи. Только вот опасение перед лесом навевалось страхом непознанного, а Река же могла реально убить, проломиться под ногами захмелевшего рыбака и утащить безвольное тело на дно. Под толщей снега естественные проруби превращались в смертельные ловушки. Поэтому разведгруппа передвигалась ползком и строго по одному. Марков, владеющий навыками выживания, знал, что человек, закутанный в несколько слоев одежды, быстро пойдет ко дну, а если успеет чудом перебороть холодное течение и выползет на лед, то велика вероятность, что не успеет отогреться и замерзнет насмерть. В свое время Марков успел повидать, как ледяная вода касается беспечного тела. Повторять чужой горький опыт он не желал, поэтому вел группу с предельной осторожностью.

А путь предстоял неблизкий. Перед тем как покинуть поселок – через дыру, в которую постоянно сбегала собака Юрца, Карабин наметил план вылазки и показал его команде. Задумка была следующая: оказавшись за воротами, группа пересечет реку и отправится на запад. Парни немного не дойдут до Ленинского на левом берегу, повернут на северо-восток и станут искать тайник с лекарствами. Взяв необходимое, мужики двинут в Ленинское, чтобы оценить ситуацию. Затем Ильич вернется в Речное в одиночку и доложит Бобрихе, что груз найден. Карабин и Марков безопасным обозным путем зашагают прямиком в Шахты, прихватив с собой снадобья. Дальше самое сложное – сама Бобриха не знала способа проникнуть за высоченные стены. Усатый поможет Маркову попасть в закрытый город, полный смертельной скверны, а после уйдет восвояси. Уже внутри Марков разыщет племяшку Бобрихи по имени Харуспа и с помощью известного ей способа доложится Бобрихе, что лекарства у девушки. Маркова трудности не смущали. На такие случаи у охотника за спиной всегда был припасен лук со стрелами. Марков с головой ушел в новое приключение. Перед ним ярким пламенем горела идея, и никто не вправе ее потушить. Он позабыл про жену и не заметил, как лицо Юли заблестело от слез. В тот миг супруга ревела как обиженный ребенок. Бобриха с Карабином уже ушли, и Марков равнодушно ходил вокруг обездоленной женщины, думая, что бы еще взять с собой. Юля стояла в центре круговорота, сдерживая истерику. Что еще она могла сделать? Она по наитию понимала – если мужчина хочет уйти, он бросит семью в любом случае. Найдет самый глупый повод, лишь бы навсегда юркнуть за порог и никогда не возвращаться. Не смутило Маркова и скомканное расставание, когда он лишь на секунду остановился в дверном проеме, чтобы попрощаться с обезумевшей и растрепанной Юлькой. Судорожно заикаясь, она просила Маркова одуматься, но охотник настаивал на своем. Он равнодушно проговорил, что вернется, а сам мысленно скрестил пальцы.

Я согласился с Бобрихой. Я хотел уйти. Давно. Просто хотел уйти. Неважно, куда и зачем. Бобриха дала мне шанс сбежать от самого себя. Даже охота все равно возвращала меня в Речное. И в кои-то веки я сам по себе. И мне, Потряс разрази, очень хорошо.

Я, может, и вернусь назад… Там видно будет.

Тем временем Карабин успешно переполз реку, и Марков помог ему взобраться на берег.

– Все брюхо отутюжил, – сказал он, смотря на Ильича, который по команде охотника медленно пополз вперед. – А потом будем по колено в снегу. Эх, Бобриха заставила, конечно, бегать по лесу на ночь глядя. Сыт я этим на всю жизнь.

– Ты последние десять зим вообще не вылазил из Речного, – тихо сказал Марков, намекая Карабину, что говорить следует потише.

– Не, бывало, в Шахты ездил. Но там с обозчиками много ума не надо, жопа все равно в тепле, – договорил усатый шепотом.

– Вы докуда дошли вчера? – Марков указал взглядом в сторону темного леса.

– Да, слушай, хрен разберет. Я думал, по следам найдем Иваху, бегателя из Ленинского, но, Потряс в дупло, метель задула. Мы немного совсем прошли, кажись. – Карабин поежился, а его лицо нахмурилось. – Ветер мясо с костей сдувал. Чудо, что я не отморозил ничего! А Сеньку, конечно, жалко. Хрен ли, че мне, каждому из моих в сапоги глядеть? Не дети малые. Чур меня! Грешно щас про детей говорить, ага. Мы же терь не рожаемся.

– Вы могли там погибнуть, – сухо произнес Марков.

– Да это фигня! Я вот… – Карабин осекся. – Вот, знаешь, я ж рыбаком всю жизнь был. Особо по Хмурому не бродил, а твои братья-охотники грили, что лес этот – проклятый. Да и мужик тот, ну, которого ты знавал, Бобрихе ведь то же самое твердил. Я особо не верил, да чушь ведь! Но той ночью… Чур меня, какую диковину видел. Я даже Бобрихе не рассказал, испугался, черт те в душу.

– Что случилось?

– Да че, не знаю, как сказать. Метель налетела. Бродили полночи. Вроде следы есть. Иду назад – прихожу в другое место. Решил осмотреться, а Сенька, дурак, оделся легко. Мерз он, но я хотел в одиночку быстро глянуть, че куда мы пропали. Усадил пацана к дереву, а сам двинул, как я подумал, на восток. Пытался увидеть Реку, хотя бы что-то! Ой, я клял себя за такую тупость, я ведь вообще мог потеряться один! Ну, в общем, ходил по кругу, а потом увидел… Черт подери, тока не смотри на меня, как на дурачка! Кароче, я видел человека. Там, прямо в лесу. Я думал, это кто-то из Ленинского, охотник, мож, какой, но потом…

– Кто это был?

– Я не знаю… – Карабин призадумался. – Я хотел просить помощи, погнался за ним, а он как побежит! Я за ним по сугробам, и так вымотался весь, но ведь че делать! А он бежит и смеется. Тихонько так… Как бы сказать. Голосом сына моего, короче. Покойного. Давно совсем потерял я мальчишку. Один у меня был. Ушел в детстве в лес. Мама отправила его за мхом – хотела чет приготовить. А он и не вернулся. Искали всем селом тогда. Увидали следы, что Реку пересек. Искали-искали на запретном берегу, все без толку. Мамаша потом удавилась от горя. А я один остался. И вроде бы забылось, но вчера в лесу я слышал его смех. Такой… живой. Я испугался, конечно. А потом как остановится, я чуть не врезался в него. И вот он поворачивается, смотрит на меня и не двигается. Я-то знаю, что это Мирон, но чую – тут че-то не так. Мурашки по коже побежали! Я его зову, мол, Мирон, Мирон… А он опять побежал, окаянный! Я давай за ним! Я и кричал, и звал, но он пропал. Чертовщина! И чудом нашел я Сеньку, короче. И ты прикинь, как повезло! Ветер поутих, и мы смогли выйти к Реке. А потом я голову все ломал, почудилось или нет.

– Да, Федро, Хмурый реально странное место, – охотник призадумался. – Иной раз не знаешь, че там повидаешь.

– Да может, дело в холоде? Не зря ведь обозчики грят, что в Студеных люди дичают. Все эти Войны Пяти, бунты в Шахтах… – Карабин утер наледь с усов и глянул украдкой на Маркова. – Слушай, а тебя вот в лесу тогда кто подрал?

Я бы и сам хотел это узнать, Карабинушка.

Марков не ответил, ибо к этому моменту Ильич кое-как дополз до левого берега. На его лице читалась усталость.

– Холодно! – сказал парень, оказавшись на безопасной земле.

– Идем? – Марков посмотрел на товарищей, и все ответили кивками. – Слушайте внимательно меня. Сейчас мы двинем в лес. Здесь он гораздо гуще и…

– И? – спросил Карабин, потирая усы.

– И все. Мы рассредоточимся. Я иду первым, вы за мной, поближе друг к другу. Вано – ты ведущий из вас двоих. Сейчас очень темно, но огонь не зажигать. Я просил вас взять какие-нибудь веревки, помните? Давайте их сюда. Обвяжетесь и пойдете за мной. Конец бечевки я возьму в руки. Если резко дерну два раза, значит, вы останавливаетесь. Если медленно потянется – идти можно. Усекли?

Карабин и Ильич вновь кивнули.

– Я буду опережать вас шагов на двадцать – тридцать. Не торопитесь, но главное, не отставайте, иначе мы собьемся с ритма. К рассвету мы должны быть у Ленинского. А ты, Ильич, по следам пойдешь назад.

– Я считать не умею, – выдал Ильич. – Двадцать, тридцать – это сколько?

– А тебе и думать не надо, дурень, – Карабин похлопал товарища по плечу. – Ты у нас сегодня вещмешок. Тащи себе и помалкивай. Потом будешь гончей и помчишь обратно.

– Вано, хоть ты и взял Зверобоя, ни в коем случае не вздумай стрелять.

– Да, я знаю, Мишань. Без него как-то ссыкотно. Но я ж не дурак, палить в лесу, хрен знает, че происходит.

Марков был счастлив вновь оказаться в гуще событий, как в давние времена, когда он заведовал третьей ротой в звании штабс-капитана, под знаменем Белой армии. Те зимы уже давно минули, но Маркову не хотелось забывать старых привычек. Поэтому, как только он поднялся на ноги после происшествия и немного освоился, то сразу выбрал охотничье ремесло, дабы не закиснуть. Это принесло свои плоды, и в мрачном лесу Марков чувствовал себя хозяином. Слово зверолова отныне стало законом в местах, где сама природа дивится появлению человека. Марков знал Хмурый очень хорошо, и напарники в разведке ему были не нужны, однако компания попутчиков немного подбадривала. И хоть мужики отставали от охотника на пару десятков шагов, Марков был благодарен Бобрихе за товарищей по несчастью, что утюжили снег вместе с ним. В такие моменты даже мороз не столь сильно жалил щеки, а обувь не казалась промокшей. Мысли о былых временах напомнили Маркову, как он ползал в разведке, рискуя быть замеченным в тылу врага. Задания в ту пору казались невыполнимыми, и Маркова по сей день удивляла необузданная сила воли, которой он обладал. Тогда он мог горы свернуть одним лишь взглядом. Во славу прошлой жизни он взял взаймы личину Маркова, скрыв убогую харю соплежуя Миши. Зверолов отправился за кровавым ужином – вот, где настоящая охота и азарт! Вот, где настоящие эмоции!

Вот она, жизнь! Я успел позабыть ее вкус на губах.

Марков махнул рукой, и группа пошла цепочкой на северо-запад, прямо в Хмурый лес, страшный и неизвестный. Мужики двигались тихо, несмотря на опасения ведущего – Марков полагал, что в Речном только он проворней всех передвигается по непролазным сугробам. Парни быстро пересекли местность и скрылись в лесу, закрытом для непосвященных жителей правого берега. Вообще, Марков не ведал о секретах Бобрихи, что продолжала уверять, мол, левое побережье закрыто для посещений по воле умных людей из Шахт. Но Марков плевал на чужие запреты – то ли из вредности, то ли из любопытства, и периодически пересекал Реку, заходил в чащу, подальше от людей, расставлял в глуши силки, чтобы ловить всякую мелочь, которая буквально сама прыгала в руки. Охотник даже подозревал, что левобережные заключили пари с дьяволом – как иначе объяснить засилье дичи именно в этой части Хмурого. Тут он часто видел зверье покрупней: оленей, кабанов, медведей. Он с радостью бы настрелял себе трофеев, но дотащить огромную тушу, не привлекая лишнего внимания, невозможно. Поэтому на левом берегу Марков лишь тренировался в скрытности, вспоминая, чему научился за годы бесконечной войны. Бывало даже, охотник вплотную приближался к Ленинскому, но ничего необычного там не видел.

Марков продирался глубже в чащу и наслаждался походом. Каждая секунда пребывания в лесу заставляла пожухлую кожу насыщаться свободой и молодеть. Он ощущал, как мороз разглаживал глубокие морщины на уставшем лице. Марков уверенно переступал через снег и вдыхал сладковатый аромат елового леса. Он не смотрел под ноги – взгляд Маркова устремился далеко, в темные дали – столь темные, но манящие как дурман. Он шел, выставив руки впереди себя, обхватывал шершавые многовековые деревья, обходил их и шел дальше. В ночной глуши видимость была никакая, но на воле чувства Маркова неимоверно обострились. Он слышал каждый шорох или треск, чувствовал, как лес проникал в его разум. Марков радовался пробуждению от небывалого забвения, сковавшего черствые мозги, что трепыхались под аккомпанемент снега, хрустящего под ногами. Марков боготворил свободу, которая свалилась на него так же резко, как и вьюга во время первого похода Карабина и Сеньки. Зверолов был опьянен неведомым счастьем, но в силу характера продолжал сохранять невозмутимый вид. Охотника разрывали двоякие чувства, в которых он боялся себе признаться. Да, он брался за любое дело, лишь бы ненадолго выбраться из треклятого Речного. Даже охота, ремесло, которое должно было занимать голову Маркова до конца его дней, не приносила столько радости, как ощущение собственной значимости. Проклятая бесконечная война выпотрошила Маркова, заменив человеческие органы безотказными механизмами. Марков, превратившись в управляемый автомат, не смог найти себя. Он не умел жить иначе. Не мог держать лопату, не желал растить курей. Его руки заточили под оружие, а кормиться приучили кровью. Марков, несмотря на своенравие и непослушность, только и думал о бойне на суше, на воде или в воздухе. Им помыкали, якобы даруя свободу воли. Марков прекрасно понимал, кем он был, и ему такой жизни не хватало. Бобриха была права – он скучал по запаху крови. И сейчас он проникся сопротивлением новичков, которые не хотели принимать новые правила жизни – они отрицали войну, не понимая, как можно терпеть лишения или кричать на тренировках, представляя образ красноармейца в гимнастерке. Марков пересилил неприятие, оказавшись на фронте совсем юным, а когда война резко окончилась, Маркова вышвырнули прочь, позабыв перестроить. И этот нелепый набор шестеренок поковылял в мирную деревню, пытаясь найти там свое место. Марков чувствовал себя отвратительно, боясь признаться, что ему нужна помощь. Да, в окопах тяжело, но Маркову не хватало потерянных друзей, безумной преданности, отрешенной справедливости и нерушимого братства. А свист лучей и пуль не смущал его, ибо Марков не страшился смерти, поэтому в танце с ней был ведущим. И когда зверолов услышал, что предложила Бобриха… Он потерял голову от счастья. Марков понял – второго шанса снова очутиться в своей тарелке больше не будет. Он поломан треклятой войной, которую презирал и одновременно боготворил.

Покинув Речное (насовсем ли?), Марков ощущал слабые, едва осязаемые подергивания совести – все же десять зим, прожитых с Юлей, не прошли для него бесследно. Зверолов чувствовал, как жена расстраивалась, когда он не хотел ей открыться, хотя супруга всем сердцем желала обратного. Сам того не ведая, Марков заставил девушку влюбиться в себя. И она до сих пор его любила. Прокопьевна так или иначе влияла на Маркова, облегчая страдания мужа. Она несознательно перетягивала с его плеч тяжелый крест и взваливала его на себя. В такие моменты охотнику становилось легче, и он будто бы забывал про клетку, окружавшую сознание. Но, обитая внутри невидимой тюрьмы, он невольно затолкал туда и супругу. Нужны ли людям такие бестолковые страдания? В хибаре Митрича, когда жена сорвалась, а Марков потерял самообладание, она лукавила. Она, будучи жертвой, не желала отпускать его в дальний путь. Юля плакала горькими слезами, а ему было тошно смотреть, как унижалась и пресмыкалась супруга, чья щека горела пламенем. Сдерживая отвращение, Марков сухо попрощался, а Юля, заикаясь от истерики, напоминала про обещание в сотый раз. Охотник ничего не ответил – лишь кивнул и покинул дом, скрывшись в тугой темноте.

Несмотря на болезненное расставание, на свежем воздухе настроение улучшилось. У Маркова перед глазами часто всплывал болезненный вид Юли, но он отмахивался от наваждения. Его волновало только новое дело. Охотник с ярым азартом исследовал Хмурый, изредка приседая и дергая веревку. Он осматривался и старался не расслаблять товарищей позади себя, чтобы лишний раз не теряли бдительность. В темноте едва ли что-то разглядишь, но ночь выдалась на удивление ясная – луна сияла вовсю, а силуэт дедушки Ленина на ее фоне казался темней обычного. Марков видел чуть дальше, чем мог разглядеть человеческий глаз во мраке, но старался вести себя осторожно. Возможный враг, который устроил поджог деревни, может до сих пор прятаться в чаще.

Сейчас главное найти лекарства, а потом…

Внезапно веревка, обвитая вокруг талии, резко натянулась, да так, что охотник едва не упал.

– Что за… – успел выдавить Марков, чей живот сдавила в тиски плотная бечевка.

Марков не смог воспротивиться сильному рывку и полетел в сторону натяжения, попутно треснувшись головой о ствол ближайшего дерева.

– ЧЕРТ! – крикнул Марков, схватившись за затылок.

Удар растекся болью по коже, а перед глазами вспыхнули искры. Марков на мгновение утратил над собой контроль. Веревка сперва натянулась как струна, но в один миг обмякла и упала на снег. Где-то завыла собака.

– Миша! – за спиной послышался голос Ильича.

– Твою мать, я здесь! – ответил Марков, держась за голову.

Позади раздался приближающийся хруст валенок по снегу.

– Ничего не вижу, Миш! Ты где?

– Да тут я! Под тобой, налево! – закряхтел Марков, поднимая руку вверх, чтобы нервно озирающийся парень приметил движение.

– Карабин, он… – Ильич выглядел испуганным, но он смог отыскать ведущего в темноте. – Убежал! Понесся в лес, как дикий!

– Твою мать! – выругался Марков, перед которым мир крутился по часовой стрелке. – Помоги встать!

Ильич подхватил Маркова и поставил его на ноги. Охотник не успел прийти в себя, прижался спиной к дереву.

– Он что-то говорил?

– Нет, – покрутил головой Ильич, в его взгляде переливался страх, – он запретил говорить, и мы шли в тишине. Я шел, почти засыпал, а потом он как понесся! И даже не знаю куда!

– Веревка умотала туда, – Марков кивнул на восток. – Пойдем по следам. Быстро его догоним.

– Ты треснулся? – спросил Ильич, отводя руки Маркова прочь и смотря на окровавленный затылок.

– Да, приложился.

– Карабин как с цепи сорвался.

– Я понял. Нужно его найти. Пошли. Сейчас идем вместе. Только не зови его, иначе нас могут услышать. Мы и так подняли шум в лесу.

– Не к добру все это, – подытожил Ильич. – Ой как не к добру.

Группа двинулась по следам Карабина, который понесся невесть куда. Усатый бежал как испуганный заяц. Он то сворачивал направо, в сторону берега, то кидался обратно. Иной раз караульный носился по кругу, и его можно было встретить на обратном пути, если резко остановиться. Марков попытался перехватить Карабина, но тут будто под снег провалился. Охотнику даже показалось, что он видел спину начальника ополчения, и тут неожиданно раздался громкий выстрел.

– ЧЕРТ! – ударил по дереву Марков.

– Это ведь… Он из Зверобоя стреляет, что ли?

– Скорее! – крикнул Марков, приготовив нож.

Марков перепрыгнул пару поваленных стволов и оказался на опушке. Ильич не отставал, хоть и бежал за охотником в неизвестность.

Чертов лес. Чертов, мать его, лес…

Проскочив мимо узко посаженных деревьев, зверолов остановился и принюхался.

– Это здесь, – сказал Марков, почуяв запах пороховых газов. – Он тут стрелял.

– Он опять удрал! – выдавил запыхавшийся Ильич. – Что за чертовщина?!

Марков хотел сказать что-то невнятное и ободряющее, но внезапно до его ушей вновь донесся протяжный вой. Отчаянный зов то ли пса, то ли волка пулей рассек Маркову ушные перепонки, отчего он скривился и прислонился к дереву, ощущая неясную душевную боль.

– Миха, че с тобой?

– Черт подери… Я… Я все вспомнил. Этого не может быть. Тогда в лесу меня подрал не зверь. Это было другое… Что-то огромное…

– Миш… – прошептал испуганный Ильич, глядя в округлившиеся глаза напарника. – Миша, что происходит?

– Я все вспомнил, – Марков медленно повернулся к парню, что был белее снега.

– Что ты вспомнил, мать твою?! – Ильич дернул охотника за рукав. – Боже мой, что происходит?!

– Эта тварь вернулась, – сказал Марков, в чьих глазах читался ужас. – Нет, не может быть… Как я мог забыть это, твою мать? Десять зим бездумно ходил в лес, а это было совсем рядом. Оно… следило за мной?

– Нам нужно найти Карабина! – взмолился Ильич дрожащим голосом. – Если он потеряется…

– Надо уходить. – Зверолов потряс головой, будто отгоняя помутнение разума. – Скорее, в лесу небезопасно! К черту Карабина! ИДЕМ!

– Миш… – медленно проговорил Ильич, глядя через плечо товарища куда-то в глубь темного леса.

– Чего? Идем!

– Там… – парень выставил вперед руку, указывая куда-то в чащу.

Марков обернулся и обомлел.

Факелы.

Взгляд его пробежал по десяткам скачущих огоньков, что пронзали черную стену мрака. Чертов Карабин пальнул в воздух и привлек внимание… но кого? Неизвестные прибывали со всех сторон, окружая напарников. Лишь один участок на юго-западе оставался темным и свободным от света.

– Давай! Деру! – Марков одной рукой схватил лук из-за пазухи, а второй потянул Ильича за шиворот. – ТУДА!

Ильичу план понравился – он понесся как в прорубь наступивший. Марков, не ожидавший броска юноши, кинулся вдогонку, дабы не упустить того из виду. Ильич бежал по сугробам, не замечая преследования Маркова. Охотник старался не отставать. А темный лес, что недовольно шевелил кронами деревьев над головой, озарялся светом приближающихся огней. Позади послышались недовольные возгласы, и Маркову почудилось, что кто-то выкрикнул его имя. Настоящее, подаренное испуганному мальчугану Учителем.

Неожиданно сбоку выросло пламя. Ильич успел проскочить, но несущийся навстречу человек готовился наброситься Маркову на плечи.

Ближе, ближе…

Марков не думал о последствиях. Он хотел очистить себе путь, чтобы не отставать от Ильича, пятки которого уже пропали из виду. Охотник без жалости с лету пустил стрелу вправо. Послышался сдавленный крик, который тут же стих за спиной.

Попал!

Давно Марков не стрелял в людей. Когда он отправлялся в путь, думал, что рано или поздно ему придется убивать. Такова жизнь – берешь с собой оружие в дорогу, обязательно воспользуешься. Но мысли о пролитой крови не вызывали смущения или страха, потому что Марков возвращался в свою естественную среду обитания. Он был бы рад насладиться старой доброй погоней по лесу, поскрипеть дряхлыми костями, но опасность, которая неожиданно объявилась в чаще, занимала все его мысли. И это касалось вовсе не людей с факелами, а кое-чего пострашнее, о чем Марков не рассказал бы даже самому преданному другу. Забег по Хмурому казался небывалым приключением, но охотник выбился из сил, а здесь нельзя проявлять слабость, как Карабин. Марков чуть замедлился, почуяв, что преследователи отстали.

Так! В Речное нам нельзя. Надеюсь, Ильич догадается, что бежать туда нельзя! Щас. ЩАС, СУКА! Я придумаю, я придумаю… Я…

Марков приподнялся и обомлел. Он внезапно оказался на круглой лысой площадке. В центре вырубленной территории на расстоянии вытянутой руки высилось длинное изваяние, походившее на черный столб. Оно было таким широким, что его едва ли смог бы обхватить руками взрослый человек. По форме мрачная находка была похожа человека, и Марков даже мог разглядеть бородатое лицо. Бросив беглый взгляд, он увидел мертвого зайца, уложенного на большие гладкие камни, что окружали невесть откуда взявшегося идола. От увиденной картины Марков на секунду потерял бдительность, но быстро взял себя в руки. Времени не оставалось – его преследовали, да и сам Хмурый ошибок и слабостей не прощал.

– Стоять, сука! – послышался крик где-то сбоку.

Марков уклонился от удара и, выхватив стрелу из колчана, ловким движением вогнал наконечник в спину нападавшему.

– А-А-А-А! – закричал человек, тщетно пытаясь дотянуться до торчащего из спины древка.

Отвлекшись буквально на мгновение, Марков заметил, что его окружили. Бежать некуда. Со всех сторон на Маркова накинулись неизвестные с факелами. Они мигом выскочили из леса, ступив на пожарище. Яркие факелы уверенно освещали потные лица. Но несмотря на слабость, которой Хмурый лес одаривал бегунов, глаза факелоносцев горели безумным пламенем. Молодые, удалые, разодетые – настоящие бойцы своей страны. Марков сразу узнал красных, внезапно вторгшихся в тихие Студеные земли.

– Что вы тут делаете, твари? – недоуменно крикнул Марков – Идите сюда! По одному!

Марков не знал, что делать. Он оказался в ловушке. Пока красные подходили ближе, он пытался обдумать план, однако перед глазами проплывали обидные воспоминания. Бобриха уверяла, что все в порядке, что костер горел в Ленинском, что ее человек пропал… Что-то не складывается. Далеко до тайника с лекарствами? Что теперь делать? Марков не мог сообразить, решение никак не приходило в голову. Охотник не мог до него дотянуться. Его подставили, обманули.

И тут красные пошли в атаку. Марков вновь резко пустил стрелу, что с воздушной легкостью пробила голову бедолаге, коему не повезло встать между коренастым младшим офицером в шапке-ушанке и коротконогим блондином-рядовым, чьи длинные волосы грели череп не хуже звериного меха. Маркова сдавили кольцом, но он сумел выбраться, пробежав между рядами неуклюжих запыхавшихся солдат, облаченных в грязно-зеленые ватники. Охотник рванул прочь, вообразив, что на этот раз не попадется, но мигом врезался в огромную тушу. Дерево, подумал Марков, но удар головой пришелся прямо в широкую грудь амбала, отчего оба повалились наземь. Красноармейцы времени не теряли и, воспользовавшись заминкой, разом накинулись на лежачего противника.

– Пустите, выродки! – закричал Марков и, приложив неимоверное усилие, умудрился освободить правую руку.

Ярость кулака была неизмерима – охотник нанес сокрушительный удар в чье-то лицо, оказавшееся вблизи. Однако делу это не помогло – красные раздирали Маркова, как волки терзают провалившегося в снег оленя… От неимоверной тяжести руки и ноги Маркова мигом потеряли прыть. Зверолов рычал, пытался отбиться, сбежать, но быстро выдохся. И в этот миг посыпались первые удары. Сперва они напоминали пробу пера юного неопытного писаки, который боялся напортачить. Слабые сотрясения приходились на мягкие части тела Маркова – ягодицы, бедра, живот. Марков как мог уворачивался, но тяжелые ботинки красных солдат крепко придавили его к земле, будто намекая на его место. Удары становились сильнее с каждым новым вздохом Маркова, который еще не чувствовал боли, но рефлекторно кричал и потел, ощущая, что дальше будет только хуже. Вопли помогали пережить обиду от поимки и сломанное ребро, прогнувшееся под натиском случайного удара. В ход пошли кулаки: первое же соприкосновение с костяшками перебило Маркову нос, второе – рассекло бровь. Марков не мог защитить лицо и голову руками, поэтому ему оставалось лишь плеваться кровью и смотреть на мир сквозь алую непрозрачную пелену. Как иронично – красные окрасились в красный, думал Марков, принимая новую порцию ударов. После очередного пинка Марков почувствовал, что его челюсть провалились внутрь глотки. Он стал задыхаться, хрипеть и сила ударов резко прекратилась. Марков умудрился перевернуть голову и выплюнуть окровавленные зубы. Что странно, боли зверолов не чувствовал. Единственное, что адекватно воспринимал Марков, – это громкие звуки избиения. Физических мучений он не испытывал, только обида мучила Маркова. Он умудрился подвести всех – женщину, которая безответно любила, людей, которых не ценил. Почему ему больно не от ударов, а от осознания собственной ничтожности? Марков вновь припомнил оленя – молодого, красивого с маленькими рожками. Жизнь той жалкой лесной твари зависела только от Маркова, его умения владеть стрелой, жалости или иных чувств, способных не допустить выстрела. И все существование зверя сводилось лишь к тому, чтобы Марков решил – убить его или оставить рогатого в покое. И ради чего? Ради, мать их, чертовых рогов! Жизнь оленя пронеслась ради разочарования охотника, что без отвращения выпотрошил зверя прямо в родном доме. И он нашел еще одно глупое сходство – Марков жил, чтобы сдохнуть под Москвой. Он неведомым образом нарушил уготованный свыше порядок, поэтому ощущал себя придатком бытия, отвергнутым уродцем. Судьба, для которой он появился на блеклый свет, должна была оборваться вместе с захлебнувшимся штурмом. И теперь, вдоволь намучившись в чистилище, он был готов принять долгожданную смерть.

– Я его пристрелю щас! – в бешенстве крикнул один из избивающих.

Неизвестный решил сменить орудие возмездия и взвел курок пистолета.

– Стоять! – послышался приближающийся голос. – Что тут происходит?!

– Товарищ прапорщик… – солдат встал по стойке смирно. – Это он… Он убил…

– Отставить!!! – взвизгнул младший офицер. – Перевернуть!

Марков лежал на животе, не в силах подняться. Его схватили и швырнули на отбитую спину.

– Берем его, живо! А не то – под трибунал!!!

Марков закатил глаза и в последний момент посмотрел на черного идола. На каменном изваянии охотник увидел слабую улыбку. Веки с шумом захлопнулись, и Марков провалился в небытие, вновь оказавшись душой в Бесплотных Землях. А тело его лежало распластанным на снегу в Хмуром. Оно оказалось ненужным, и Марков, потеряв сознание, вверил его судьбу красным. Они уж позаботятся, чтобы старый враг проснулся. А что будет дальше… Лучше никому об этом не думать.

Глава девятая

Хоря тихо посапывал в дозорной, изредка подергиваясь. Спящий мальчишка скрючился на стареньком потрепанном стуле с неудобной жесткой спинкой. Со стороны юноша выглядел нелепо и напоминал то ли кота, свернувшегося калачиком, то ли замершего человеческого зародыша. В караульной было очень холодно, и потерявший бдительность паренек рисковал замерзнуть насмерть, в одиночестве, под печальное улюлюканье южного ветра. Дозорная, в которой засопел юноша, представляла собой просторную комнату, вырубленную в невысокой бревенчатой башне. Из окна хорошо просматривался пеший путь на Шахты, окруженный облысевшим Хмурым лесом. Караульное помещение беспрепятственно обдувалось неугомонными ветрами, и человек, несший ночную службу, подвергался суровому испытанию на стойкость, ибо, кроме толстопузой металлической печи, покрытой сажей, другого источника тепла внутри не было. Последний раз Хоря топил перед службой, под суровым надзором Роева, который недовольно хрипел не единожды сломанным носом. Но к тому моменту, как юноша провалился в сон, буржуйка успела остыть, а мороз, обрадовавшись исчезновению заклятого врага, яростно атаковал потерявшего бдительность мальчишку. Ледяные потоки воздуха быстро намели снега в караульную, покрыв пол хрустящими белыми зернами. Мороз лихо высушил губы Хори до корки. Щеки, прежде горевшие румянцем, стали остывать и медленно бледнеть. Сон юноши был так глубок, что даже совесть не могла пробудить разум спящего. Утонув в дремоте, парень не ведал опасности. Юная душа намеренно уплывала в сладкие, но лживые грезы, позабыв о насущных проблемах. Бессознательное состояние пьянило, и одурманенный молодец позабыл про ответственность, долг и службу. Его более не смущало нападение, которого так страшились в деревне. Опьяненный сновидениями, Хоря очутился под покровом длинной и свободной рубахи всепоглощающего Сапнуса, что обещал одинокой душе блаженство и умиротворение в воздушных пеленах эйфорического бессознания. Но отвергнутый временем бог обманывал наивного парня. Гнусное создание лихо переместило разум юноши в тесное пространство между живыми и мертвыми мирами. Сапнус намеревался погубить мальчика, завести глубоко в дебри сна, дабы молодой человек никогда не смог выбраться. А юноша, не различая лжи, медленно брел вперед, рискуя застрять в вечном аркане.

И только благодаря добрым советы покойной матушки, что умерла несколько лет назад, Хоря еще оставался в живых. Если бы он не оделся на первый пост как капуста, то точно бы замерз насмерть. Мать, вовсе не строгая, но безмерно любящая и опекающая, отпечатала в сознании юноши огромный свод правил, и Хоря по сей день продолжал искать в них поддержку. Многие советы казались чересчур устаревшими, однако Хоря, будто опасаясь позабыть мать навсегда, старался чаще обращаться к воспоминаниям, способным помочь в нужде. Парень дорожил наставлениями, ибо память и старый плед, которым мама укутала мальчика перед последним расставанием в Шахтах, – это все, что осталось от счастливого детства. И, помня про опасность ночного холода, которым пугала мама Катя, отправляясь на первое дежурство, Хоря хорошо подготовился, водрузив на себя кипу теплых вещей. На голове юноши пристроилась коричневая шапка-ушанка, доставшаяся от старого друга матери. Щуплое тело, не знавшее тяжелого физического труда, облачилось в дорогую дубленку, которую когда-то неожиданно подарил отчим, редко балующий пасынка. А сверху, для пущего тепла, Хоря натянул полушубок. На ногах красовались валенки, обутые в галоши. Поверх плотного обмундирования парень накинул тот самый плед, который мама сшила во времена, когда сын только начинал поглаживать материнские ребра крохотными ступнями, находясь в ее утробе. Покрывало было темно-синим, с растянутыми узорами в виде красно-белых треугольников и квадратов. В темноте произведение вязаного искусства теряло красоту, ибо казалось сплошным черным полотном, и если в дозорную поднимется Роев – вечно недовольный, склочный начальник ополчения Южной стены, он не сможет оценить золотые руки Хориной мамы. Мужик с перебитым носом потеряет рассудок от ярости, стянет с Хори плед, с легкостью порвет его, но так и не поймет траура мальчишки, брошенного на произвол судьбы в нелюбимом месте, прозванном отчимом Знатным Двором. Звучит странно: Хоря не хотел ослушаться мать, поэтому тепло оделся, но умудрился захрапеть. Да, сон и правда не входил в планы юноши, ибо страх перед Роевым заставит кого угодно сидеть с распахнутыми глазами хоть двое суток. Только дело в том, что предыдущая ночь прошла у мальчишки в неистовом бодрствовании. В тот момент парень, уставший после всевозможных дел, лежал в кровати, уставившись блестящими голубыми глазами в обшарпанный деревянный потолок, и упорно твердил про себя, что первое дежурство изменит его жизнь навсегда. Под утро Хоря прикорнул, в ужасе проснулся и с опозданием отправился на тренировки, а после скудного ужина заступил на долгожданный пост. Мальчик готовился к худшему и корил себя за опрометчивую глупость, ибо понимал – вскоре захочется спать. Паренек поклялся, что будет ходить, прыгать, лезть на стены, делать что угодно, лишь бы не дрыхнуть. Он обязательно докажет и себе, и Роеву, и Знатному Двору, и, конечно, отчиму, что способен стать частью новой жизни. Разумеется, не прошло и получаса, как Хоря, позевывая, уселся на стул и слипающимися глазами всмотрелся в горизонт, который стал медленно сужаться в сплошную черную линию. Сон подкрался незаметно, а мысли о долге и приближающейся опасности быстро выветрились, оставив в голове лишь всепоглощающую пустоту.

Бессознательное состояние, на счастье юноши, не продлилось долго. Где-то в середине ночи Хоря услыхал отчаянный собачий лай. Распахнув опухшие глаза, юноша резко вскочил со стула и едва не упал, потому что ноги онемели. Первая мысль, что вспыхнула в голове, трубила: «Они пришли!» Сердце колотилось как бешеное, а перед глазами появился вздыхающий отчим, вновь разочаровавшийся в пасынке.

Господи, прошу тебя… Хоть бы…

Хоря знал, что собаки чуют чужаков задолго до их появления, поэтому подскочил к вырубленному окну и вгляделся в угольный горизонт. До рассвета было еще очень далеко, и парень ожидаемо ничего не увидел. Тяжело дыша, мальчик опустил взор и с высоты десятка шагов взглянул на широкие южные ворота, от которых исходило слабоватое бледно-оранжевое свечение – это сияли лучины, освещавшие поселение для обозчиков. Вот только торгаши потерялись пару недель назад, что очень пугало жителей Знатного Двора.

Никого нет. Слава богу!

Хоря еще некоторое время простоял перед вырубленным окном, в ожидании незваных гостей, но, похоже, Знатному ничто не угрожало. По крайней мере пока. Да, юноша пребывал в ужасе и, держась за голову, долго корил себя за опрометчивый сон на первой службе. Сжав кулак и положив его на бревенчатый подоконник, занесенный снегом, парень поклялся, что больше не будет искушен дремотой и со всей ответственностью продолжит нести вверенный пост. Вновь поблагодарив бога за то, что Роев где-то задержался, мальчишка поправил материнский плед и еще раз вгляделся в тихую пелену мрака, расстилавшуюся вокруг Знатного Двора.

Как же темно… Боже, боюсь представить, что там в глуши сейчас.

Хмурый лес казался неопасным при свете тусклого солнца. Но когда опускается ночь, он превращается в ужасную чащу. Не дай бог оказаться среди огромных деревьев во мраке, в одиночестве! Многие знали, что ночью просыпаются злые духи, обитающие в дуплах и глубоких норах, вырытых в рыхлом снегу. До Хмурого – рукой подать, и мальчишка был рад, что Знатный обнесен крепкими бревенчатыми стенами, сооруженными Матфеем, отчим Хори, во времена первых лет пребывания на должности главы Знатного. С внешним миром Знатный соединялся двумя выходами, расположенными на севере и юге поселения. Северные ворота, как говорил Матфей, – для приюта, Южные – для разбоя. И ведь истину глаголал старый вояка – за время, что Хоря тут прожил, на Северные ворота никогда не нападали, а возле Южных часто происходила суматоха. Парень навсегда запомнил трагедию, что свалилась на головы караула пару месяцев назад. В тот мрачный вечер обозчики, разбившие лагерь возле стен Знатного, подверглись нападению отморозков, что неожиданно вышли из леса гурьбой. У путников это был первый выезд, поэтому неопытные торговцы решили не платить за кров и поплатились жизнями за скупость. Под крики ужаса и боли Роев срочно поднял караул. Со стены удалось подстрелить двух или трех тварей, но, пока подоспело ополчение, пятерых обозчиков успели загрызть.

Но даже россказни о Хмуром казались детской сказкой по сравнению с местами, лежащими далеко на севере, за Хребтами. Мысли о тех краях вызывали у мальчишки страшные мысли, которые тут же хотелось отогнать прочь. В тех далеких местах, как говорили пребывающие в Знатный обозчики, живут коротконогие дикие люди, разводящие снежных чудищ и употребляющих их в пищу. Там свирепствует нечеловеческий холод, а по округе разносятся завывания ветра и тихое эхо замерзших людей, чьи души не упокоились среди бесконечных льдов. Подступы к жутким пустошам усеяны лесом статуй алчных путников, искавших на севере место, прозванное Яросветом, способное исполнить любое желание. Многие во льдах искали славы, кто-то продирался сквозь густые туманы ради марок. Смельчаков и глупцов единило одно – никто из них никогда не вернулся. Слушая торговцев с открытым ртом, Хоря искренне недоумевал, почему люди слепо гибли ради слепой жадности. В моменты яростного непонимания мальчик представлял, что, повзрослев, сможет найти этот самый Яросвет и поменять правила игры. Юноше не кружили голову марки или почет – он лишь хотел помочь страждущим, коих сейчас было больше, чем снега на улице. Мальчишка мечтал уничтожить бесконечный мрак и освободить людей от холода. Именно поэтому все сейчас были такими злыми, думал Хоря. Когда старых пут Потрясения не станет, мир будет добрее. Осталось лишь чуть повзрослеть, стать сильнее, выше, а самое главное – смелее. На поиск Яросвета у него целая жизнь, и, пока он становится старше, нужно успеть доказать Главе, что он способен нести вахту, а значит готов взять ответственность за чужие судьбы.

Хоря быстро пришел в себя после неожиданного пробуждения и наконец обратил внимание на холод, кусающий щеки. Конечно, мысль о том, что он в безопасности на небольшой высоте, согревала кости, но Роева это не устроит.

– Держи каморку в тепле, нахлебник, – прожужжал сухим ртом Хоря, вспоминая то ли совет, то ли издевку начальника караула южной стены. – Держу, бацька, держу.

Мальчик подошел к остывающей печи и приоткрыл скрипучую прокаленную дверцу. Угли почти истлели – придется топить заново, а Хоря это ответственное занятие страсть как не любил, поскольку боялся оплошать и перевести зря спички, которые после исчезновения обозчиков стали равноценны сотне марок. Ворча и сетуя, юноша положил в печь небольшие щепки, а сверху придавил шалашиком из тройки бревен.

– Ладно, попробуем. Это просто.

Дрожащими от холода и волнения руками Хоря раскрыл коробок и увидел, что осталось шесть спичек, одна из которых оказалось горелой. Мальчик бросил ненужную в глубь печи и проговорил вслух для успокоения:

– У меня пять попыток. Паниковать можно на третьей.

Юноша извлек спичку, задержал дыхание и провел коричневым кончиком по боковой шершавой стороне. К его удивлению, тонкая деревяшка громко вспыхнула оранжевым огоньком, и нос парня учуял знакомый солоноватый аромат.

– Да! – прикрикнул мальчик радостно.

Хоря медленно поднес спичку к шалашу из полешек. Огонь не заставил себя долго ждать, и вскоре бледно-рыжее пламя с жадностью накинулось на еловую растопку. Хоря почувствовал блаженный запах первого дымка – не едкого, чуть сладковатого, с легкой горечью.

Запах победы!

Мальчику, не привыкшему к физическому труду, редко удавалось развести огонь с первого раза. Когда Хоря жил в Шахтах, печью всегда занималась мама, а после переезда в богом забытую деревню из-за кровавого бунта в Угледаре, пришлось учиться жить в одиночестве, и печь стала одним из таких жизненных уроков. Все приходилось делать самому, и мальчик до сих пор чувствовал некую обиду за столь резкую пощечину судьбы. Печальные обстоятельства, связанные с гибелью матери, переездом в Знатный, под опеку Матфея, сильно угнетали паренька, и хоть прошло несколько зим, он по-прежнему тосковал по материнской заботе и жизни, когда сложные вещи объяснялись на пальцах. По сей день банальные дела, которые воспринимаются местными работягами как данность, из-за недовольства отчима вызывали у Хори страх перед неудачей. Взять, например, прошедший день. В своей каморке Хоря вновь умудрился растратить все спички, пытаясь разжечь пламя в маленькой буржуйке, и ночь перед дежурством провел в лютой холодине. Хорошо, отчим не узнал про очередной прокол, иначе влетело бы недурно. Глава часто и подолгу мучил юношу наставлениями, коря за ошибки, что повторялись из раза в раз, поэтому, когда не получалось, Хоря умалчивал о проколе или, упаси боже, откровенно врал. И продолжал обманывать, несмотря на страх наказания. Но правда рано или поздно открывалась. Тогда Матфей брал в руки увесистую палку, что стояла у него дома в углу, и выбивал признания и извинения грубой силой. Мальчик получал по бокам и бедрам, роняя слезы и громко всхлипывая, а потом как побитый пес уходил обратно в свою каморку при кухне. Посещая терем отчима, Хоря каждый раз видел чертову палку длиною в руку, хитро выглядывающую из-за угла.

Всю сознательную жизнь, проведенную в большом поместье, Хоря пытался угодить сводному родственнику, заслужить его внимание. Однако Матфей поблажек пасынку не давал. Молодой человек жил отдельно, работал разносчиком при кухне и почти не общался с Главой. Матфей старался не обращать внимания на пасынка, будто его не существовало вовсе, но если Глава случайно или преднамеренно замечал малейший косяк, то Хоря готов был провалиться под землю от стыда и страха, вспоминая палку для наказаний. Все соседи видели, что Матфей открещивался от ребенка, и не могли понять, почему Глава не отправит сына обратно в Шахты, для учебы например, если непутевое чадо так обременяет предводителя. В самом большом городе Студеных парнишку могли научить ремеслу, торговому или врачевательному мастерству, но Матфей будто назло продолжал держать пасынка в заточении.

У Матфея был еще один сын, Марк, тоже приемный и неизвестно откуда взявшийся. Но с этим парнем ситуация казалась иной – вся деревня знала, что он неродной, однако Матфей в нем души не чаял. Марк был старше Хори на пару зим и получал от отчима в разы больше подачек. Неродной брат жил в Шахтах и в юном возрасте управлял торговыми отношениями между Знатным Двором и гильдией торговцев семьи Урпатовых, монополистов угольной промышленности в Студеных землях и владельцев города. Годы, проведенные в такой непонятной семье, в невесть каких отношениях, сыграли с разумом Хори дурную шутку. Образ жертвы, зависимость от отчима, жизнь в чуждых условиях и смерть матери сделали из мальчика покорного слугу, что пытался бороться за благосклонность своего господина всеми возможными способами. Нет, Хоря был славным малым, но его желание угодить отцу всегда выходило ему боком. Мальчишка не казался лентяем, напротив, он любил трудиться, узнавать что-то новое. Но очень быстро выгорал, когда не видел результата своей работы, – становился невнимательным, неусидчивым или вовсе бросал начатое дело. Конечно, за пару лет жизни в Знатном он заметно изменился, повзрослел, но негативное влияние отчима все же не давало юноше взрослеть так, как его сверстники, которых, впрочем, в деревне давно уже не было. Когда Хоря только переехал и начал постигать азы труда, руки отказывались работать, а вещи или механизмы превращались в ненужный хлам. Парень тогда был весьма неуклюж. Он не очень-то хотел работать и думал, что отчим поможет справиться с делами, ведь он же Глава, а Хоря как-никак не последний человек в его жизни, хоть до бунта в Шахтах почти не общался с отчимом. Мама рассказывала, какой он хороший, заботится о семье, трудится не покладая рук на благо общества. Тяжело признать, но матушка была неправа. Она всегда говорила, подчеркивая, что отец их любит, просто работает далеко, и благодаря его труду у Хори с мамой стол ломится от еды. Но как только мама умерла и юноша оказался в Знатном, вкус реальной жизни оказался очень горьким.

Хоря не раз обдумывал побег под покровом ночи. Разумеется, преодолеть стены – плевое дело. Самое трудное ожидало впереди. Куда податься? Отойдя на несколько десятков метров, можно угодить в лапы обезумевших тварей, порожденных Потрясением. Или податься в Шахты, которые сковал безумный Мор? Да, было какое-то просветление, на которое Хоря многое ставил. Назначение в дозор ополчения было явно продиктовано Главой, что неимоверно вывело из себя Роева, который даже разбил дома зеркало, до смерти напугав свою жену. Начальника южной стены всегда отличала недоверчивость, и он часто подозревал заговор против себя. Поэтому, несмотря на приближающуюся опасность со стороны Угледара, думал он только о том, чтобы сохранить свое, как ему казалось, шаткое положение. Зная, что Марк управляет торговлей, без которой Знатный окоченел бы до холодной смерти, Хорю могли, не дай бог, назначить командиром дозора! Роев знал, как Глава относится к «сыну», но когда громиле доложили, что Хоря будет сидеть в ночном карауле, начальник южной побелел как смерть, будто увидел Потрясение.

Ладно, Бог с ним, с этим отчимом. Я не сплю. Сейчас нужно просто согреться и дожить до конца караула.

Печь быстро нагрелась, и Хоре стало полегче на душе. Парень открыл поддувало для доступа воздуха и уселся на стул. Под ногами валялась оброненная винтовка. Юноша резко поднял ее с пола, вновь поблагодарив везение, задержавшее проверку Роева. Немного поежившись, мальчик подумал о морозе, что кружился вокруг Студеных земель.

Без огня так холодно… Неужели раньше людям не приходилось топить печи, ждать угля из Шахт, который возили лошади с обозами?

Вопрос остался без ответа. Хоря фыркнул и всмотрелся в густую тьму, опутывающую Хмурый лес. Монотонный треск древесины в печи и растекающееся по жилам тепло вновь довели юношу до сонливости. Парень безвольно закрыл глаза, но вдруг во дворе опять залаяли собаки.

Да что с псами-то? Схожу быстренько проведаю, пока дуболом не поднялся.

Мальчик положил винтовку на стул, подошел к выходу без двери и спустился по деревянной лестнице внутрь стены. Благодаря скрытому в глубине лазу, который был шириной в пару шагов, путь к противоположным воротам быстр и безопасен. Такую хитрую конструкцию придумал Матфей, закаленный в боях на давнишней Красно-Белой войне. Хоря миновал лестницу и отравился по едва освещенному туннелю, проходившем прямо под Знатным. Впереди возник черный силуэт, а у Хори перехватило дыхание. Но слабый свет лучины быстро испарил страх, ибо плохо различимая фигура оказалась незамысловатым механизмом, запирающим ворота. Хоря не понимал принцип работы устройства, поэтому благодарил бога, что его не назначили присматривать за этим нагромождением шестерней, ремней и рычагов. Обойдя приспособление, Хоря пошел дальше и окончательно погрузился во тьму.

Роев с ума сойдет, если узнает, что Васян забыл зажечь лучины внизу. А вот если придут эти чистильщики из Шахт, в тоннеле начнется такой бедлам! Боже, а если я сейчас столкнуть с Роевым…

О, спички! Хорошо, что они длинные, можно подольше не доставать новую.

Хоря чиркнул четвертой спичкой и высек пламя. Дрожание хилого огонька, что дарил отличную видимость на шаг вперед, придало Хоре уверенности. Увидев на обитой деревом стене задремавшую лучину, юноша мигом обзавелся новым источником света. Вооружившись средством против мрака, юноша отправился в глубь длинного узкого коридора, который должен был вывести сперва к центру Двора – в казармы, а потом к Северным воротам, в смотровую башню. Вскоре Хоря стал замечать – чем дальше путь, тем дряхлее обшивка стен. Доски, приколоченные к земляным укреплениям, напоминали гнилые полешки, вымазанные слизью. Гадкий запах сырости все больше наполнял легкие. Хорю тут же одолели мысли: а вдруг тоннель стали использовать для других целей? Он ведь мог, как обычно, прошляпить новость, которую раструбили на каждом углу в Знатном. Конечно, это глупость. Кто бы так быстро забросил лаз, столь обожаемый Главой? Это его детище, как и Марк, и Знатное. Туннель, ставший плодом инженерной мысли Матфея, это тебе не плевок в душу пасынку. Да, люди всю последнюю неделю много работали, копали рвы, укрепляли стены и запасали провиант – в общем, готовились к осаде и штурму, но они не могли запустить подземный проход, способный помочь деревне пережить катастрофу. Пройдя еще шагов пятьдесят, Хоря остановился. Сердце в груди уже не держалось, будто собиралось выпрыгнуть на пол. В одно мгновение парню стало по-настоящему страшно. Он не знал, куда идет и почему подземный коридор никак не заканчивается. Хоря много раз ходил под Знатным в дневное время, доставляя еду караульным, но не замечал, что путь был такой длинный.

– Ничего не понимаю! – отчаянно проговорил Хоря трясущимися губами. – Где выход-то?!

И тут его охватила животная паника, что принялась варить сознание живьем. Каждый шаг становился все более быстрым и нерешительным. Хоря уже не знал, в ту ли сторону шел, потому что обшивка на стенах пропала: облагороженный туннель, созданный трудом нескольких десятков умельцев, превратился в земляную нору гигантского подземного чудовища. К едкому кисловатому смраду присоединился запах сажи и гнили, выжигавший легкие. Земля под ногами странно хлюпала в такт шагам. Хоре почудилось, что она живая: поверхность под ногами будто шевелилась и пузырилась. Мальчик брел во мраке неизвестно куда, то и дело отчаянно глотая слюну. Парень жутко боялся темноты и замкнутого пространства, и ему мерещилось, что стены коридора стали двигаться. Они то сокращались, то неимоверно растягивались. Юнец смотрел строго вперед, прямо в центр мистической тьмы, стараясь не глядеть по сторонам, чтобы не приметить чего лишнего. Бредя вперед, мальчик случайно укололся, но продолжал путь.

Я не чувствовал боли. Это показалось, это…

Боже мой, что это за стрекотание?

В ужасе остановившись, парень медленно обернулся, а лучина, что горела в застывших пальцах, недовольно махнула рыжей гривой. И как только колышущееся пламя озарило правую стену тоннеля, Хоря оцепенел от страха. Горло сдавило мертвой хваткой, а веки задрожали, как у больного старика.

– Господи… – успел произнести мальчик, прежде чем закричать как резаный.

Свет лучины озарил десятки колец, опоясывающих лаз, усеянных множеством мелких, но острых клыков. Студенистая масса, откуда проросли чудовищные зубы, оказалась живой и активно шевелились, создавая иллюзию дрожащих стен. Тварь бесконечно изрыгала слюну в просвет мясистого туловища, и щиколотки Хори были скрыты за мутной пеной. Тварь почуяла добычу и отчаянно жаждала перекусить глупцом, что по незнанию очутился у нее в пасти.

– Мама! – пронзительно завопил Хоря и бросился бежать.

Вдруг лучина погасла, и Хоря остался в кромешной тьме. У него не было времени возиться с огнем, а путь простирался через мрак. Туннель, по которому юноша шлепал ногами, исходил утробными звуками, хлюпал и трясся. Его жирные своды впитывали крики Хори, превращая их в густой монотонный гул. Острые зубы, клацающие вокруг, то и дело ранили бегущего мальчика, оставляя на руках и ногах болезненные кровоточащие раны. Пару раз он плюхнулся ничком прямо на сырую и вонючую землю. Запыхавшийся юноша не мог дышать носом, и его рот, жадно втягивающий отравленный гнилостный воздух, до отказа наполнился густой тошнотворной слизью. Кожа твари кишела жирными копошащимися червями, и Хоря случайно размолол парочку из них зубами. Язык тут же оросился соленой жидкостью, от которой мальчишку вырвало.

Ты умрешь здесь навсегда! Ты заблудился!!!

— Нет, боже! Отец, вытащи меня, я не хочу! – громко рыдал парень в темноте, выставив руки вперед.

Казалось, неминуемый конец близок, но заплаканный мальчик, оказавшийся на полу, в слизи, по воле неясного случая поднял голову и увидел долгожданный свет.

– Боже мой, Пресвятая Богородица, Боженька, спасибо!!! – закричал он будто помешанный.

Юноша тут же почувствовал спасительный запах свободы. Встав с колен, он понесся вперед, навстречу яркому красному зареву, сияющему впереди будто лучина на воротах для уставших обозчиков. Хоря чувствовал, что вскоре окажется в деревне, которая перестала казаться ненавистной. Мальчишка жаждал вновь обнять отчима, пожать огромную ладонь Роева, попрыгать в снегу, свеситься вниз с хитроумных ворот. Он бежал и плакал, надеясь позабыть навсегда кошмар, что ревел за спиной словно раненый зверь. Наконец смрад ожившего туннеля остался позади – Хоря лихим прыжком пересек спасительную черту и оказался на воле.

– Боже… Боже мой… – прохрипел запыхавшийся парень, отбежав от выхода на приличное расстояние. – Что это было? Пресвятая Богородица, это какой-то диавол!

Мальчик остановился. Хоря трясся так сильно, будто его одолела снежная хворь. Страх сковал глотку, и юноша жадно и со свистом втягивал в сдавленные легкие морозный воздух, по которому успел затосковать. Кровь бешено стучала в жилах, мешая сосредоточиться, а сердце в неистовом ритме разрывало ребра, отвоевывая место в груди. Перед глазами у Хори стояла черная пелена, что никак не могла рассеяться.

– Дикость… Что за дикость… – причитал мальчуган, чувствуя, что ноги наливаются свинцом.

Не успел Хоря прийти в себя после бега, как вдруг до его носа дошел странный запах.

Это что-то новое. О, боже! Это же пахнет… Пахнет сажей. И, спаси мою душу, горелым мясом!

Внезапно парень вспомнил красный свет, вливающийся в пещеру из неожиданно возникшего выхода. Хоря поднял глаза и ужаснулся – перед ним возникло пугающее зрелище.

Огромный пожар.

Трупы.

Смерть.

Поместье, что без особой радости приютило Хорю несколько лет назад, было уничтожено пламенем пожара. Знатный в один момент превратился из знакового поселения в выжженное пепелище. Клубы дыма образовали новое небо, едкое и смертельно опасное, нависшее над деревней плотным занавесом. Покосившиеся черные руины высились вдали, и мальчик видел, что ни одного дома в поселке не осталось.

Но как это возможно… Я ведь… Я ведь только что был на стене, которая…

Мальчик оглянулся, но увидел позади лишь пустошь, озаренную заревом остывающего пожарища. Никаких южных ворот, казарм ополчения – ничего. Только голая земля, лишенная снега и деревьев. Огонь словно уничтожил мир, который Хоря вовсе не ценил.

– Этого не может быть! – воскликнул раздосадованный юноша, не веря в произошедшее. – Это какая-то шутка… Да-да! Боже, это же ведь просто шутка такая? Это декорации!

Привычная действительность, и без того плохо дружившая с рассудком, окончательно сошла с ума, а Хоря был тому свидетелем. Парень, единственный островок трезвого разума посреди студеного безумства, находился прямо в центре ужасного происшествия, что нельзя описать существующими в языке словами. Да, Старые люди, возможно, сумели бы выразить на своих белых бумагах мысли, достоверно описывающие обыденную глупость, но сейчас они мертвы и помочь мальчишке никак не могли. Оцепеневшему Хоре оставалось лишь с ужасом смотреть на происходящее, понимая, что его маленького мира больше нет. Смысл Хориного бытия, крошечный фрактал, что медленно обрастал подобными себе гранями, был в один миг уничтожен глупой прихотью корыстной судьбы.

Несмотря на весь тот страх, что обрушился на ослабшее сознание, Хоря зачем-то пошел вперед. Он ступил на мертвую земную твердь без всякой надежды. Медленно зашагал по пепельному ковру, что лихо разлетался от неуверенного маха ногой. Хоря желал найти живым хоть кого-то – в первую очередь, Матфея, однако столь мощное пламя не оставило от Знатного ни одного жалкого дворика кухарки или грузчика. Огонь небывалой силы пронесся словно метель, против которой не могла выстоять ни одна деревянная изба. Мальчик страшился пересечь черту Знатного, однако пожар стер всякие границы. Деревня слилась с облысевшим Хмурым, и юноша не ведал, в какой части исчезнувшего леса находится. Еще один осторожный шаг навстречу растекшейся по горизонту катастрофе, и до ушей Хори донесся слабый монотонный гул сотен человеческих голосов. Завывание, напоминавшее богомерзкое обращение к древним силам, давно бросившим аспекты Потрясенного бытия, влетало в уши и плавило неокрепший юный мозг, превращая его в аморфную вязкую слизь. Хоря противился убогим звукам, доносившимся из поганых ртов сотен слуг Сатаны. Они сливались в единый вой, обволакивающий разум. Не прошло и минуты, как монотонная мелодия быстро расщепилась на составные части, отвращающие по отдельности. Округа наполнилась пугающими стонами, криками и воплями пострадавших, что было невозможно слушать на здоровую голову, но запредельный ужас пытался завладеть рассудком мальчишки. Он гипнотизировал, приманивая в неокрепшую испуганную душу ближе в богомерзкую обитель убожества и стыдливого распутства. Мальчик продолжал идти вперед, словно крыса, что услыхала дудочку сказочного крысолова. Хоря брел вперед потупив взор, боясь увидеть последствия разрушительного танца огня. От разномастных бревенчатых изб остались только покосившиеся трубы, что напоминали длинные костлявые руки, тянущиеся к небу за помощью, но дым, что стелился над пепелищем, оставлял их мольбы без внимания. Дул ветер, и обгоревшая древесина с хрустом вспыхивала, словно облитая жиром.

Хоря сделал еще несколько нерешительных шагов, но, наступив на мягкое, взвизгнул от страха – возле валенок лежало тело, изувеченное пламенем. Кожа на нем превратилась в черную корку и во многих местах полопалась, открывая взору отвратительную бледно-желтую плоть. Труп лежал на спине, глядя пустыми глазницами в небо. Руки несчастного намертво вцепились в щеки, будто погибший в пламени пытался содрать с себя пылающую кожу. Лицо обгоревшего застыло в неописуемой гримасе ужаса. Хоря краем глаза посмотрел на беднягу и отвернулся в приступе отвращения, едва сдерживая рвоту. Но убежать мальчик не мог – мир будто превратился в бесконечное пепелище, а Хоря, единственный выживший, находился в самом его центре. Глаза еще можно спасти от неописуемо отвратительного зрелища, но едкий запах гари и хрустящей плоти, накрывший Знатный вуалью смерти, заглушить невозможно. Юноша пытался дышать ртом, но даже язык ощущал горечь уничтоженного пожаром поселения. Одеяние мальчишки за столь недолгое пребывание на останках Знатного успело впитать ядовитый смрад, касавшийся и нижнего белья, и кожи. Разве только освежевав себя, Хоря сумеет избавиться от неумолимой вони сожженной плоти.

Хоря пошел дальше, боясь вновь коснуться ногой почерневшего тела человека, погибшего в небывалых мучениях, однако впереди, как назло, стали чаще попадаться несчастные погорельцы. Дорога, которая вела на главную площадь, была сплошь усеяна мертвецами. Хоре казалось, некоторые люди еще подавали признаки жизни – булькали глотками и едва заметно шевелились. Но мальчишка был слишком напуган, чтобы подходить к умирающим.

Бредя вперед, Хоря не сразу заметил живых, пока неожиданно не врезался в чью-то спину. Удар для неизвестного оказался легким касанием, а вот паренек от столкновения повалился наземь. Падение не напугало мальчишку, ибо в голове мелькнула радостная мысль:

Боже! Кто-то еще живой!

Быстро поднявшись, Хоря, широко распахнув глаза, хотел окликнуть человека, что успел отойти на пару шагов, но вдруг увидел десятки, нет, даже сотни людей! Столько народу в Знатном отродясь не проживало. Парень с раскрытым ртом наблюдал, как непомерно огромное стадо стекалось на центральную площадь, где стояло что-то невообразимо большое и рукотворное. Неимоверное скопление спин, что слились в протяженную стену, загораживало обзор.

Что там происходит?

Пока юноша смотрел на центральную площадь, сзади подкрался тот самый монотонный звук. Хоря обернулся и побелел от страха. Он едва не упал в обморок. Судорожно мотая головой, юноша не верил собственным глазам. Сзади, слева, справа, везде – по всем тропинкам, узким и широким, медленно шагали мертвецы. Ожившие покойники, едва передвигая ногами, плелись к площади, отравляя округу сладковатым запахом мертвечины, сливающимся с вонью горелого мяса. Плетущиеся изрядно подгнили, многие брели без одежды, иные умудрились сохранить темно-зеленые лохмотья, украшенные красными звездами. Некоторые были облачены в синие гимнастерки с красно-синими эмблемами и черными черепами. Попадались и обгорелые создания, будто ожившие уже после пожара. Выглядели они не менее отвратительно: с поверхности обуглившихся тел, где вместо кожи виднелась грязная багрово-черная корка, стекала бурая слизь. Мертвецов, кроме того, что они двигались, хотя не должны были, единило еще кое-что. Они безучастно проходили мимо Хори, не обращая внимания на его присутствие. Их привлекало лишь ужасное представление, что разыгрывалось в центре неупокоенного Знатного.

Хоря, превозмогая отвращение и боль, медленно пошел вперед. Он дрожал от страха, но это не помешало безвольно присоединиться к гнилой процессии. Парень старался держать себя в руках и брал пример с покойников, игнорируя существование жизни после смерти. В душе у юнца по-прежнему теплилась надежда найти отчима живым. Хоря шагал медленно, с омерзением лавируя между рядами бродячих трупов. Мальчику пришлось заткнуть нос грязной рукой, чтобы не задохнуться от запаха гнили и паленого мяса, который усиливался с каждым новым шагом. Мертвецы прижимались все плотней, и Хоре становилось трудней маневрировать среди скоплений обезображенных тел, сбивающихся в плотные кучи. Подойдя ближе к площади, Хоря с ужасающим любопытством уставился в центр круглой арены, которую образовали мертвецы из своих разлагающихся тел. Неведомая конструкция, которую Хоря не мог разглядеть, оказалась деревянным эшафотом с двумя петлями. Он выглядел новым, и мальчик с долей страха и удивления предположил, что место для казни возвели уже после пожара. А трупы, в ожидании представления, напевали невообразимо громкую мелодию, выдуманную гнилым разумом для утоления первобытных страстей. Сбитая на скорую руку широкая платформа, где расположились две виселицы с петлями, стояла на двух небольших холмиках. Узлы веревок были крепко затянуты вокруг шей двух бедолаг, которых хотели вот-вот казнить. Под каждым из пленников стоял высокий табурет, а их ступни едва касались крошечного сидения, на котором и без веревок трудно удержать равновесие. Один из несчастных издалека казался высокими и коренастым. Петля так туго сдавливала горло, что неизвестному пришлось опустить голову и прижать подбородок к груди, чтобы иметь возможность дышать. Второй же, низкий и статный, наоборот – стоял с высоко поднятым лбом. Хоря сразу понял, что низкий человек смотрел на небо. Неподвижные глаза будто зацепились за огромный предмет, висевший в воздухе. Хоря обернулся, но увидел лишь невообразимую тушу обгоревшего детины, на лице которого застыла довольная гримаса. Хоря с ужасом повернулся обратно и замер, переводя взгляд направо, где неожиданно появилось высокое древо. На его ветвях Хоря заметил длинную змею, которая не одним десятком колец обвила могучую крону. Змеи уже давно вымерли, но Хоря сразу узнал этого ползучего гада по картинкам из старых маминых книжек.

Хоря вновь уставился на эшафот, где уже вовсю готовились к казни. На платформе появился палач в черном одеянии, и орава покойников встретила его воодушевляющими овациями. Он подошел к высокому смертнику и начал сильно избивать мужчину. Будущий висельник не сопротивлялся и не молил о пощаде, пока уверенная рука всласть его избивала. Хоря с ужасом наблюдал, как лицо пленника раздувается под натиском мощных ударов кулаком. Толпа, чувствуя скорое завершение, верещала от звериного восторга. Наконец палач нанес последний удар, и мужчина едва удержался на табурете. Орава мертвецов стала выть еще громче, с явным ликованием. Юноша, не желавший смотреть на издевательства над беспомощным, обратил свой взгляд на низкорослого мужчину, который так и не оторвал взгляда от пепельного неба.

– Отец?! – неожиданно для себя произнес мальчишка.

Мальчик бросился в толпу, на выручку тому, которого искренне презирал. Скорая смерть единственного близкого человека выдавила из юноши неожиданное сострадание, которого отчим, возможно, не заслуживал. Хоря испугался остаться один на целом свете, поэтому хотел спасти Матфея любой ценой. Юнец пытался продраться сквозь плотные ряды мертвецов, кричал и бился, но плотная стена была прочна как бетон. Хоря визжал, крутил головой, искал выход, но в итоге оказался запертым в душной клетке, где прутьями были покойники. Гнилые твари продолжали стоять неподвижно, несмотря на явный протест мальчишки. И пока юноша сражался с почившими, раздался громкий хруст. Толпа испустила такие вопли, которые даже самый оголтелый безумец не услышит в своей голове.

– Нет… Нет!!! – завопил Хоря, смотря, как Матфей, выкатив глаза, раскачивается на толстой веревке.

Слезы брызнули из глаз. Парень не успел спасти отчима, что болтался на толстой веревке.

– Боже! – вопил Хоря, впавший в бесконтрольную истерику. – Что с вами такое?!

Высокому еще можно помочь, но его время было на исходе, ибо он держался кончиками пальцев за край табурета. Хоря знал, что неизвестный умрет так же несправедливо, как и отчим, поэтому собрал всю волю в кулак, и нанес сокрушительный удар по голове впереди стоящего мертвеца, мешающего проходу. Точкой приложения сведенных вместе рук стало темечко, которое раскололось пополам. Хоря измазался в буро-зеленой жиже, брызнувшей струей из пробитого черепа. От удара Хорю отбросило назад, и он натолкнулся на липкую стену из мертвецов. Покойник, что прежде стоял неподвижно, повернулся, и посмотрел пустыми глазницами на Хорю, заглядывая прямо в душу. У этого мертвяка отсутствовало человеческое лицо – кожа и мышцы сгнили, оголив обезображенный череп. Из пробитой раны на черепе текла дурно пахнущая жидкость. Неожиданно челюсти мертвеца раскрылись, оголив мерзкие черные зубы. Пасть покойника медленно прожевала невнятные слоги, а до ушей Хори донеслась грубая фраза:

– Че ты наделал, выродок шахтерский?!

И затем последовал мощный удар, заставивший Хорю наконец-то проснуться.

Глава десятая

После внезапного пробуждения Хоря распахнул глаза и вздрогнул. Перед ним стояла черная фигура, высившаяся почти до потолка. Неизвестный, чье лицо было скрыто во мраке, громко зарычал:

– ТЫ…

Хоря не успел опомниться, как получил звучную пощечину.

– НЕ НАДО! – взмолился мальчик, закрыв лицо руками.

Но жалобный хрип не смутил неизвестного и последовал новый удар, прямиком в живот. Мальчишка словно тряпичная кукла повалился вместе со стулом на холодный деревянный пол. Упав на спину, Хоря взвыл что было сил:

– НЕЕЕТ!

Только что перед его глазами стоял чудовищный оживший мертвец, а теперь он оказался в неприступном мраке, с невыносимой тупой болью под ребром. Юноша попытался отползти, но онемевшие конечности будто назло не слушались непутевого хозяина, который допустил ужасную ошибку. Никогда Хоря не чувствовал себя настолько беспомощным. Хоря вскочил с колен и, словно вернувшись в пугающий сон, что пытал сознание пару мгновений назад, кинулся в холодный темный угол, в надежде защитить спину от нового удара. Глаза Хори в страхе бегали взад-вперед, фокусируясь то на огромной фигуре, трясущейся от злобы, то на остывшей печи, то на темноте, что наслала сонные фантазии. Собравшись с духом и поборов нечеловеческий страх, навеянный жутким образами и неожиданным ударом под дых, Хоря перевел взгляд на обидчика, что сопел как разъяренный бурый медведь.

– Ты… – громко закричал неизвестный. – ТЫ, СУКА, СПАЛ! Ты спал!!! ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, СПАЛ!

Боже мой… Роев. Он все-таки пришел! Нет, нет, нет, я так оплошал! Господи, помилуй. Только не Роев, только не Роев. Зачем я спал? Зачем я спал?! Меня выгонят из часовых, выгонят! Все насмарку! Матфей дал мне шанс, а я…

— А я говорил главе. Меня никто не слушал. А еще… – Роев подошел ближе. – Я говорил Алексею, что мозгов у тебя как снежка подтопленного.

Роев поднял тяжеленную ногу и со всей дури обрушил копыто на бедро Хори. Удар оказался столь силен, что вибрация и нестерпимая боль электрическим разрядом прошлись по щуплому телу, заставив юного бедолагу скрючиться в мучительной позе. Хоря взвыл от муки и обиды, но не успел ничего сообразить, как за первым ударом последовал второй, прилетевший снова в живот. Молодой человек закашлял, начал жадно цеплять воздух губами. Кричать он не мог – дыхательные мышцы свело судорогой, и единственное, что ему оставалось, это хрипеть и корчиться на деревянном полу, словно рыба, выловленная из ледяной реки и брошенная на серый снег. Роев не хотел оставлять Хорю в покое – он горел необузданной яростью и праведным гневом, которые придавали сил в избиении малолетнего преступника, что нарушил правило часовых Знатного Двора. В агрессивном великане кипела злость, и с каждым ударом по извивающемуся мальцу он понимал, что правда все время оставалась за ним – Роевым. Когда Алексий, начальник ополчения, разрешил принять мелкого засранца на пост, он как мог отговаривал его. Но Алексий в тот день был чрезвычайно упрям, хотя раньше отличался непомерной уступчивостью. Он объяснил это тем, что дозорные – хорошие бойцы, но им нужен отдых, а сидеть и смотреть вдаль сможет даже полоумный юнец. Хоря, конечно, таким не был, но его очевидную бесполезность отмечали многие.

– А ну, иди сюда, шавка! – Роев, одержимый праведным безумием, схватил Хорю за воротник, поднял как снежинку и потянул за собой к окну.

Рассвирепевший начальник так сильно швырнул несчастного к подоконнику, что неловкий мальчишка чуть не перекинулся вниз с высоты. В тот момент Хоря больше всего на свете хотел умереть, настолько ему было страшно и стыдно. Однако понимание собственной ущербности меркло по сравнению с тем, что увидел юноша, подлетев к краю окна. Взгляд Хори скользнул по черной стене, внезапно возникшей прямо напротив ворот. Необычное укрепление перемигивалось шпилями, где на постаментах горело несколько факелов.

Что?..

– Смотри, сука! – рычал Роев, схватив мальчишку лапой за затылок и тряся безвольной черепушкой будто шматком сена. – Из-за тебя мы все подохнем! Сын шлюхи, я все про тебя знаю! Дурное семя!

– Это обоз из Шахт! – крикнул кто-то хрипло снизу, и привычная тишина наполнилась грубым смехом дюжины голосов.

Боже мой, чистильщики приехали… Они все-таки приехали. В МОЮ СМЕНУ!

От обиды у Хори по щекам потекли слезы. Перед заплаканными глазами паренька раскинулась свора из нескольких десятков всадников с факелами. Черная орава прибыла на лошадях, и Хоря недоумевал, как он мог не услышать громкий топот копыт. Всадники подняли головы, спрятанные под капюшонами, глядя на смотровую, откуда с подоконника свисал мальчишка, и громко улюлюкая. Они подначивали Роева, чтобы он сбросил мальчишку, а начальник, видя поддержку, нарочно издевался над Хорей, угрожая неминуемой расправой.

– Я тебя сброшу, тварь! – Роев кричал громко, чтобы пришельцы услыхали его голос.

Может, он хочет их задобрить? Тогда моя смерть не окажется напрасной… Скинь меня!

Толпа, пришедшая из проклятых Богом Шахт, не унималась. Россказни о безумной своре, что уничтожала больные деревни, казались страшилкой для детей, но невыразительная байка внезапно обрела реальное воплощение – как назло, в первую Хорину службу, которую непутевый мальчуган умудрился проспать. В тот миг Хоре безумно хотелось вернуться в прошлое и исправить содеянное, но, к сожалению, ребячьи фантазии были слишком оторваны от реальности. Но будь у него такая способность, сколько всего можно было бы изменить! Ни Потрясения, ни бунта в Шахтах, ни встречи с Роевым, ни всадников никогда бы не было. Чувствуя безмерный стыд, Хоря силой мысли пытался сдвинуть потоки времени в обратную сторону, но трудно что-то сделать, пока висишь вниз головой.

Боже, прости меня, грешного! Я не знал, прости меня! Они пришли из-за меня!

Роев, упиваясь величием и правотой, отшвырнул юнца прочь. Хоря с размаху плюхнулся на пол, проскользив лицом по шершавому полу. Нужно было что-то сделать, но громила, похоже, до плана не додумался – приезд бандитов и его застал врасплох. Поэтому он пытался справиться с беспомощностью, кидая униженного парня от стены к стене. Хоря знал, как слаб духом Роев.Он и начальником стал по воле случая, когда Алексий заново собирал ополчение, а за дуболома поручился глава, который когда-то давно служил вместе с Матфеем в белой гвардии. Бугай от отчаяния и голода готов был тратить драгоценные силы на крушение смотровой, но не мог определиться с дальнейшими действиями. И если Хоря не поторопится, Роев погубит не только его, размозжив голову мальчугана огромными кулачищами, но и всю деревню. Юноша хоть и чувствовал себя паршиво, а все-таки уверовал в собственную значимость, пусть лишь ненадолго, пока беда не миновала. Хоря тут же вскочил на ноги, увернулся от нелепого замаха рукой-молотом и ухватился за язычок небольшого колокола.

ДЗЫНЬ!

Роев тут же остановился, а Хоря, смотря на верзилу испуганным взглядом, дернул веревку еще два раза.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Лязг колокола привел в чувство обоих.

– Твою мать! А ну быстро найди Матфея! Скажи, что ублюдки приперлись! – взревел Роев, хватая винтовку со стула. – Я выиграю время. Эти святоши молятся у себя и нихрена не слышат.

– Че вы там звоните? Открывайте, живо! – послышалось нечеловеческое хрипение откуда-то снизу.

– Черта с два! – отвечал Роев, чьи возгласы казались тише. – Вы не обозчики, проваливайте отсюдова, пока целы!

Не успел Роев подойти к окну, как мальчишки и след простыл. Он умотал вниз по злополучной лестнице, что вела во сне в неведомые дебри юношеских страхов. Каждый шаг приближал его не к цели, а к всеобщему позору и порицанию, если, конечно, деревне удастся пережить тяжелую ночь. Но подобного стыда юноша никогда не испытывал. Он так корил себя за оплошность, будто, не усни он на карауле, орава наемников не постучалась бы в ворота. Пока мальчик спускался по ступеням, он с бесконечным рвением занимался унижением собственного достоинства. Даже в языке Старых людей не существовало такого слова, что смогло бы без лукавства описать стыд, который испытывал юноша. Сегодня жизнь проучила его сполна, а ведь на него возложили большую ответственность! Такой шанс проявить себя! Парень без труда смог бы оправдать предыдущие огрехи, обрести уважение и наконец вырасти в глазах отчима…

Боже, что мне ему сказать?.. Что я уснул? Нет, нет! Хватит об этом думать. Там бандиты. Я скажу, что они пришли, а колокола никто не слышит. Потом мне всыпят за обман, но сейчас беда на пороге! БЕДА, БОЖЕ МОЙ!

— Глава, Глава, – вторил парень про себя. – Найти Матфея. Матфея.

Добежав до тоннеля, Хоря неожиданно вспомнил ужасный сон. Лучше бы его мысли были заняты бандой из Шахт, ей-богу. Мальчик остановился на последней ступени и всмотрелся в бесконечный земляной коридор, пахнущий сыростью. Хоре отчаянно не хотелось входить туда, но образ коней, что переминались с ноги на ногу перед воротами Знатного, заставил юношу сделать осторожный шаг.

Где та черта, которую пересечешь – и окажешься в кошмаре? Как я узнаю, что еще нахожусь в реальном коридоре?

На всякий случай Хоря решил удостовериться, что спички при нем – вдруг он все-таки окажется в пугающем мраке. Найдя в кармане заветный коробок, Хоря достал картонную упаковку, отодвинул крышку, заглянул внутрь и обомлел.

Боже мой…

Три спички.

И без того испуганный мальчик швырнул коробок обратно в карман, и понесся вперед, выстраивая в голове преграду, которая не пропускала скверные мысли

Я спал. Я просчитался. Я просто… Я очень устал, да. Устал.

Мальчишка не лукавил – в деревне вымотались все. Бесконечная череда странных событий выжала из селян последние соки. И никто не верил, что этому наступит конец.

Когда пошли первые слухи о жуткой болезни, столица Студеных еще не прекратила снабжать округу углем и провиантом. Казалось, рассказы о смертях в подворотнях – всего лишь сказки обозчиков, падких на всякие небылицы. Однако каждый новый обоз, посещавший Знатный, выглядел все печальней. Лица торговцев стягивала хмурость, а в глазах, повидавших многое, читалась невыносимая тревога. Марк тоже выдвигал опасения по поводу болезни, но уверял, что Урпатовы держат ситуацию под контролем, перебоя в поставках не будет. В торговом квартале никто не болел, ведь район вовремя оцепили. Тем не менее обозы приходили все реже.

Первым забил тревогу Алексий, Матфей отказывался верить в слухи. Затем случилось непоправимое – то, что поставило под угрозу не только существование Знатного, но и непоколебимый авторитет Матфея. Три недели назад ближе к ночи в пансионат прибыл последний обоз – единственная телега, груженная небольшим количеством репы, соли и угля. Петру, караулившему в тот вечер, сразу показалось странным, что рулевой обоза был неимоверно бледный и с испариной на лице. Пирей, еще один дозорный, доложил Алексию, а тот без ведома главы сразу поместил обозчика в одиночную комнату в пустом доме. С торгашом в тот день общались трое – Петр, Пирей и Иван, заведующий отдельным домами богатых на западе Знатного. Никто бы не узнал о случившемся, но Алексий, ведомый честью, рассказал Матфею о больном. Вместо одобрения глава разошелся не на шутку, кричал как бешеный. Его трясло как лихорадочного, он брызгал слюной и сокрушался, что за спиной промышляют самовольцы. Алексий, не ожидавший такой ярости, попытался вразумить Матфея, но глава был непреклонен. Дальше события развивались стремительно. Алексий отправился на сутки в заточение, в черную комнату – так называли холодное помещение без окон в старом доме отчима Хори. Терем за годы успел покоситься, а заниматься ремонтом ветхого жилища глава не желал – вот и использовал его как средство вразумления буйных односельчан. Начальник караула, к слову, там никогда не бывал.

После заточения обозчика прошло не более получаса. Когда Пирей отправился выпускать торгаша прочь, он обомлел от ужаса. Перед ним был покойник, заливший половину комнаты кровью из носа и рта. Караульный тут же понесся к Матфею, и после истеричного рассказа о жутком зрелище глава с круглыми глазами сел в кресло в своем кабинете. Немного подумав, Матфей принял тяжелое решение. Он приказал схватить всех троих, кто общался с торговцем, – Петра, Пирея и Ивана – и вышвырнуть несчастных прочь из Знатного двора. А тех счастливчиков, что с камнем в душе исполняли богохульный приказ Матфея, поместили отдельно в домик для бедных, который тоже пустовал. С телом обозчика поступили не по-христиански – обернули в старую ткань да вынесли из деревни прочь, на радость волкам и отморозкам. Узнав о произошедшем утром, Знатный содрогнулся. Матфей, подливая масла в огонь, объявил, что впредь больные будут с позором вышвырнуты из Знатного. Глава позабыл про жалость к людям и приказал отчаянно молиться каждый час, дабы зараза навсегда покинула Студеные. Обозам отныне запрещалось пересекать врата Знатного, хотя после того случая, вплоть до сегодняшней ночи, ни одна скрипучая повозка не приближалась к деревне на расстояние видимости. До сегодняшнего ночного караула.

После того как обозы перестали курсировать, над Знатным навис суровый рок. Уголь заканчивался, провизия с каждой ночью испарялась словно кипящий снег в котелке. Спустя неделю пропала связь с Марком. Глава, обезумевший от горя, немедленно отправился в Шахты, а на свое место поставил Алексия, которому вновь стал доверять: после изгнания троих мужчин глава стал очень подозрительным. В деревне все стало по-иному. Люди молчали. Тревога повисла едким смрадом в воздухе. Этому не было конца и края. Помилуй, но Хоря до сих пор с упоением вспоминал те прекрасные времена, когда над деревней не нависало бремя напряженности. К слову, никто не знал, почему Матфей сорвался с насиженного места, – то ли им двигал страх за деревню, то ли опасения за Марка, то ли попытка сбежать от самого себя и от тревог за деревню. Через пару дней Матфей прибыл к воротам селения и принес с собой ворох печальных новостей. Он сообщил жителям, что раскрыли рты от удивления, слушая леденящие дух рассказы о том, что Шахты отныне закрыты, а Знатный хотели уничтожить извне, как гнойный нарыв, язву или мерзкий волдырь, вскочивший после обморожения. Видимо, кому-то из Урпатовых шепнули на ухо, что пора бы избавиться от якобы настоящей причины заразы, сковавшей Шахты. Услыхав прискорбную новость, многие жители еще сильней пали духом. Никто не верил, что Урпатовы готовы пойти на столь опрометчивый шаг, но Хоря всегда дурно отзывался о властителях проклятого Углеграда (так называют Шахты путешественники из южных земель), повинных в смерти его матери. Глава уверял, что кто-то из власть имущих точил зуб на благополучие богоугодного пансионата и хотел его прихватизировать. Угледар искал виновных во всех соседствующих поселениях. Обезумевшие от злобы жители города, потерявшие близких, жаждали отмщения и чужой крови, что утолит их обиду. Шахты утопали в бунтах, и чтобы подавить агрессию шахтинцев, Гагат Урпатов начал искать виновных вокруг. Вспоминая переворот, который сам же и устроил, предводитель клана не хотел той же судьбы для своей семьи, поэтому снарядил отряды смерти, чтобы дать волю скопившейся буре внутри одурманенных Мором сердец. Матфей во всех подробностях рассказывал душещипательные истории о том, как десятки вооруженных людей сжигали мирные деревни дотла, убивая жителей самыми изощренными способами. Услышав о диких расправах, глава поклялся на Святой Библии, драгоценной реликвии Старых Людей, что не допустит самодурства шайки Урпатовых. Эти слова были восприняты под боязливое и неуверенное «ура», ведь никто не хотел умирать. Громче всех против обороны выступал Алексий. Он понимал абсурдность ситуации как никто другой. Одно дело отстрелять отморозков, забредших из леса со стен, другое – сидеть в осаде против солдат Урпатова. Алексий и несогласные мирные жители, коих было большинство, стали упрашивать главу уйти от опасности в лес и переждать волну гнева, пока Мор в Шахтах не угомонится. К тому же, Алексий взывал к голосу разума ― эти россказни могут быть не более, чем слухами, которым Матфей до недавнего времени не верил. Но глава не хотел брать на себя роль Моисея, о подвиге которого так часто рассказывал на богослужениях. Он дал распоряжение держать оборону до последней капли крови. Именно в тот момент глава окончательно потерял доверие своих подчиненных.

– Раз война, значит будем готовиться к обороне, – заявил глава на «радость» обескураженной обслуге, что не держала в руках ничего опасней мотыги или писчего пера.

Матфею легко говорить. Он воевал когда-то. А мы что? Что мы сможем сделать?

Жутко подумать, что привычный уклад мог в одночасье разрушиться. Жизнь в небольшой деревне-пансионате всегда кипела, чему способствовало удачное расположение на обозных путях. Путешественники текли в Шахты словно буйная река, однако люди не могли идти ночами напролет, останавливаясь в лесу. От самых северных деревень пеший путь занимал около десяти суток. Рано или поздно путники делали привал, а Знатный Двор – одно из тех мест, где странник мог не просто отдохнуть, а вкусить настоящего спокойствия посреди Хмурого леса, что таил в чаще пугающее безумие. В старые времена деревня, прозванной Еловой, состояла из нескольких жилых построек – две большие для людей с мизерным достатком, и две для зажиточных крестьян-мироедов. Но бывали и те, кто не мог себе позволить тратить деньги даже на простое жилье с теплом и светом. Поэтому, когда Знатный Двор еще только застраивался, многие люди, долго копившие марки, селились рядом с невысокими забором, который называли защитным сооружением. Но это было опасно, и порой дозорные становились свидетелями душераздирающих сцен, когда целые семьи разрывала на куски стая отморозков. Да, до сих пор такие события были нередки, что уж говорить про дни минувшие. Жажда денег манила огромное количество людей, не думающих об опасностях окружающего мира. Когда Шахты были в руках клана Игнатьевых, что ведет свой род от времен до Потрясения, население Угледара не знало бед. Однако не сырьем единым народ был сыт. Тот факт, что вокруг идет война, где белые режут глотки красным, а красные пускают кишки белым, шахтинцев нисколько не касался. Студеные Земли лежали далеко от мест баталий, однако и на таком богохульником деле нажиться – раз плюнуть. Юсий Игнатьев, глава дома, тайком торговал и с теми и с другими. Игнатьев алчно сдерживал выработку угля, чтобы цена на сырье держалась высокой. И, несмотря на заоблачную стоимость, белые и красные охотно покупали каменное топливо. В то же время разномастные деревни, широким кольцом стихийно образовавшиеся вокруг Шахт после Потрясения, сильно страдали, ибо «черное золото», от которого зависело благополучие и тепло Студеных, утекало прочь, обогащая только власти Угледара. Прочие Игнатьевы наладили поставки угля в регионы, но Юсий решил, что шелупонь может обойтись – леса вокруг предостаточно.

Угольная торговля с военными – это не единственный заработок Юсия и его банды. Игорные дома, цветущие на каждом углу в Шахтах, приносили гораздо больше денег, чем заигрывания с красными и белыми. Иные состоятельные кланы, что поклонялись Юсию, делились огромной частью дохода со своими хозяевами. При этом часть общака оседала в казне города, ведь Шахты нужно было содержать, придавать им лоск, чтобы толпы дурачков неслись тратить кровью и потом нажитые драгоценные марки. В последние десятилетия правления Игнатьевы намеренно добивались того, чтобы жители окружающих поселений своими силами приходили в город. Организовывались рынки, ярмарки. Однако не торговля интересовала Игнатьевых. Правящий клан желал, чтобы потоки страждущих посещали игорные заведения на те деньги, что заработали на продаже своих товаров. Шахтинцы азартные игры презирали, но понимали, что с подачи Игнатьевых их сносная жизнь крутится вокруг костей да карт. Поэтому они делали все, чтобы приезжие чувствовали себя как дома, ибо на проигранные деньги Шахты будут пировать дальше.

Хитрый Юсий обдумывал множество вариантов, как помочь босякам поскорее расстаться с марками. А жители Елово (прежнее название Знатного) и не помышляли о том, что станут пособниками в гнусной игре Игнатьева. Глава клана не сразу узнал, что путникам-простакам нужен кров и защита, а когда ему об этом поведали, сразу решил, что вот она – золотая жила. Потоки странствующих людей подвергались немалой опасности, и негоже умирать в Студеных землях на пути в Шахты! Поэтому Юсий немедленно велел расширить перевалочные пункты для путников, дабы обезопасить свои драгоценные марочки. Не только Елово выпала честь быть перестроенным – дюжина поселений, окружавших Шахты плотным кольцом, начали расти как на дрожжах. В самом Елово быстро соорудили ночлежку на сто коек, где и накормят бесплатно, и выспаться дадут. А наутро беспечные селяне продолжат путь в страну дураков, в погоне за мнимым счастьем. Клан Игнатьевых, в отличие от прямолинейных и гордых Урпатовых, отличала забота о престижной и незапятнанной репутации, хитрость и изворотливость. Поэтому они так долго продержались на черном от угля троне. Люди Студеных видели лишь одну сторону медали и считали это истиной. Они по-настоящему верили в непоколебимость и правоту Игнатьевых, как сегодня жители Знатного прославляли Матфея. Народ доверял «бедному» Юсию, которому выпала незавидная судьба вести Шахты к процветанию. Его, несчастного, сковали по рукам и ногам подлые бандиты, хотевшие откусить побольше от угольного городка. Сам же Юсий никогда не испытывал тяги к шикарным вещам, в отличие от сорвавшихся с цепи кланов, что купались в роскоши. Народ всегда лицезрел лидера в скромных одеждах, со слегка растрепанной бородой и длинными русыми волосами, нередко с колтунами. Люди верили в то, что Юсий делал все: и обозы возил, и ярмарки устраивал, и кормил, и поил, и оберегал. А когда он раздавит широкой ногой преступные семейки, тогда в Студеных воцарится долгожданный мир. Поэтому до сих пор в народе гуляет поверье: «Игнатьев – защитник бедных братьев». Игорные дома были в полном подчинении у правящего клана, но Игнатьевы, как могли, открещивались от дойной коровы. Правящему клану было выгодно выставлять владельцев казино ворами, убийцами и мошенниками. Как бы их не кликали, игорные дома всегда были забиты битком. Прикрываясь законом, который сами же и выдумали, Игнатьевы специально увиливали от закрытия игорных заведений, ведь у владельцев по документам все было честно, а прикопаться к тому, что какого-то Васю из Ленинского избили до полусмерти, потому что малый устроил дебош из-за честного проигрыша, правящие, увы, не могли. Лишь немногие знали истинное положение дел, но им было велено молчать, ибо инструмент давления Игнатьевых работал без запинок. Кому-то приплачивали, а кого-то хладнокровно убирали.

Поэтому бедняки-крестьяне, шедшие в Шахты испытать удачу, были обласканы Игнатьевыми с самого начала своего пути. После преобразования Елово и других подобных деревень на торговых путях обозчики массово отправились покорять отдаленные регионы Студеных. Но не торговля волновала клан, а транспортные услуги – ведь чем быстрее и безопасней кошелек доберется до Шахт, тем скорее игорный дом его опустошит. Товары для продажи перевозились бесплатно, платился налог лишь на живую душу. А компании из трех человек и более предоставлялась скидку на транспортные услуги. Елово, в свою очередь, обеспечивал путников бесплатным жильем, едой. А промывка мозгов простодушных батраков происходила на протяжении всего пути к Шахтам. Балаболы-обозчики готовы были сутками рассказывать о кипах марок, что лежали в каком-нибудь казино и ждали, пока их заберут счастливчики. На устах постоянно крутились байки о некоем Ерохине, который, мол, всю жизнь был простым мужиком, вырастившим горб, живя в скрюченном положении над промерзлой землей. Он влачил жалкое существование, побирался и доедал крошки со столов властных богачей. Но Ерохин не был простым малым, и, оказавшись у черты, стал откладывать крохи, медленно увеличивая сбережения. Накопив, как ему казалось, достаточно, мужик ушел со всеми копейками в Шахты, поставил все на тринадцатую черную ячейку и выиграл. Потом поставил еще, и вновь выиграл. И больше, и больше. И за целый день он стал богаче, чем вся его деревня. Разумеется, историю выдумали для простаков, но она промыла мозги многим, кто останавливался в Елово или подобных деревнях и мечтал о достатке. К сожалению, крупные победы случались редко. Даже если бедняки побеждали, то обогащались несильно, и был велик шанс, что простофиля на радостях войдет в азарт и спустит заработанные марки да и сбережения в придачу. В итоге каждый такой странник, считавший, что удача светит только ему одному, обходился Игнатьеву в пять марок, поэтому простаков из глубинок, что бесконечно пребывали в Шахты, в правящем клане прозвали пятаками.

Счастье Игнатьевых не могло продолжаться вечно. Хорошая жизнь кончилась, когда внезапно умер Юсий. Шептались, что красные приложили к его смерти свою руку, хотя совки в те времена ожесточенно обороняли Ново-Московье от орд белых безумцев и им, возможно, было не до игр со Студеными. Бразды правления перешли к Азату, сыну Юсия, который благополучно проиграл состояние в тех же игорных домах. Кланы, что раньше облизывали Юсия, почувствовали слабость молодого правителя, подняли головы и стали грызть друг другу глотки. Неспособный к политике Азат Юсеевич погиб быстро, а вместе с ним на тот свет отправилась его мать Адалина и родственная ветвь Каменьевых-Игнатьевых. После обезглавливания правящей верхушки Шахты погрузились во мрак, что длился две утомительные зимы. Местные прозвали братоубийственную войну Карточным бунтом. Угольный трон переходил от одного клана к другому, и множество семей лишились своих патриархов за то неспокойное время. Но, собрав имеющихся союзников и пообещав им золотые горы, Урпатовы, что раньше занимались только торговлей, умудрились раздавить конкурентов, заняв залитый кровью пьедестал правителя.

От междоусобицы страдали не только Шахты, но и периферия, в том числе и Елово. Деревня не могла принять в себя посетителей, и быт в поселке остановился. Поняв пагубность положения, предприимчивый парень, бывший белый офицер, потерявший на войне все, вернулся работать счетоводом и умудрился подговорить людей устроить голосование и выборы главы, уверяя всех, что при нем Елово вновь расцветет. Победив почти со стопроцентным результатом, он принялся работать. Поставок в деревню после смены власти не было, и Елово оказалось на грани вымирания, но молодой глава, которого звали Матфеем, достойно вышел из печальной ситуации. Взяв с собой несколько добровольцев, он без оружия отправился в Шахты, скованные войной, дабы рассказать людям о том, что недалеко от города есть поселок, где могут бесплатно накормить, лишь бы немного заплатили за проживание. И этот трюк сработал. Народ, обезумевший от страха войны, устремился в Елово. Богатые платили в три или даже в пять раз больше, чем следовало бы, а бедняки отдавали последние крохи, чтобы на пару суток позабыть о войне. Некоторые работали за кров, помогая выращивать урожай в теплицах. Многие после заварушки в Шахтах, к слову, остались жить в Знатном навсегда. Да, перед страхом смерти люди деньги не считали, ибо находиться в те времена в Шахтах – все равно что играть в ярую рулетку, популярную среди белых офицеров игру, когда по очереди крутили барабан револьвера, заряженного одной пулей, и приставляли дуло к виску, ожидая выстрела.

Столкновения утихли, но переломный период в Шахтах не думал кончаться. Голод, холод из-за вставшей угольной промышленности, обезумевшие от войны жители – вот с чем столкнулся молодой амбициозный клан, пришедший к власти. Урпатовым с трудом удавалось лавировать между кланами, сорвавшихся с цепи после поражения. Народ деньги в казино не тратил и стал заниматься разбоем, нападением на поселения и прочими противозаконными делами, а кланы это поддерживали, чтобы самим устоять на ногах. Простой люд и семьи владельцев игорных домов намеренно сплотились против Гагата и его близких. Урпатовы стали терять союзников, и время играло не в пользу правящей семьи. Патриарх понимал, что очередное восстание не за горами, и как мог оттягивал наступление бунта, всеми силами, что у него оставались. Разумеется, главную опасность представляли кланы игорных семей: Никоновы, Торосян, Галицкие и Костомаровы. Зная, к чему привел прошлый бунт, Гагат сделал ставку на ослабление влияния этих кланов. Поэтому он начал по мере возможностей быстро развивать торговлю в Студеных и поднимать с колен угледобычу. Но какими бы благими намерениями ни руководствовался Гагат, без силового натиска он не смог бы удержать трещащие по швам Шахты. И тут в нужное время в игру вступил новый любопытный персонаж, словно порожденный помоями Гадюшинка, района на отшибе Угледара. Харбин Двугорбый, жуткого вида калека, скрученный пополам неведомой болезнью, смог подмять кипящий котел под себя. Гадюшник бурлил, но как только Харбин навел там порядок, Урпатов вышел с ним на контакт. Патриарх пообещал Гадюшнику независимость в обмен на послушание местного отребья, состоящего в основном из отморозков. Харбин поклялся, что все обитатели Гадюшника отныне верные солдаты нового правителя. После приручения дикого пса Гагат понял, что впредь даже самые сильные кланы ему не помеха. Нарастив мясо, Гагат объявил игорные дома вне закона. Разумеется, семьи, чей доход зависел от казино, были в ужасе. Не смирившись с унижением, Никоновы подняли новое восстание, к которому отчаянно готовился Гагат. Мятеж прозвали Вторым Карточным бунтом. Сторонники Игнатьевых, под управлением Никоновых, выдвинули ультиматум, заявив, что игорный бизнес не прогнется под режим Урпатова. И правитель Шахт понял, что лучшего шанса подвинуть мерзкие семьи больше не будет. Тревожно вздохнув, он скрестил пальцы и спустил с поводка безумную свору. Кланы были в ужасе. Они не могли сопротивляться яростному напору нелюдей, уничтожавших бесценное имущество, приносившее баснословные деньги. Отморозки сравняли с землей очаги недовольства. Все казино, что находились не в Центре и Гадюшнике, были уничтожены. Второй Карточный бунт сошел на нет. Именно в те времена и погибла матушка Хори, а парень возненавидел Гатата и Уропатовых и проклинал это семейство по сей день.

Когда-нибудь я вам отомщу. И Бог меня простит, потому что правда на моей стороне!

Урпатовы тут же начали реформы. Они поддерживали восстановление угледобычи, которую вскоре монополизировали. Война красных и белых кончилась, и уголь нужно было куда-то сбывать. Урпатовы, понимая пользу торговли, вывалили черное золото на продажу, обвалив цены на запредельно дорогое топливо. Торговцам было разрешено создавать компании и развивать экономику в селах, что находились за стенами возрождающихся из пепла Шахт.

Несмотря на решительные шаги, народ Урпатовых не любил и считал их нечистью за сговор с отморозками и пролитую кровь, однако амбициозный клан смог уберечь Шахты и Студеные от забвения. Урпатовы сделали ставку на уголь и торговлю и не прогадали – самые сытные периоды жизни начались именно тогда, когда в соседние деревни, даже наиболее отдаленные, потекли черные камни. Шахты стали центром торговли, а не азартных игр. Простой люд шел продавать, чтобы заработать – а не играть, чтобы разбогатеть. Елово вновь ожило, а Матфей переименовал деревню в Знатный Двор, подчеркивая особый статус поселения для странников.

Экскурс в историю не мог продолжаться вечно, и Хоря покрутил головой, стараясь сосредоточиться на деле. Бежал парень недолго, но ему мерещилось, что конца тоннелю не намечается. И какое же облегчение почувствовал Хоря, когда впереди замаячил приятный свет, испускаемый парой лучин в казарме ополчения. Хоря пулей вылетел из коридора и чуть не натолкнулся на Коляна, одного из ополченцев чуть постарше, с рыжей окладистой бородой не по возрасту.

– Че ты несешься как обосравшийся? – ополченец зевнул, даже не обращая внимания на ошалевший взгляд собрата.

– Пришли… – громко дыша и уперевшись ладонями в колени, прохрипел Хоря. – Под воротами! Притворяются обозчиками!

– Твою ж мать! – Глаза Коляна мигом округлились, а крепкие шершавые руки лихорадочно затряслись. – Почему тревогу не подняли?! Много их там?

– Дак никто не слышит! Мы звонили. Я за Матфеем! – прокричал Хоря, на ходу выбив дверь, ведущую наружу. – Иди к Роеву, он там один!

Когда Хоря вылетел на улицу, там по-прежнему было темно. Он вспотел, хоть выжимай, ведь толстый полушубок все еще сидел на костлявых плечах. Тяжелое одеяние сковывало движения юркого парня, и Хоря, не раздумывая, скинул его на снег. Со всех ног мальчик устремился по расчищенной дорожке прямо к церкви, где шла служба.

– Молятся, не слышат, что нам конец! – сокрушался Хоря вслух.

Церковь представляла собой широкое прямоугольное строение с башней-крышей, на которой ютился зеленоватый купол, походивший на надвинутую на лоб шапку. Звонница же – открытая веранда, куда спешил юноша, располагалась рядом, по правую руку. Из-за небольшого размера площадка с колоколами постоянно утопала в тени необычного храма, которым Матфей страсть как гордился. Звонные инструменты сонно висели под деревянным навесом, который продувался со всех сторон. Расплетающиеся веревки, свисающие с языков, мерно колыхались в такт дуновению холодного ветра. Обычно в колокола звонили утром, дабы оповестить жителей о начале службы. Два небольших звонных инструмента глава где-то отрыл на задворках Студеных земель, а третий – самый крупный – отливали еще при Игнатьевых. В прежние времена в этот колокол звонили во время тревоги, однако позже глава распорядился: такое чудо должно радовать людей, а не пугать. Поэтому с приходом Матфея звонница стала символом веры и нового трудового дня. Но, по иронии судьбы, в самый трудный момент к нему вернулась прежняя участь набата. После того как деревня стала готовиться к осаде, в колокола бить запретили.

– Гл… Гл… – пытался повторить Хоря, но сбитое дыхание мешало говорить слова, выдолбленные Роевым.

Мальчишка подбежал к веранде и огляделся.

Прерывать службу, конечно… Вот тут всегда должен сидеть Петр! И если бы он услышал мой звон, то немедля ударил бы в колокола что есть мочи.

— Петя, ты где? – нервно и озадаченно спросил Хоря вслух.

Ему ответил хор десятков голосов, доносящихся через деревянные церковные стены.

– Ну конечно! Он же молится! – крикнул Хоря, топнув ногой, но тут же осекся. – Прости меня, Боже!

Счет шел буквально на секунды, если не сообщить деревне про карателей у Южной стены – пиши пропало. Хоря, не раздумывая, принял на себя роль глашатая, что бессовестно отсутствовал на посту (как и я). Мальчик крепко схватился за веревки и изо всех сил начал извлекать звуки из дремавших колоколов. Громкий звон тут же огласил округу.

БОМ!

БОМ!

БОМ!

Хоря не дышал, боясь сбиться с ритма. Он яро бил в набат, чтобы каждый в Знатном знал: «ОНИ ТУТ!» Юноша передавал тревогу через все тело на кончики пальцев, а уж звонница озвучивала страсти Хори как надо. Еще несколько мощных ударов, и из церкви показались первые головы любопытных. Жители недоумевающе смотрели на Хорю, не понимая, что происходит. Никто не знал, почему мальчишка устроил свистопляску посреди утренней службы, помешав священному таинству. Ведь за такое можно получить по голове и отправиться в «Знатный дом». Те, кто стояли ближе к выходу, подумали, что Хоря взбесился.

– Ты че творишь, окаянный? – неожиданно из толпы, которая выбиралась из церкви, отделился сутулый и кривоногий Петр. – А ну, брысь отсюдова!

Боже, спасибо!

Глашатай подбежал к Хоре и острым плечом отпихнул парня в сторону. Хоря едва не упал, но успел схватиться одной рукой за веревку, привязанную к языку. Колокол в ответ на нелепое падение тут же издал вопросительно-протяжный гул.

– Пришли! – громко вскричал Хоря, поднимаясь с ушибленного колена, на которое приземлился.

– Кто? – От бородатого звонаря несло едким запахом табака и кислятиной плохо очищенного самогона.

– Чистильщики, поджигатели! УБИЙЦЫ! – Крикнул Хоря сорвавшимся голосом.

– Че ты несешь, луковка? – Петр скривил лицо и схватил мальчишку за руку, дабы тот не пугал звоном честной народ.

– У В-В-ВОРОТ! ОНИ ТУТ! – Сухая глотка мешала парню говорить внятно. – Ро… Роев послал… В смотровой…

– Что ты несешь, ты бухой, что ли? – Петр потащил мальчишку прочь, но юноша вырвался из слабой хватки.

– ПРИШЛИ! ДУРАК СТАРЫЙ! ИЗ ШАХТ! ИХ СОТНИ! – закричал Хоря на Петра, который тут же переменился в лице. – Иди сам посмотри, если не веришь!

– Нет… Не может быть! А я… я ведь был на службе… Я… – Петр начал оправдываться, не ожидая такой прыти от юнца, который еще вчера драил кухни.

– Быстро звони как надо! – Он отдал веревку ошарашенному Петру. – Где глава?

– Я не знаю, – растерянно ответил звонарь.

– Что случилось? – начали вопрошать люди, посыпавшиеся из церкви.

Хоря побежал навстречу толпе, прямиком в церковь. То ли служба кончилась, то ли мальчишка раззадорил людей, но вслед ему заголосили колокола как надо. И каждый житель Знатного понимал, что происходит. На прежде недовольных физиономиях проступил отчаянный ужас. Однако Хоря не замечал испуганных лиц. Он продирался через толпу, словно ледокол по скованной льдом воде, пытаясь вглядеться в каждого, пытаясь увидеть знакомое лицо отчима.

– Глава! ГЛАВА! – кричал он, задрав голову, а потом тут же спрашивал у встречных: – Видели Матфея? Где Матфей?

Никто ему не отвечал. Люди будто позабыли имя поселкового рулилы. Они громко охали, крутили головами и сокрушались. Массивные створки дверей, которые даже для Роева казались слишком большими, были открыты настежь. Наступая на ноги, толкаясь, врезаясь в ошалевших людей, Хоря наконец очутился в зале, переполненной народом. Толпа, стремившаяся наружу, образовала клин, который мешал проходу. Внутри помещения стояла жара, и только сейчас мальчишка почувствовал, как сильно замерз без полушубка. Внутри храм выглядел довольно скромно: голые деревянные стены, высокий потолок, выполненный виде пирамиды, вокруг несколько небольших двуногих подставок, на которых стояли лучины, хотя на центральном постаменте, сделанном из дерева, часто горели настоящие свечи. Внезапно Хоря увидел согнувшуюся фигуру, которую принял за главу, но, присмотревшись, понял, что перед ним скрючился Поп, который копошился в подполе. Немолодой мужчина с жиденькой бородкой, глазами навыкат и нелепыми мягкими волосами, что редели не по дням, а по часам, не заметил взгляда юноши. В руках Попа мальчик увидел толстую книгу, за прикосновение к которой глава обещал отсекать руки.

Вот она, Библия!

Толстый том стал настоящим сокровищем для Матфея. Он берег старую книгу как зеницу ока и доверял ее только Попу. Рукопись создавалась не один год – наверно, поэтому отчим так заботился о ней. Ее страницы долгое время наполнялись буквами и строками, искусно созданными каллиграфическим почерком отчима Хори. Матфей ценил сей труд и уверял: длань Бога направляла его руку во время создания огромного произведения, которое он писал будто в помешательстве. Глава умело вдолбил в плешивую голову Попа мысль о том, что важнее этой вещи в Знатном ничего нет, а язык силы старый кивала понимал яснее Хори.

– Ваше святейшество! – Хоть ситуация и была критической, Хоря не мог обратиться к нему иначе. – Вы не видели Матфея?

– А? О, Хоря… – Поп быстро выпрямился, пытаясь сохранить самообладание. – Ты меня напугал!

Плешивый, как звал мужчину Роев, быстро спрятал Библию в широкий рукав черной рясы. Левая же рука растворилась в кармане.

– Пришли! Их много, – Хоря указал в сторону ворот. – У южных… Я ищу главу! Вы не видели его?

– На службе не было. – Поп быстро зашагал к дверям, скрипя легкими босоножками. – Идем скорей. Нам нужно следовать плану, сын мой.

– Но где он может быть? – умоляюще спросил Хоря, однако Поп проигнорировал молодого человека, пропуская его вперед, в холодное утро.

Они вышли на улицу, где началось построение. Рассвет ожидался нескоро, но Знатный Двор осветило зарево – все, кто стояли на улице, держали факелы и фонари. Люди выстраивались на главной площади в две шеренги – одна состояла по большей части из мужчин, способных отразить нападение, а вторая – из женщин и стариков, обязанных обеспечивать снабжение и помощь раненым. Небольшая деревня казалась легкой добычей для диких наемников, ибо тех, что могли держать оружие, было не больше сорока-пятидесяти человек, не считая дюжины ополченцев. Огнестрел в Знатном имелся только у караульных, поэтому Алексию поручили вооружить население луками, копьями и прочими колюще-режущими предметами, что в теории при должном умении могли лишить противника жизни. Но основная ставка, разумеется, была на неоспоримое преимущество Знатного. Хитрые полые стены могли посеять панику среди врагов, ибо открывающиеся в разных местах бойницы точно сбили бы с толку необузданную орду, привыкшую к легким победами. К тому же высота укреплений, не характерная для поселений на севере Студеных, могла склонить чашу весов в пользу обороняющихся.

Хоря остановился и оглядел собрание уставших и испуганных людей, что напоминали скорее узников, нежели костяк обороны. Поп прошмыгнул мимо, растворившись среди односельчан. Тут же показался Алексий, единственный, кто держался спокойно. Мальчишке стало легче, как только он увидел привычный силуэт начальника караула. Конечно, глаза мужчины выдавали некие сомнения, но Хоря знал, что никто лучше Алексия не сможет организовать оборону, и даже такой нелепый сброд под его руководством имеет шанс на победу. Сам же начальник не походил на образцового героя. Ему было около сорока зим, и, казалось, повидал он много. За исполосованным шрамами лицом скрывалась незавидная судьба белого офицера, таившего тяжелые душевные травмы. В свое время Алексий воевал вместе с главой за белых и хорошо сдружился с отчимом юноши. Сам по себе Алексий сохранял равновесие в принятии решений, словом не был строгим, как глава, и агрессивным, как Роев. Он никогда не строил своих подопечных и пытался на ошибках объяснить их неправоту. Алексий был хорошим стратегом, и Матфей уважал друга за ясный ум, но побаивался за его авторитет среди подчиненных. Алексий умел вдохновлять, хоть и выглядел жутко. Его немигающий взгляд западал глубоко в сердце, чем вояка умело пользовался. Смог он вдохновить мальчишку на дежурство и пытался приободрить расстроенный народ, не желавший войны.

– Земляки! – начал вещать Алексий громко. – Пришли те самые каратели, – на этом слове Алексий сделал странное ударение, – коих мы ждали последнюю неделю. У нас осталось мало времени, и я хочу избежать кровопролития. Я вижу, как вы боитесь. Да чего говорить, я и сам дрожу, с тех пор как услышал колокол. Я не хочу войны. Не хочу глупых смертей. Я буду договариваться о мире, но если пойдет не так, то будем действовать, как решил глава.

В этот момент люди удивленно переглянулись.

– Да, я знаю, что мы готовились встретить карателей иначе, ― продолжил свою речь Алексий. ― Сегодня может пролиться слишком много крови. Я не хочу этого. Бейтесь до конца, если это нужно, но и про мир не стоит забывать. Начнем со второго. Держите себя в руках, друзья. Предстоит тяжелая ночь.

– Но Матфей говорил… ― загалдели собравшиеся.

– Но мы должны…

– Ничего мы никому не должны, – утерев рот, произнес Алексий. – Сейчас ополчением командую я. Матфей поручил мне это дело по причине… Своего плохого самочувствия. Я не хочу, чтобы в деревне кто-то погиб. Я выйду на переговоры с Шахтами и попробую отдать им то, за чем они пришли.

– А вдруг?..

– Боя не будет. Я вам клянусь. Сегодня нас оставят в покое. Не забывайте о своем долге. Вооружитесь в гарнизоне, но не вздумайте стрелять без МОЕЙ команды.

– Но как мы без главы? – спросил кто-то в толпе.

– Да, где Матфей?

– Никакой стрельбы! – крикнул Алексий и указал на домик караула. – Вперед и на стены! Живо, без промедлений!

Неловкое молчание сковало жителей Знатного. Никто не знал, что происходит. Со сжиженными мыслями люди из команды начальника обороны поплелись к гарнизону. Хоря собирался пойти дальше искать главу, как вдруг к нему обратился Алексий:

– Ты чего здесь бродишь? А ну, давай, скорее на стену!

– Я ищу Матфея. С ним что-то стряслось, Алексий? Я не видел его на службе. Может, он… – затараторил Хоря, в страхе ожидая неприятных новостей.

– Я не знаю, – покрутил головой Алексий. – Его нигде нет. Ступай на стену немедля! И не вздумай глупить! Сегодня ты поймешь, что значит поступить по совести. И пусть тебе это на всю жизнь будет уроком.

Хоря кивнул и поплелся за командующим, который направился к гарнизону. Алексий бодро зашагал вперед, но тут же напоролся на затор у караульной. Громким басом мужчина приказал толпе расступиться и, сделав пару шагов, растворился в потоке людей, бредущих вооружаться. Хоря хотел последовать за ним, но проход между людьми быстро захлопнулся.

Глава знает все про Знатный. Он должен командовать обороной. Или… Или подбодрить народ! Я его найду, пока не стало совсем поздно!

– Открывайте ворота! – послышался из-под земли глухой голос Алексия. – Будем го…

Воспользовавшись заминкой, Хоря, превозмогая страх и нежелание вновь опозориться, сделал несколько шагов назад и, убедившись, что ополченцы скроют его, медленно попятился. Маленькими шагами Хоря отдалялся от чуждых ему людей и козликом устремился к терему Матфея. Хруст снега под ногами звучал чересчур громко, несмотря на шум, который подняли селяне и каратели, стоявшие подле ворот. Неловкие движения неуклюжих юношеских ног могли подставить Хорю в любую минуту. Чей-то случайный взор, ненавязчивый оборот – и Хоря быстро окажется трусом, перебежчиком и кем угодно, но не спасителем Знатного. Алексию будет невдомек, что парень ищет отчима, дабы тот помог грамотно организовать оборону и не допустил бедлам, который воочию наблюдал мальчик. Удалившись на приличное расстояние, Хоря почувствовал небольшое облегчение. Люд немного рассредоточился – огни факелов разбрелись по округе. Кто-то ушел на стену, иные засели в гарнизоне. Во всей деревне погас свет – женщины покинули жилища и уселись в церкви, в которой, по плану, организовали лекарню.

А может, вернуться. Я нужен там!

– Нет, нужно найти главу… – невпопад повторял Хоря себе под нос.

В любом случае, при обороне Хоря станет обузой, а не ценным бойцом. Мальчишка с удовольствием пошел бы в снабженцы, потому что ему ни разу в жизни не приходилось стрелять из оружия по живым мишеням. Винтовка, выданная под роспись, оказалась в руках Роева в смотровой вышке, и юноша был рад от нее избавиться, ибо опасная вещь, способная ни с того ни с сего выстрелить, напрягала мальчика сильнее мороза. Хоря свернул с основной тропы, соединяющей южную и северную сторону. Дело осталось за малым – дать стрекача к треклятому дому, который он всей душой ненавидел. Парень вобрал в легкие побольше воздуха и приготовился к мощному рывку, но не успел сделать и шага, как из темноты послышался смешок. Хоря резко остановился как вкопанный и повернул голову к источнику шума.

– Матфей? – тихонько позвал юноша в пустоту, зная, что отчим так не смеется.

Никто не ответил. Мальчик прикусил губу и бросил обреченный взгляд на второй этаж расписного дома главы. Окошко кабинета было освещено, и мальчику даже показалось, что там кто-то ходит.

– Надеюсь, я не ошибся, – медленно проговорил Хоря.

Он кинулся к терему в тот момент, когда на окраине деревни, прямо у Южных ворот раздался одиночный выстрел, не суливший ничего хорошего.

Глава одиннадцатая

Ежик поправил шарф. Пальцы, обмотанные повязками, не ощутили прикосновения к ткани. В моменты, когда наемник чувствовал, что теряет связь с внешним миром, он обычно дотрагивался до обвязанного вокруг шеи широкого платка. Хоть осязание у Ежика почти пропало, таким простым способом он старался доказать себе, что по-прежнему жив. Невольное движение онемевших пальцев давно превратилось в навязчивую привычку. Иной раз рука помимо воли хозяина касалась красно-синей ткани, когда Ежика одолевали сомнения насчет реальности происходящего. Нет, Ежик не испытывал никаких эмоций по отношению к шарфу, что превратился в маяк для утерянной во мраке души. Знающие люди, коих осталось немного, сразу бы узнали в необычном платке атрибут летной формы, которым бывшие пилоты очень дорожили, даже после того как покончили с опасной и неблагодарной работой.

– Скажи своим, чтобы опускали пушки, – хрипло произнес Армуд, когда из-за ворот показалась фигура человека.

Ежик посмотрел на предводителя наемников, облаченного, как и все, в черное. Он и сам, по требованию Харбина, переоделся в мрачные одежды, хотя к псам из Гадюшника не имел никакого отношения. Армуд устремил взгляд к человеку, чьего имени не ведал. Неизвестный медленно, с поднятыми руками, шел навстречу наемникам. Его лицо и одежда слабо освещались, поэтому трудно было угадать, кто выступил на переговоры: сам Матфей, глава захолустья, или простой поломойщик на кухне. Распахнутые ворота медленно закрылись за переговорщиком. Он прикрикнул, и люди на смотровой башне, откуда чуть не скинули человека, притихли. Ежик с Армудом стояли во главе треугольного строя, однако орава им была неподвластна. Наемниками командовал сам Армуд – то ли потому, что безумцы слушались только его, то ли потому, что он хрипел громче остальных. В любом случае, Ежик здесь был лишь гласом Шахт, а банда из Гадюшника – гарантом безопасности правосудия.

– Меня зовут Алексий! – огласил мужчина, показывая на себя правой рукой, что медленно опустилась к груди. – Мы не хотим крови!

Да, Знатный Двор себя подставил конкретно. У Ежика в голове не укладывалось, как можно было так проколоться. Пять ночей назад наемник побывал в этих краях, наблюдая из лесу за повозкой, груженной ворованным углем. Она быстро пропала за воротами, будто ее никогда не существовало. Наверно, заговорщики на то и рассчитывали. Однако Ежик оказался хитрее и смог выследить обоз, которого на бумагах никогда не существовало. Наемник ни разу здесь не был, но пару раз слышал об этом месте. По рассказам, Знатный казался мирной деревней с постоялым двором, однако здешние стены больше походили на фортификационные сооружения. Взять их будет совсем не просто. Вряд ли Знатный обладает большим гарнизоном, но с таким маленьким отрядом из Гадюшника наступление быстро обратиться в бегство.

Не глупите парни. На стенах и Псы, я вам говорю. Если начнут стрелять сверху, бежать нам только в лес. Но пока бы дадим деру, половина наших полягут. Мне не жалко этих скотов, но, мать твою, мне нужен этот ворюга.

И, сейчас, стоя перед ними, наемник понимал, что если сверху начнут палить, то бежать будет некуда.

Сверху на ораву направили дюжину ружей, и переговоры могут в любой момент прерваться мощным залпом. Но как доказать невеждам за воротами, что Ежик с отрядом Харбина пришел не за кровью, а за справедливостью? Однако что делать, если вдруг первыми сдадут нервы у Гадюшных? Они способны устроить бездумную стрельбу во все стороны.

– Я безоружен! Видите? – Человек медленно приблизился к отряду, что стоял клином. – Я вышел говорить от лица Знатного Двора. Прежде чем спросить зачем вооруженные люди пришли к стенам мирного села, скажу сразу ― мы верны власти Гагата Урпатова и всегда платим десятину. С кем я имею честь говорить?

Армуд не думал слезать с лошади, уставшей от долго броска галопом по занесенной снегом дороге.

Переговоры так не ведутся. Это не дело.

– Не ты рулила. – Армуд приподнял повязки, оголив рот, и смачно харкнул. – Мы базарить с Матфеем пришли. Или он обдристался?

– Я хочу говорить с вами на равных. Еще раз повторю: я Алексий – начальник гарнизона. Кто вы?

– Жопа твоей мамаши с тобой говорит! – ехидно ответил Армуд, передразнивая голос Алексия. Однако хриплые связки начальника отряда выдали невнятный скрип, понятный только его диким прихвостням.

Странной фразы оказалось достаточно, чтобы наемники захохотали. Но Ежик сохранил спокойствие. Он знал, что их обжигающие гоготание наигранное, ненастоящее. Ежик хотел сказать Армуду, что шутить под прицелом ружей – плохая идея, как вдруг понял, что не может пошевелиться. Взор стал туманиться, перед глазами поплыли линии, вспышки и огромные круги. Ежик, сохраняя самообладание, попытался дотронуться до платка, но его рука держала вожжи крепкой хваткой.

Опять?

Со стороны могло показаться, что Ежик замерз насмерть, но цепкий взгляд заметил бы слабое колебание плеч в такт медленному дыханию. Да, Ежик вновь потерял над собой контроль. Не успел схватиться за шарф, будь он неладен! На разум наемника опустилась мучительная кара, дикое наваждение, от которого не спасет ни одно лекарство в мире. И снова послышался ясный звон: это злой Пятилапый бес явился в темницу сознания с ключами и запер Ежика в черепной коробке. Он подкрался со спины, пока Ежик был занят Знатным, и исподтишка закрыл костяную дверь, хихикая в кулачок, чтобы невольник не забил тревогу и не успел потрогать спасительный шарф. Ежик редко видел жуткого надзирателя и не мог прижать того к стене, требуя ответа на вопрос: «Какого хрена ты делаешь?» Несмотря на слабость перед бесчеловечным тюремщиком, Ежик умудрился на какое-то время подавить Пятилапого, и тот пропал из виду. Ежик успокоился, но, видимо, зря. Теперь придется менять тактику.

Если я выберусь. Вижу, что бес сегодня силен и… очень зол.

Ежик умел держать себя в руках, даже когда его заставали врасплох. Когда он бился как бешеный в панике? Прошло слишком много времени с тех времен, когда он умел хоть что-то чувствовать. Жуткая хворь поразила разум и тело мужчины, но он научился главному. Смирению. Это спасало Ежика от неумолимой пропасти безумства. В минуты (или часы?) Ежик без сожаления и страха наблюдал за происходящим через свои красные глаза, изнутри казавшиеся маленькими зарешеченными окошками. Когда Ежик оказывался заперт внутри собственного рассудка, привычный мир преображался в новую реальность, от одного вида которой неподготовленный человек превратился в умалишенного. Окружавшие люди, что прежде мирно беседовали о политике или погоде, разом покрывались красными язвами и влажными струпьями. Их телеса на глазах разлагались и разваливались на гнилые и визжащие куски. Останки людской массы устраивали похабные оргии с мерзопакостным рвением, сливаясь в огромное пульсирующее нечто. Твари, полные гнойной крови, сношали все подряд – их не смущало, попадается ли на их пути глазница или влагалище. Земля бурлила, а на поверхности появлялись мерзкие аморфные создания, раздавленные огромными ступнями живых колоссов. Но как бы натуралистично не выглядели ужасы, Ежик с ухмылкой наблюдал за театральной постановкой Красного. Наемник привык к уродству, которым пугал Пятилапый, и не думал сопротивляться. Театр для единственного зрителя ― не предел для мечтаний уточненного франта из Петрограда? Смирение доказало, что яростная борьба внутри себя ― это не путь к спасению. Бес преследовал Ежика давно, но ничему не учился, в отличие от истязуемого. Ужасы не вызывали ни малейшего страха, пузырящиеся покойники не будоражили уставшее сознание. Нудный тюремщик продолжал крутить шарманку. Он желал захватить дух Ежика, а когда разум из-за злобы и паники растворялся в пустоте, бренная оболочка начинала жить по своим правилам, существующим где-то в подсознании. Тело превращалось в бесчеловечное нечто, способное навредить как себе, так и окружающим. Ежик один из немногих понимал, что для равновесия нужна максимальная концентрация. Только отпустив беду, можно вернуться назад, поэтому Ежик из раза в раз возвращался собой. Однако как бы Ежик ни старался, он все равно ловил себя на мысли – рано или поздно Красный бес закроет его черепную коробку навечно. Но наемник продолжал сидеть смирно, глядя как бес отчаянно разлагает мир за пределами черепа-тюрьмы.

Да, самое неприятное в запирании – это время. Внутри головы оно течет очень медленно, и узнику приходилось очень долго ждать, пока Пятилапый уковыляет по другим делам. Бес пропадал, стараясь не привлекать лишнего внимания, а стены без его надзора тихо растворялись, и Ежик оказывался на свободе. Наемник делал вид, что все идет по плану Пятилапого. Ежик попытался поднять руку, и, на его счастье, она медленно потянулась к ткани.

Пронесло.

Такие ступоры возникали давно. Ежику казалось, что он стал бездушной марионеткой на ниточках, управляемой безумным кукловодом, ибо сознание становилось все менее осязаемым, а это единственное, что не желал терять наемник. Контроль рассудка превращался в настоящее испытание. Ежик знал, что впадает в ступор, когда забывал проверить, живой он или нет, но руку ведь не пришьешь к шее. Прикосновение к платку стало самоцелью, и наемник пытался выдумать иные ритуалы для восприятия себя во времени. Он мысленно старался объять необъятное, восстановить в сознании чувства, что раньше (десять или тысячу зим назад?) казались чем-то простым и понятным. Но захватить момент, осязать присутствие эфирных аспектов нормального (нормального!) человека очень трудно, если ты лишь жалкое подобие двуногого существа. Звук еды, сияющий зеленый женский язык в твоем рту, запах утреннего солнца… Ежик уже давно позабыл, что значит быть человеком. Он постоянно напоминал себе о чудовищной потере, но как понять, о чем думать, если ты этого не помнишь? Ведь людской мир состоял из мириад мелких деталей! Голова шла кругом! Как простой люд систематизировал подобные знания? Любая вещь, попадавшаяся на пути наемника, должна была вызвать отклик в мозгах нормального человека. И Ежику приходилось делать пометку в голове: ветка горячая, Луна наверху с дедом – красная. Голова Ежика наполнялась множеством воспоминаний, которые сливались в один большой густой кисель, трудно разрываемый на части. Разбухающие мысли не умещались в черепной коробке. А когда масса выплескивалась через край, Ежик вновь впадал в ступор. Волей Потрясения наемник стал заложником порочного круга, который никак не мог преодолеть. «Хуже нет испытания, чем борьба в своей голове», – говорил Аркад. И, черт подери, этот пухлый паренек всегда оказывался прав.

Аркад.

Имя друга огненной печатью ударило Ежику по лбу. Ежик знал, что ближе человека нет на свете. Именно по его просьбе Ежик стоял возле ворот, с отрядом оголтелых головорезов. И даже медленно разлагающийся мозг понимал, что Аркад выбрал сложный путь. Хороша ли идея взять вооруженных людей Харбина Двугорбого – одного из самых опасных созданий во всех Студеных – и в черных одеяниях, без улыбки, стучаться в запертую дверь ничего не понимающих деревенщин? И как должен поступить вооруженный хозяин, к которому вломились посторонние? К сожалению, Ежик не вправе осуждать решения друга. В Знатном засел преступник. Вор. По закону, писанному Урпатовым, кража главного богатства Шахт карается смертной казнью. Как и разграбление обозов. На севере Студеных как раз промышляла такая шайка, за поимку которой обещали кругленькую сумму. А те, кто им содействовали, без суда и следствия причислялись к соучастникам преступлений и отвечали перед власть имущими наравне с главным преступником. Однако Гагат был слишком занят навалившимися делами, требующими немедленного решения, и не заметил пропажу угля. Мор, назревающий бунт и вторжение красных с юга заставили патриарха потерять бдительность. События отвели взгляд правителя, и Гагату было невдомек, что крысы, клявшиеся в верности ему, воспользовались пагубным положением и стали подворовывать уголь со складов, коими управлял его единственный сын ― Аркад Урпатов, наследник рода и правящего клана.

Паренек, которому уже было за двадцать зим, всегда отличался благоразумием и смекалкой, однако в силу неопытности часто попадал в переделки. В иной жизни, когда Гагат еще не захватил власть, Аркад рос простым мальчишкой. В иных обстоятельствах, обладая незаурядными способностями в арифметике и логике, он непременно добился бы успеха занимаясь врачеванием и прочими ученостями, но судьба распорядилась иначе. Однако детская простота его так и не покинула. Аркад был немного медлительным, предпочитал сидеть дома за книжками, но взбалмошная двоюродная сестра разжигала в, казалось бы, неповоротливом парне, страсть к приключениям. Аполина, дочь младшего брата Гагата – Елия, была без ума от своего родственника и дружила только с ним. Девчонки ее не понимали, а мальчишки боялись ее инициативности. В детстве Аполина и Аркад часто проказничали, но, в отличие от Аполины, Аркад старательно поглощал все те уроки, что подзатыльниками раздавала ему жизнь. Гагат Урпатов детьми занимался мало, а Аксинья, его жена, часто лежала дома с приступами мигрени, поэтому Аркад и вечно гостившая у них Аполина были предоставлены самим себе. Это не могло не сказаться на их судьбе.

Знакомство Ежика и детей Урпатовых вышло случайным. Очередная проказа, которую придумала Аполина, обернулась опасным приключением, едва не стоившим ребятам жизни. Молодые люди решили пробраться в Гадюшник – сточную канаву Шахт, где жили в основном нищие и отморозки. Отпрыски Урпатовых хотели проверить – правду ли говорят, что у Харбина, главы мерзкого квартала, два горба. Со времен Игнатьевых Гадюшник был обнесен высокой стеной, которую охраняли дозорные, отбывающие наказание за лень и глупость. Но ребята знали секретные проходы. В Гадюшнике было много лазеек, откуда можно запросто попасть в нужную часть. Аркад и Аполина, правда, понятия не имели, где искать Двугорбого, поэтому решили тупо бродить по злополучному району, ища похожих на него созданий. Только вот шататься по сточной канаве Шахт в богатых одеждах – не лучшая идея. Поэтому паренек раздобыл какое-то рванье, перебинтовал обоим лица и пропитал обмотки красной водой, дабы, по его мнению, больше походить на отморозков. В таком нелепом виде брат с сестрой отправились исследовать Гадюшник. Харбина они, разумеется, не нашли, но зато сразу столкнулись с неприятностями. Ребята не подумали, что детей-отморозков в природе не существует. Однако человеческих личинок нелюди страсть как «любили». Не зря родители пугали своих детей тем, что якобы твари не против перекусить случайно зашедшими в Гадюшник малышами. Но за страшилками для непосед притаилась горькая правда, писаная кровью. Только вот тварями двигал несколько иной голод. Нелюди не чувствовали влечения или желания, похоть не будоражила их умы. Однако полустертые воспоминания о прошлых ощущениях еще теплилась в умирающих мозгах, которым стали чужды любые понятия о чести и достоинстве.

В те будни Ежик работал в баре у Тальки, разливал синьку, попутно вышибая бухих и агрессивных посетителей, пахнущих мочой, кислятиной и протухшей плотью. В роковой момент Ежик вышел покурить, по воле старых привычек, и заметил, как толпа шипящих отморозков сбилась в кучу, окружая чумазых детей. Его решительные действия предопределили дальнейшее развитие событий – одному он вырвал руку, второму свернул шею, третьему ударом сломал челюсть, отчего та просто повисла на гнилом суставе, качаясь словно маятник. Остальные твари разбежались. Дети хоть и были несказанно напуганы звериной жестокостью, нашли в себе смелость выдавить нелепое «спасибо». Мужчина отвел их к крошечному лазу, о существовании которого не знал даже отморозок, и наказал ребятам никогда больше не появляться в Гадюшнике, иначе он сам станет для детей самым страшным кошмаров. Аполина, ухмыльнувшись, быстро юркнула в туннель, который вел к спасительной территории Спален, а Аркад задержался, посмотрел умными карими глазами на спасителя и предложил ему работу. Ежик наигранно рассмеялся, но парень был не по-детски серьезен. Нелепая сцена продолжалась недолго, ибо Ежик силой развернул делового мальчугана, направив его в проход вслед за сестрой. Напоследок малец успел крикнуть, что завтра в это же время придет сюда и будет ждать Ежика с ответом. Награда, как заверил Аркад, станет достойной благодарностью. На следующий день в назначенный час отморозок вышел покурить и интереса ради подошел к «секретному лазу». Наемника ждал сюрприз – в дыре он увидел два светящихся глаза Аркада. Мальчик, возраста не больше двенадцати зим, вновь предложил Ежику работу и в этот раз расщедрился на подробности. Аркад видел в отморозке личного телохранителя, ибо хотел обезопасить себя. Когда ребятенок упомянул, что он наследник дома Урпатовых, Ежик лишь усмехнулся. Денег паренек дать не мог, ибо доступа к ним пока не имел, а воровать на мелкие нужды, как это делала Аполина, мальчуган не собирался. Ежик шутки ради сказал, что Урпатовы могут не продержаться долго у власти, на что Аркад ответил следующее:

– Каждому будет дано по его вере.

Затем Аркад объяснил, что желает узнать Шахты лучше. Ему хотелось погулять по угольным подземельям, пройтись по страшному Гадюшнику, выйти за пределы города и наведаться в соседние деревни, поговорить с местными жителями: посмотреть, чем они живут. Ежик не совсем понимал барских желаний, но Аркад продолжал настаивать. Он говорил, что тепличные условия, которые устроили отец с матерью, душат не хуже, чем страх быть четвертованным разгневанной толпой, когда придет его время править.

– Тебя не смущает, что я такой? ― вышибала задал разумный вопрос.

– Нисколько. Если будешь мне верен, станешь самым богатым таким в Шахтах. А на текущие расходы мы найдем деньги из наших приключений, ― уверенно произнес Аркад, но потом несколько сконфуженно добавил, ― Аполина так говорит. Но мне нет повода ей не верить.

И Ежик доверился новому знакомому. Рассказы о приключениях, в которые Аркад хотел уйти с головой, напомнили Ежику о днях минувших, что изредка переливались перед глазами очертаниями старых образов. Получив согласие, Аркад тут же достал два одинаковых договора, облагороженных печатью клана Урпатовых. Ежик расписался, и они ударили по рукам. Мужчина, ставший отныне наемником (впрочем, он им и был всю сознательную жизнь), особо не задавался вопросами и сразу поверил, что мальчик из Урпатовых, – только у такого странного правителя могли быть столь необычные дети.

После того рукопожатия жизнь Ежика навсегда переменилась. За несколько зим парни успели повидать многое, пока Аркад рос и становился умнее и плотнее. Когда юноше исполнилось шестнадцать, отец назначил его на небольшой руководящий пост в угольных подземельях. Тогда он стал получать первые деньги, которые тут же выплатил своему охраннику, ставшему близким другом. Ежик получил столько марок, что мог больше никогда не работать. Он купил квартиру в Спальнях, но ни разу не подумал бросить интересное дело, вдохнувшее жизнь в его разваливающееся тело. Ежик продолжил выполнять поручения Аркада, но уже в одиночестве. Это больше напоминало работу в духе принеси-подай. Бывало, что Ежик не видел Аркада месяцами, а поручения и деньги ему доставляли посыльные. Ежик все понимал – юноша вырос, располнел, чуть обленился и больше не бродил беспечно по Шахтам, как в детстве. Но несмотря на занятость, Аркад изредка, под маскировкой, наведывался к товарищу в крохотную квартиру, обставленную слишком просто. Мужики общались, смеялись и вспоминали славные путешествия, которых обоим очень не хватало, хотя Ежик никогда об этом открыто другу не признавался.

– Почему ты мне доверял? ― спрашивал пухлощекий парень, смотря как догорает лучина в квартире Ежика.

– Каждому будет дано по его вере, ― без тени сожаления проговорил наемник.

Эту фразу Ежик запомнил на всю свою жизнь.

С тех времен минуло несколько зим и шло своим чередом. Власть Урпатовых держалась крепко, а недовольных быстро находили. В основном это были бывшие сторонники старого правящего клана. Студеные не знали беды, пока на Шахты нежданно-негаданно опустился Мор. Никто не знал, откуда пришла зараза, но многие начали шептаться, что виной тому Гагат, наседавший на рудокопов за их традиции и поверья. Маразматичные сказки туннельных рабочих следовало чтить всем окружающим, ибо даже торговцев на Рынке было меньше, чем перемазанных сажей мужиков и женщин в недрах земли. Шахтеры настаивали на том, что работать под землей можно только пять ночей в неделю, ибо можно разозлить покой глубинных духов. Когда настал Мор, люди, занятые на вырубке черного топлива, громко заявили: мрачные сущности наслали на внешний город неведомое проклятие. С этого момента положение Урпатовых зашаталось, припомнились старые обиды, а Мор, ликуя и празднуя, уверенной поступью прошелся по округе и вышел в Студеные, оставив после своего пира горы трупов. Болезнь не жалела никого, даже пресловутых шахтеров, которые сначала ликовали напасти, а потом поняли, что печальная участь не обойдет их ватагу стороной. У всех зараза протекала одинаково. Бедолаги, которым посчастливилось заразиться, чувствовали слабость, хотелось спать. В последующие дни ухаживающие теряли слух от неимоверно сильного кашля, сухого, а потом жидкого и булькающего. К шестой ночи болезни несчастные начинали кашлять кровью, пока к седьмым суткам не открывалось кровотечение изо рта, которое ничто в мире не могло остановить. К утру больной, с мученической маской на лице, как правило, умирал, и болезнь в одночасье перекидывалась на близких, которые даже не успели обмыть покойника. Население было в панике. За столь яркие проявления заразу прозвали «кровотечкой». Многие приписывали Мору человеческие черты, и Гагат всерьез обеспокоился тем, что болезнь открыла в людях параноидальную духовность. А там, где духовность, там и скопления людей, где все друг друга заражали. Гагат запретил собираться группами, ходить по ночам, выходить за пределы Шахт, но все было без толку. Народ медленно сходил с ума. Мору стали приносить жертвы – всевозможный скарб, скот, а иногда и живых людей. Но больше всего Гагата выводила из себя Аксинья, смотревшая на безумцев с раскрытым ртом. Она всегда была странноватой ― верила в предсказания, обряды (сказывалось, что ее родители были рудокопами), пыталась научить этому Аркада. На негодование Гатата, который с отчаянной яростью боролся с мракобесием в стане подданных, Мор открыл в жене скрытие страсти. Вместо того чтобы заботиться о семье, Аксинья в тайне от семьи проводила часы в компании сектантов, что называли себя «Париями» и трубили о несусветных ужасах, которые вскоре свалятся на головы ни о чем не подозревающих людей.

Когда кровотечка перекинулась на Чрево, Гагат закрыл город. Потом Мор ушел на Рынок, и центральная часть Шахт оказалась в ловушке. Этим и воспользовались проснувшиеся Никоновы – вторая по влиятельности семья в городе. Они лихо организовали бунт шахтеров, которые требовали от Урпатовых надуманной нелепицы. Рабочие, позабыв про заражение и запрет сборищ, еденились ради бузотерства. Они шатали обстановку, оспаривая власть Урпатовых и возвеличивая Никоновых, что сидели в своем особняке на окраине центра и будто бы были не при делах, но платили за это собственной жизнью. Трупы бунтарей находили буквально за каждым поворотом. Казалось бы, ситуация безвыходная и хуже быть не может, но внезапно Гагат получил прямой удар в спину. Кто-то стал воровать уголь со складов, которыми заведовал Аркад. А их в распоряжении юноши было десять штук! Причем выяснилось это случайно – одна из инспекций Аркада выявила расхождение в количестве отпущенного угля со склада с фактическим количеством. Черного топлива оказалось гораздо меньше, чем указано в бумагах. Парень был в ужасе. История выглядела жутко подозрительной, и Аркад решил не впутывать отца, который сходил с ума от множества проблем. Мальчишка не хотел привлекать лишнего внимания, поэтому не подал виду, что знает правду, хотя сидел на иголках, представляя, как будет расстроен Гагат, если ему донесут о краже. Поэтому Аркад решил действовать. Скрытно и быстро.

Старший Урпатов поделил территории за пределами Шахт на пять регионов – север, юг, восток, запад и центр. Каждая зона снабжалась закрепленными складами. Аркаду доверили север – район малонаселенный, но требовательный к количеству ресурсов. Аркад сразу обнаружил проблему с поставками. Старая система заставляла управленца копаться в ворохе документов, которые описывали каждый метр пути черного топлива к покупателю. Аркад ненавидел бюрократию – клял бумажки, но прекрасно в них разбирался, в отличие от Ежика. И молодой Урпатов решил кардинально поменять отчетность, назвав свое изобретение «одна станция – одна подпись». Юноша убрал из документов упоминания промежуточных отрезков пути, облегчив работу себе и своим людям. Но старая система могла здорово помочь Аркаду найти крысу, поэтому он решил искать именно на подстанциях транспортировки, казавшихся незначительными. Виновных могло быть очень много – там переходы из районов, перевалочные пункты обозчиков за пределами Шахт. Последних на севере – десятки, и у Аркада глаза лезли на лоб, когда он думал о предстоящей работе.

Сбор улик и поиск следов юноша доверил Ежику – единственному человеку, который никогда не предаст. Друг-наемник незамедлительно приступил к вскрытию гнилых наростов на теле заморенных Шахт. Он копал глубоко, начиная с региональных филиалов, которые развозили уголь по областям. Всего их было около двадцати штук, но, на счастье Аркада, поиск виновных был недолгим. Обыск каждого филиала проводили в строжайшей секретности. Никто не должен был заподозрить неладное. Ежик тайком пробирался в опустевшие постройки, пытаясь что-нибудь выяснить – хоть здесь Мор выручил. Иногда, правда, приходилось действовать силой, и как бы Аркад ни просил, Ежик не мог вести себя тише мыши. Сыщик следил, подвергая опасности расследование, в которое неожиданно мог вмешаться Гагат. Однако, несмотря на неосторожность, тактика Ежика принесла плоды. Когда проверяли очередную неприметную компанию, доставляющую уголь в Знатный Двор, наемник наткнулся на зацепку. Разворошив стол управляющего – Марка Дроздовского, Ежик обнаружил письмо, в котором, видимо, его отец – глава Знатного Матфей Дроздовский – просил сына об одном одолжении. Ежик несколько раз перечитал документ и понял, что поймал удачу за хвост. В документе говорилось о том, что Матфею нужно будет встретиться с одним человеком, который поможет Знатному в связи с печальным положением дел. В письме была дата: 15 февраля 2127 года. Это мелочь, подумал бы невнимательный обыватель, но содержание ясно говорило о том, что адресат получил его после того, как ворота Шахт закрылись по вине Мора.

Подозревать Марка пока что не собирались, но решили проверить его на вшивость. За ним стали следить. Выяснили, где находится его дом, прошерстили связи. Заведующий был чист как слеза ребенка. Аркад посоветовал Ежику оставить Марка в покое, но наемник неожиданно исчез на пару дней, заставив друга изрядно понервничать. Потом он объявился, поведав о путешествии контрабандным путем через Рынок за Марком, что ехал на север, груженный углем под завязку. Ежик несколько суток преследовал управляющего и соучастников до конечной точки – Знатного Двора. По пути случилось неожиданное происшествие: в ходе потасовки Марка убили и сбросили его труп прямо в снег. Дождавшись приезда обоза в Знатный, Ежик стремглав умотал в Шахты, дабы найти Аркада и все ему рассказать. Где хранился ворованный уголь, никто не знал. Телега назад так и не вернулась – либо воры остались в Знатном, либо вернулись в город другим путем, о существовании которого знакомые контрабандисты Ежика не знали.

Аркад решил действовать наверняка. Он надеялся на совесть людей, живших за крепкими стенами Знатного. План был таков: Ежик с добровольцами доставит Дроздовского назад вместе с извозчиками, Аркад же допросит подозреваемых. Использовать людей Урпатовых чревато разоблачением, поэтому Аркад обратился за помощью к Харбину Двугорбому ― тому самому, чье прозвище будорожали воображение детей Урпатовых. Харбин оказался сговорчивым малым (в прямом смысле ― он был жуткого вида карликом с тяжелым взглядом, но горбов у него, на удивление, не оказалось). Он согласился предоставить отряд наемников в аренду на пару дней, за две тысячи шестьсот рублевых марок. Аркад обрадовался выгодной сделке, но настоял, чтобы стороны подписали договор, в котором запрещалось применение насилия по отношению к народу Знатного. Харбин поручил командование Армуду – отпетому головорезу, слухи о котором давно гуляли за пределами Шахт. Армуду и Ежику выдали по копии договора и через тайный лаз в Гадюшнике отправили на волю. Это сразу напрягло Ежика. Этот контрабандный путь был ему незнаком.

Воспоминания о прошлом это, конечно, хорошо, но нужно сосредоточиться на деле. Ежик потрогал шарф и выдохнул.

– Я знаю, зачем вы пришли. – Алексий остановился, а руки его продолжали висеть в воздухе. – Нас пугали, что вы нас сожжете, но явились вы не за этим. Нас обманули, как и вас. Вы за главой, правильно?

– Че ты там несешь? – донесся крик со смотровой башни. – Не заговаривай зубы этим выродкам!

– Молчать, Роев! – крикнул Алексий в темноту дозорной.

– Я с самого начала знал – тут дело нечисто. Я отговаривал Матфея покупать ворованный уголь. Да и зачем он нам, вокруг столько деревьев! Сами подумайте! Но Марк, его сын, уверял, мол, это безопасно. Предлагал даже продать дальше на север. Ну, привезли нам его эти ворюги, мы долго беседовали, – говорил Алексий с Армудом, чьи стеклянные глаза смотрели куда-то далеко. – Они сказали, что вы придете за главой. Сказали, что вы убили Марка…

Что он несет, черт побери? Парня завалили по пути, я сам это видели. Что-то тут нечисто, мать твою.

– …Они заставили главу дать вам бой для собственной безопасности. А я этого не хочу. Мы только огребем проблем. Намечается какая-то игра, а нам это не нужно. У нас самих Мор гуляет, мы не хотим проблем. Я выдам вам главу в обмен на безопасность нашей деревни.

– Ты че, охренел?! – вновь послышался голос человека, на которого прикрикнул Алексий. – Ты – гнусный предатель, я все доложу Матфею! Сдать нас решил с потрохами?

– Заткнись, Роев, пока я тебя не пристрелил! – гаркнул Алексий наверх.

– С кем ты базарил? – спросил Армуд неожиданно спокойно для отмороженного головореза.

– С Валеем и Похором.

– Веди их сюда, быро, – скомандовал Армуд будто своему подчиненному.

– Их сейчас нет в Знатном. Вообще нигде нет, – чуть тише произнес Алексий. – Их убили.

– Кто такие Валей и Похор, Армуд? – спросил Ежик, глядя на командира отморозков. – Ты их знаешь?

– ТВОЮ МАТЬ! – кричал Роев со стены. – АЛЕКСИЙ, Я ЩАС ТЕБЯ УБЬЮ, НА ХРЕН!

– Армуд, уводи людей, пока нас не расстреляли под стенами. – Ежик понял, что ситуация накалилась не на шутку. – Поговорим спокойно с дозорным, без лишних ушей.

– Кто пришил Валея и Похора? – Армуд игнорировал Ежика, хрипя сквозь маску.

– Я их убил, – Алексий опустил руки. – Я тебе объяснял, отмороженная рожа, что они с главой хотели подставить деревню, обвинив местных в преступлении. Они подговорили главу дать бой. Глава не хотел разделить участь своего сына. Хотел мести. Я же хочу решить дело миром. Деревни не касаются ваши разборки с преступником, которого я называл другом и вождем. Я отдам вам главу и сам сдамся в обмен на безопасность деревни. Я согласен на справедливый суд Гагата Урпатова лично. Только Знатный не трогайте, прошу вас.

– АЛЕКСИЙ, СУКА! – уже до хрипоты в горле визжал Роев. – ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ…

Но Алексий оставался равнодушным к воплям Роева. Его смелости можно было позавидовать. Оказавшись между молотом и наковальней, он пытался гнуть свою линию. Судьба Знатного, похоже, волновала его больше, чем местных жителей, готовых вступить в сражение. А этот Роев на стене испытывал судьбу на прочность без капли сомнения. Да, им легко говорить о битве, они на стенах, а наемники в голом поле под прицелами их ружей… Аркаду нужен Алексий и Матфей. Возможно, дозорный даже выйдет сухим из воды. Эти двое знают многое, поэтому они нужны живыми. Кровопролитие будет лишним. Но почему Армуд называет имена ворья?

Он знает их лично. Черт!

– Армуд! ― обратился Ежик к командиру отряда.

Начальник застыл на месте. Казалось, он перестал дышать, но Ежик уловил слабые клубы пара, просочившиеся через обледенелую маску.

Это шанс! Он оцепенел!

— Мы согласны на переговоры, – сказал Ежик, спрыгнув с лошади. – Меня зовут Ежик, я говорю от имени Аркада Урпатова, законного сына правителя Шахт Гагата… Он заведовал вашими поставками и…

– Стоять, сука! – скомандовал Армуд. – Скажешь еще слово сухарю, я тебя на тот свет отправлю!

– Сожри тебя Потряс, нет. Гниль тебе мозги разъела? – Ежик обернулся и похлопал себя по черному плащу, который ответил похрустыванием загрубевшей на морозе кожи. – У меня есть договор, подписанный Харбином, твоим головой, и Аркадом – моим. Шевельнешься, и весь пепел посыплется на ваши гадюшные бошки. Мы пришли за вором, а ты мешаешь правосудию. Стой и жди, пока я не приведу сюда Матфея. А ты, Алексий, поедешь с нами. У тебя есть на кого оставить деревню?

– У меня все схвачено. Я пойду с вами. Пора разобраться со всем этим бедламом. Быстро, открыть ворота! – с облегчением скомандовал Алексий своим людям. – Я выдам его вам. Вам даже вязать его не надо.

Ежик успел сделать один шаг, как вдруг послышался выстрел. Яростная пуля с отчаянным свистом пронеслась в воздухе. Время будто замедлилось, и Ежик лишь увидел, как глаза Алексия превратились в огромные черные дыры.

– НЕ СТРЕЛЯТЬ, НЕТ! – вскричал начальник ополчения.

Залп сразил случайного всадника. Его лошадь заржала и в панике скинула мертвого наемника на землю. Животное протопталось по безвольному телу наездника и быстро дало деру, врезавшись в соседского коня. Раздался новый залп, и округу быстро наполнил едкий запах порохового дыма. После такого мирный договор в нагрудном кармане плаща впредь можно использовать только для подтирания задницы.

– ПОГНАЛИ! – завопил Армуд, сорвав голос.

– Стойте! – крик Ежика никто не услышал.

Орава наемников под градом пуль понеслась к воротам.

– ЗАКРЫВАЙТЕ! – закричал Алексий, но его вопль мерк на фоне топота и крика лютого ига, что на всех парах скакало в Знатный.

Ежик едва успел протиснуться между лошадьми, которых остервенело гнали безумные всадники. Армуд сбил диким конем Алексия, а остальные наемники, что следовали за предводителем, безжалостно пронеслись по начальнику дозора, который попытался отползти.

– Твою мать! – крикнул Ежик, бросившись к своей лошади, не успевшей поддаться стадному чувству. – АЙДА!!!

Ежик лихо пришпорил животное и поскакал к воротам. Лошадь, изрядно вымотанная после суточного перехода, из последних сил бросилась за оравой в черном. Пришпоренный конь пронесся через узкий проем, и Ежик оказался на территории Знатного. Свистели пули, кричали раненые, а деревня заиграла яркими красками от факелов, брошенных местными жителями, да пороховых искр от ружейных залпов. Чуть дальше ворот началось сражение. Всадники быстро спешились и встретились с длинными рядами вил. Подоспевший гарнизон начал отстреливаться из бойниц внутренних стен.

– На стену! – орал Армуд, протыкая селянина штыком винтовки.

Ежик понял, что местные долго не продержатся. Наемники здесь камня на камне не оставят.

Аркад, я тебя подвел.

Ежик на ходу спешился и бросился в самую гущу бойни. Под натиском наемников местные начали отходить к центру площади. Дух защитников был сломлен стремительной атакой обезумевшей конницы. Но отморозки и не думали открывать огонь. Ежик знал, как науськивает своих безумцев Армуд – если есть возможность самолично рвать глотки врагу, значит этим нужно пользоваться. Бурлящая черная ватага разделилась, часть наемников поспешила к западной стене. Откуда, из проема, быстро показались защитники, вооруженные гораздо лучше, чем те, что охраняли ворота.

Глупцы! Со стены никто бы вас не тронул.

Ежик быстрым ударом ноги сбил случайного наемника и вогнал ему в шею штык-нож. Подняв голову, он с размаху треснул прикладом в ухо другого, который замахивался ногой, метя в лежавшего на земле селянина. Мощный удар заставил пришельца упасть навзничь. Мужчина со всей дури вогнал сапог в лицо наемника, обмотанное повязками, и почувствовал, как голова противника стала мягче. Ежик поднял взгляд и увидел, что безумная орава еще не прознала, что друг Аркада переменил сторону. Поэтому он решил отправить на тот свет загулявших живых мертвецов. А наемники тем временем вовсю теснили вяло сопротивляющихся мужиков к центру. Те, кто отходил медленно, образовывали цепочку из падший тел – трупы будто хлебные крошки указывали к отступающим. Армудские псы брали местных в кольцо, дабы одним махом завершить кровавый бой. Времени оставалось мало, и Ежик понял, как помочь осажденным. Он нацелился на фигуру предводителя, который, не зная усталости, рубил несчастных крестьян.

– Ты че творишь?! – раздался справа от Ежика хриплый вопль. – АРМУ…

Ежик прервал вопрос наемника выстрелом из винтовки, и черное тело улетело прочь. Но было уже поздно. Бойцы, что стояли дальше всех от сечи, резко обернулись в сторону выстрела.

– ПРЕДАТЕЛЬ! – крикнул кто-то. – АРКАДСКИЙ ВЫРОДОК – ПРЕДАТЕЛЬ! ВАЛИМ ЕГО!

Три фигуры с нечеловеческими хриплыми воплями отделились от основной массы и бросились к Ежику. Он без промедления сделал два метких выстрела, прикончив двоих, но третий успел прыгнуть. Ежик ловко увернулся, но, наступив на чье-то тело, повалился на бок.

– Я тебя порешаю, сука! – прохрипел наемник, поднимаясь с колен.

Бросив винтовку, отморозок накинулся на Ежика и придавил его своим телом. Наемник сел другу Аркада на живот, отчего дышать Ежику стало невыносимо трудно. Безумец, почуяв свое превосходство, начал молотить прижатого к земле наемника, нанося точные удары по голове. Однако хилый наездник с двух толчков оказался на земле. Вытащив нож из-за пазухи, Ежик легко вогнал длинное лезвие прямо в шею незадачливому наемнику, чье лицо было скрыто под черной маской.

Пуля пронеслась над головой.

И еще две.

— Убейте его, мать вашу! – хрипло крикнула толпа наемников, слившись в единый организм.

Как будто это Пятилапый опять балуется.

Ежик пробежал на четвереньках, вскочил и со всех ног кинулся к восточной стене.

– Аркадское говно, я тебя достану! – Голос Армуда трудно было не узнать.

Деревню уже не спасти, но нужно найти главу, пока меня не прикончили.

Только что делать дальше?

Глава двенадцатая

– НЕ СТРЕЛЯТЬ! НЕТ! – внезапно послышался голос Алексия, в котором сквозило отчаяние.

Прогремела череда выстрелов. Округа наполнилась множеством пронзительных криков, и Хоря остолбенел от ужаса. Он мог лишь медленно обернуть голову в сторону Южной стены и с круглыми глазами глядеть на блеклые вспышки ружейных залпов. Там, где мальчик еще недавно мирно дремал, развернулось настоящее кровопролитие. Что же теперь делать? Кричать? Плакать? Бежать? Или нестись обратно, в самое пекло, чтобы быть сраженным лихой пулей. Но он ничего не мог поделать. Пока мальчик стоял, не в силах пошевелиться, к выстрелам и крикам прибавился громкий и леденящий душу топот копыт.

Неужели решили атаковать? Звучит так близко, будто они пробились за стены. Но ведь этого не может быть! А я… Я ведь должен стоять там, с ополчением!

Хорю терзали сомнения, он почувствовал себя предателем. Отчаянное желание помочь Знатному расщепилось на две линии, что разрывали Хорю в разные стороны. Однако, найди мальчик Главу или кинься к воротам, – жалкие трепыхания ничего бы не поменяли. Хоря был слишком незначительным для этой деревни. Для этого мира. Но неужели все пропало? Люди, которые относились к нему с долей презрения и сомнения, гибли перед вратами, не в силах сопротивляться безудержной угрозе в черном одеянии.

Мальчишка не мог поверить в реальность происходящего, ведь он часто видел странные сны, где гибли люди. Он вновь понадеялся, что сейчас уснул где-то на посту, вот-вот в каморку зайдет Роев, и все начнется заново, только без шахтинских карателей у ворот. Хуже всего Хоря чувствовал себя, ощущая надвигающийся неминуемый финал бестолковой жизни, где он оказался лишь разменной монетой. Никогда он ничего не решал. Никогда не добивался своего. Никто никогда не спрашивал его мнения. Если жители Знатного проиграют, а, судя по наслаивающимся друг на друга крикам, это уже происходило, то Хоря растворится в безумном круговороте бытия, будто никогда не существовал. Конечно, в тот момент Хоря страшился за собственную судьбу. Не хотелось умереть молодым, лишиться головы из-за чьей-то алчной прихоти. Мысли о смерти заставляли мальчика бояться неизведанного, расстилающегося за пределами тупого и жестокого мира. А еще ему стало обидно за каждого, кто жил и трудился в поселке. И все они, люди, служившие фоном вялой жизни в Знатном, были такими… Все личности в себе, со своими страданиями, мыслями, мечтами, хоть и казались на первый взгляд одинаковыми. Хоря особо никому в душу не лез, поэтому хорошо не знал никого из своего окружения в заточении. Не ведал мальчик, чем живет Поп или Алексий, почему Колян пошел в часовые, и что заставило Роева превратиться в злого параноика. Каждый из них был по-своему интересен, по-своему неповторим. Но роковой случай постриг всех под одну гребенку. Едва только до ушей Хори донеслись первые выстрелы, люди, которые и любили, и переживали выкидыши, и умирали в одиночестве или в кругу семьи, превратились в сплошную безвольную серую массу, погибающую под натиском неминуемой судьбы. Ужас, навеянный смертоубийством, гасил мысли Хори, словно хилое пламя лучины под дуновениями холодного сквозняка. Однако свято место пусто не бывает, и разум Хори заполонили иные чувства – злоба, ненависть, обида. Мальчик винил главу в смерти несчастных людей, что гибли по воле полоумного набожного человека, решившего дать бой врагу, хотя силы были неравны.

Правильно делаешь. Ты должен зайти внутрь и спросить Матфея, почему он не сражается там, у ворот. Но… почему сам ушел прочь?

Хоря решил во что бы то ни стало потребовать ответа от человека, повинного во всех бедах. Сжав кулаки и позабыв про навязанное уважение, Хоря двинулся к терему, который хотел снести голыми руками. Парень знал – у дома есть слабое место. Пристройка, соединенная со стеной на заднем дворе, ведет в подвал, а дверь ее поддается, если сильно потянуть ручку на себя. Щеколда проседает, и если поймать момент, то можно открыть дверь и юркнуть в темноту одинокого подвала. Этому фокусу Хорю научил пропавший без вести неродной брат, дабы иногда, в морозные зимы, прятать оцепеневшего от холода мальчугана в подвале – чтобы погрелся.

Спасибо хоть на этом.

Мальчик вплотную приблизился к резиденции отчима. Он лихо перепрыгнул невысокий забор и двинул вперед по запретной территории. Участок, на котором располагались теплицы, был сплошь усеян множеством следов, ведущих к сараю. Сердце юноши вырывалось из груди от волнения – никогда прежде он не думал самовольничать. Подойдя к двери, Хоря поддернул дверь и распахнул ее настежь. Вздохнув поглубже, он приготовился к ответам. Да, к тому моменту прыти у мальчишки поубавилось. Сердце жутким ритмом барабанило гимн страху. Но он уже пересек границу – дальше дело должно пойти по накатанной. Терять было нечего. За спиной продолжался кровавый пир, а впереди ждало непомерно злое чудище, управу на которое парень еще не нашел.

– Пора!

Хоря задержал дыхание и перешагнул порог.

Нога его наступила на что-то острое, и парень, потеряв равновесие от неожиданности, тут же рухнул на пол. Туповатая боль тут же атаковала неприкрытые одеждой части тела. Лицо и руки будто обрушились на тысячи острейших камней, разбросанных толстым ковром в подвале терема. Взвыв от неожиданности, Хоря впустил в себя застоявшийся воздух, наполненный запахом золы. Поднявшись и рукой утерев рот от хрустящей грязи, что осталась на губах после падения, мальчик поковылял дальше. На нижнем этаже света был не предусмотрен – Хоря ориентировался только по памяти, выставив руки вперед. Он знал, что выход из подвала расположен после небольшой скрипучей лесенки, где-то в противоположной стороне от входа с улицы. Идти оказалось тяжело, ибо неустойчивый каменистый пол постоянно шатался под ногами. Наконец нога мальчика запнулась о ступеньку. Хоря осторожно поднялся, открыл очередную дверь и оказался в длинном коридоре, ведущем в основное жилое помещение. Он немного подождал, но в доме оказалось подозрительно тихо и пусто. Только крики и выстрелы нарушали гробовое безмолвие в тереме отчима.

В иной раз Матфей избил бы меня до смерти, если б узнал, что я тайком пробрался к нему в дом. Боже мой, я только сейчас подумал, как рисковал Марк, когда пускал меня в подвал.

Мысли о наказании тут же напомнили Хоре о проклятой палке. Мальчик сглотнул вязкую слюну и прошел в квадратную центральную комнату. Здесь ничего не менялось со времени его последнего визита. Тот же диван, застеленный потрепанной зеленоватой тканью, расписные красные ковры на стенах и полу. Мальчик опустил взгляд и ужаснулся. За ним тянулись жуткие черные следы, будто неведомая тень преследовала юношу от самого подвала.

Матерь божья, я же все здесь испачкал!

Даже в момент смертельной опасности Хоря продолжал страшиться гнева отчима. А вдруг он сейчас придет и застанет юношу посреди своего жилища. С Хори могли спустить три шкуры за вход в священную обитель, доступ к которой был только у избранных, в число которых он не входил. Мысли о запрете посещать дома Матфея заставляли Хорю отступать. Он с ужасом представил, как на лестнице раздается скрип, а на ступенях замирает глава в своем парчовом домашнем халате, с книгой за пазухой. Их глаза непременно встретятся, и Хоря воочию увидит ярость, обагряющую лицо отчима.

Нет… Нет, я должен уйти! Я не хочу, я не имею права тут находиться! Я ошибся.

Мальчик поднял взор, но спуск со второго этажа оказался свободен. Потом Хоря перевел взгляд и увидел орудие наказания, стоявшее в углу. Без руки отчима, что яростно сжимала орудие наказания, палка казалась бесполезной. Страх вмиг отступил. Без тени сомнения Хоря, одолеваемый вновь накатившей ненавистью, схватил деревяное орудие, будто выструганное самим Сатаной – не Боженькой, которого так славил Матфей, ибо только дьявол не учит прощать. Юноша почувствовал небывалую силу, как только трость оказалась у него в руке. С такой штукой, при должном умении с ней обращаться, никто и близко не подойдет к Хоре, дабы навредить ему. Глава наверняка мог раскидать несколько человек сразу, размахивая палкой как пращой. Он умелый воин и прекрасно знал, куда бить и какую силу вкладывать в удар, – поэтому Хоря до сих пор ходил и не превратился в калеку после жестоких нравоучений. Вооружившись, мальчик понял, что может отправиться наверх, в покои отчима. С широкой лестницы, которую покрывал длинный пестрый ковер немыслимой расцветки, виднелся тусклый свет. Хоря незамедлительно взлетел по широким ступеням, оставляя въедливые угольные следы на шерстяном полотне. Глава будто вышел пару часов назад, хотя верхняя одежда продолжала висеть на крючке. Подойдя к распахнутой деревянной двери, ведущей в кабинет, Хоря решил вновь прислушаться, однако стук собственного сердца мешал юноше сосредоточиться на звуках. Грудной мотор колотился как бешеный, не сбавляя ритм, – то ли от страха, то ли от переизбытка злости. Мальчику казалось, что его сердце неведомым образом оказалось в чужой комнате, за пределами грудной клетки, так сильно оно стучало. Хоря нахмурил брови, схватился за ручку, распахнул дверь и…

Боже. Мой.

Подняв бешеный взгляд, Хоря ожидал увидеть что угодно, но представшая перед ним картина не вписывалась ни в какие рамки. В тот миг, когда юноша переступил порог последнего круга Ада, где жил сам Диавол во плоти, время будто замедлилось. Мальчик разинул рот от удивления и ужаса, который невозможно подавить человеческими силами. Так что же все-таки увидел Хоря? Комната, служившая Матфею убежищем от мирской суеты, напоминала Угольный переулок в Шахтах после особо буйного гуляния. Древняя мебель Старых людей была разбита в щепки, а уцелевший письменный стол лежал на полу, растопырив массивные ножки вверх. Всюду валялись разбросанные личные вещи – одежда да книги, старая посуда с синими орнаментами и побрякушки. Единственным источником света в этой обители бардака и разгула стала луна, слабо пробивающаяся сквозь занавески, что крепились к покосившемуся карнизу. Мрак в кабинете сначала помешал разглядеть на деревянном покрытии жирные алые капли, напоминающие крошечных созданий с маленькими лапками. Кровавое полотно сплошь усеяло пол, заляпав ковер и разбросанную утварь, которая принадлежала Матфею. В центре развороченной комнаты, скрытый под вуалью ужасной ночи, сидел сам глава. Хоря не видел его лица, однако узнал по жуткому стону, с трудом вырвавшемуся из забитого кляпом рта.

– Папа! – Хоря бросился к отчиму, но тот громко завыл.

Мальчик резко остановился, но виной тому был не Матфей, издававший странные звуки, а громкий смешок, раздавшийся откуда из-за угла.

– К-к-кто здесь? – Хоря с трясущимися губами обратился к загадочному мраку, который неведомым образом обрел дар речи.

– Ты явился. Наконец, – Тьма подала голос, что казался глухим и неимоверно холодным.

– Я…

– Аз чуял, что ты явишься, – из-за угла вышла щуплая фигура с нелепыми длинными руками.

– Кто вы? – Мальчик размахнулся палкой, готовясь отразить нападение неведомой угрозы.

Человек в один шаг оказался позади Матфея, и луна осветила силуэт незнакомца. Глава же утонул в липкой страшной черноте. Неизвестный был одет в темные одежды, и ночь будто прятала его тело за невидимой преградой. Кожаная куртка и штаны, перетянутые ремнями, плотно прилегали к туловищу. Воротник и капюшон, что скрывали лицо пришельца, были обшиты редким мехом. На ногах красовались теплые унты с плоскими подошвами, усеянные мелкими каракулями, значения которых Хоря понять не мог.

– КТО ВЫ ТАКОЙ?! – закричал Хоря в такт воплям агонии на улице.

В один миг, то ли для устрашения, то ли ради знакомства, человек в черном снял капюшон. Свет луны озарил лицо незнакомца, чей внешний вид ошарашил до глубины души. Перед Хорей предстал человек средних лет. Голова его была лысой, а обветренное лицо покрывали отвратительные розовые шрамы. Один, самый жирный и глубокий, тянулся от левого виска до подбородка. Мочки ушей отсутствовали, а вместо носа зияла зловещая пустота, разделенная перегородкой. Пухлые ярко-красные губы застыли в широкой улыбке, что довершало ужасный образ конченного безумца, будто сбежавшего из Гадюшника. Никогда мальчишка не видел столь омерзительных людей – отморозки были не в счет, ибо считались нечистью, – поэтому напрочь потерял дар речи.

– Мы долго тебя ждали, милок, – хихикнул неизвестный, положив руки на плечи отчима.

– Отец… – едва слышно прошелестел Хоря, глядя на костлявые кисти в перчатках.

– Он кличет тебя отцом, слышишь, смерд? – Незнакомец наклонился над ухом Матфея и добавил. – Разве ты достоин, чтобы тебя так нарекали?

По опухшим щекам Матфея потекли слезы.

– Аз не бил его. Это сотворил друг его, – Незнакомец улыбнулся еще шире, а кожа в уголках его рта напряглась так, что казалось, вот-вот лопнет.

– Пожалуйста! – взмолился Хоря, разрыдавшись. – У нас ничего нет! Отпустите отца, прошу вас. Если мы что-то сделали… Мы ни в чем не виноваты!

– Ты – нет. А твой мучитель – да, – Незнакомец хихикнул, похлопав Матфея по плечам, отчего отчим содрогнулся. – Он в ответе за то, что сотворил с тобой. Взгляни на себя.

– Прошу вас…

– Внемли мне, отрок, – Незнакомец сощурился. – Аз явился в эту порочную глушь ради тебя. Мы лишь хотим помочь. Человек, обиженный на Ватарбу, много врал. Творял гнусные вещи. Предавал нашу честь. Он клялся в верности Ватарбе, но сам сбежал. Пария обещала мстить, и мы его нашли. Он не хотел отдавать тебя, прятал, но мы нашли вас. И теперь хочем помочь тебе. – Мужчина со шрамами улыбался, а глаза его блестели адским желтым пламенем.

Матфей попытался что-то сказать, но незнакомец влепил ему пощечину.

– Молчать! – яростно вскрикнул незнакомец. – Тебе везет, что аз к тебе благосклонен.

Хоря стоял, роняя слезы, не в силах пошевелиться.

– Аз сохранил жизнь этому червю, чтобы ты получил отмщение.

С этими словами он медленно отвел руку за спину и с пронзительным визгом оголил серебристый клинок. Длинное изогнутое лезвие сверкнуло в лучах лунного света, и комната озарилась мистическим сиянием. Незнакомец крепко вцепился в рукоятку и провел тупой стороной лезвия по шее Матфея, оставляя тонкий белый след, который тут же покраснел.

– Дева так остра, что червяк ничего не почувствует, – Незнакомец оголил темные зубы в оскале. – А ты обретешь свободу.

Матфей завозился, тщетно пытаясь освободиться.

– Возьми Деву! – Незнакомец протянул Хоре кинжал. – Возьми судьбу в свои руки. Я помогу тебе!

Хоря боялся пошевелиться. Он смотрел на блестящее лезвие, будто отлитое из демонического льда. Незнакомец сжимал Деву крепко, что кожаные перчатки хрустели от напряжения. Мужчина со шрамами рассекал фигуры в воздухе, а кинжал звенел, сталкиваясь в полете с едва различимыми частицами. Матфей не мог видеть происходящего за его спиной, но отблеск ножа отражался от стен в его глазах, освещая их, а Хоря не мог оторвать взгляда от страха в темных зрачках главы. В один момент гордый и независимый Матфей стал напоминать затравленного маленького зверька, который хоть и был глуп, но ясно ощущал приближение неминуемой смерти. Матфей прекрасно знал человека с Девой и сильно страшился его. Душа отчима свернулась клубком от страха, и Хоря вдруг осознал, что впервые ощутил себя на голову выше Матфея, который только и делал, что унижал его.

– Да, аз ведаю, что ты чуешь, – Незнакомец обратился к Матфею, лязгнув зубами возле уха. – Ты чуешь страх. Да-а-а.

– Я не хочу делать, то, что ты просишь, – говорил Хоря, ощущая, как его рот наполняется слюной.

– Взгляни на него. Припомни, как он бранил тебя, издевался. – Лицо незнакомца вытянулось вверх, так он широко улыбался. – Он был обижен на тебя. Он ненавидел тебя. Он знал, как ты силен. Он видел в твоих очах очи твоей матери… и твоего отца. Да-а-а, милок… Он прекрасно знал твоего отца.

Отца?!..

Хоря недоумевающе посмотрел на Матфея, а тот отвел взгляд.

– Да, аз твержу правду, – Незнакомец отошел от отчима и встал рядом с Хорей, оценивающе глядя на Матфея. – Он хотел неведомой власти, поэтому обратился к Ватарбе. А сам был червем на нитках.

– Откуда вы это знаете? – Хоря не отводил глаз от отчима.

— Ватарба все ведает, милок. Он мне помог тебя разыскать. Он ведает, что чужие очи смотрят сквозь твои, – Незнакомец приобнял Хорю, а второй рукой протянул клинок.

Вблизи Дева выглядела одновременно устрашающе и прекрасно. Блеск стали отразился в глазах Хори, и зрачки его моментально сузились.

– Ватарба поведал мне о тебе. Рассказал мне все про твоего истинного отца.

– Мой отец? – Хоря с трудом выдавил слова из стиснутого волнением горла.

Незнакомец кивнул.

– Я помогу тебе его найти. Ты ведь хочешь?

Хоря проглотил тугую слюну, ощущая, как сухой ком стягивает глотку.

– Освободи себя от минувших дней. Убий этого юрода.

Хоря молча взял в руки Деву.

Я только посмотрю. Она так прекрасна. Это как игрушка.

— Хочешь, она станет твоей. Ты будешь вершить суд как тебе вздумается. И никто тебя не остановит. Но ты должен лишить жизни червя.

Один взмах. Матфей ничего не почувствует.

Матфей завопил, а кляп едва мог сдержать напор воздуха. Мужчина начал лихорадочно вырываться, но путы незнакомца оказались слишком тугими. Глава видел, что Хоря сомневается, но чаша весов склоняется не в сторону прощения Матфея. Юноша не знал, о чем думал отчим, но его испуганные глаза пытались отговорить Хорю от безрассудного поступка.

Что он скажет, если я вытащу кляп из его рта? Станет ли умолять, просить сохранить ему жизнь? Станет ли таким жалким, каким вечно выставлял меня?

Хорю будто повели за руку. Он представил, что мир станет лучше без главы – мучителя, что издевался над Хорей и обрек деревню на бесславную смерть. Парень приблизился к Матфею с горящими глазами. В руке он сжимал Деву, наделившую его безграничными возможностями и непомерной силой. Пальцы сжимали не кинжал или безыдейное орудие убийства, а весы правосудия, подвластные только Хоре. Он решал, кому жить, а кому сгинуть в водах, что впадают в бесконечную Вселенную и пропадают в непостижимых дальних горизонтах.

– Твой отец тебя ждет, – шептал за спиной незнакомец. – Убий эту тварь!

Хоря подошел к Матфею вплотную. Отчим заливался ручьями слез, опустив взгляд, ощущая, как мерзнет душа от холода заостренной стали, приближавшейся к его груди. Клинок свистел громко, как оголодавший без крови упырь. Он кричал, молил Хорю поскорей вонзить лезвие в беспомощную плоть поганого мучителя, недостойного жизни. Успеет ли Матфей припомнить ненужную молитву, которую палкой вбивал в Хорину голову? Смирился ли предатель со своей судьбой? Его бытие вскоре оборвется, а куда попадет его душа? Точно не в Рай, думал мальчик. Слишком много грязи оставил глава на бренной земле, читая проповеди и наставляя селян на праведный путь. Глаза Хори захлопнулись. Его раздирала неведомая доселе мощь. И он упьется ей сполна. Размахнувшись, Хоря приготовился обрушить свою ярость прямо на дрожащее тело трижды проклятого отчима, недостойного жизни.

Глава тринадцатая

Ежик быстро вбежал по неосвещенной лестнице, приметив на ковре черные следы от ботинок подростка. Оказавшись в дверном проеме, он, готовый к нападению, без тени сомнения вскинул винтовку и громко прохрипел:

– НИ С МЕСТА!

Юноша, что стоял спиной к наемнику, замахиваясь кинжалом, подпрыгнул на месте. Рядом с ним высилась фигура в черном одеянии, которая больше походила на тень, чем на живого человека. Безумную картину дополнял связанный мужчина средних лет, чья физиономия распухла, будто от мощных ударов тупым предметом. Его одежда пропиталась кровью, что успела запечься и потемнеть.

Матфей. Связанный. А это кто еще?

– Глядите, брат явился, – ехидно сказал человек, обернувшись. – Аз думал, ты не придешь.

Ежик не смотрел на фигуру в черном, но понимал, что он здесь заводила. Однако цепкий глаз наемника сразу приметил уродливое лицо, исполосованное глубокими шрамами.

– Бросай нож! – Ежик держал парня на мушке. – Отойди к стене!

Молодой человек стоял неподвижно, не чувствуя серьезности намерений наемника, что нацелил в беззащитную спину оружие. Пальцы, мертвой хваткой сжимавшие рукоятку длинного кинжала, дрожали как у стозимнего старика. Ежик криком повторил приказ, но слова до парня не доходили. Ежик понимал, что дело, висящее на волоске, вот-вот сорвется, но, не теряя хладнокровия, продолжал гнуть свою линию. Через секунду могло произойти непоправимое, ибо казалось, что парень не в себе. Его трясло, а часть лица, что была доступна для обзора, покрылась жирными каплями пота. А виной всему точно был мужик в черном – мерзкое человекоподобное существо, нашептывающее пацану неведомые глупости. Чертов урод оказался неучтенной переменной, которая могла вот-вот сорвать план. В такой ситуации трудно угадать, что произойдет дальше: вонзит ли мальчишка нож в связанного, или же черный человек достанет ствол и пальнет в Ежика.

Славная компашка.

Ежик приставным шагом обошел сборище по часовой стрелке, но двое не обращали на наемника ни малейшего внимания. Только глаза Матфея умоляюще провожали его.

– УБИЙ! УБИЙ ЖЕ! – грозно завывал исполосованный.

– А ну, живо бросай нож! – гаркнул Ежик, да так громко, что дрожащий парень подпрыгнул на месте.

Он услышал.

Мальчишка ошалело посмотрел на наемника испуганными глазами, будто не понимая, что происходит.

– Не слушай братца, – ухмыльнулся черный человек. – Он глуп.

– Молчать! – Отморозок глянул на исполосованную рожу человека, что неотрывно смотрел на пришедшего в чувство юношу. – Я повторяю последний раз: бросай!

Парень дернулся и начал плакать. Его губы слабо зашевелились, но наемник не мог разобрать слов. Мальчишка, которому было не больше пятнадцати зим, испуганно огляделся. Увидев, что в него кто-то целится, он вздрогнул и проглотил слюну. Лицо мальчишки, чья воля была подавлена, стало еще бледней – казалось, он вот-вот потеряет сознание. Губы его сжались так сильно, что сделались похожими на тонкий розоватый шрам от кухонного ножа. Хриплый крик Ежика подействовал отрезвляюще, и парника в нерешительности опустил руку с холодным оружием. Он посмотрел на лезвие и, ужаснувшись, швырнул кинжал на пол. Клинок с громким звоном упал на пол, и Ежик ногой откинул его в сторону.

– Как тебя зовут? – Ежик знал, что заварушке еще не конец, поэтому хотел наладить контакт с парнем, который оказался не меньшей жертвой, чем связанный.

– Хо… – парень сглотнул и, утерев пот со лба рукавом дубленки, добавил: – Хоря.

– Хоря? Отойди в сторону. Медленно. Давай. Без глупостей. Ты Матфей? – спросил Ежик, переведя взгляд с юноши, распухшего от слез, на пленника. – Я пришел за тобой. Нам надо уходить, пока не поздно. А ты, мразь, сделаешь шаг…

– Мы едины с вами, – Черный человек, прежде смотревший на мальчика, перевел взор на наемника. – Чему вы не понимаете? Но ты силен, брат. Твое нутро противится Ватарбе. Ты не жаждешь его принять.

– Не подходи… – Наемник перевел винтовку на Исполосованную Рожу, впервые с того момента, как поднялся в комнату, но не успел договорить фразу. Страхолюдина сделал резкий выпад в сторону и схватил винтовку за дуло.

БАХ!

Сверху посыпались опилки.

Рожа ударил Ежика прямо в нос, резко развернулся, зашел наемнику за спину и сдавил его шею, сцепив руки в замок. Шея наемника неестественно выгнулась вперед, а плечи отвелись назад из-за сильного натяжения. Ежик начал сопротивляться, но неведомая мощь предплечий исполосованного казалась безграничной. Ежик принялся топтать ногами, стараясь попасть пяткой по ступням захватчика, однако последний позаботился о безопасности заранее, и сколько бы наемник ни молотил, он постоянно промахивался. Казалось, что у Рожи нет ног, и он висит в воздухе.

– Узри, милок, кто пришел по ваши души, – Исполосованная Рожа резким движением сорвал с Ежика влажную черную маску, оголив перед юнцом ужасную правду.

Мальчишка взглянул на оголившуюся физиономию наемника, и его голубые глаза стали черными, настолько они округлились. Перед парнем, что звался Хорей, возник лик отморозка – создания, порожденного Потрясением и неведомыми безобразными силами. Юноша в ужасе отстранился.

– Ты ведаешь, кто это такой, да? – Исполосованная Рожа обратился к Хоре, и тот нерешительно кивнул.

Наемник прекрасно знал, как он выглядит. Лицо Ежика слабо напоминало человеческое. Общие черты сохранились, но красная кожа, покрытая глубокими влажными рытвинами, превращала обладателя столь яркой внешности в жуткое чудище из россказней Старых людей об упырях, что пили кровь по ночам и пугали честной народ. У тварей, живших бок о бок с обычными людьми, голова, подбородок, щеки и скулы были покрыты серыми волосками, слипающимися от скользкой кожи, однако брови и ресницы отсутствовали. Ежик не ничем не отличался от своих собратьев. Белки его глаз стали красными, как у крысы. Под кожей пульсировали синие вены, свидетельствующие о том, что внутри отморозка бьется сердце, которое гонит студенистую кровь. Ежик вновь попытался вырваться, однако Рожа не собирался отпускать наемника. Руки человека в черном, тонкие, словно сухие ветки старых елок, плотно сдавили шею Ежика, продолжая сгибать позвоночник наемника.

Сожри меня Потряс, как он это делает?

– Кто ты? – спросил Исполосованная Рожа в ухо Ежика, прижавшись к липкой коже.

Ежик не мог ощущать прикосновения гадкого острого подбородка к себе, но по привычке попытался это представить. Ему сразу вспомнилось что-то тонкое, мерзкое и визжащие. Образ касания Исполосованной Рожи оказался ярче предыдущих попыток воскресить воспоминания об утраченных чувствах.

– Кто ты? – Исполосованная Рожа дотронулся словами до мозга отморозка.

Ежик не ответил. Подбородок прижало к шее, и рот не мог произнести ни слова. Но не красивых речей дожидался Исполосованный. Он жаждал иных звуков.

Дзынь. Дзынь. Дзынь.

— Н-н-н-е-е… – сдавленно прохрипел отморозок.

– Не борись. – Монотонный голос привлек внимание Пятилапого.

Звон ключей приближался.

Мать твою, только не сейчас, не сейчас!

— Узри Ватарбу, мой брат! – крикнул Исполосованная Рожа прямо в ухо, отчего костяные двери черепной тюрьмы моментально закрылись.

НЕТ!..

Красные глаза Ежика застыли. Он вновь оказался заперт. Сзади захлопнулась решетка, а Пятилапый засмеялся так громко, что стены костяной тюрьмы задрожали.

– Кто ты? – донеслись до отморозка глухие слова Исполосованной Рожи.

Пленение застало Ежика врасплох, но он знал, что делать. Отработанный до автоматизма процесс не вызывал у Ежика сомнений. Он сбегал от Пятилапого сотню раз и будет готов сделать это еще сотню, покуда окончательно не обратится в дикаря, не способного на осмысленные действия. Ежик знал, что торопиться нельзя, однако он впервые оказался наедине с очень опасным противником, от которого можно ожидать чего угодно.

Я не спешу. Все будет так, как должно быть. Я делаю то, что делал всегда. Нельзя отвлекаться. Время тут течет медленно. Я успею.

Усевшись в центре черепушки с гладкими стенами, Ежик спокойно вздохнул, скрестил ноги и выглянул через тюремные окошки. Окружающее пространство затрещало по швам, и отморозок без интереса наблюдал, как крошилось мироздание под ударами обезумевшей Пустоты. Не прошло и мгновения, а обыденные вещи вроде перевернутого стола, кровати, книг, ковров начали рассыпаться в прах. Половицы под присутствующими потрескались, со стен посыпались щепки. Ковер, мирно лежавший на полу, обратился в извивающуюся гниль, кишащую жирными насекомыми. Кабинет Матфея развалился на части, распался на гнойные куски, что улетали в беззвучное пространство. Бренный мир тлел и шипел, будто на адской сковороде, оставляя после себя лишь вязкую прозрачную плотность, парящую над непомерной гранью безвременья. Четверо людей вдруг оказались в страшных богомерзких краях, существовавших задолго до прошлой Долгой Ночи, о которой так яростно пел Пятилапый. От «комнаты» остался лишь едва заметный образ, что стоял на широкой платформе, собранной из тысяч человеческих костей. Вокруг вырос лес из людей, что стонали и плясали вокруг Ежика. Они танцевали в пламени, не замечая, как пузырится их нежная кожа, а огонь ласкает их тела языком любовницы, задумавшей убийство. За тюрьмой слышалось похрустывание большого дерева, будто Пятилапый точил когти о его многотысячизимнюю кору. Обзор Ежика был ограничен окошками-глазами, но и этого было достаточно, чтобы увидеть, как вскрывались нарывы на теле полумертвого мироздания. Исполосованная Рожа преобразился неимоверно. Если раньше он выглядел омерзительно, то теперь прежняя человеческая форма утратила истинную сущность. Череп Рожи удлинился и расщепился на две половины, края которых усеяли то ли острые раздробленной кости, то ли десятки острых зубов. Два глаза провалились внутрь, и из образовавшихся полостей струились алые ручьи. В районе шеи, где начинался разрыв головы, торчал огромный длинный желтый отросток, покрытый множеством мелких колышущихся иголочек и напоминавший мерзкий язык неимоверных размеров. Влажный и скользкий, он колыхался в разные стороны, ища жертву, которую можно схватить, проглотить и переварить в студенистую массу. Тело Исполосованного стало напоминать бурлящий аморфных конус. Черные одеяния разошлись по швам от выпирающей массы, открывая взгляду скользкое туловище, изрытое язвами и наростами. Тонкие руки удлинились еще сильнее: пальцы с длинными когтями походили на скрюченные сухие ветки. Ноги неизвестного выкрутились в суставах в обратную сторону, отчего Исполосованная Рожа неестественно изогнулся, будто под тяжестью невиданного груза из иного мира. Затем Ежик перевел взор на Матфея и увидел лишь раздутый гнилыми зеленоватыми газами кожаный пузырь. Кожа главы растянулась настолько, что было видно россыпь синеватых вен, бурно пульсирующих. Матфей хрипел, но отчаянные жадные глотки воздуха лишь сильней раздували несчастного в талии. Трупные испарения и внутреннее разложение живьем, причиняли мужчине неимоверные страдания. От напряжения глаза Матфея вылезли из орбит, а уши и нос истекали бурой кровью со свернувшимися ошметками. Ежик оглядел мальчугана, но тот… нисколько не изменился. За долгую жизнь под личиной отморозка Ежик повидал множество безумств и ужасов, способных подавить разум любого неподготовленного сухаря. Перед Ежиком проносились сцены совокупления мужчин с раскаленными добела камнями, рождения клубков змей, появлявшихся из чрева женщин, полетов длиннокрылых детей-птиц. Однако наемник никогда не видел, чтобы человек после заточения разума отморозка не преображался в сумасшедший бред Красного Беса.

Нет, черт, ты меня не обманешь.

Ежик думал, что это очередная обманка. Отморозок не верил лживому Пятилапому, возжелавшему запутать наемника и вывести из себя. И если бы Ежик потерял контроль над разумом, то в один миг от прежней личности, пораженной недугом, осталась бы только опасное визжащее тело, способное на безрассудное убийство близких. Отморозок держал себя в руках, но в голову лезли нескончаемые мысли, преисполненные сомнений. Ежик с равнодушным выражением лица наблюдал за неведомыми силами, что мощным ударом о колено ломали хребет логики и сущности бытия. Отморозок оберегал хладнокровие, как последний очаг посреди ледяной пустыни, способный противостоять безумному наваждению. Однако сейчас что-то шло не так. Обычно рассудок подчинялся воле хозяина, и Ежик ощущал разум как живое копошащееся создание, трясущееся от холода и промерзшего ветра. Обычно сосредоточение справлялось с заточением наемника, расщепленным Пятилапым на две половинки. Но сегодня Красный Бес получил невиданную доселе силу, противостоять которой отморозок едва ли мог. Ежик пытался собраться, нащупать разум и защитить несчастный клубок мыслей от посягательств Ключника. Однако наемник быстро терял контроль над собой. И если он не сумеет совладать с утекающим сквозь пальцы сознанием, истинная природа нелюдя обязательно выйдет наружу.

– Кто ты? – вновь повторил свой вопрос Исполосованный.

Не отвлекай меня, черт тебя дери.

— Что с ним? – подал голос мальчуган.

– Мои братья любят так делать. Плата Ватарбе за великий дар. Завидую я им. Они могут видеть то, что скрыто от глаз людских. Кто ты, мой друг?

Ты слышишь меня? Хрен тебе, а не имя!

— Ты злишься?

Я ничего не чувствую.

— Лжешь. Почему сопротивляешься? Почему не жаждешь впустить Ватарбу?

Твою мать, я даже не знаю, кто это и что это.

— Скажешь, разве ты не танцевал на костях… – Расколотая голова раскрылась сильней, а длинное щупальце яростно завибрировало. – Ежик?..

Что?! Откуда?..

Неожиданно Матфей замычал, уставившись в окошки-глаза.

– Аз знаю твое имя, но мне оно не нужно. Я волю ведать, кто ты для Ватарбы. Впусти в себя Его дух. Его плоть. – Исполосованная Рожа подошел прямо к темнице. – Вырвись наружу. Отдай себя во власть Его.

Я…

— Вспомни себя. Вспомни, как Ватарба коснулся тебя. Неужто ты не помнишь, брат? Он всегда был с тобою!

И Ежик стал вспоминать. Память начала выставлять на показ картины, написанные обезумевшим художником. Сумасшедший творец не аккуратно делал по холсту мазки, а отчаянно хлестал кистью, высекая убогие каракули, понятные только умалишенным.

Он врет! Брешет! Сговорился с Пятилапым. Это было не со мной. Черт, память плоха. Но я правда помню такое. Образы, вспышки… Вроде бы… Тридцать или сорок зим назад моя мать родила что-то аморфное, пульсирующее, истекающее слизью. Родители, знакомые и все окружающие делали вид, что… я, или не я, нормальный, не отмороженный ребенок. Так всегда было, а потом они смирились. Хоть они и были сухарями, но я (или Ежик?) их любил. Отец умел летать высоко в небе, но не сам, нет. Папа управлял механическими птицами, рассекающими воздух как пули. Он научил Ежика подчинять их волю, вдохновил птичьими щебетаниями в небе. Ежик заставлял летающих животных ловко сыпать вниз свои ржавые отходы, чтобы земля гремела и полыхала. Не знаю, почему они так реагировали на еду. Потом отца поглотило что-то красное, а у меня появилось еще шесть голов. Про него говорили, что он белый как смерть. Но Ежику срубили все головы, а его собственная без тела укатилась на Север, чтобы ее больше никто не нашел.

Чем больше Ежик кружился вокруг блеклых очертаний прошлого, тем сильней терял себя. Та часть, что мирно жила до обращения, протестовала, рвалась наружу под давлением рычащего отморозка, черпавшего силу из закромов души. Исполосованная Рожа пудрил мозги сильнее, чем пропитый алкоголик, пытающийся выклянчить одну марку у разливайки.

– Ватарба все помнит. Отдайся ему! – крикнул черный человек, а паренек подпрыгнул на месте.

Потрясение не прокляло меня, а сделало лучше. Это Ватарба! Для мертвого и разлагающегося мира я стал привычным, а Ежик… Будь он проклят! Это сухари портят землю своим присутствием. Кажется, что сама Вселенная задумала меня (не его, будь он проклят!) таким!

– Отдайся Его воле! – закричал Рожа.

Ежик почувствовал, что он не способен удерживать свои половины. Он стал растворяться, как снег рядом с жаром огня. Онемевшее тело все сильнее теряло опору. Две личины боролись за право стать главной. Разум, неосязаемый дух, закаленный упорными тренировками, расходился по швам. Каждая ниточка бесплотного стержня рвалась, оголяя зияющие дыры надорванной души. Глубокие невидимые раны тут же заполнялись до края неосязаемой субстанцией, приближая окончательную потерю контроля над сочащейся мясной кожурой. Ежик бился в конвульсиях, стучался о собственный череп, что стал ловушкой для разума. Наемника раздирали невидимые руки, и ему отчаянно хотелось выбраться наружу. Пораженному нелюдю казалось, что за пределами собственного тела станет лучше и проще. Никогда не будет мучительных ступоров, не будет опостылевшего балансирования над Пустотой.

Я всегда был таким?! – кричал Ежик, а эхо вибрировало внутри черепа. – Я всегда был отморозком?!

— Да, – послышался мерзкий до тошноты голос Исполосованной Рожи.

Я ТЕБЕ НЕ ВЕРЮ! – Ежик с отчаянным криком обездоленной женщины подбежал к глазам-решеткам и вцепился в них. – ВЫПУСТИ МЕНЯ, ТВАРЬ! Я ТЕБЕ БАШКУ ПРОЛОМЛЮ!

— Изыди, брат! – Мерзкое пузырящееся существо загоготало.

Покойники плясали, костер горел, а кости под комнатой стали рассыпаться. Невидимые стены дали трещины, и комната стала падать в Пустоту. Прямо в кипящее жерло ужаса, похоти и бесцельного гнева. Пустота зияла, как оскаленная волчья пасть, предвкушающая горькую зеленую кровь.

– Изыди! Не сопротивляйся воле Ватарбы, брат!

ГДЕ Я?! ЧТО ПРОИСХОДИТ?!

Исполосованная Рожа хрипел в приступе смеха, раздувшийся Матфей истекал желчью изо рта и расширялся еще сильнее, а этот странный мальчуган… Хоря стоял и огромными синими глазами смотрел на Ежика, что метался как зверь в пустой клетке.

Я ХОЧУ ВЫЙТИ! СУКА, ВЫПУСТИ МЕНЯ!

Тело Ежика сотрясали судороги. Душа разрывалась на куски с неимоверной силой, которую может ощутить на себе лишь умалишенный. Его нервы не привыкли к мощным импульсам, и Ежик впервые за много зим испытал неимоверную боль. Хозяин отмороженного тела никогда не был так близко к окончательному превращению, после которого разум полностью покидает плотскую оболочку и отправляется в свободное плавание по эфиру потрясенного мира. Ежик кричал, рвал на себе одежду, но не мог избавиться от угнетающих ударов молота, которые наносил Исполосованная Рожа. Человек тряс мозги Ежика, будто неряшливый ребенок новую игрушку, без всякого сожаления. Отморозок кричал, Рожа заливался смехом. Казалось, финал неизбежен. Череп раскололся, и снаружи показался свет. Достаточно сделать один шаг…

ПРОСТИ МЕНЯ, АРКАД!

Ежик знал, как закончить свои мучения. Один шаг за черту – и он больше никогда не почувствует тягостную агонию разума, которую не пожелаешь самому страшному врагу. Ежик плакал, а вопли его отдавались эхом в костяной пыточной камере. Перед глазами-окошками в пылу безумных свистоплясок возникал Аркад – самый близкий друг, который сделал из старого отморозка человека. Он сочувствующе смотрел на Ежика и умолял больше не сопротивляться.

БОГ МОЙ, АРКАД, Я ТЕБЯ ПОДВЕЛ! Я ПОДВЕЛ ТЕБЯ, ДРУЖИЩЕ!

Исполосованная Рожа, заливаясь смехом, сжал богомерзкие кулачки, и Ежик почувствовал точку невозврата.

ПРОСТИ МЕНЯ, АРКАД!

Ежик был готов упорхнуть прочь, но внезапно боль, что сотрясала разум, испарилась. Ее не стало. Ежик вновь увидел мир своими глазами, а не сквозь тюремные окошки, выдолбленные Пятилапым внутри черепа. Руки, ноги и тело стали подвластны Разуму – великому красно-синему пульсирующему Разуму. И если бы Ежик умел ощущать радость или иное восторженное чувство, он бы напился счастьем сполна. Кабинет Матфея оставался целым и не рассыпался на мелкие крупицы, из которых собиралось обманчивое бытие. Танцующие мертвецы и их жалобные песни исчезли.

Рожа!

Ежик в мгновение ока повернул голову к мерзопакостному существу, а сполосованный, вновь ставший Человеком в черном, удивленно смотрел на окровавленный клинок, торчащий в брюхе.

– Это правильный выбор, милок, – Исполосованная Рожа усмехнулся, издал предсмертный хрип и с грохотом рухнул на землю лицом вниз, вогнав клинок еще глубже в живот.

– Я не хотел… – Мальчуган смотрел на труп ошарашенными глазами. – Я ПРАВДА НЕ ХОТЕЛ!

Внезапно снизу послышались булькающие голоса.

– НАВЕРХ, ТВОЮ МАТЬ, ОН ТАМ!

Ежик среагировал мгновенно. Схватив винтовку, лежавшую на полу, он выстрелил одновременно с отморозком, что появился на пороге. Пуля Ежика угодила псу Харбина в лицо, прикончив на месте. Бездыханное тело рухнуло на лестницу и покатилось по ступеням вниз.

– ТВОЮ ЖЕ! – закричал кто-то, уворачиваясь от неожиданной ловушки. – Он Херу убил!

Ежик успел выиграть пару секунд, чтобы сгруппироваться. Не колеблясь, наемник закрыл собой Хорю от пуль.

БАХ! БАХ! – послышались выстрелы с лестницы.

Наемник произвел ответный залп, и комната наполнилась синим пороховым дымом. Лихие пули, пущенные вслепую, угодили Ежику в ногу и живот, но отморозку ранения оказались нипочем. На лестнице замешкались. Значит, у наемника еще было время. Он отвел Хорю в сторону, дабы его не было видно со спуска на первый этаж. Парень был в ступоре, и отморозок осмотрел нового знакомого. Он казался невредим. Повезло, что пули не задели. Удостоверившись в безопасности, нелюдь прижал мальчишку к стене и гаркнул прямо в лицо:

— Тут есть еще выход?

Парень смотрел на отморозка отрешенным взглядом, и Ежику пришлось отвесить бодрящую пощечину.

– Выход? ГДЕ?! ДРУГОЙ?!

Парень кивнул.

– В-в-низу, где подвал…

Дом стал быстро наполняться дымом, уже не оружейным, а едким, горелым. Харбинские отморозки воспользовались любимой тактикой выкуривания и устроили пожар. Ежик засунул руку за пазуху и достал оттуда сверток. Он впервые в жизни видел мальчика, но дело пахло гарью в прямом и переносном смысле. Времени оставалось немного, и наемник решил действовать радикально. Армуд знает про бумажку, но в любом случае сравняет Знатный со снегом, поэтому Ежик должен сохранить грамоту, чтобы Урпатовых не обвинили в насилии над мирными жителями.

– Держи! – Ежик бесцеремонно всучил парню пожелтевший пергамент и сдавил юнцу пальцы. – Слушай меня внимательно, понял? Понял, я говорю? Сейчас мы выйдем, и я тебя прикрою. Ты побежишь на восток. Я укажу куда. Беги без остановки. Ты в ответе за эту вещь. Головой за нее отвечаешь, сечешь? Беги, я тебя найду. Беги, понял? Спрячь ее у себя, где ее никто не достанет!

Парень смотрел на отморозка пустыми стеклянными глазами.

– УСЕК, Я ГОВОРЮ?! – Ежик тряхнул мальчугана так, что у того зубы клацнули.

– Идем! – скомандовал Ежик. – Не выходи из-за спины!

Ежик подошел к двери и резко выглянул в темноту, сделав слепой выстрел. На лестнице стало тихо, но из-за дыма трудно было оценить ситуацию.

– Задержи дыхание. Готов? Вперед!

И отморозок, прикрывая своими телом испуганного мальчишку, вышел на лестницу. Предстоял долгий путь, но первым делом парням нужно было пробиться через Гадюшных псов и выбраться из полыхающего Знатного. Да, дело оказалось провалено, но отморозок встретил свидетеля, что мог помочь доказать невиновность Урпатовых в уничтожении деревни. Нужно только поспешить. И перед тем как скрыться во мраке едкого смога, наемник бросил равнодушный взгляд на простреленное тело Матфея.

Прости меня, Аркад. Я все исправлю.

Ты только держись, друг.

Глава четырнадцатая

– ПОПАЛСЯ! – оглушительный крик, брошенный вдогонку убегающему парню, сотряс вечно ленивую тишину, привыкшую к девственному спокойствию.

Они совсем рядом, Боже!

Хруст снега под ногами не мог заглушить рев, слышимый за сотни шагов. Бедный Хоря дрожащими руками сжимал злополучный сверток и старался не дышать, чтобы пар, испускаемый оледенелыми ноздрями, не оставлял в воздухе линию, по которой можно было бы отследить ребенка. Сердце его бешено колотилось, и, казалось, лес сотрясался от громкого стука, эхом проносившегося по округе. Хоря знал, что преследователи слышали каждый удар сердечной мышцы, чуяли, как кровь бешено пульсирует в жилах, ощущали тяжелую свистящую одышку. Мальчик бежал по толстой корке снега, изредка проваливаясь по колено в сугробы. Он настолько вымотался, что не замечал оголтелого мороза, яростно бушевавшего сегодняшней ночью, полной смерти и боли. Кровь парня кипела, и с минуты на минуту из ушей и ноздрей его мог повалить красноватый туман.

Что происходит? Где я?

Неуместные вопросы сотрясали обезвоженное тело, раскалывали голову, сворачивали руки и распирали живот. И самое ужасное в сложившийся ситуации было то, что Хоря ничего не мог с этим поделать. В порыве непонимания и страха он обрек себя на мучительную предсмертную прелюдию, которая слишком затянулась. Парнишка хотел плакать, мученически выдавливал тугие слезы, вспоминая участь уничтоженной деревни и подстреленного отчима, который был не в силах предотвратить собственную смерть. Тогда в комнате творилось настоящее безумие, и Хоря не мог объяснить безумного наваждения, свалившегося на его голову в те минуты.

Смирение, из-под палки выбитое Главой, не работало, когда на хвосте засели убийцы. Привыкнув к относительно спокойной жизни, Хоря случайно прыгнул в пропасть, из которой уже не найти выхода. Судьба взяла мальчишку за воротник и выкинула прямо в огромную черную пасть, толком ничего не объяснив. Рассвет еще не наступил, но вопросов за столь малый промежуток времени скопилось уйма. То, что происходило в душе юноши, понять несложно. Достаточно лишь мельком взглянуть на его бегающие глаза – глаза человека, которого, как беспомощного зверька, загнали в капкан. Слабый организм исчерпал возможности и справлялся с велениями Хори лишь благодаря невообразимому чуду.

Нужно… посмотреть…

Парень резко остановился и огляделся. Увидев широкое дерево, он подбежал к нему и встал за ствол. Прижавшись спиной к холодной коре, мальчик принялся глубоко дышать, словно пытаясь запастись морозным воздухом впрок. Хоря опасался выглянуть из-за укрытия.

Я еле бегу по снегу. Боже мой, если бы хотели, они бы меня точно поймали! Играют со мной, пытаются вымотать, чтобы потом добить! Что же делать? Что делать?!

Хоря хоть и потерял контакт с рассудком, но одно знал наверняка: случайный выстрел в спину – и его тело вмиг согнется пополам, как хлипкая ветка, ломающаяся под тяжестью ноги. Отморозки позади стреляли пару раз, но пули со свистом пролетали мимо. Преследователи не собирались обрывать жизнь беглеца так просто. Не отпустят же юнца, не помучив напоследок! Видимо, чтобы искалеченная душа на том свете всем поведала в мельчайших подробностях о том, что способны люди, одураченные Потрясением. Изверги, вырезавшие деревню, точно поймают Хорю, а из защиты у него только чертова палка из покоев Матфея да треклятая грамота, которую ему всучил прохиндей-отморозок. А ведь матушка всегда говорила, что нелюди – это отребье, гнусные ублюдки и убийцы, проклятые Богом. Но что оставалось делать? Отдаться с распростертыми объятиями и быть заживо сожженным? Посаженным на кол?

Где ты, отморозок? Ты ведь обещал!

– Довериться первому встречному… Какой же я дурак! ― Хоря ударил себя по голове от обиды. ― Поджигателей, наверно, тьма! Что я один сделаю против целой армии Урпатова? Он меня не найдет, не найдет, я сказал!

В тот момент, когда началась заварушка, упырь ловко вытолкнул Хорю с заднего двора и приказал бежать по ужасному лесу без оглядки. Мальчик, чьи глаза были полны непосильного ужаса, послушался – что оставалась делать? И парень несся сломя голову, движимый лишь животным страхом смерти. Хоря успел скрыться через сеть туннелей, давно вырытых по приказу Главы, что выходили за стены в поле перед Хмурым. Может, кто-то из селян успел скрыться, но сейчас мальчишку это мало волновало. Хоря бежал долго, и путь ему освещал полыхающий за спиной Знатный. Второй раз за недолгую жизнь Хоря улепетывал с обжитого пристанища, и второй раз оно полыхало огнем. Пожар преследовал юношу по пятам, и от этого становилось еще хуже. В те годы, когда бурлили злосчастные Шахты, мальчику повезло: его успели увести и спрятать. Тогда Хоря был мал, слабо понимал происходящее. Он до последнего надеялся, что мама вернется. Теперь же мальчишка остался наедине с собой. Бежал в одиночестве.

Я так хотел стать взрослым и в итоге…

Чем дальше парень отдалялся от полыхающих руин Знатного, тем отчетливей понимал: Ежику будет трудно искать мальчишку в лесу. У страха глаза велики, и они уведут кукольное тело куда угодно. И неважно, что путь может оказаться страшней, чем опасность за спиной. Мальчишка, сам того не ведая, в одиночку очутился в Хмуром лесу, который пугал одним своим названием. Он никогда прежде не посещал столь свирепых мест, где одинаково уродливые деревья без устали молятся одичалому ветру. Водоворот агонизирующих событий закрутил мысли, и тонкие частички осознания, что складываются в большой разум, спутались: это лабиринт, клубок безумной фантазии. Хоря больше страшился не смерти, а жутких пыток, которыми упиваются отморозки, глядя на своих истерзанных жертв. А полумертвые любят поиздеваться: пустят пулю в грудь и будут наблюдать, как бедолага захлебывается собственной кровью. Могут сломать ноги и просто бросить на снегу умирать или закопать по шею в снег и, поливая бурой мочой, хохотать над замерзающим. Мама много чего рассказывала об ужасах жизни за большими стенами городов, и не одна история не казалась сказкой из ее уст.

Подумав о матери, Хоря внезапно вспомнил, что позабыл в часовой плед. Самое дорогое воспоминание о матушке сгорело в нечестивом пламени Знатного Двора. Это все из-за Роева: он согнал мальчика и заставил бежать за помощью, и если бы не он… Глаз Хори задергался, а мысли покатились клубком. Обида взяла верх над первородным страхом, и юноша оцепенел от сковывающей жалости и осознания собственной ничтожности.

Господи, нет! Как я мог…

Он корил себя так, словно это он убил свою маму. Он хранил тот плед, черно-серый, как зеницу ока, но даже самое дорогое воспоминание не могло уберечь его от собственной суетности и неуклюжести.

– Прости меня, матушка, – всхлипнул мальчик. – Я тебя люблю.

Хоря на секунду закрыл глаза и перенесся в самое счастливое время для себя время. Детство, проведенное в Шахтах, превратилось в сакральное воспоминание, и Хоря, как мог, оберегал его от ветра забвения. Чем грубее становился голос мальчика, тем сильнее сдувалась память о маме и беззаботном раннем возрасте. Во сне Хоря часто летал где-то в пустоте, и, как бы ни хотелось, он не мог увидеть там свою матушку. Она испарилась во времена бунта и превратилась в немой страх. Мальчик верил в силу пледа, способного помочь ему удержать в голове блеклые воспоминания, рассыпающиеся в прах. Но только под натиском беды юноша вдруг осознал: связанная мамой вещь ― это всего лишь вещь. Ничего более ценного в ней не было. Память улетала прочь, и плед никак бы не помог остановить сие действо.

Мама умерла. Ее нет. И плед… не нужен ей. Она никогда за ним не вернется, признайся себе. И мне он не нужен. Это просто… это просто плед.

В секунды отчаяния Хоря понял, что времени на размусоливание соплей у него не осталось, ведь, если он не соберется с духом, оплакивать плед придется в ином мире. Там-то времени будет полно.

Одна мысль судорожно сменила другую. Покрутив головой и откинув нереальное прочь, мальчик принялся осмысливать глупые идеи спасения, которые в обычной ситуации заставили бы его громко и безудержно смеяться. Идеи разом били по щекам, заставляя мозг растекаться по вариантам решения проблемы.

Если забраться на дерево или зарыться в снег – луна ведь едва освещает лес! Или… Или… можно прижаться к стволу посильней, стать с ним одним целым. Они пробегут и не заметят.

– Он рядом! – тишину леса вновь разрезали хрипы отморозков, маячивших позади. – Я чую его!

Хоря застыл от ужаса. Его раскрыли.

– Так! – шептал мальчишка себе под нос. – Соберись!

Сжав кулаки и перекрестившись, Хоря что было сил рванул неведомо куда. Жалкая бумажка покорно сжалась в заледенелой ладони. Она кричала Хоре: мол, не отдавай меня им!

– Самому бы выжить! – отвечал обезумевший от ужаса мальчишка.

Начались смертельные салочки, в которых победит либо Хоря, либо дряхлая старуха с косой. Ее присутствие мальчик ощущал так же ясно, как эхо разъяренных преследователей, окружавшее его со всех сторон. Пареньку казалось, что отморозки превратились в бешеных гончих с пеной у пасти, загоняющих жертву в смертельную ловушку. Ветер усиливался, а свет серой луны совсем не освещал лесной путь. Вновь увязнув по колено, Хоря сделал маленькую передышку и огляделся. Сплошные деревья, растворяющиеся в ночи. Они сливались со мглой, монотонно переплетаясь силуэтами, формируя невообразимый вакуум бытия. Абсолютное ничего. Пустота.

Сны становились явью.

Плюнув от злости, Хоря выкопал свои щиколотки и вновь рванул. Он уже вконец сбился, глаза разбегались, а голова кружилась, словно безумная карусель. Хоре казалось: он побежал в неправильном направлении, сейчас он попадет прямо в руки преследователей – и прощай, глупая надежда.

Внезапно впереди замаячила какая-то черная стена. Там было что-то рукотворное!

Туда!

Хоря побежал вперед. Его шатало от дерева к дереву. Мальчик держался за могучие стволы, равнодушно наблюдавшие за происходящим, делал секундный перерыв, а потом вновь бросался осаждать снежные сугробы, то падая, то снова поднимаясь. Ветви обезумевших деревьев тянулись, пытаясь схватить Хорю, но тот ловко изворачивался, уклоняясь от их безуспешных попыток остановить его. Пару раз их скрюченные прутья умудрились со всей прыти отхлестать мальчишку по лицу, но боль показалась Хоре наваждением.

– Не дождетесь! – шептал он вполголоса деревьям. – Я еще поживу, твари безмозглые!

А они шуршали и недоумевали от такого хамского поведения, вздыхая многовековой корой.

Мальчишка видел, как странное сооружение обрастало формами, скрытыми в снежном плену. Перед Хорей раскинулось небольшое поселение-форт, но по тому, что даже крошечный лучик света не сиял вдали, мальчик затуманенной головой понял: здание давно покинуто и позабыто. Перед Хорей вырисовывались невысокие деревянные башни, а периметр защищал хлипкий забор. За ним скрывалось множество мелких деревянных домиков-шалашей, утопавших в снегу.

Подбежав к преграде, Хоря понял, что она выше его роста. Мельком оглядев непреодолимый барьер, мальчик заметил, что забор в одном месте оказался проломлен. Ковыляющей походкой Хоря устремился туда. Ног он не чувствовал. Под собой он ощущал лишь мягкое месиво. В полубреду Хоря на миг остановился в центре странного поселения. Жуткая одышка никак не могла оставить мальчишку в покое. Сердце его колотилось в ужасной агонии, ибо не справлялось с вверенной ему работой. Мальчик поднял глаза и увидел большое дерево. На одном скрюченном суку висело замерзшее тело в лохмотьях. Вместо лица в безумной улыбке хихикал обезображенный череп.

Боже мой, я… Куда я попал, черт побери?

– Он там! – кричали за спиной. – Спалилась, сучка!

– Они рядом, Боже! Что делать-то?!

И тут Хорю как водой облили. Следы! Они идут по следам! Мальчик не успел спутать их! Остается лишь прятаться. Но псы так просто его не оставят. Укрытие лишь отсрочит его поимку, но страх туманил молодому человеку голову. Хоря быстро огляделся. В глазах пульсировала темнота, и даже луна не освещала покинутую солнцем землю. Хоря начал быстро метаться, заглядывая в каждый барак. Они были похожи друг на друга, и их легко было спутать. Единственным ориентиром служил замерзший флаг, установленный на высоком древке в центре поселения. Красно-синее полотно с ухмыляющимся черным черепом одиноко колыхалось в такт ледяному ветру, давно позабыв о том, что значит служить людям и вдохновлять их на победы.

Я уже видел это когда-то. Где я, Боже мой?

Хоря бросился, как ему показалось, в наиболее неприметный барак. Дверь у входа лежала на земле, вырванная вместе с петлями. Снег, что не одну зиму пробивался внутрь, приобрел форму огромного вала, который не так просто пересечь. Но переполненный страхом юноша умудрился одним прыжком преодолеть огромный сугроб. Внутри стоял сплошной мрак, и мальчик подумал, что ослеп. Выставив руки перед собой, как в проклятом подвале, Хоря стал украдкой идти по направлению, как он думал, стены.

– В темноте они меня точно не увидят! – говорил юноша лихорадочным голосом.

Наконец, дойдя до преграды, он стал искать самый дальний угол, чтобы спрятаться наверняка. И, обнаружив укромное местечко, он в страхе затаился. Укрывшись внутри, Хоря не чувствовал долгожданного покоя. Можно было подумать, что неснимаемая тревога связана с преследователями, но это было не совсем так. Парень ощущал нечто иное: потустороннюю боязливость, которой не способен противостоять ни один довод разума. Какая-то страшная беда затаилась в поселении, и это сильно терзало испуганного мальчишку. Жуткий дух опасности витал в заброшенном форте. Стены здесь пропитались смертью. Мальчик будто слышал тихие крики – давнишнее эхо, что ютилось в темных закутках одиноких домишек. Мальчик решил перейти в другой угол, чтобы немного развеять волнение. Сделав неловкий шаг, Хоря наступил на что-то хрупкое и хрустящее. Замерев на секунду, он быстро отпрыгнул от звонкого места, способного выдать юношу в два счета. Но изощренные страхи перед неосязаемым вмиг стихли, когда свет факелов вдруг забегал по стенам. Ублюдки уже вовсю рыскали по форту, только делали это невозмутимо тихо. Даже не было слышно их шагов по рыхлому снегу.

Вы где?!

Сказать, что мальчик ощущал сердце в районе пяток, – не сказать ничего. Хоря отвел взгляд от окна, чтобы не провоцировать свою фантазию. Ненароком проследив за молочной лунной дорожкой на полу, Хоря внезапно открыл для себя новое безобразное зрелище: на промерзшем деревянном покрытии лежала грубо оторванная человеческая рука.

– Что за…

Испуганные глаза успели привыкнуть к темноте, и Хоря вмиг различил разодранные в клочья тела и разбросанные повсюду конечности.

– Боже! – крикнул мальчик в приступе отвращения.

И тут Хоря понял, что подвел себя. Рефлекторный рвотный позыв быстро выдал местоположение ночного беглеца. В барак, в котором отсиживался мальчишка, тут же ворвался яркий свет.

– Вот он! – влажно прохрипела фигура, показавшаяся в проеме.

Хоря не успел одуматься. В мгновение ока по его лицу прилетел удар огромным сапогом. Нога, что моментально придала парню ускорение, повалила его навзничь – прямо на замерзшие трупы у стен. Послышался хруст заледенелой мертвой плоти. Мальчик очухался, понимая, что если он продолжит лежать лицом на полу, то вскоре захлебнется собственной кровью. Поднявшись на слабых руках, он попытался увернуться, но преследователи, без устали гоготавшие, не позволили мальчишке покинуть барак. Псы схватили Хорю за плечи и больно швырнули обратно к ледяной стене. Мальчик удержал равновесие и взглянул на одичалых преследователей, коих в комнате оказалось трое. Все как на подбор: в черных кожаных плащах и с черными масками на лицах. Так выглядел Ежик, когда ворвался в кабинет Матфея. Хоря взялся рукой за нос, пытаясь остановить кровотечение, – что еще делать перед ликом смерти? Зарево факела слепило глаза.

– Сбежать удумал? – хрипло спросил отморозок по центру. – Не-е, пацан, мы любого достанем.

Хоря промолчал. Он закрыл глаза и вновь оказался в самом лучшем месте в мире. Мама, ее сказки, теплая кровать, сытный ужин. Так хорошо! Забот нет, проблемы куда-то испарились. Нос не кровит, в лицо не тычут факелом. Зачем он сопротивлялся, глупенький? Скоро все закончится! Мама его ждет! Пара мгновений, и мальчик попадет под тень Древа и будет слушать, как ласково журчит мироздание.

Но… Вдруг…

Вдруг парень угодит в ад за свои гнусные ненавистные мысли, адресованные отчиму или Марку, больше никогда не увидит матушку и будет вечно страдать в пламени, уничтожающем души?

Радостная картинка тут же пропала, оставив после себя черное исступление.

– Вернись… – застонал Хоря, держась одной рукой за голову. – Я так больше не могу!

– Че это за хрень у него в руке?

Хоря попытался отвернуться, дабы скрыть из виду треклятый сверток. Он все еще надеялся, что проблема разрешится сама собой.

– А ну, давай сюда! —каратель мощным рывком вырвал бумагу из онемевших рук Хори.

– Че это? Я читать не умею.

– Мудак, мля, смотри! – В хриплом голосе карателя сквозило удивление. – Это печатать Харбина! Мля, это же писулька, которую аркадовский мудак заныкал где-то!

– Вот же сука! – крикнул один из поджигателей. – Я думал, Харбин нам яйца выкрутит, если мы эту хреновину не найдем.

– А на хрена тебе яйца? Они у тя никогда не робили!

Все трое громко заржали.

– Лана, кончай его, – бросил один из поджигателей.

Преследователь, ударивший Хорю, быстро подошел к мальчику и достал из кармана небольшой нож.

– Прошу, не надо! – взмолился Хоря в слезах.

Но внезапно позади отморозков, гнавших парня с самого Знатного, раздался громкий хлопок. В голове у Хори возникла мысль: «Взрыв!» Но его опасения не подтвердились, ибо дальний наемник повалился вперед, словно запнувшись о неведомый мусор, спрятанный под насыпью рыхлого снега. Отморозки разом обернулись, и Хоря понял, что лучшего шанса сбежать больше не будет. Юноша быстро вскочил, краем глаза замечая странное существо, неожиданно появившееся в пустом проеме. Один из нелюдей полетел прямо на Хорю. Парень и жилистая тварь столкнулись и мигом разлетелись кто куда. Хоря запутался в собственных ватных ногах и полетел прямо на спину в угол, роняя утварь, расположенную на тумбочке. Убийца же обрушился вперед, разбивая своей головой промерзшее стекло недалеко от входа. Послышался треск, и Хоря подумал, что его собственный позвоночник осыпался в штаны.

– Сука! – прорычал оставшийся преследователь, но новый хлопок прервал бурлящие хрипы.

Рука отморозка обронила факел, а Хорю оросила смердящая, зловонная жидкость. Тот наемник, что упал первым, оказался проворным малым и лихо вскочил на ноги, но неизвестный ожидал атаку. Ловко увернувшись, нежданный гость умудрился схватить противника за шею и мощным захватом повалил пса из Гадюшника обратно на ледяной пол. Не успел лежачий хрипнуть, как нога таинственного человека обрушилась прямо на лицо упавшему. Послышался смачный хруст, и ноги поваленного быстро перестали сопротивляться.

Боже мой!

Фигура склонилась над поверженным, замерла на миг, а потом повернула голову и обратила взгляд на Хорю.

– Не надо, прошу вас! – взмолился юноша, закрывшись руками от неведомой опасности.

– Где грамота? – неизвестный приблизился вплотную, до смерти перепугав мальчика.

– Ш-ш… што? – недоумевая, промямлил Хоря.

– Дурак! – рявкнул незнакомец хрипящим голосом. – Я тебе давал грамоту!

И тут Хоря все понял. Перед ним стоял Ежик. Живой и невредимый.

– Вот этот забрал… – Хоря трясущимися руками показал на лежащего карателя в черном. – Но… вы же…

Сверток, напоминавший тряпку, оказался выброшенным за ненадобностью и лежал на полу.

– Молись, чтобы она оказалась целой! – сквозь зубы произнес Ежик, наклонившись к бумаге.

Развернув ее, он кивнул и добавил:

– Тебе повезло… как тебя там… Хоря?

И тут мальчик взбесился. Он подскочил к Ежику, который в лунном свете пытался разглядеть надписи, и начал колотить кулаками по его костлявой спине.

– Ты, урод отмороженный! – вопил он, брызжа слюной и кровью из носа. – Я бежал от Знатного, думал, сдохну, а ты тут про свою бумажку! Меня чуть второй раз не убили, а ты…

Но Ежик равнодушно отмахнулся от Хори, и тот, как пушинка, полетел обратно в угол.

– Урод, безбожник, Иуда! – вопил Хоря уже в углу.

Крича как безумец, мальчик чувствовал, что последние силы покидали его тело. Тем не менее Хоре становилось легче. Почувствовав, что больше не может сопротивляться, мальчик уселся в угол и горько заплакал. Сегодняшние ночь и день полностью выдоили паренька, не привыкшего к трудностям.

Ежик посмотрел на забитого мальчишку и усмехнулся:

– Ты жив. Почему ты ревешь?

– Я устал… – хлюпая кровавыми соплями, прошептал Хоря.

– Завтра отправляемся. У тебя еще есть время поспать.

– И куда же? Боже мой, куда мы пойдем? – жалобно произнес юноша.

– В Шахты, – сухо ответил Ежик.

– Я больше не могу… – взмолился парень. ― Оставь меня здесь, прошу тебя!

Отморозок отвернулся. До ушей Хори донесся едва различимый смешок.

Глава пятнадцатая

За прошедшие пару дней Марков испытал очень много боли.

Каждое утро плененного мужчины начиналось с неимоверных мучений и издевательств. Допросы с пристрастием происходили все чаще на дню. Красные словно не пытались разузнать новую для себя информацию. Какую бы глупость Марков ни вякнул, его обязательно ждал удар, уничтожающий последнюю человечность внутри измученного тела. Он мог промолчать, и его все равно ждал удар. Мог сказать правду – выдавить из себя честное слово, чтобы усмирить красную тварь, но его по-прежнему ожидал удар. И еще один. И еще. Будто заведенные, совковые палачи раззадоривались, и начиналась бесконечная череда избиений, которая могла продлиться до поздней ночи. Удары по телу выбивали звучный ритм, чтобы сильней погрузить раненого в состояние подавленности и обреченности. Даже крики, прежде звучавшие громко и яро, с каждым днем становились все тише, превратившись в конечном итоге в вялые стоны. Боль стала делом обыденным. Когда палачи делали паузу, они возвращали измученного Маркова обратно в палатку, в которой коротал время между актами возмездия, он проваливался в болезненный сон или терял сознание от боли, ему снова снились допросы и избиения. Это казалось бесконечным кошмаром. Со временем голос мужчины стал походить на хрип обезумевшего отморозка, шатающегося и кричащего по лесу почем зря. Свет факела, что стоял снаружи, перемешанный с кровью в глазах, стал солнцем. Хилая палатка, отведенная для пленника, превратилась в новый мир полтора на полтора шага. Мужчину по несколько раз на дню забирали с завязанными глазами прочь из нее, дабы он никогда не запомнил место допроса, но Марков сознательно подавлял любые позывы к побегу. Он был уничтожен. Ни что на этом поганом свете не вернет к нему любовь к жизни. Бывший белый офицер должен быть уничтожен, а вместе с ним гнилые воспоминания о прошлом.

«Откуда ты здесь? Что прячешь? Для чего укрылся? Где остальные?..»

Маркова пытали грамотно, выбивая из него последнюю волю к сопротивлению. Охотника, и без того уставшего от жизни, сознательно превращали в животное. Зачем они это делали? Война уже давно кончилась. Неужели в памяти красных все еще горел белым пламенем образ воинственного штабс-капитана, одно упоминание имени которого могло повергнуть вражеских солдат в бегство? Жизнь раздавила Маркова и нацепила на него иную личину, беспомощную и неопасную. Быть может, следопыту банально мстили? Пытались припомнить прошлые заслуги? Сломать? В таком случае, ребята в гимнастерках немного припозднились.

А ведь путь начинался неплохо, если судить по тому, что Марков уходил в лес целым и невредимым. Где Ильич и паникер-Карабин, что подставил в Хмуром группу? А ведь Марков был о нем лучшего мнения. Когда охотник глупо попался, он успел трижды проклясть Бобриху. А те чертовы лекарства, которыми Фекла выманила следопыта из нагретой избы, похоже, никогда не существовали. Жалко, что Митрич не успел претворить свой опасный план в жизнь, ибо Бобриха действительно слетела с катушек. Не было и племянницы. Может, и мор лишь глупая сказка одуревшей от власти женщины. Марков доверился, позабыв про осторожность, а мимолетный шанс хоть что-нибудь исправить канул в небытие, как и убогая жизнь в деревне на окраине Студеных Земель. Стоило ли бросать насиженное место, чтобы нелепо попасть в лапы столь матерых врагов? Наверное, нет. Прикрываясь низменным чувствами – это была то ли воля, то ли жажда свободы, – охотник бросился в омут с головой и не смог разглядеть подставу. Откуда взялось презрение к обыденности, что сгубило Маркова? Мужчина попытался саботировать саму Вселенную, но некий всевышний механик предпочел избавиться от вышедшего из-под контроля автомата, предав доверие глупой машины, не способной мыслить здраво и могущей испортить великую общую надстройку мироздания. Вялые попытки бывшего белого офицера изменить судьбы чуждых людей вышли боком. Потерянная душа вздумала взять на себя ответственность и распутать клубок, скомканный неведомыми силами. Но Маркова выловили как немощную рыбу и выкинули беспомощное тело на ледяной берег Реки. Все, что оставалось мужчине, – это лишь вяло трепыхаться и умирать на губительном морозном воздухе, впитавшем гнилые пары Потрясения.

Охотника удивляла неожиданная встреча с Волковым, который будто давно ждал своего обидчика. Гнев за прошлое поражение и позор по сей день обитал в сознании красного офицера спустя столько зим. Волков, конечно, был рад повидать старого врага в забытых богом Студеных землях. Красные, что стояли лагерем в Хмуром, находились под его командованием. Через кровавую пелену, что залила очи Маркова, он едва различил знакомое, но изрядно постаревшее лицо. В годы, когда белый штабс-капитан имел честь пересекаться с товарищем Волковым, тот казался совсем молодым и неотесанным, но уже тогда поражал умением держать своих подчиненных в железных волковских рукавицах. Когда до осады Москвы оставалось еще несколько зим, белая машина уже успела перемолоть много вражеских тушек в фарш. В одном из десятков штурмов белые в ходе долгих боев смогли занять непреклонный Иж-град. Город, славящийся грандиозными заводами, что выплевывали из своих недр на войну оружие и боеприпасы, в прямом смысле возвели на порохе. Когда три взвода, одним из которых командовал Марков, пробились к оружейным палатам, то они едва не стали свидетелями мощнейшего взрыва. Волков планировал подорвать город, уничтожив большое скопление сил белых. Но Шкет, хитрый лазутчик, вовремя прервал старания, сбив снайперской пулей минера. В тот же день захватили и Волкова, сражавшегося до последнего. Основные силы красных отступили, а офицер так и не дождался подкрепления. Забавную иронию подмечал Ежик в свое время: город, что производил несметное количество оружия, оказалось некому защищать. Никто не понимал истину исхода, а подполковник Волков молчал, как человек своей страны, за которую велено погибнуть. Но люди Маркова, обезумевшие от семи ночей без сна, по одному убивали пленных солдат, ожидая реакции пленного офицера. В конце концов Шкет начал самолично избивать Волкова, сорвал погоны подполковника и отрезал ухо. Однако тот продолжал молчать. Несмотря на политику белых по отношению к пленным, Ставка Верховного Главнокомандования запретила убивать Волкова. Поэтому, когда ушная раковина оказалась в окровавленной руке Шкета, Марков произнес в здоровое ухо фразу: «Запомни, все так и было». И каково же было удивление Маркова, когда Волков спустя столько зим чуть кинул равнодушный взгляд в сторону человека, повинного в смерти многих сослуживцев. Волкова, что теперь носил погоны полковника, не распирала ярость, его не трясло от злости. В один момент он молча подошел к пленному, сверкнув ехидной улыбкой и лезвием бритвы в руке, и произнес:

– Запомни, Марков. Все так и было.

Потом охотник благодарил Шкета за то, что разведчик не удосужился отрезать Волкову яйца.

Конечно, рано или поздно все закончится. Пытки не исключение. На радость Маркову у палачей руки оказались не железные, в отличие от морды пленника, поэтому однажды утром к нему не пришли с побоями. Швырнули баланду под ноги и ничего не сказали. Ближе к полудню Маркова собрали и отправили с конвоем куда-то в глушь. Сперва его вели с мешком на голове, но ослабевший мужчина не мог контролировать походку и постоянно падал, пока Медников – Марков услышал фамилию младшего офицера еще в лагере – не открыл Маркову глаза. Сделал он это, разумеется, не по доброй воле, а чтобы не тормозить движение группы. Руки Маркову развязывать не планировали. Опять оказавшись в глухой-преглухой чаще, где даже не слышно криков голодных птиц, Марков не узнал здешних просторов. Позабыл про легкость воздуха, про какой-то выбор, о котором так грезил после броска через Реку. Мир стал нереальным: пара дней мучений выбили из Маркова волю к осознанному движению. Где тот мрак и сухие губы, что медленно выпускали из себя слова, превращавшиеся в вопросы? Где факел-солнце?

Маркову стало страшно, и он попросился обратно в мир-палатку, где он прожил будто бы десять зим. Отряд красных, что вел побитого узника, как чудаковатого зверя на потеху публике, лишь усмехнулся на просьбу безумца. Сломать человека, стоявшего на невидимой грани, для красных оказалось легче, чем они полагали. Самобичевание и паршивая самопожирающая Пустота терзала полости и сознание охотника, скомканное до размеров микроскопической снежинки. Узнать в отвратительном горбуне, будто бы воочию заставшего Потрясение, бывшего белого офицера, прежде лихой поступью бродившего по землям красных, было невозможно. Лицо Маркова, опухшее от ударов и напоминавшее заплесневелый покусанный хлеб, сияло фиолетовыми оттенками бессонной ночи, полной изуверских пыток и телесных страданий. Лопнувшие губы налились алым цветом, напоминая боевой раскрас падших женщин Петрограда. Рот его был полуоткрыт и со свистом пропускал воздух через полости, оставшиеся на месте выбитых зубов. Холодный ветер, дувший в спину, сдирал с Маркова шкуру, но ему было все равно. Он хотел поскорее сдохнуть, омыв кровью собственные неудачи. Мужчину вели медленным строем, и любой, кто встретил бы печальную процессию, шедшую по заброшенному лесу, непременно кинул бы в уродца камнем. Маркова никто не жалел, ибо даже рядовой, что шел в хвосте колонны, относился к пленнику как к самому гадкому порождению Потрясения, не заслуживающему ободряющего слова. Его деяния никто не забыл, и даже молодняк, что пополнил ряды Красной армии, был вскормлен историями о печальной банде Маркова, наводившей ужас на несчастных крестьян. И как бы не отрицал свои эмоции охотник, ему было очень обидно. Он жалел себя. Пытался возвести внутри головы холодную бесчувственную стену, способную оградить охотника от потока саморазрушающихся мыслей. Только вот моральные силы давно покинули тело Маркова, и ему приходилось через край упиваться уничтожающими думами.

– Будь ты проклят! – шепотом произнес Марков, обращаясь к себе. – Трижды проклят.

Первая ночь похода не предвещала беды. Но чем дальше группа удалялась от красного лагеря, тем сильнее становилось понятно, что ничего хорошего от похода ждать не стоит. Парни, отправившиеся в поход веселыми, к третьим суткам начали дуреть. Они перестали скрывать ненависть к Маркову и глупому переходу, в котором виновным оказался, по их мнению, Медников. Парней можно было понять: кому будет радостно идти по сугробам, ведя пленника, презираемого целым миром? Некоторые солдаты стали чересчур агрессивными и периодически цеплялись друг с другом из-за глупостей. Другие товарищи напряженно молчали, уставившись окаменелым взглядом себе под ноги, изредка напевая неизвестные мотивы. Через трое суток из двадцати человек в группе осталось лишь пятнадцать: кто-то умудрился помереть от холода ночью, кто-то ушел в лес, завывая, как безумец, кого-то хладнокровно пристрелил Медников. Везунчики, еще способные отделять зерна от плевел, не понимали причин происходящего. Их волнения становились серьезней, когда лес стал неожиданно преображаться буквально на глазах. Перед путниками возникла неожиданно пугающая картина, которую Марков даже не силился представить в кошмарах. Люди видели покореженные черные деревья, многие из них лежали сломанными прямо на земле. Некоторые зияли большими пустотами, будто их выгрызли огромные звери. И больше всего на мозги капала зловещая тишина. Маркову в столь надломленном состоянии становилось еще дурней. В один миг он почти вонзил в себя нож, вырванный из-за пазухи растяпы-красноармейца, но Медников успел перехватить занесенное лезвие.

К четвертым суткам отряд, состоящий уже из одиннадцати человек, едва передвигал ногами. Лес не думал кончаться. Колонна, растянувшаяся на тридцать шагов, мерно разрезала снежные сугробы, как ледокол непролазный белый панцирь на замерзшей реке. Один лишь Медников шел гордо, подняв иссохшее лицо навстречу намеченной цели. Он знал, куда идти, в отличие от приунывших солдат. Но его уверенность не могла сотворить чуда и приободрить товарищей. Сама погода противилась опрометчивому шествию. Ветер громко завывал среди покосившихся деревьев, напоминавших старых трухлявых бабищ, поэтому никто не слышал проклятий побитого пленника. Потоки воздуха были так сильны, что пронизывали тулупы насквозь. Ведущий менялся время от времени, ведь путь по непротоптанному снегу – тяжелый труд, про который не кричали агитплакаты. Если кто-нибудь оступался и падал, то идущий сзади солдат поднимал своего товарища. Медников регулярно устраивал привалы, но солдаты хотели отдыхать больше. Только вот организация стоянки требовала немало времени: трясущимися руками развести костер, соорудить палатки, раздать положенную по бумажке порцию рациона, состоящего из консервов «Союзмяспрома», хлеба и глотка кипятка из растопленного снега. Маркова тоже пытались напрячь, но сломанные ребра позволили мужчине оставаться наблюдателем и молча жевать выданное хрючево. После стоянки морило еще сильней, а Марков и вовсе начинал бредить. В моменты жуткого помешательства охотник видел покойную мать, хихикающую в лесу. Может, то была не матушка, а злое чудище из Хмурого, что натянуло на себя шкуру мертвой родственницы.

«Я летаю! Над всеми вами!»

В голове Маркова всплыло воспоминание, как мама носилась по комнате и махала руками, будто крыльями, а отец, ставший свидетелем жуткой картины, тут же огородил маленького Маркова от нелицеприятного зрелища.

Марков все сильней уходил от реальности, присоединяясь к безумцам из группы Медникова. Голова более не думала: на место осмысленного рассудка пришло необъятное опустошение, будто череп с мозгом разнесли тысячи бомб. Охотник сам себе напоминал отморозка, ибо настолько бессмысленного бытия он давно не ощущал. И как бы Маркову ни хотелось обособиться от неоправданно затянувшейся агонии, он не мог вырваться из бесконечной подавленности. А щербатая старуха-смерть, похожая на маму, то ли наяву, то ли в голове, будто красный пытатель, мучила Маркова, тыкая в свежие раны костлявыми острыми пальцами. Щербатая бабка визжала и топала по ледяной корке под ногами, рычала Маркову прямо в ухо. Перед тем как забрать Маркова в ад, она хотела втоптать его в снег, превратить в кровавое месиво, разорвать душу в клочья. Гнусная тварь повторяла одну и ту же мысль. Снова и снова долбила она в голову белому офицеру, что тот самый новый мир, за который он боролся, так и не явился. Что жизнь Маркова уничтожена и он ничего не добился. Прожил впустую жалкие пару десятков зим и вскоре будет гореть в адовом котле. Марков старался не слушать полоумную старуху, но в ее воплях различалась горькая истина.

Ты права, мать твою. Только заткнись, прошу тебя.

Марков пытался перекричать смерть, но ее голос был громче и уверенней.

Жри меня, сука. Похрумкай костями, подлая тварь. Давно уже ты меня хотела в охапку прибрать, да? Ешь, пока не подавилась. Когда доберешься до груди, тебя ждет подарок. Сколько мы не виделись? Десять зим, да? Ты тогда не добила меня, но знай, что та душа, на которую ты так точила зуб, уже давно улетела. Нет меня, слышишь? Пустота осталась, да и только. Бери, мне не жалко!

Черт! А Учитель… Учитель всегда говорил, что каждому воздастся по вере. Мать твою, только спустя столько зим я осознал, как же ясно на мир глядел старый пройдоха. А он, сука, прав. Всегда был прав.

Ближе к сумеркам четвертых суток на горизонте появился Покинутый.

– Город! – закричал впереди идущий. – Мы пришли!

– Отставить крики! ― еще громче приказал Медников. – Ускоряем шаг и делаем привал в постройках ближе к центру.

Марков давно бывал в этом городе, но ему не хотелось говорить об этом месте пленителям. Мужчина знал, кто там жил, и встреча со старыми друзьями не сулила ничего хорошего. Обязательно завяжется перестрелка, и под шумок Марков сможет сбежать от обезумевших красных, только вот охотнику было наплевать на мнимый шанс. Повлиять на дальнейшие события Марков был не в силах. Он не хотел противиться конечной фазе бессмысленной жизни. Зачем трепыхаться, если за него уже все решено заранее? Сознание затерялось где-то в черепушке, как затравленный заяц, и Марков продолжал потешный путь по накатанной, ощущая пристальный взгляд Медникова в его сгорбившуюся спину.

– Товарищ лейтенант, тут что-то не так! – крикнул коротконогий солдат, шедший впереди охотника.

– Смотрите!

Марков поднял взор и увидел, как ужасно преобразился Хмурый. И правда, снег становился неестественно серым: всюду валялись обломки коры и веток. Иногда даже на глаза попадалась черепица, которая не должна была появиться в лесу ни при каких обстоятельствах. Деревья, что защищали Покинутый от буйства северных ветров, стали редеть, причем виной тому было не приближение к городу, а насильственное вырывание безмолвных стражей вместе с корнем. Войско деревянных стражей либо покосилось в противоположную сторону от Покинутого, либо вовсе валялось на земле.

– Выходим из леса, – скомандовал Медников, видя слева просеку.

– Что там такое, черт возьми? – спросил, судя по погонам, ефрейтор.

Марков, превозмогая себя, будто советский МАР, поднял голову и сощурился. Опухшие глаза, окруженные темно-желтым валом, вглядывались вдаль и на мгновение замерли, увидев непривычную картину. Марков злорадно оглядел своих пленителей, предвкушая опасности. Лица солдат, еще не успевших перекоситься от ужаса, сковали ощутимая тревога и сомнение.

– Товарищ младший лейтенант! – умоляюще обратился один из бойцов. – Нам нельзя туда!

Над одиноким городом, что раскинулся в нелицеприятной части Хмурого, небесное полотно приобрело неестественный буро-красный оттенок. Если приглядеться, можно было разглядеть странные тени, пляшущие прямо над эпицентром красного зарева, что ярко сияло над горизонтом.

– Давай обойдем, Медников? – спросил настойчиво ефрейтор, позабыв про субординацию. – Через горы? Дойдем до Шахт, оттуда наймем обоз. Потом – до Вымола. Или по обозному пути, а то эта хрень вдали…

– Идем прямо. Это самый короткий путь, – хрипло произнес офицер. – Мы сэкономим два дня.

– Но это самоубийство, – возразил ефрейтор. – Мы потеряли девять человек, а сколько можем лишиться там?

– Ты обсуждаешь приказ Волкова, Измайлов? – Медников подошел ближе и взглянул в лицо смущенному солдату.

– Никак нет!

– Идем через Каменск, – без тени сомнения произнес Медников, отворачиваясь в сторону. – Это приказ.

– Нелюдь! – прошипел кто-то позади Маркова.

Все разом со страхом посмотрели на Медникова, ожидая расстрела взбунтовавшегося Измайлова. Но лицо младшего лейтенанта осталось непоколебимым. И охотник знал почему. Марков помнил по красных нелюдей – рукотворных людей. Многие их презирали, кто-то боялся. Белые же истребляли рукотворных без сожаления. Только Дрон относился к ним сочувствующе по понятным личным причинам, о которых сослуживцы не распространялись.

Путь до города занял гораздо больше времени, чем планировалось. Замерзший снег часто проваливался под идущими: люди вязли вместе в вещами, и, чтобы вытащить бедолагу, приходилось бросать пожитки в пасть развернувшейся ловушки. А ветер, дувший со стороны Покинутого, внезапно стал гораздо теплее. Быстро смеркалось, поэтому Медников приказал организовать очередную ночевку.

– Спасибо, что ночью не идем, нелюдь! – бурчал красноносый рядовой, скидывая с себя оставшиеся припасы.

Лагерь решили разбить недалеко от дороги, не заходя глубоко в лес. Двое солдат обнаружили неплохой защищенный участок на опушке, где группа пленителей начала собирать лагерь. Несколько палаток увязли в снегу, поэтому на одиннадцать человек остался последний брезентовый шалаш. Бойцам не оставалось ничего, как спать вместе. Марков, который до этого сидел смирно, хотел и дальше оставаться в стороне от лихорадочного возведения, но смачный удар Измайлова, возненавидевшего все вокруг, заставил охотника немного посодействовать красному коллективизму.

– У нас даже дети работают! – тихо сказал он, пока Медников отвернулся. – Думаешь, такая сволочь, как ты, будет стоять и зырить?

Марков нехотя подчинился. Сломанное ребро ныло и хрустело, когда он пытался тащить сброшенные вещи. Связанные руки выполняли мало-мальски простую работу, но физическая боль сводила жалкие потуги на нет. Медников, вернувшийся с ефрейтором из разведки, заметил копающегося в вещах пленного и приказал охотнику сидеть смирно, ибо Волков, судя по всему, поручил нелюдю оберегать Маркова как зеницу ока. Под конец сумерек, когда погода немного утихомирилась и землю сковала ночь, Медников дал отбой. Как обычно, на пост заступил первый несчастный караульный, и лагерь быстро замолчал. Маркова уложили дальше всех от входа и связали по рукам и ногам. Места оказалось явно мало, поэтому спящие расположились друг к другу вплотную. В таких невыносимых условиях ночь выдалась ожидаемо беспокойной. Скованный мужчина уже в первые минуты перестал чувствовать конечности, ибо их стянули слишком сильно, а Марков ослаб настолько, что не мог пошевелить языком. Но на радость пленнику вырубился он быстро. Мужчина сознательно покинул немощное тело, чтобы поскорей почувствовать себя мертвым. Он видел сны, похожие на явь, и явь похожую на сны. Видел, как пепел сыплется с неба. Когда Марков оказался за границей невыносимой бренности, он вновь почуял небывалую легкость. Отрешение от телесных мук помогало скоротать мученическую ночь, однако мужчину то и дело задевали, кто-то заваливался с караула или громко храпел. Из-за таких отвлечений Марков со свистом возвращался обратно в опустошенное тело, и плоть тут же начинала мстить беглецу: конечности предательски наливались раскаленным свинцом, невыносимо растекающимся по жилам. Приходилось протяжно стонать, чтобы заглушить болезненные ощущения, и тут же получить затрещину за беспокойство.

Марков просыпался чаще, чем хотелось. И каждый раз мужчина не мог отличить реальность от бреда. В один такой момент ему даже послышался выстрел. И еще один. И потом еще несколько за раз.

Крики. Пронзительные крики умирающих людей. Мучительно умирающих.

Крики людей сливались в нескончаемую пугающую мелодию, от которой здоровый человек мог потерять рассудок. Но Марков уже давно обезумел, поэтому принял какофонию за очередной полоумный приступ расшатанного разума. Но выстрелы эхом отдавались среди мертвых древней, и даже Марков засомневался в самообмане. Услышав очередной звучный хлопок – шестой по счету, – Марков распахнул глаза, а боль, не желавшая отступать от намеченного плана, мигом стянула кости и вонзила тысячи кинжалов в мясо. Марков взвыл, но через пелену мучений и мрак увидел, что палатка, некогда полная люда, оказалась совершенно пустой. Мужчина попытался приподняться, однако связанное тело ответило ему запредельной болью, что на секунду заставило охотника потерять сознание. Но канонада выстрелов вмиг привела Маркова в чувства.

– Что это, боже мой? – пронзительно кричал, видимо, Измайлов где-то вне палатки.

– Отставить! – командовал Медников решительным голосом.

Чертовщина… тут творится.

Внезапно отчаянные крики затмил один мощный рык, способный сдуть деревья прочь из промерзшей земли. Палатка задрожала, а охотник, пребывавший в растерянности, окончательно пробудился.

Тут творится чертовщина. Чертовщина, мать твою!

Вновь раздался выстрел, а ответом на него был все тот же оглушающий рев, исходящий из пасти ужасающего создания, порожденного в самых темных уголках бушующего ада. Тварь, что посетила лагерь красных под прикрытием зловещего мрака, была Маркову давным-давно известна.

– Твою мать! – выругался Марков, пытаясь высвободиться, но красный упырь, связавший узлы, имел такие здоровенные ручищи, что путы оказались не под силу ослабевшему пленнику. – Нет, нет! Только не ты, сука!

Еще три выстрела и звук перезарядки. Крики, хрипы. Рык. Громкие шаги. Они приближаются.

Черт, черт, черт!

Марков затаился, и шум вслед за этим умолк. Только свистящее дыхание Маркова, которое мужчина не мог подавить, разрезало угнетающую тишину. И вдруг одним махом палатка закружилась вместе с охотником. Марков тут же слетел с оборудованного места, и его немощное тело устремилось в неведомые дали. Потолок палатки вмиг рухнул на охотника, похоронив того под плотными тканями. И не успел охотник осознать произошедшего, как вдруг его схватили за ноги.

– Не-е-ет! – сдавленно закричал Марков, чей рот завалил гибкий верх шатра.

Сильный рывок, и следопыт оказался снаружи на холодном воздухе. Палатка извернулась за ним, извергая мужчину из брезентовых недр. В один миг охотник оказался под покровом неестественно светящегося неба. Черный покров над головой переливался знакомыми буро-рыжими оттенками. Марков сумел покрутить головой влево и вправо и увидел ужасную картину: истерзанные солдаты лежали на снегу кто-как, некоторых бедолаг разорвали на куски. Костер, что защищал стоянку от ужасов ночи, равнодушно догорал в одиночестве, едва освещая распотрошенный лагерь. Блеклые лучи очага лениво играли на искореженных лицах красноармейцев.

– Боже правый, – пробубнил Марков, раскрыв глаза от непомерного страха.

Рядом с охотником раскинулся живой Измайлов. Он тихо стонал и звал на помощь, и его измученный голос переполняли обида и ужас. Красноармеец монотонно повторял одни и те же слова: «Помогите… Помогите… Помогите». Рука бойца оказалась вырвана, а из огромной зияющей раны со слабым напором вытекала кровь. Мужчина смотрел на Маркова взглядом человека, смирившегося со смертью. Внезапно он замолк, моргнул сухими очами и выдавил хрипло:

– Что это… было?..

Марков видел это. Но самое жуткое – не ведал, что это было.

А чертов Охта знал, что это было, ведь он говорил об этом не раз.

Марков попытался разглядеть тварину, но та скрылась за слепой зоной мужчины в районе ступней, куда не было доступа для обзора. Марков не мог приподнять голову и посмотреть вдаль, в холодный мрак, скрывающий под покровом тайны гнусное создание, порожденное Потрясением. Он слышал лишь пугающий рык да медленные тяжелые шаги по заскорузлому снегу. Медников, похоже, оставался последним живым красным, пока тварь с ревом не набросилась на офицера. А тот стойко принял смерть и даже звука не подал, когда хрустнула его шея. Марков вновь попытался освободиться, но силы покинули его окончательно. Он перестал страшиться, задавая один вопрос снова и снова.

Зачем я тебе нужен? Какого хрена ты вновь пришло?!

Разобравшись с солдатами, тварь медленно и с громким топотом подошла к Маркову. Ее тело закрыли массивной тушей тлеющие угли. Лишь ясная луна и дедушка Ленин освещали высоченный мрачный силуэт с покатыми плечами, что грузно вздымались вверх-вниз в такт дыханию. Длинные руки существа из преисподней волочились по земле: казалось, тварь помогает себе ими при движении, но то был обман зрения. Чудище определенно походило на человека, но только если бог сошел с ума и грязной кистью намалевал безумное подобие людского образа. Огромная покатая спина вздымалась вверх, мешая твари передвигаться. Тело создания покрывала корка из пузырящихся струпьев. Но морда… От ее вида вправе сходить с ума. Не было на свете ничего ужасней, чем морда ожившего кошмара, на которой не было ни глаз, ни носа. Вместо них до рта свисал кожаный шлем, оканчивающийся болтающимися под заостренным подбородком отростками из плоти. Плоская пасть твари, усеянная множеством кривых зубов, могла одним захватом откусить человеку руку. Чудовище тяжело дышало, с хрипом изгоняя воздух из широких ноздрей, а густой пар, вырвавшийся наружу, поднимался ввысь, заслоняя лунный свет.

Неведомое страшилище склонилось над Марковым, и мужчина почувствовал на себе гнилое дыхание тысячи трупов, пожранных во славу прихоти нечеловеческих страстей. Наверное, Марков оказался одним из немногих, кому удалось пережить встречу с неугомонной яростью, порожденной в самых потаенных уголках мрачного Хмурого леса. Вид гадкого создания настолько поразил мужчину, что травма, разодравшая душу и разум, стерла в голове Маркова всякие воспоминания о стычке с кошмарным созданием где-то на склонах Речного. Охотник был рад, что чудовище не посещало его по ночам в моменты болезненных снов, однако встретившись со старым знакомым лицом к морде, Марков припомнил, что на пике самых страшных кошмаров где-то за пределами осязания он слышал тихое рычание, будто тварина все время ждала охотника совсем рядом.

– Давно не виделись, – Марков проглотил слюну, ожидая неминуемой смерти, и попытался бросить вызов неведомому трясущимися от холода и страха губами. – Ты был слаб, ублюдок. Не прикончил тогда. А я позабыл про нашу встречу. Я бы разорвал тебя голыми руками, но меня связали, как видишь. А ты ранен, да? Недолго нам осталось. Кто сдохнет раньше?

Тварь зарычала, брызнув на Маркова едкой кислой слюной. Она тут же схватила охотника за одежду и лихо вскинула его на могучее плечо, ударив по сломанному ребру. Мужчина вскрикнул от боли и почувствовал, что вляпался во что-то липкое и дурное. Измазавшись потусторонними нечистотами, следопыт попытался сопротивляться, но боль, пронизывающая тело, высосала последние студенистые остатки надломленной воли. Чудище на вялые потуги не обращало внимания и, как только Марков оказался в его власти, резвым шагом понеслась по снегу в сторону Покинутого, задевая плечами сухие ветки деревьев.

Марков, переполненный болью и страданием, то и дело проваливался в забытье. И каждый раз, очнувшись, охотник не мог понять, что происходит. Но видя, как подкошенные и поваленные деревья проносятся на скорости перед глазами, а в лицо уткнулась дурно пахнущая пузыристая шкура, охотник осознавал, что не спит. Маркова то укачивали мерные тряски, то будили резкие подскоки на ровной поверхности и боль в ребре. Хрип чудища превратился для мужчины в фоновый шум, как запредельно унылая речь Юльки после работы.

А ветер усиливался. Он дул рогатой твари прямо в лицо, мешая идти прежним ритмом. Мощные воздушные порывы Марков ощутил и на своей шкуре. Дуновения ветра со свистом проникали в уши Маркова, стараясь выскоблить череп изнутри. Они словно говорили с мужчиной воем тысяч голосов. Марков попытался заткнуть слуховые отверстия, но мрачные завывания настойчиво стучались в сознание, намекая на скорый конец плотских мучений. Следопыт не мог понять, почему ад вырвался наружу, обнажив убогость отвергнутого мира. А еще Марков чувствовал, что ветер становился теплее, будто его грели тысячи костров. Под толщей одежды появилась испарина. И чем ближе создание приближалось к Покинутому, тем горячее становились воздушные массы, движущиеся навстречу. В довесок к отвратительным и неестественно жарким порывам прибавились гнилостные нотки, будто опустевший город за десять зим стал пристанищем для тысяч разлагающихся мертвецов.

Наконец тварь ворвалась в город, который, казалось, пережил страшную войну. Марков хоть и был тут лишь раз, но прекрасно запомнил его образ. Это был типичный крошечный город-завод, что наклепали до Потрясения тысячами. Прежде десятки домов разной этажности, плотно жавшиеся друг к дружке, покрывала толстая перина из снега. Дороги шаловливо метались вокруг унылых построек с отваливающейся кирпичной кладкой. А на самой окраине красовалась высокая водонапорная башня, гордо нависшая над мертвым городом. И поселение, что смотрело на мир пустыми глазницами разбитых окон, еще тогда, десять зим назад напоминал город. Однако сейчас все переменилось. Вокруг не осталось ни одного здания, ни одной постройки. Местность представляла собой пустую равнину, ибо даже снег, скрывавший фундаменты брошенных домов, куда-то исчез. Марков ощущал, что его несут прямо в эпицентр чудовищного события, изменившего окружающую действительность. Краем глаза он замечал отвратительные длинные шпили. Вдали они казались тонкими, как нити, но вблизи их ширина достигла неимоверных масштабов. И дюжина людей не смогла бы их обнять. Они тянулись к небу, переплетаясь друг с другом, образуя мерзкие сети. Шпили были изъедены дырами разных размеров, и Маркову казалось, что на него смотрят тысячи обезумевших глаз. Мужчина в порыве ужаса зацепился своим взором за один такой шпиль, и заметил, что тот преломляется и движется независимо от взгляда. Он то приближался, то вновь удалялся, потом расширялся в несколько раз или становился плоским, будто нарисованным тонкой линией.

Ослабевшая дрянь замедлилась, как только попала в Покинутый. И Марков не понял, что было тому виной: ветер, мешавший идти, или же множество ран, нанесенных огнестрельным оружием перепуганными красными. В свете богохульного зарева охотник видел, что за тварью тянулся багровый след, а на спине его зияла дюжина кровавых ран. Существо хрипело и ревело от боли, но гул Покинутого перекрывал глас мучений тошнотворного существа. Завывания начали совпадать с тактом с порывами, и Марков совершенно потерял связь с реальностью.

Внезапно богомерзкое шествие резко остановилось. Чудище, едва стоящее на ногах, покачивалось и тихо стонало. Оно упало на колено, и Марков, не чувствуя более опоры, рухнул наземь, приземлившись сперва на ноги, а потом безвольно на спину. Удар пришелся на хребет, и волна сотрясения отдалась в сломанное ребро. Марков взвыл от нечеловеческой боли, и его лицо перекосило безумие. Рев голосов, переполняющий скисший разум, и жуткие муки превратили Маркова в обезображенное подобие человека. Марков, сраженный никчемностью, повернул голову в сторону источника ветра и обомлел, ибо его безвольное тело раскинулась подле огромной расщелины, втягивающей в себя массивные потоки воздуха.

Боже… мой!

Внизу бурлила отвратительная масса. Она вспенивалась, пузырилась и переливалась, изрыгая из полостей отравленный воздух, полный богомерзкой скверны. В толще тягучей жидкости, казавшейся живой, он видел множество тел, плывущих словно в жире убитого животного. Именно бездна говорила с Марковым. Она звала его внутрь. Ее крики Марков слышал в голове. Нутро безумного котлована отчаянно хотело воссоединиться с Марковым, совершить нелицеприятный половой акт, превратив трепещущее тело мужчины в неказистый жировоск. Марков не верил своим глазам. Охотник жаждал смерти, но участь быть проглоченным Пустотой не входила в самоубийственные планы. И больше всего на свете он боялся подобного конца. Страх провести остаток дней в безмолвии и забытьи на дне неведомого колодца отзывался в его голове такими душевными страданиями, которые он не пожелал бы даже Волкову. Не дождавшись решимости пленника, тварь схватила Маркова за ворот и попыталась скинуть несчастного прямо в обрыв.

– Нет! – отчаянно завопил Марков. – Я не хочу в Яму! ТОЛЬКО НЕ ТУДА!

Глава шестнадцатая

– Помогите… кто-нибудь… – слабо прохрипел Миша севшим голосом. – Я тут…

Яма, в которую невольно попал ребенок, вяло отозвалась эхом: она тоже устала кричать целую ночь напролет. Обессиленный малыш вновь сел, прижавшись к ледяной стене, и обнял руками трясущиеся коленки. Мальчик поднял опухшие заплаканные глаза и обратил взор к пепельному небу. Поместье отца, недавно пылающее яркими красками, успело развеять последние огни догорающего фасада, погрузив Марково в блеклый мрак. Со дна Ямы едва слышалось мерное потрескивание истлевших бревен. Дым, окутавший поместье, навис над Ямой, и непроницаемая пелена стала напоминать темную грязную крышку, брошенную на горловину Мишиного убежища. Мальчик долго звал на помощь, однако никто не отзывался на его звучный голос, вскоре осевший.

Миша провел на дне достаточно времени и уже успел отчаяться. Иногда его постигало вдохновение, и он вновь начинал звать на помощь. Возможно, в те моменты его посещали мысли, что его никто не найдет и не спасет, но звук собственного голоса, отраженный скользкими стенами, облегчал ношу потерянного мальчика. Когда малыш кричал, стены переставали сужаться, тьма немного прояснялась, а холод будто ненадолго отступал. Только вот время неумолимо тикало, и мальчик чувствовал, что сил у него остается все меньше. Впоследствии крики звучали реже, и, чтобы не было так страшно, мальчик старался тихо напевать себе под нос знакомые мотивы. Яма ему помогала и едва слышно подпевала эхом. Тогда-то пареньку и стало мерещиться, что ледяная полость внезапно ожила.

– Почему ты со мной говоришь? – спросил Миша вслух, прервав песенки, которые мурлыкала его пустотелая нянька.

– Почему ты со мной говоришь… – вяло утвердила Яма в ответ.

– Мне страшно, – всхлипнул мальчик. – Выпусти меня, пожалуйста. Я сильно замерз.

– Мне страшно… выпусти меня… пожалуйста… – грустно повторила Яма. – Я так сильно замерз

Яма была рада помочь, но ничего не могла поделать, ведь все ее сущность ― это просто дыра в земле. Судьба обделила ее конечностью и мозгом. Да, она умела мыслить и говорить, но кому это важно, если она так хорошо справляется с хранением овощей и мяса. Жалостливое пребывание Миши сразу ясно дало понять Яме, что хозяева, некогда выкопавшие ее, скончались совсем недавно. Мальчишка в один миг остался сиротой. Его больше никто не схватится. И если мальчик умрет, ей придется оберегать детский трупик на своем дне до скончания веков. Яма не хотела мириться с таким финалом ― ее душа, зарытая глубоко под землей, не выдержит такого горя. Опустошающая беспомощность ледяной дыры заставляла смиренно наблюдать, как мальчуган, насильно брошенный в земное лоно, медленно умирал от холода. Яма отдала бы все свои овощи Земляному Дьяволу, лишь бы внутри ее недр стало чуточку теплее. Но, похоже, каждому в этом мире дано свое. Яме – ямово.

Яма хорошо знала паренька. Он часто свешивал голову вниз и радостно кричал, ожидая, когда Яма задорно и игриво ответит эхом. Иногда старая морщинистая тетка подходила к дыре, когда Миша, свесившись, глядел в темную пропасть. Она, недовольно ворча, уводила мальчишку обратно и громко хлопала того по заднице так, что эхо проносилось по обледенелым стенам. Но мальчик все равно возвращался. Вскоре Яма и Миша стали друзьями (она так считала, по-крайней мере).

Яма несказанно радовалась появлению Миши, но в гости к себе не звала. Мальчишка, бывало, рассказывал ей мысли и тревоги – такие детские и наивные, а Пропасть слушала и старалась помочь советом. В иные разы Яму посещали хмурые мужчины и женщины, которые спускались вглубь, чтобы положить в ее нутро какие-то коробки или поднять их на поверхность. Бывало, они спускались по несколько человек и о чем-то очень тихо говорили – Яма не слышала их слов и ответить не могла. Эти шептуны холодовой не нравились, и она, как могла, пыталась их проучить. Когда Яма повторяла невнятные огрызки фраз, люди тут же замолкали и смотрели наверх. Яма хихикала про себя, но потом шептуны уходили, и Яма вновь – в трепетном одиночестве. В Мише ей нравилось то, что он считал ее настоящей, а те тихушники видели в ней лишь углубление в земле. Она хотела, чтобы мальчик навещал почаще, а теперь корила себя за сглаз. Винила собственный внутренний холод и промерзшие ледяные стены, по которым пытался вскарабкаться наружу Миша. Яма хотела крикнуть громче Миши, дабы его услышали, но ее существо задумывалось иначе, чем человеческое, поэтому ей оставалось наблюдать за мучительной и неминуемой кончиной молодого друга.

Миша не умел читать мысли ям. В тот момент она казалась ему очень злой как конюх Федор, который любил только лошадей. Мише грациозные и своевольные животные тоже нравились, но он не понимал, почему Федор так презрительно относится к людям. Теперь же Миша осознал: человек и вправду не заслуживает уважения. Лошадь не предаст, не убьет по злому умыслу, как те нелюди, которые напали на его родной дом и сожгли его дотла. Яма, в свою очередь, думала, что самые худшие создания – это ямы, ибо они беспомощны и могут только вторить эхом.

Миша утер нос и смиренно опустил голову себе под ноги. Мальчик сидел на голой земле, но теплое тело успело чуть-чуть нагреть под собой крошечное местечко. Яма, в которой оказался Миша по воле случая, раньше использовалась работниками отца для складирования овощей, но последняя зима выдалась неурожайной, поэтому все запасы быстро истратили на семью и людей-обслугу. Миша горевал, что внутри не оказалось никакой луковки или репы. Ребенок уже достаточно долго находился на дне, и холод с каждой минутой подтупливал голодные ощущения под ложечкой. На первое место внезапно выползла манящая сонливость. Глаза Миши слипались, и Яма с тревогой наблюдала, как медленно стал моргать ее пленник. Она хотела снова закричать, чтобы разбудить его, но… Она ведь просто дыра!

Отец Миши говорил, что нужно держать себя в тепле всегда, ведь смерть на открытом воздухе непредсказуемо обманчива. Он научил мальчика разводить костер из подручных средств, если вдруг отчаянный холод застанет врасплох. Но Мишины карманы оказались пусты: с собой – ни спичек, ни кремня, ни топлива для огня. Единственное пламя, что соседствовало с мальчиком, – это пожар родового поместья. В огне мальчишка потерял родителей, друзей и дюжину прехороших людей, отдавших жизни, защищая Марково. Даже одинокого и злого Федора было жалко, ведь никто не заслуживал подобной участи.

– Вот бы еще денек побыть дома. Если бы я знал, я бы всем-всем сказал! И тогда все были бы живы-здоровы. Если бы я знал…

Поместье хорошо сторожилось вооруженными людьми, особенно после того, как отец дал распоряжение усилить охрану. Тогда Мише это показалось забавным: вокруг деревеньки ходили дядьки с оружием, которые могут угостить лепешкой или поиграть с ребятенком в ножички. Но папа был не весел: ходил мрачнее вьюги. Словно знал, что на Марково надвигается беда. Даже мать, прежде ведущая себя буйно, утихла и надолго слегла в постель. Многие служанки считали матушку Миши предсказательницей, хоть и побаивались ее непредсказуемых приступов, которые ничто в мире не могло унять. Отец не любил, когда с матерью Миши общались, и старался изолировать супругу от внимания извне – не только со стороны работников, но и со стороны родного сына. Люди шептались, что бедной женщине нужны люди, поэтому от скуки и уныния она все чаще погружалась в неведомые дали больного рассудка. После очередного приступа, когда слуги слышали из ее покоев крики о неведомых пустотах и осязаемых сущностях, она попыталась выпрыгнуть с окна и упорхнуть до ясной рощи, махая руками, как крыльями.

– Я летаю! Над всеми вами! – говорила она, пока ее втягивали обратно в комнату.

От необдуманного самоубийства держал Мишин отец и несколько крепких мужчин из числа работников. Она еще долго рассказывала о липких переливающихся червяках с длинными языками, деревьях высотой с небо и прочей околесице. Опасный поступок свалил мать в постель надолго. Мише это казалось странным, но он почувствовал приятное облегчение от того, что пугающие крики, слышимые даже в отдаленных углах дома, наконец утихли. Мальчику стало отрадно, что мама пошла на поправку. Он представлял, как мама однажды проснется нормальной и больше не будет никого пугать. Отец разрешил с ней видеться хоть каждый день, чем сын беспрестанно пользовался. Паренек стал частым гостем в материнских покоях: пробирался в комнату и тихо играл деревянными солдатиками на ее постели. Иногда Миша видел, как мама поднималась в кровати и молча смотрела на сына стеклянными глазами, а мальчик в ответ демонстративно увеличивал громкость игр, пытаясь достучаться до разума больного человека. Да, попытки оказались тщетными ― матушка, не проникшись стараниями сына, летаргически падала обратно на ложе. Все остальное время мать лежала неподвижно глядя в потолок. Паренек устраивался рядом и смотрел туда же, не понимая, что такого интересного происходило над кроватью. Миша чувствовал материнское тепло, быстро засыпал и уносился в сны – куда-то далеко. Иногда он видел матушку: она могла не обращать на него внимания, а бывало, звала поиграть в их доме, где в центре зала с камином росло большое дерево. Мама гладила черствую кору и благодарила мир за такой великолепный дар. Потом Миша просыпался в своей комнате и не понимал, когда он научился летать.

Спокойная жизнь продлилась недолго. Вскоре случилась беда. В момент нападения работники поместья готовились ко сну. В злополучный вечер даже беспокойный отец успокоился: за ужином шутил, улыбался. Миша редко видел его таким и был рад, что папа в радости. После трапезы мальчика загнала спать нянька – старая Ивашка, ворчливая, но добрая тетка, прощавшая бесконечные проказы Миши. Оказавшись в мягкой, но еще не нагретой постели, Миша собирался закрыть глаза, как внезапно раздались хлопки и крики. Зазвонил колокол, и люди соскочили с кроватей, дабы защитить свое жилье. А что было дальше, Миша помнил плохо. Печальные события проносились неимоверно быстро, будто их раскрутили волчком. Нянька впопыхах одела подопечного и вынесла его на руках, а мальчик, ничего толком не понимая, ревел, как грудничок, и просил отвести его к папе. В тот момент главный дом окружили, и обслуга, жившая там, попыталась укрыться, однако двери быстро проломили. Они казались зверьми: убивали служанок, как поросят. Когда подожгли дом, бежать оказалось некуда. Ивашка попыталась пробраться через окно, но ее быстро поймали, вырвали из рук старушки паренька и добили старушку большой дубиной. Беспомощного мальчика выволокли на улицу и в момент, когда его тело невольно пересекло порог отчего дома, Миша увидел маму. Обезумевшая женщина стояла на лестнице, ведущей на второй этаж, и хохотала в зарождающемся пламени. Миша в истерике стал звать родного человека, умолял ее помочь, но женщина, окончательно лишившись разума, надрывалась от смеха так, будто перед ней гримасничали маленькие дети. Объятого истерикой Мишу вышвырнули на улицу и оставили прямо на земле. Он попытался убежать в конюшню к Федору – здоровый мужик жил там, – но его перехватил какой-то здоровяк и поднял над собой. Он смотрел на паренька, как на личную добычу: глаза округлились, и он что-то говорил, брызжа ядовитой вонючей слюной через беззубый рот. Внезапно сзади подошел бледнолицый человек и отобрал мальчика, пригрозив тучному оружием. Потом он за руку отвел Мишу к Яме и скинул ребенка вниз, обрекая его на незавидную участь.

Вспоминая печальные события, Миша хлюпнул заложенным носом и привстал. Двигаться уже не хотелось, но он заставил себя чуть-чуть походить по дну Ямы, думая про папу. Вдруг он еще жив? Может, он спасет сына и сейчас просто не находит его среди руин поместья? Мальчик немного ободрился, когда думал, что вот-вот на поверхности появится голова отца и его улыбка окажется ярче солнца. Миша старался экономить силы и, немного побродив от стены до стены, снова сел на землю, чтобы насиженное место не остыло.

– Папа… мама… – жалобно заскулил он, обратившись к небесам. – Я… тут…

– Папа… мама… я… тут… – вторила ему Яма.

– Хватит, – чуть громче сказал Миша, утирая нос.

– Хватит… – устало проговорила Яма.

– Хватит говорить со мной! – вскрикнул Миша, не ожидавший накатывающей волны обиды.

– Хватит говорить со мной! – насупившись, огрызнулась Яма.

– Ты не живая! Выпусти меня! – Он подскочил и со всей ярости ударил по стене ногой. – Хватит говорить со мной!

– Ты не живая! Выпусти меня! Хватит говорить со мной! – передразнила его Яма.

– Я тебя ненавижу! – Миша начал злобно колотить по стене кулаками. – Умри, умри, умри!

Яма ответила ему тем же. Она накричала на мальчика, ударив с огромной силой по его рукам и ногам. Миша завыл от боли и горя, прижался к ледяной стене щекой и попытался выдавить из себя слезы. Но плакать было нечем. Ужасная головная боль, спущенная с цепи Ямой, вгрызлась ему в череп и раздавила невинное детское сознание.

– Ямочка! – взмолился он. – Выпусти меня, пожалуйста.

– Ямочка… выпусти меня… пожалуйста… – жалобно ответила она.

Миша понял, что ей стыдно за себя, но он не сможет добиться от нее прощения, если только сам не скажет волшебное слово «прости». Он вновь сел, плача и вытирая сопливый нос. Мальчику было горько, одиноко, холодно и очень страшно. Он не хотел умирать и вновь в надежде обратил взгляд к небу. Ребенок завороженно смотрел вверх, а сопли и слюни текли по его лицу, капая вниз, как растопленный воск. Ему казалось, что мир вокруг стал ненастоящим. Будто кто-то сжал огромные неизведанные Мишей земли до размеров Ямы, что одновременно и спасло, и стало виновником мучительного угасания. Мальчик чувствовал, что каждый новый миг, проведенный в компании с Ямой, отнимал частичку ребячьей души, а наосвободившегося место втискивалась глубочайшая пропасть. Ему казалось, что он стал частью говорящей ледяной полости, ее ребенком. Не было никого поместья, никаких родителей – паренек жил с Ямой всегда, и она оберегала Мишу от всех напастей. И вскоре сам станет Ямой: сольется с забытыми недрами, раствориться в полости. Маленькие косточки утонут в земле, и даже время никогда не вспомнит, что жил на свете мальчик Миша.

От этих мыслей стало на удивление хорошо. Мальчик прилег на землю, чувствуя, как Яма вытягивает из детского тела последние капельки тепла, наполняя душу мертвецким холодом, таким родным, приятным. Яма обратилась в папу и маму, соединив любимые образы и превратив их в тугую черноту, выстилающую стены ледяной пропасти.

– Я с тобой, – мальчик растянулся на промерзлой земле, сжимая горсти грязи под пальцами.

– Я с тобой… – Яма все поняла и более не страшилась за сына.

Дыра хотела обнять кровинушку, побыть с ребенком подольше. Но она понимала всю ответственность за свои поступки, поэтому счастье не должно длиться долго. Мальчик был живым, а она застряла где-то на распутье. Ей хотелось сказать Мише, что когда-нибудь они встретятся при других обстоятельствах. Мать обижает чадо два раза: когда заставляет покинуть чрево, в муках рождая беззащитного младенца, и когда умирает, оставляя взрослого в одиночестве с совестью.

– Ну мам! – Миша понял, что хотела от него мама.

– Пора, сын мой… – с тоской в голосе произнесла Яма.

Где-то рядом послышался громкий свист.

Очень громкий свист – такой, что Марков живо распахнул глаза. Он едва ли мог шевелиться, ибо его тело беспомощно распласталось у пропасти, а голова безвольно опрокинулась вниз, прижавшись затылком к горловине адского колодца. Взгляд сломанного человека был прикован к эпицентру страшного действа, где многоверстовая полость в земле изрыгала потоки ненависти. Слизеподобная масса, проклиная все вокруг, кипела и изнывала, готовясь принять в свое нутро обещанную добычу, которую она ожидала тысячи лет. И вот наконец момент долгожданного соития настал. Пропасть изнывала от желания, порожденного неведомой силой похоти, ненависти и отрицания.

Существо, стоявшее рядом, убедилось, что Марков увидел достаточно. Оно схватило Маркова за грудки и попыталось сбросить в обрыв.

– Не-е-ет! – завопил мужчина, в приступе неописуемого страха.

Охотник попытался разжать пальцы создания, но они будто срослись с дубленкой Маркова. Как ни пытался мужчина совладать с необычайно крепким хватом, ему не удавалось освободиться. Тварь подняла мужчину над землей и сделала выпад назад: Марков ненадолго повис в воздухе, дабы отправиться в долгий и мучительный полет в вглубь безумной бездны. Но тут случилось неожиданное: Марков краем глаза увидел, что грудь существа, сплошь покрытую красной коркой, насквозь прошили несколько стрел. Тварь ослабила руку и охотник отлетел назад, так как существо еще не успело швырнуть раненого к обрыву. Следопыт шлепнулся на спину и сжался от неимоверной боли. Тварь зарычала, но охотник не видел происходящего: он пытался уползти как можно дальше, чтобы лишний раз не думать о ужасающем кипящем котле.

– Федя! – закричал кто-то вдали.

Человек?

В ответ на крик неизвестного, что по воле неведомого рока оказался посреди бурлящего ада, тварь истошно завопила. Мужчина в страшных мучениях поднял голову и увидел, как грудь существа быстро обрастала панцирем из стрел. Создание едва стояло на ногах, но оно нашло в себе силы броситься на неведомого обидчика, чья фигура была недостижима для взгляда. Грянул свист, и пущенный снаряд влетел твари прямо в широко раскрытую пасть. Острие вышло с обратной стороны шеи, и Марков понял, что чудовище повержено. Судорога волной прошлась по омерзительному туловищу, ознаменовав этим долгожданный конец. Существо опустилось на колени, жидко прохрипело и без дыхания рухнуло прямо в развернутый богомерзкий котел.

– Да, сука! – воскликнул неизвестный.

Твою мать! Ты – мертво. Ты – умерло. Сколько времени ты ждало, чтобы меня найти, и теперь ты сдохло! Неужели это не сон?!

Но последние мысли улетучились, как только Марков вспомнил про бурлящую бездну. Удары стали сотрясать землю сильней, и тело Маркова вибрировало: каждый раз епе мощный толчок прикладывался к поверхности с обратной стороны. Мышцы мужчины свела судорога, когда он попытался высвободить онемевшую правую руку. Туго сплетенная веревка намертво обездвижила верхние конечности. Голова, казавшаяся легче после пары выбитых зубов, обрушилась на землю. Сзади творилось форменное безумие, однако хуже участи, чем попасть в чрево живого ужаса, Марков не знал. Страх, прежде парализовавший изнуренное тело, внезапно стал мотивировать к движению. Марков со всей дури закричал и попытался вынуть кисть из жадно вцепившейся в кожу бечевки. Волокна впились в запястья, срывая отмороженную плоть с мясом. Боль оказалась слабее, чем ему мерещилось прежде, и по влажной ране плетенные путы прошлись как по маслу. Используя свободную руку, Марков отполз от края, заставив пропасть рычать от ярости.

Она живая. Она, мать твою, живая!

Ветер задул с новой силой, со свистом всасываясь в подземное пространство, исходившее злобой, а вопли бездны окружили Маркова со всех сторон. Руки Маркова оказались на долгожданной свободе. Верхние конечности быстро разобрались с путами на ногах. Охотник попытался приподняться, но силы давно покинули изнуренное тело. Онемевшие конечности превратились в бесформенную массу, не способную к движению. Марков рухнул прямо на отбитый Волковым бок. Глаза мужчины взорвались столпом искр, и он завопил от нестерпимой боли, молнией распространившейся по всему телу. Следопыт сжался калачиком, как новорожденный котенок, пытаясь унять вселенскую муку, переполненную страхом и отчаянием. Веки закатились, и Марков вновь стал проваливаться в пустоту. Ухо, что лежало на голой теплой земле, усыпанной острыми осколками, ощущало яростные вопли бездны, сплетенные из сотен тысяч гиблых голосов, а твердь сотрясалась в ответ на адские крики. Казалось, мир сковало страшное землетрясение, совершенно необузданное и разрушительное.

– Федя, держись! – вновь закричал кто-то. – Ты жив, кусок говна!

Федя?

– Твою мать, я близко, держись! – орал неизвестный, и голос его становился все ближе.

Безумный вопль нарастал в ответ, земля начала раскалываться. Марков приоткрыл глаза и увидел, как тугая пелена окружает мужчину. Это походило на плотный туман, сквозь который едва видно, как приближается огонек, напоминавший факел.

– Пошли вон отсюда! – Отчаянный звук, изрыгавшийся севшими голосовыми связками, не мог перебить ужасные крики, вопли, причитания, становившиеся все громче и перебивающие мысли Маркова в голове. – П-шли, п-шли! П-шли, твари!

Безудержный неуправляемый оркестр, наполненный мириадами убогих звуков, внезапно прервал громкий удар тяжелого тромбона, отдавшегося в голове остававшихся в живых. Больше всего досталось Маркову, ибо ушные перепонки сжались в трубочку от оглушительного звона безумного музыканта. Марков с воплем зажал слуховые проходы. Человек вдали вновь что-то голосил, но Марков не слышал отчаянного крика, глухо отозвавшегося в трясущейся черепушке. Мужчина начал кататься по земле как сумасшедший, пока его не подхватила чья-то уверенная рука. Марков покорно перевалился на чужое плечо. Раненый открыл слипшиеся глаза и увидел плывущее перед взором создание, смутно напоминавшее человека. Марков безвольной куклой повис на плече неизвестного спасителя. Безумие вокруг казалось нереальным, но сил сопротивляться наваждению не было. Земля сотрясалась как бешеное животное. Вой, рев, свист кружили вокруг Маркова и незнакомца. Кровь стучала в висках, словно барабан. Марков то терял сознание, то вновь приходил в себя. Боль не унималась. К горлу подкатила рвота.

– Прочь отсюда! – кричал неизвестный. – Убирайтесь!

Марков не мог терпеть вселенскую слабость. Очередной подземный хлопок эхом прошелся по сознанию мужчины, и тот вновь упал в тяжелое небытие.

Глава семнадцатая

Стук сердца громом отразился в ночной глуши. Порывы ветра не смогли унять отчаянное трепетание, разрывающее грудную клетку изнутри. Органический мотор работал на износ, оттого дыхание перехватывало тугой хваткой.

– Сухарь! – хриплый голос послышался где-то вдали, но мальчишка не мог узнать кричащего.

В липком и недружелюбном мраке время будто бы остановилось. Хоря, оказавшийся на мистическом распутье, пытался понять, спит он или нет. В голове шумел монотонный тихий гул. Значит, рассудил Хоря здраво, его разум все же оказался в дремотах. Но почему так яро чувствовался холод в ногах, будто юноша провалился по щиколотку в снег? Почему чуется запах сухих деревьев, слышится сердцебиение?

– Ты где?! – Хриплый голос окружил мальчугана, сдавливая неповоротливое сознание.

Я бы сказал, но я… Я не могу понять. Вроде жив. Это главное. И мне не страшно. Пока что. Но как я оказался тут?

Поход сквозь мертвую чащу выдался изматывающим: странники столкнулись с жутким ветром, способным снести с ног даже Роева, и морозом, прокусывающим плотные ватники. Из последнего мальчишка припомнил, что после сумерек Ежик организовал ночлег на окраине леса: сделал снежанку, развел огонь. Хоря плотно подкрепился, запил консервы талой водой, и мысли его плавно растекались, как снег, подогреваемый на огне. Наевшийся и уставший, мальчик прижался к многовековому дереву, чей ствол уносился вдаль, в бесконечный мрак над головой путников. Хоря долго смотрел на отморозка, что безмолвно чистил оружие, не обращая внимания на юнца. Юнец вяло противился дремотному наваждению, неуверенно ломался, будто набивая цену перед сонным царством, что звало к себе в палаты. В тот момент Хоря даже позабыл про смерть отчима. Парнишка припомнил, как его глаза медленно закрывались перед теплым очагом. Хоре не хотелось оставаться один на один с отморозком посреди ужасного Хмурого, поэтому он боролся со сном как мог. Парни прошли вместе несколько суток. Хоря так и не проникся к новому знакомому доверием. Путь был изматывающим, и, поддавшись сонному наваждению, Хоря умудрился задремать. Тело ломило от трудного перехода, сытный ужин приятно грел нутро, и в предсонной агонии отморозок представлялся не угрозой, а олицетворением безопасности. Хоря немного повредничал, но в итоге позволил себе завернуться в пелену сна и погрузиться в бесконечный и неосязаемый космос, где само бытие трактуется иначе.

Может, не нужно было так глупо поступать?

Сердце успокоилось.

Мама напутствовала мальчика: если беспокоит нерешенный вопрос, лучше лечь спать, а утром на отдохнувшую голову ответ не заставит себя долго ждать. Так Хоря и рассудил. Пребывая в Знатном, мальчишка много сомневался, и каждый раз в попытках ответить на вопросы, которые шумели в голове, как воющие собаки, он тихо и мирно засыпал младенцем и, проснувшись, будто бы забывал о надуманных проблемах. Поэтому мальчик решил, что и в этот раз поступит по-старому, тем более сил на осмысленную деятельность у Хори не осталось.

Меня кто-то звал? Это… Это вроде Ежик? Но почему он не может меня найти?

Сердце стало биться тише.

Хоря не мог понять, где находился. Тело явственно ощущало себя в пространстве, окруженном плотным морозным воздухом, но разум улетел далеко за пределы осязаемого восприятия. Сознание Хори пребывало на стыке неизвестных реальностей, где чувства и время теряли всякий смысл. Хоря отбросил скользкую массу, что удерживала его от полета. Мальчишка запутался, а его душа возжелала правды. Он рискнул взглянуть за порог убогой реальности, и чаша истины быстро опустела. Паренек жаждал ответов, но стоят ли эти факты здравого ума? Прыжок, что совершила неподготовленная душа, оказался невообразимой мукой. Отсутствие времени воспринималось как пытка: оторванный от привычного мира, Хоря утонул в бесконечной тишине. Юноша сделал шаг за черту безвременья не по своей воле – виной был случай, неумолимое стечение обстоятельств. В один миг разум мальчика затмила пульсирующая пелена, переливающаяся сотнями оттенков ярого ужаса. Слепая тьма подкралась незаметно, атаковав подростка в самый уязвимый момент – во время сна, когда юное сознание находилось в подавленном состоянии усталой летаргии. Хоря не знал, что в момент сонного небытия неприкрытый рассудок становился легкой добычей для сил, неподвластных человеческому осознанию. Но юнец озадачился вопросами, и его душа хотела познать истину, какой бы неприятной и пугающей она ни оказалась.

Если я сплю, то ничего страшного. Но это очень странный сон. Может, я умер? Я мог замерзнуть насмерть в лесной глуши и попасть в чистилище, о котором говорит папа. Откуда он вообще взял, что душа попадает в это место после смерти? Вроде как из Библии. Но эту книгу написали живые, им откуда знать? Так странно. Я не боюсь. Но черт… Ой, Матфей был против, чтобы я выражался. Я просто подумал о том, что мне не страшно. Даже… даже хорошо. Да, очень хорошо!

Нужно попробовать…

Удар. Еще удар.

Удар… И тишина. Сердце утонуло в бескрайней пучине молчания.

Хоря понял, что готов. Его разум шагнул вдаль, а мир перевернулся. Мальчик открыл невесомые веки и не увидел мрачного леса – вокруг лишь тьма. Все, что существовало прежде, потеряло всякий смысл. Не чувствовал юноша обжигающего холода, крики Ежика остались позади времен. Мальчик превратился в того, кем всегда мечтал быть, но боялся себе признаться в этом. И это ощущение невообразимо поднимало дух, забитый в красноватых полостях тела. Юноша воспринимал себя как нечто большее, чем соринку, выброшенную в пустую бесконечность. Хоря уронил взгляд и увидел, как его тело воспарило над вечным безмерным покоем, непостижимым человеческим разумом. Вокруг – ничего, но Хоря знал, что так считают только глупцы. Мальчик ощущал себя в месте, где рождаются идеи и растворяются бесплотные потоки. Он проник туда, где начинается и кончается бесшовность мира. Это пространство походило на огромную библиотеку, но, чтобы добраться до самых нижних полок, Хоре требовалось очень сильно вырасти. Пока что он был крошечным ребенком, едва только научившемся ползать. Прежде чем он сможет добраться до истины, ему придется сильно измениться.

А-у-у!

Рот юноши зашили невидимые нити, однако его голос услыхали даже в самых отдаленных мирах. Хоря попытался покрутить головой, но движения сковывались мягкими путами. Тело мальчика слабо поддавалось контролю, однако оно без воли двинулось вперед невиданным образом. Пространство оказалось плотным, хотя на первый взгляд вокруг не было ничего. Даже глаза сознания давали ложную картину. Мало их открыть – нужно научиться ими видеть, отличать сущее от несущего, бытие от небытия. Но, пребывая тут, Хоря стал различать длинные нити, пронизывающие тугой мрак. Парень ощущал, как они тянут безропотную душу вперед – навстречу неизведанному. Внезапно бесплотная оболочка стала невообразимо легкой, и юноша обрел над собой контроль. Хоря воспарил, ощущая одновременно и безмятежность плоти, и нагроможденную тяжесть, наливающуюся свинцом в еще неокрепший мягкий череп. Подросток поднял голову и увидел, что нити, цепко связанные с его членами, уходят в небывалую высь, переплетаясь с другими путами, нависшими над безразмерной чернотой. Хоря боялся, что оковы ограничат необузданную ребячью волю, но легкий взмах руками – и парень полетел над необъятной реальностью. Нити потянулись за ним, разрывая свободно висящие – тонкие и неподвижные.

– Простите! – кричал Хоря вслед оборванным веревочкам.

Из глубины космоса за темной пеленой – на него глядели мириады глаз, чутких и внимательных. Они с любопытством смотрели на Хорин полет, но вмешиваться в него им запрещали неведомые законы бескрайних миров. Хоря летел долго, но чувствовал, что его путешествие вскоре закончится. Летать ему нравилось с далекого детства: мама часто рассказывала о том, что раньше люди умели плавать по воздуху, и малыш ей слепо верил. Когда юноша погружался в сон и порхал над вечностью, он чувствовал себя особенным.

А потом перед мальчиком раскинулись представления.

По левую руку он заметил ржавую женщину, висящую на веревках. Она билась в истерике, но душераздирающий плач не доходил до ушей парня. Он видел, как она умывалась собственной кровью, что ручьями стекала из ее очей. По правую руку Хоря узрел человека, облаченного в мешковатые одежды и оседлавшего странное коротконогое животное, похожее на маленькую лошадь с длинными ушами. Странный мужчина находился в седле задом наперед и все время подгонял крохотную лошадь, хлестая по ее заду кнутом. Нелепое создание покорно брело вперед, а всаднику, похоже, было все равно, какой стороной следить за дорогой. Хоря увидал перед собой здорового черного козла с множеством ветвящихся рогов. Он радостно – или безумно – плясал на горе костей, посыпанных пеплом и черным прахом. Козел подпрыгивал, кувыркался, а с него летела бурая пыль вперемешку с шерстью. Она осыпалась на хлипкие человеческие останки, ломающиеся от удара копыт, как глиняные горшочки.

Внезапно Хоря сощурился: вдали из неоткуда показался свет. Превозмогая боль в глазах, мальчик напряг зрение и увидел, что приближался к огромному дереву, неподвижно парящему в невесомости. Ствол, крона и корни оказались воистину огромными: никогда Хоря не видел настолько большое создание природы. Даже самые высокие деревья в лесах и рядом не стояли с этим исполином. Его могучие корни и ветви растекались по непостижимому пространству, многократно разделяясь и исчезая в пустоте. Хоря увидел, что от каждого корешка, от каждой веточки отходят те самые нити, висевшие в безмолвной тишине. От увиденного Хоре стало вдвойне стыдно за то, что он нещадно их изорвал.

– Прости, дерево! – крикнул Хоря, приближаясь к молчаливому титану.

Древо испускало яркий свет, и Хорю тянуло к исполинскому стволу, как мушку к фонарю. Ничто не могло прервать полет в безмолвном пространстве: мальчик быстро сокращал расстояние, и, как только до заветного древа, знавшего ответы на все вопросы, оставались считанные шаги, Хоря понял, что не может тормозить. Встречный свет становился все ярче: его блики буквально выжигали глаза.

– Стой, стой! Стой! – Хоря вопил из-за всех сил.

Послышался удар сердца. Громче и громче.

Юнец открыл глаза и обомлел. Его руки без воли выставились вперед, будто он защищался от неведомого ужаса. Мальчик, весь сырой от пота, внезапно очутился посреди жуткого гиблого леса, в котором пахло смертью. Вокруг стояла тьма, но не такая многогранная, как в видении. Как он сюда попал? Неужели дошел сам? Хоря посмотрел под ноги и увидел, что его следы, по которым можно было вернуться назад, замело снегом. Едва очнувшись от неведомого забвения, мальчик не сразу понял, в какую беду попал. Сердце стучало как бешеное, и юноша панически схватился за грудь, безжалостно сжав дубленку, что мешала добраться до обезумевшего овального органа.

– Боже, что… – произнес Хоря себе под нос. – Где…

Я потерялся. Я заблудился. Я останусь тут навсегда!

– Сухарь! – за спиной Хори показался Ежик.

Мальчик ошалело обернулся назад и увидел отморозка, выходящего из чащи с винтовкой и факелом. На его обезображенном лице застыла странная гримаса, отдаленно напоминающая недовольство.

– Ты сбежал, – сказал нелюдь, столкнувшись с перепуганным взглядом Хори.

– Я не помню, как тут оказался, – прошептал юноша. – Я спал, а потом…Мальчик начал глазеть по сторонам, однако, несмотря на поднятый факел Ежика, лес будто сильнее залился мраком. Хоря потер глаза, отгоняя дымку, застилавшую взор.

– Ты хотел свалить. Дождался, пока я усну, и дал деру. – изо рта Ежика тянуло трупятиной за версту.

– Я не сбегал, правда, – вытянул силком из себя Хоря. – Я…

Ежик взял мальчишку за рукав и повел назад в лагерь. Весь путь до крохотных палаток отморозок ругал юнца почем зря. Он отчитывал подростка как несмышленого ребенка, указывая словами на болезненные изъяны поведения Хори. Группа шла по аккуратным следам отморозка довольно долго, и мальчик недоумевал, как смог бессознательно пройти столь большое расстояние. Уже на стоянке, после глотка бодрящего кипяченого снега, Хоря смог кое-как прийти в себя. Он сидел, обхватив синюю металлическую кружку двумя руками, и нервно глядел на хрустящие ветки, прахом рассыпающиеся в костре. Мальчик думал о том, что в последнее время вокруг него происходит слишком много неведомого. Обеспокоенный юноша не переставал размышлять о живых снах, терзавших разум, об убийстве, пожаре в Знатном, гибели людей в огне, смерти отчима, бегстве по Хмурому… Навалившиеся беды не давали покоя. Парень не мог осознать, чем так рассердил Боженьку, что тот сыпал на голову проклятья, как снег. А потом парни двинули в Шахты. С какой целью? Отморозок хранил молчание весь прошедший путь. Зато сейчас он никак не мог заткнуться: говорил без умолку, какой мальчишка сякой, и смотрел красными глазами, полными непонимания и злобы.

– Я не собираюсь бегать за тобой по всему лесу. Ты сдурел? Я не первый раз ловлю тебя бредущим куда-то, – в очередной раз прохрипел отморозок. – Еще раз такое провернешь – останешься в лесу один.

Хоря ничего не ответил. Ему хотелось сказать, мол, а зачем вообще нужно тратить время и нянькаться? Иди в Шахты один, коли хочешь туда быстро. Но подросток не хотел спорить, ведь сил осталось с гулькин нос, а храбрость и вовсе ушла в пятки. Ежик продолжал бухтеть, однако Хоря попытался отстраниться от отморозка и пропустить хриплый бред мимо ушей. Парень засмотрелся на огонь, и внезапно перед его взором посреди костра вспыхнуло полупрозрачное дерево – как из сна, только уменьшенное в разы. Юноша моргнул, и образ быстро испарился, улетел прочь вместе с серым дымом.

Мой бог, это было чудесно! Я чувствовал себя как дома в тот момент. Почему я проснулся? Я бы хотел остаться в тех краях навсегда. Да, я хочу еще раз взглянуть на ту махину. Может, следующий сон вновь унесет в прекрасные дали? Сейчас я чувствую себя беспомощным и… бесполезным. Как обычно! Но, когда я был возле дерева… Господи, тогда словно весь мир оказался подвластен мне!

Хоря вздрогнул от собственных мыслей. После ужасной ночи – Судного дня, что бешеной вьюгой обрушился на Знатный, – мальчик стал сам не свой. Хоря даже стал сомневаться в здравии собственного рассудка. Он не успел свыкнуться со страшной потерей, не осознал, что был на волосок от смерти в комнате Матфея. Мысли юноши стали течь иначе, словно в его мозгу вырубили новые туннели для потока сознания, но забыли объяснить, как управлять возросшим напором. Хоря пытался запереть разум от посягательств неведомого, но в силу неопытности и отрешенности разум стал барахлить. Окружившие события били решительно, но застревали в черепушке юноши, как в горлышке бутылки.

Мальчик искал ответы, но мир стал подсовывать кашу из сновидений, которых Хоря никак не мог понять. На него навалились ужасы, пропитанные гнилью умирающего мира, и необычайно откровенные образы, заставлявшие отрекаться от происходящего. Нет, раньше юнец тоже видел странные дремы, о которых откровенно говорил маме. Матушка не ругалась, а с интересом слушала о рассказах сына и даже записывала в подробностях очередное приключение. Она называла увиденное мальчиком «легкими снами», потому что Хоря, по его словам, часто летал над миром. Матушка не пугалась и не ругала мальчика за глупости, которые невольно посещали его сознание. Напротив, она просила в подробностях рассказывать об очередном «сне», что посещал парнишку в моменты отчуждения от реальности. Мама Хори внимательно слушала, как ее единственный ребенок, росший без отца, брызгая слюной, пересказывал мнимые события ночи. Женщина всегда старалась объяснять эти сновидения Хори со своей стороны, а мальчик восхищался тем, как ему повезло с матерью, умной и заботливой. В те времена под ее крылом и заботой все становилось понятным. Да, после Карточного бунта в Шахтах парню сильно не хватало осознания ясности происходящего. Конечно, хотелось отчаянно выговориться: иной раз мальчуган сам себя натолкнул бы на нужную мысль, однако рассказывать Ежику про видения не хотелось. Отморозок поднял бы юношу на смех.

Почему я ничего не знаю, не могу понять? Я устал от неведения. Почему весь мир чего-то хочет от меня, но сам не способен ответить на мои вопросы?

Матушка, дай совет, прошу…

– Я буду связывать тебя по рукам и ногам, сухарь, чтоб не сбежал, – напоследок буркнул Ежик и вылил кипяток из кружки на снег. – Спать не будем. К рассвету дойдем до Каменска. Там безопасней.

– А сколько от него до Шахт? – Хоря продолжал смотреть в огонь, хоть дерево давно растворилось в пьяном пламени.

Оно живо, я знаю. Пока живо. Древо живо.

– Три ночи, – Ежик встал и начал собирать скромные пожитки, что удалось прихватить в злополучном лагере в густой чаще Хмурого. – В Каменске соберем припасы, переночуем и отправимся в путь.

Три ночи до Шахт по этому лесу… Матушка, я не выдержу. Я устал. Очень устал.

– А как же зараза? – спросил Хоря, оторвав взгляд от пламени. – Я не хочу умереть. Люди плюются кровью и погибают от этого.

– Аркад разберется с Мором до нашего прихода. Снадобье уже должно быть готово. Не хватало частей, но времени прошло много с тех пор, как я ушел. Харуспа точно все сделает, – прохрипел Ежик, собирая разложенные вещи, которых оказалось гораздо больше, чем хотелось бы.

– И как мы попадем в Шахты? – Хоря продолжал атаковать вопросами. – Они закрыты, а о нас знают твои… ну, те отморозки.

– Через тоннели, – сухо прошипел Ежик, поджигая факел для дальней дороги. – Старые шахтерские.

– Ты был там когда-то? – не унимался Хоря, ищущий ясности, что удирала, поджав хвост.

– Нет, – Ежик взвалил на себя дорожный мешок, и тот звучно звякнул о спину отморозка, – Аркад говорил, что эти тоннели давно заброшены, но по древним знакам я смогу найти путь наверх. Харбинских ублюдков обогнать мы не успеем, и это единственный способ попасть в город. Долгий, рисковый, но что поделать. Идем.

Я должен спросить. Я, Боже мой, должен сам спросить обо всем. Я наберусь смелости, открою рот и спрошу. Я могу, я сделаю. Давай!

– И… В общем, зачем ты сделал это? – замялся мальчишка. – Я хочу сказать, что…

– Ты о чем? – равнодушно процедил нелюдь.

– Ты мог бросить меня, ну, когда забрал ту бумажку, – Хоря указал взглядом на грудь Ежика, где в потайном кармане хранился мятый сверток. – А ты… ну, взял с собой меня.

– Я тебе уже говорил, ты глухой или тупой? – Отмороженный скривил мину и тут же дотронулся до своего драгоценного шарфа, который постоянно гладил. – Ты спас мне жизнь. Я в долгу перед тобой.

Хоря нервно вздохнул. Ответ скользкой плоти из Гадюшника не убедил мальчика. Отморозки всегда были с гнильцой, все это знали. Чего стоит только тот факт, что рано или поздно они теряют рассудок и набрасываются на собственных близких. А этот, похоже, уверенно шагал к необратимому событию, которое в один миг сможет прервать лесной поход. Путь Хоре и Ежику предстоит небыстрый, поэтому мальчик задавался вопросом, сумеет ли углядеть момент перед полным обращением, чтобы успеть спрятаться, убежать или…

Или убить?

Мальчик вздрогнул от собственного внутреннего голоса.

– Передумал идти? – спросил отморозок, забрасывая снегом огонь, который недовольно зашипел в ответ.

– Я тебе нужен для какого-то дела. Почему ты не рассказываешь о том, что произошло? Я ведь не дурак.

– Ты о чем, сухарь?

– Да обо всем! О нападении на Знатный! Все мои друзья… – Хоря замолчал на миг, понимая, что никто из погибших людей не был достаточно близок юноше, но для пущего эффекта приукрасил явь. – Просто я хочу знать все. Ты… ты утаиваешь что-то. Может, ты хочешь выпить мою кровь? А до Шахт идем, потому что там есть место для жертвоприношений? Я уже был в этом треклятом городе и… это очень неприятное место. Я не хочу там находится, и мне нужна очень веская причина, чтобы я туда вернулся снова.

Проговорив, юноша посмотрел под ноги, чтобы отморозок не увидел подступающих слез. Сердце колотилось, а руки тряслись как во время погони от отморозков. Хоря быстро спрятал ладони в карманы и украдкой взглянул на путника.

– Ясен хрен, – подытожил Ежик и сделал пару шагов прочь от свернутого лагеря. – Я хочу выпить твою кровь. Услышал, что хотел? Теперь ты пойдешь, мать твою?

– Нет, неправда! – вспыхнул Хоря, а затем смущенно проговорил – Ты ведь это сказал, чтобы я заткнулся? Стой! Пока ты все не расскажешь, я никуда не пойду. Да, мне страшно, слышишь? Да, я трус и слабак! Но это нормально – знать, куда ты идешь, особенно с таким, как ты! Я не боец, не смельчак. Я жалкий трус и боюсь даже тени. И боюсь идти, куда не знаю. Еще и с отморозком! Нет, я не хочу тебя обидеть, но… Твои сородичи вырезали мою деревню. Мой дом! Почему я вообще должен идти с тобой? Кто это решил?!

– Ты свидетель преступления. Семья Аркада может пострадать, и Шахты разорвут волнения. Этого допускать нельзя. В городе тяжелые времена, а новые распри могут уничтожить город.

– Опять бунт? Мор, бунт! – Хоря взмахнул руками. – С этим городом вечно что-то не так! Боже, Шахты прокляты?

– Мне тебя за руку поднять? – Ежик оставил вопрос Хори без ответа. ― У нас нет времени на истерики. Собирайся и иди.

– И кто же такой этот Аркад? – Хоря часто слышал от Ежика это имя, но решился спросить только сейчас, когда смелость кипела и выливалась через уши.

– Аркад – это сын Гагата Урпатова, он…

Боже мой!

– Я знаю, кто это! – воскликнул Хоря. – Я помню это имя! Из-за него убили маму! Этот хренов бунт! Гагат виноват во всем!

– …человек, который сможет все уладить. А Гагат сделал очень много для Студеных. Ты слишком юн, чтобы понять это. Твоя мать погибла в пламени бунта, который нужен был для лучшей жизни, но нынешние волнения могут перечеркнуть то, что строили Урпатовы годами. Шахты больше не выдержат братоубийственных войн.

– Гагат убил мою мать! Как я могу помогать ему?

– Дурак! – Ежик развернул снегоступы. – Думаешь, он искал ее в толпе, нароком выцеливая? «Где бродит эта сука? Нужно ее прикончить, пока она не успела высрать еще одного мелкого говнюка из своей жопы!» Болван! Тогда погибло много разных людей, не одна твоя старуха. Не все хотели перемен, а они были нужны. Чтобы жизнь стала лучше, иногда нужно напоить ее кровью. – Он обернул сочащееся лицо к своему юному спутнику. – Это было давно. Никто не желал смерти твоей матери. Люди гибнут, сухарь. С этим ничего не поделаешь.

– Я…

– Ты хочешь найти убийц своего отчима?

– Да, хочу.

– И будешь продолжать ныть по давнишней покойнице? Оставайся тут! Не велика беда потерять живого свидетеля расправы в Знатном.

– Отморозкам никто не нужен, – буркнул мальчик себе под нос. – Тебе не понять, ты ничего не терял в этой жизни.

– Тебе очень повезло выжить, – продолжил отморозок, пропуская упреки парня. – Если бы Псы знали про тебя, ты был бы уже мертв. Матфей ни разу не упоминал о тебе в переписке с Марком. Через него я вышел на Знатный. Он – родной сын?

– Марк! – воскликнул Хоря, узнавший знакомое имя. – Боже… Нет. Не родной. Мы оба приемные, только он гораздо старше. Ты отведешь меня в Шахтах к нему?

– Его убили воры, что везли повозку в Знатный Двор, – сухо проговорил отморозок, чьи красные глаза в свете огня выглядели зловеще.

– М-м-арк мертв? Нет, не может быть! – Хоря не ожидал услышать такую весть, ибо надеялся, что в Шахтах повидает сводного брата. – Но как же…

– Двое извозчиков задушили. Труп сбросили по пути в Знатный.

– И он так и лежит на дороге?

– Да. Предлагаешь копать промерзшую землю, чтобы похоронить сообщника преступления?

– Но мы не крали ничего!

– А что мы видели в доме твоего отчима? Знатный хранит уголь на первом этаже дома главы? Не смеши меня.

– Но ведь…

– Ты сам видел его. Весь в угле перемазался. Походил на трубочиста. Этот уголь и везли на повозке. Только я не знаю, где те двое, что были с Марком. Ваш Алексий сказал, что убил двоих, а Армуд их знал. Это были харбинские ублюдки. Твой отец общался с этим карликом?

– Я… я не знаю. Меня вообще не посвящали в дела «семьи», ― юноше было стыдно признаваться в собственной никчемности и ненужности.

– Скорее всего, твой папаша хотел заработать, перепродавая ворованный уголь. А Никоновы и Харбин оказались в сговоре. Деревню сожгли, а теперь они планируют обвинить Урпатовых в уничтожении Знатного. Твой отчим оказался в этой игре разменной маркой. Вот все и сложилось. Кроме мужика со шрамами наверху. – Ежик проговорил фразу, а Хоре внезапно померещилось хихиканье где-то позади него.

Нервно обернувшись, мальчик увидел только тьму, до которой не доходил свет факелов.

Ежик протянул руку, замотанную пропитанными сукровицей бинтами, и жестом потребовал кружку. Хоря одним глотком допил кипяток и отдал посуду напарнику. Отморозок быстро положил утварь в вещмешок и направился прочь от насиженного места куда-то в темную чащу. В нервном мраке угрюмого леса фигура нелюдя быстро пропала из виду, и Хоря остался один на один с Хмурым. Мальчик всегда считал себя одиночкой, оторванным от повседневной жизни, однако в тот момент окончательно разочаровался в своих прежних мотивах. Даже названая семья покинула его – да, несмотря на сбитые чувства к отчиму и сводному брату, даже неродных людей мальчик считал своей семьей, – и юноша испытал настоящий ужас, от которого хотелось содрать с себя кожу в приступе паники. Все близкие погибли: мать – в ходе бунтов, Марк и отчим – за неведомые игры с опасными людьми. Размеренная жизнь, которую Хоря так ненавидел, в одночасье оборвалась.

Если бы я не задрых…

Хоря начал вновь корить себя за то, что проспал нападение. Но потом чувство вины стало погружаться еще дальше – в события, которые, казалось, не имели к юноше никакого отношения. Паренек думал о том, что, владея знаниями о настоящем, он смог бы предупредить Матфея и Алексия о неминуемой гибели Знатного, поведал бы Шахтам о грядущем Море, что сковал Студеные сильней, чем самый суровый мороз, и, возможно, спас бы маму от бунта. Хоря оказался бессилен перед печальным роком судьбы, обрушившемся на него, как снежная вьюга. Душа мальчика металась, словно облитая ледяной водой. Хоря жаждал побывать сразу во всех временах и починить судьбоносные поломки, ведущие к пагубным событиям. Подростка мучило опустошающее бессилие, жажда к созиданию, но у него не имелось камня да бревна для порушенного терема под названием жизнь. Мальчик уверовал, что только ему под силу подогнать мир под нормальные правила, которые напишет сам Хоря. Только они укажут истинную тропу, ведь они – верные и истинные. Конечно, Хоря многого не знал, но те мысли и чувства, что одолевали юный разум, опыт, что выточил из мальчика личность, вполне могли заложить в Хоре навыки талантливого зодчего, что создаст новую жизнь без боли, страха и несправедливости. Юноша видел себя художником из ушедшего глупого мира, способным нарисовать чернилами новую дорогу, что приведет к счастью и процветанию на долгие века.

Но чем мне писать?

Внезапно правая ладонь Хори почувствовала приятную тяжесть. Хоря сжал руку в кулак, вспоминая шероховатую рукоять смертоносного клинка.

Дева. Она была столь прекрасна.

Мальчика не грызло чувство совести за совершенный грех. Хоря лишил жизни нехорошего человека. Убийство – самое тяжкое преступление, говорил Матфей, хуже только предательство. Душегубы в аду кипят в кровавых реках, терзаются человекоподобными псами и летающими когтистыми тварями. Но что двигало Хорей в тот момент? Юноша не горел желанием спасать невесть откуда взявшегося отморозка. Или же виной тому – пагубная воля человека, чье лицо напоминало тонкую корку льда после удара ногой? Он велел убить его, да-да. Это сделал Незнакомец. Магия – сила от лукавого, в чье существование мальчик верил на уровне подсознания, куда Матфей впихивал свои нравоучения, как картошку в мешок. Все россказни отчима про нечистую силу, помышляющую соблазнить человека, дабы он преступил линию дозволенного, – чепуха по сравнению с неописуемым могуществом изуродованного человека в черном одеянии. Хоря до сих пор слышал эхо леденящего колючего голоса где-то в глубине черепушки. Пришелец шептал своими пугающими, но чарующими речами. Он что-то обещал, и мальчишка поверял странному существу, хоть и боялся того до глубины души. И, когда Хоря нанес удар – юноша слабо помнил, почему так случилось:лишь слова ежика пробудили в мальчике рваные воспоминания, – его одолела жажда к рисованию. Вот оно, перо, что так давно искал юноша! Убийство Незнакомца – это неудачная клякса, случайно капнувшая на истлевшую бумагу. Любое письмо начинается с испачканного листа, и скоро Хоря сам нарисует себе путь. Но неужели, кроме кинжала, нет иных инструментов? После убийства беса – а как еще назвать Пришельца? – Хоря почувствовал, что изменился. Он все еще оставался юношей, что проспал подход отморозков в ночной глуши, – робким, но ищущим, умным, но неуклюжим. Однако, лишив человека жизни, Хоря надорвал спрятанный шовчик, сдерживающий неопытное сознание от любопытства, граничащее с безрассудной жаждой того, что не осязать и за тысячу лет бесконечного поиска. Неизведанность, сдавившая юношу в тиски, толкнула его открыть сознание темному знанию. Хоря жаждал, что правда вскроется, как отвратительный гнойник. Она должна была явить себя парню и испепелить его страждущий взор. Только Хоря смог бы приоткрыть завесу неизведанного, познать дикий новый мир, что пришел на смену старому – не менее чуждому, но более безопасному и понятному.

Что же делать?

– Идти в Шахты, – прошелестел мальчишка сухими губами.

Это я придумал? Или то сказал Пришелец, который повелевал мной? Но… куда идти мне, дураку? Вернись на пепелище, коли хочешь, и приложи губы к мертвой обгорелой плоти отчима. Да не будет такого. Пока я дойду до кострища, меня тысячу раз сожрут волки или отморозки. Шахты – это не цель. Тебе нужно просто куда-нибудь идти, потому что оставаться в лесу ночью – это точно самоубийство. А самоубийство – тяжкий грех, который не обрадует очень сурового судью на небе.

Всем сердцем юноша ненавидел Шахты, ибо именно город был повинен в смерти его матери. Под крылом отчима Хоря и не помышлял вернуться назад. Матфей тоже презирал Шахты, считая их обителью гноя и порока. В сознании мальчика город и разрозненные события, ставшие причиной неповинных смертей, воплотились в отвратного демона, пожирающего беспечные души местных жителей, поклонявшихся ему. Но иного пути нет. Линия Девы, что начерчена алыми чернилами, вела к черному городу. Там он и найдет то, что жаждет: потерянного отца, встречу с которым юноша не мог вообразить в самых счастливых снах. Или же он станет пешкой в игре, затеянной отморозком?

– Подожди меня! – крикнул Хоря в темноту, и его эхо пробежало по спящему лесу.

Мальчишка устремился по следам в чащу. Парень догнал Ежика, и их путь верно продолжился на северо-восток прямиком в Каменск – старый шахтерский город, в котором, похоже, давно никто не жил. По крайней мере, Хоря на это надеялся.

Глава восемнадцатая

Марков попытался протереть глаза, но грязные руки еще больше размазали красную пелену, застилавшую взор. Во рту стоял отвратительный соленый привкус, словно после ночи, проведенной с немытой девкой. Марков был бы и рад выплюнуть кровавые слюни и глотнуть воды, но едва ли мог пошевелиться. Он был парализован опустошающим наваждением, страхом и безнадегой. Шок, поработивший разум и волю, не позволял ему двигаться осознанно. Мужчину как будто били током, и в сущей темноте перед собой он видел лишь очертания бурлящей Бездны ― живой и голодной. Шум, исходивший из мозга, заставлял барабанные перепонки биться, словно рваный стяг по ветру.

– Сука! СУКА! ― парень, спасший охотника, похоже, пробовал зажечь огонь.

Разглядеть того, кто спас мужчину от падения в бурлящий котел адских нечистот, было сложно. Силуэт незнакомого юноши едва проглядывал во мраке. Он выгребал из заплечного мешка какие-то отсыревшие тряпки, надеясь, что они станут хорошим топливом для костра. Под конец жизнь решила выплеснуть на Маркова водоворот Потрясения во всей красе ужаса. Это едва не лишило мужчину рассудка, но в это же время показало ему сострадательность людского рода. Жизнь и раньше умудрялась демонстрировать запрещенные приемчики, но этой ночью отыгралась на Маркове по полной. Гордилась ли она собой, совершая столь безумный танец и кружа мужчину, как полоумная, швыряя его из огня да в полымя? Ради чего? Чтобы посмеяться?

Дай мне спокойно умереть!

– Мать твою! ― кричал юноша, из-под рук которого, словно у фокусника на улицах Петрограда, вырывались искры.

– Охта, лысый мудак, тут ничего не осталось! Хренов Каменск превратился в дыру! Все сдохли! Никого нет, сука! ВСЕ СДОХЛИ!

Неизвестный молодой человек усердно работал огнивом, пытаясь поджечь отсыревший трут. Лихорадочный стук кресала о кремень медленно и необратимо погружал Маркова в подобие сна. Чувствуя, что тело наливается свинцом, мужчина будто очутился в страшной сказке. Побитый всем, чем можно ― судьбой, страхом, Волковым, Марков еще быстрее тонул в пучине забвения от вины, сильнее всего терзавшей сознание. Следопыт всю жизнь относился к себе наплевательски. Собственная судьба его мало волновала. Но в Покинутом он испытал такой жуткий и всепоглощающий страх, что превратился в испуганного котенка, который вцепился в ватник парнишки и желал только одного ― поскорее покинуть проклятые руины. На своем веку Марков повидал много странных вещей, но только Покинутый умудрился произвести на бывалого бойца столь ужасающее впечатление. Покинутый и раньше представлял собой жуткое и загадочное скопище заброшенных домов, заметенных снегами. И пропасть, расколовшая землю, являлась виной безумной чертовщины, поглотившей ни в чем не повинный город. Не зря обозчики рассказывали о забытом городе небылицы ― видимо, что-то нехорошее обитало здесь всегда.

В последний раз я чуть не напрудил в штаны от страха, наверно, тогда в яме, когда наш дом сожгли. Твою мать, я помню это словно вчера. Я думал, что забыл лицо матери и отца, но та пропасть заставила меня вспомнить тот кошмар… Черт, а ведь тогда меня спас Учитель. Старый хрен явился из ниоткуда и за шиворот вытащил меня из холодовой ямы! Мать твою, если бы не он, я бы умер. Сдохни я тогда, не было бы больше никаких страданий. Учитель, ты старый хрен, ты подставил меня, слышишь? Но, мамочка родная, что за блевотина бурлила внизу… Неужели это и есть ад, которым так пугают святоши?

Марков посмотрел юнца, громко кряхтящего на весь лес.

А этот… он меня спас. Он добил ту тварь. Сделал то, что не удалось мне. Он очень смел. И мне кажется, что я его знаю. Знает ли он меня? Вряд ли. Он, похоже, меня с кем-то спутал. Иначе зачем ему выручать из беды такую рухлядь?

Парень, не обращая внимания на пытливый взгляд Маркова, громко сокрушался и продолжал чиркать огнивом. Марков видел, как россыпи мелких искр ярко рассекают сумрак. Однако старания юноши не приводили к должному результату, а тем временем тьма все наступала и наступала. Из-за этого парень все больше ругался и нервничал.

– У нас нет огня, Каменск разрушен, а вместе с ним мертвы и все наши. Я, млять, жить хочу! Я говорил лысому, говорил ведь! Нужно как можно скорее драпать отсюда! Ух, встречу я его наглую рожу. Всю разобью! Место живого не оставлю от этого ублюдка!

Наконец парнишке удалось высечь заветную искру, которая могла бы зажечь пламя. Но капля спасительного огня словно посмеялась над ним и Марковым, и тут же исчезла, растворившись в отупляющей промозглой темени.

– Да твою ж мать, что за напасть!

Марков, скинутый мальчишкой с плеч, лежал на снегу и смотрел на небо, которое еще не остыло после заварушки в Покинутом. Он попытался дотянуться до ближайшего дерева, чтобы облокотиться и присесть. Ему показалось, что сломанные ребра будут болеть меньше, если он сменит положение, но вытянутая рука и незначительное усилие сорвали планы. Боль с мощными и когтистыми лапами разорвала грудную клетку пополам, содрала мясо и принялась жадно чавкать, наслаждаясь муками съедаемого человека. Прикусив сухую губу, Марков громко взвыл в ночи, как раненый одинокий волк.

– Дурак! Что ты воешь? Ты нас выдашь! ― грозно фыркнул юноша.

– За собой следи, ― сдавленно ответил Марков.

– Болван! Ты че, не видел?! Ты должен был видеть, Федь. Там стояли все. Все наши. Мать твою, я видел их лица… Черт подери, это были все наши. Но… Мля, они мертвы!

– Забодал уже. Не Федя я, ― произнес Марков, еле шевеля губами.

– Точно дурной, головой тронулся. Ничего брат, отойдешь в пути. Уедем мы отсюда, клянусь тебе! Хорошо, что ты выжил, Федюшка! Охта за все поплатится!

Охта? Потряс сожри, я не ослышался? Охта… Охта… Имя из старой жизни.

– ДА! ― крикнул парень, и его алое лицо озарилось желтоватым блеклым светом. Но в тот же миг пламя вновь погасло, не успев разгореться.

– Сырыми тряпками ты ничего не разожжешь.

– Слушай, может ты тогда наберешь хворосту, коль умный такой? Я рисковал своей жизнью и… Короче, просто заткнись, хорошо? Слушай меня. Побереги силы. Ты расскажешь нашим о том, что произошло. О том, что пора бежать отсюда! Понимаешь, там был Хозяин! Он моего отца убил, и я отомстил! Убил эту тварь! Но я не чувствую облегчения. Он хотел сбросить тебя в пропасть, зачем? Сука, откуда там пропасть? А ты видел эти живые ветви? Твою мать! Ты ведь тоже их видел?! Мы должны сбежать из этого гиблого леса, как сбежали все звери! Они чувствовали опасность. Ты должен им все рассказать! ― парень сорвался на истерику, выронив из рук огниво, но потом отдышался и продолжил. ― Мы уйдем отсюда. Хватит уже терять людей. Просто расскажи им все. Я знаю, ты не хотел валить. Но разорви меня Потряс, если сегодня же не уйдем прочь отсюда, нам крышка. Куда угодно!

Парень поднял с земли огниво, вытер его о меховую накидку, и попытался высечь новую искру. Однако его руки тряслись, как у сумасшедшего.

– Что там случилось? Боже, Федя, скажи, что это ты. Я не вижу тебя, но узнаю по голосу. Я молю Бога, молю Императора… Брат, говори, не молчи! Я не хочу и тебя потерять!

Слова мальчишки заставили охотника нервно прыснуть.

– Ты чего? Совсем рехнулся? Федя, черт дери, говори же! Хватит ржать!

Марков утер рот и чуть приподнялся. Мужчина с широкой улыбкой посмотрел на человека, казавшегося беспомощным. По лихорадочным движениям, торопливости и неумолимой агрессии, подавленными прежде скромным воспитанием, мужчина узнал в нем юношу, до глубины души удивлявшего прыткостью и смекалкой. Чтобы убедиться в собственной правоте, охотник произнес фразу, которую выучил с седых времен в надежде, что она поможет пролить свет на истину:

– Кто не поет оды императору на смертном одре?

– Только немой и красный! ― ответил во мраке знакомый юноша. ― Какого черта ты вообще это вспомнил?

Проныра, здравствуй. Как давно мы с тобой не виделись. Десять зим миновало, да?

Наконец юноше удалось высечь искру, которая уверенно и со свистом унеслась куда-то вниз. Парень тут же стал громко раздувать пламя. Огонь разгорелся, и Марков воочию увидел Проныру. Чужие дети растут быстро, особенно, если ты их долго не видишь и не имеешь своих. Проныра, которому должно было стукнуть не меньше двадцати семи зим, казался гораздо младше. Его выпуклые глаза судорожно бегали, поэтому он больше походил на подростка, чем на взрослого. Единственное, что выдавало в нем мужчину ― это высокий лоб, украшенный небольшой залысиной. Пухлые губы растянулись в злорадной улыбке, а широкий нос, под которым блестели сопли, выдыхал застоявшийся воздух. На Проныре был надет длинный тулуп темно-серого цвета, что носили белые во время самых лютых морозов. И как только их взгляды пересеклись, юноша едва не выронил из рук тряпку, полыхающую вымученным огнем.

– МЛЯТЬ! ТЫ НЕ ИЗ НАШИХ! ― закричал он и тут же вынул старенький пистолет, висевший за спиной. ― ТЫ НЕ ИЗ НАШИХ!!! Кто ты такой, мать твою?! Откуда взялся?!

Юноша не признал в Маркове давнего знакомого, и на то была веская причина. Лицо охотника превратилось в мешанину из отеков, ссадин и синяков. Даже Учитель вряд ли признал бы в нем своего ученика. Мужчина не хотел пугать старого друга и не надеялся на теплый прием, но напряженная ситуация вынуждала раскрыть все карты разом. Раненый попытался выпрямится, чувствя как негодуют поломаные ребра и обратился к парню, что направил оружие прямо в лицо собеседнику.

– Проныра, мальчик мой, – прохрипел мужчина, что твой отморозок, – я думал, что вы уже давно погибли.

– Кто ты такой, мать твою?! ― не спуская Маркова с мушки, Проныра подошел и приставил холодное дуло пистолета к его лбу. – Откуда ты знаешь мое имя? ХВАТИТ УЛЫБАТЬСЯ!

– Николайка, не юли. Пронырой прозвал тебя я, ― Марков попытался рассмеяться, но невыносимая боль мощным ударом под дых напомнила о себе.

– Черт советский меня дери… ― Проныра на секунду ослабил хватку пистолета и опустил оружие до уровня сломанной груди оппонента. – Откуда ты… Твою мать, ты ведь не мог выжить. Как это возможно? Ты… Ты должен был сдохнуть! Ты… ты бросил моего отца там, тварь!

– Лысый чудила точно наплел тебе всякого, ― Марков сгорбился и посмотрел на молодого человека снизу вверх. ― Поверь, это все ложь. Я знаю этого мудака. И ты его знаешь, смотри как клял.

– Ты жив, тварь! Какого хрена… Почему ты не пришел назад? Ты бы мог помочь нам! Ты… Сука, ты жив, мразь! Я верил в тебя! Я оплакивал ваши с отцом смерти, а ты… Ты даже не попытался вернуться назад!

– Охта хотел меня вздернуть, Коля. Забыл? ― прохрипел Марков. ― Если бы я вернулся, пострадал бы кто-то еще.

– Что случилось в ту ночь? ЧТО ПРОИЗОШЛО, МАТЬ ТВОЮ?! ТЫ ОБЯЗАН МНЕ СКАЗАТЬ! ― брызжа слюной закричал Проныра.

– Ты никогда не узнаешь правду, сынок, – Марков неподвижно смотрел в бегающие глаза Проныры. – То, что произошло… Не сможет понять никто. Я сам не могу это осознать. Столько лет прошло, а я как будто потерял рассудок.

– Там был Хозяин… – юноша отошел от Маркова, бросив на землю догорающую тряпицу. – Он вернулся. И ты тоже здесь. Я не верю, мать твою. Не верю…

– Но ты убил его. Отомстил за отца.

– Заткнись, предатель! Я и тебя должен убить по чести! – Проныра очнулся от мимолетного забвения и приставил пистолет к голове Маркова. – Какого хрена ты здесь?! Из-за тебя мы здесь застряли! В сраных пещерах, в сраном лесу, где бродит желторожее чудище! Охта все у нас забрал. Все! И… и если бы ты тогда не просрал битву за Москву…

– Откуда тебе знать, что тогда было, Николаш? – с тоской прошептал Марков.

– Мои отец и мать воевали! Они знали о войне все!

– Отец воевал? Хороший солдат был, чего скажешь. С письмами да чернилами в канцелярии бился не на жизнь, а на смерть. А мамка каждый божий день схлестывалась с твоими обосранными пеленками. Вот война так война!

– Что ты такое лапочешь, я ж тебя пристрелю на месте, предатель! Если ты что-то еще вякнешь про мою семью…

– Из всех тех, кто жил с нами в Шашке, никто даже представить не мог, с чем я столкнулся. Это… Это была бойня, Николаш, – мужчина схватился за голову, будто услыхав пролетающих бомбардировщик, готовый вот-вот скинуть дюжину свистящих бомб. – Чтобы добраться до Москвы, мы землю выгрызали у красных шаг за шагом. Не так все должно было кончиться, понимаешь? Я предлагал план по захвату Москвы, и, если бы меня послушали, то мы бы уже давно спились и валялись без чувств где-нибудь на Кузнецком. Не нес на себе крест предателя. Думаешь, это так легко переварить? Такие толстолобые ослы, как твой папаша, что раньше махали вилами и пальцами ковырялись у свиней в заднице, его отмели. Они не хотели, чтобы какой-то рубака, у которого руки по локоть в крови, возглавил штурм и первым вошел во Дворец Советов. Эти бумажные крысы боялись меня, поэтому не желали слушать. Что ж в итоге? Они не видели, как испепелили моих сослуживцев, как сметают наступление, будто служанка крошки со стола? Ходил ли кто-то из них по минному полю вокруг стен? Кто стоял возле парней, здоровых мужиков, которым лучше заниматься землей и скотом, которых от бомб разрывало на куски? Мы все это видели. Я и мои ребята. За это нас обвинили? Разве мы с заслужили ненависть?

Окончив монолог, Марков без резких движений взялся руками за ствол, упиравшийся дулом в грудь, С этими словами Марков схватился окровавленной рукой за ледяной черный пистолет, подтянул его к своему лбу и со всей силы вдавил в кожу. Проныра не знал, что ему делать. Вроде бы он угрожал, но поколоченный мужчина внезапно перехватил инициативу.

– Сделай, что должен. Или отдай мне пистолет и я покончу с предателем навсегда.

– Почему ты не остался со своим народом? Почему сбежал?! Дважды! ― Проныра не унимался и продолжал кричать, как ребенок, у которого отняли деревянную игрушку. – Ты сбежал тогда и сбежал сейчас, когда Хозяин напал на лагерь! Ты говоришь, как промытый. Как красный. Я ненавижу Охту, но похоже он был прав. Ты предатель. И вся твоя шайка. Ты проклят Господом навеки!

Но Марков ничего не ответил. Он закрыл глаза и улыбнулся. Мальчишка продолжал сокрушаться, но старый волк его не слушал.

Это скоро закончится. Скоро, сука, все закончится.

– Божия милость, Император и самодержец, твоим именем предаю суду душу падшую. За злодеяния, за предательства, за кровь Твою, за Отечество твое, милостью подаренной Богом. Во имя Отца…

Эта речь слаще меда. Пусть малец говорит, чего душе угодно. Пусть сделает, что должен. Мне все равно. Кстати, я рад, что он жив.

– Я всегда считал тебя героем и до последнего надеялся, что все слухи ― это всего лишь слухи, – нерешительно выдал Проныра.

– Все мы ошибаемся, сынок, – не открывая глаз, довольным голосом произнес Марков.

От смерти Марков ожидал долгожданного спасения и надеялся на искупление. Совесть навеки прокляла Маркова, и мужчина часто слышал, как в его сознании шепчутся голоса невинно погибших людей, случайно оказавшихся с ним на одном жизненном пути. И не важно, кто пострадал от Маркова больше ― белые или красные. Цепочка поломанных судеб, уничтоженных по его вине, растеклась россыпью кроваво-багровых рек по землям от севера на юг, от запада на восток, по Студеным и Яро-Краю. Смерть, превеликому сожалению, не сумеет исправить ошибок, но мужчина надеялся на второй шанс. Учитель, старый лиходей, ни раз говорил то ли в шутку, то ли всерьез, что после кончины душа человека летит по новому круг. Перерождается в новом теле. Марков усмехнулся. Ну и бред же, подумал он. Только почему бы и нет? Пускай он станет новым собой. Чего страшиться смерти, если она ничего не значит? И вот оно долгожданное искупление. В следующей жизни мужчина сможет исправить свои оплошности. Ждать осталось совсем немного. Марков не почувствует, как пуля прошьет насквозь его череп (только если Проныра умудрился позабыть мои уроки и окажется последним бездарем и мазилой, тогда мучения быстро не закончатся). Старое больное тело будет забыто навсегда, отекшие глаза больше никогда не распахнутся глаза, разум провалится короткий тихий сон, чтобы пробудится в ином теле ― совсем юном и слабом, но способным к новым свершениям. И вдруг, в новой жизни душа Маркова обретет долгожданный покой и перестанет трепыхаться подобно вороне в клетке.

Я хочу умереть. Смерть ― это не конец, а новый круг. И как я раньше до этого не додумался? Пускай Учитель хотя бы раз окажется правым.

Как это будет выглядеть? Смерть? Может Марков воспарит над Студеными землями, увидит собственное распластанное тело и умчится ввысь. Там в небесах, куда бы не смог долететь даже Ежик, находится целый мир, что не виден смертным. Души людей живут в гармонии: друзья прощают обиды, родные ― предательство и одиночество. Небеса навеки открывают свои врата, как добропочтенный и радостный хозяин большого дома из мира до Потрясения ― с озаренным солнцем лицом, широкой улыбкой, пышными усами и веселым нравом. Туда бы Марков мечтал попасть всей душой. Он соскучился по матери и отцу, хоть воспоминания об их лицах и стерлись прочь с опухших извилин. Наверно, там он встретит и Юльку, вместе с парой нерожденных детишек, о которых так плакала супруга. Может, на небесах он наконец спокойно выпьет с Митричем ― старым прохиндеем, чья душа казалась гораздо моложе, чем у Маркова, хотя деду Митричу было очень много зим. Вдруг и его старая команда живет и не тужит наверху? Они уж точно обрадуются долгожданной встрече и не будут винить бывшего белого в провале осады Ново-Московья. Ведь они были с ним бок о бок и все видели своими глазами. Марков устроит с парнями беззаботный хоровод вокруг небесного костра под свист и радостные песни, передаваемые из уст в уста уже не одну сотню лет.

Желанные грезы о смерти могли бы вмиг рассыпаться в прах, если после выстрела Марков вдруг обнаружит, что окружающий мир, люди вокруг, порождения Потрясения ― это всего лишь часть его ржавого разума. Он ― бог и хозяин замерзшей земли, властелин бескрайнего космоса. В его отсутствие мир сошел со ржавых рельс, за которыми уже давно не ухаживали. Смог бы он вновь взять себя в руки и восстановить то, что было поломано им же? Кто знает.

Самый печальный исход ожидал его в том случае, когда после выпущенного снаряда Марков бы растворился в Пустоте навсегда. Только холодная темнота вокруг и ни одного звука. Лишенное телесной оболочки сознание Маркова, подобно вспышке сыроватой спички, быстро погасло в потоках безвременья. Длинная нить Маркова в миг бы оборвалась. Но самое страшное ― он бы не успел осознать то, что от него не останется ничего. Лишь сломанное тело будет замерзать, пока голодные твари из мрачного леса не обгрызут жесткую ледяную плоть до окаменевших костей. Разум вместе с чувствами, памятью, идеалами и ассоциациями растечется по неосязаемому и эфирному морю, не оставив после себя ничего. Только вечную пустоту и ледяное безликое забвение.

Конечно, Марков сомневался. Его руки хотели схватить лежащую рядом ветку и швырнуть ее в ослепленного яростью Проныру, а ноги желали уползти прочь. В такие моменты даже сломанные ребра наливались свинцом. Но мужчина уже все решил. Он был готов начать жизнь с чистого листа, и не важно, что будет после ― пробуждение или забвение. Надо попытаться запустить цикл по новому кругу.

Марков собрал ошметки студенистой воли и навсегда попрощался с миром. Он закрыл глаза, ухмыльнулся и сделал глубокий вдох. Боль тут же напомнила о себе диким хрустом в ребрах, но мужчине было наплевать.

Пора.

Проныра не решался. Он держал оружие у головы Маркова, но его палец не собирался нажимать на спусковой крючок. Мужчина поднял взгляд и увидел, что по щекам Проныры текут слезы. Тут тряпица погасла, и старые знакомые, что случайно встретились волей судьбы, погрузились во мрак.

– Прощай… ― успел сказать незадачливый палач, как внезапно голос юноши осип, будто кто-то сдавил ему шею.

Твою мать, я сдохну сегодня?!

– Бросай ствол, ― хриплый булькающий голос раздался позади юноши.

Отморозок? Что он забыл здесь в лесу вдали от Шахт?

– Боже! ― успел выдавить обездвиженный и задыхающийся Проныра. ― Откуда…?

– Я сказал, бросай пушку! ― отморозок сдавил шейные позвонки сильней, и до ушей Маркова донесся хруст суставов.

– Хххх…лад…ххрр… ― прошипел Проныра и отбросил ствол под ноги.

– Пни его, ― отморозок не ослаблял хватки, ― только не к этому.

Проныра откинул пистолет в сторону, и нелюдь сбавил давление.

Вдалеке блеснуло пламя. Мелькающий огонь быстро приблизился к сборищу. Факел скакал туда-сюда, потому что человек, держащий его, обегал деревья как маленький козлик. Когда развевающийся по воздуху огонек подплыл к поваленному стволу, ограничивающему край лагеря от дикой неизвестности, из леса вынырнул паренек зим пятнадцати.

О, дитя войны. А после почти никто ведь не рождался. Тебе повезло. Или не повезло, кто знает. Черт, а я ведь надеялся, что я вселюсь в ребенка… Выходит, моя душа бы скиталась среди этих руин до скончания веков, пока все люди не помрут?

Парень, что выскочил из лесу, выглядел довольно неказисто. Факел слабо освещал его лицо, но Марков сразу подметил: юноша казался испуганным. Он был одет в добротную дубленку, которая хорошо сохраняла тепло, но сильно сковывала движения. От этого каждый взмах руки, шаг и вздох выглядел неуклюжим. Парень еще успеет набрать рост, но сейчас его ноги и руки сильно опережали туловище. Издалека и при свете блеклого огня мальчик походил на огромного паука, вставшего на задние лапки. На ногах юноши Марков приметил ватные штаны и теплые валенки. Казалось, парень поехал в Шахты разгонять тоску, поэтому решил напялить на себя самую лучшую одежду, раздобытую у обозчиков.

– Боже, кто эти люди? ― спросил парень, очутившись перед пленниками.

Он повел факелом, чтобы свет лишь немножко озарил их лица. Марков слегка сощурился.

– Много вас здесь? ― сухо прошипел отморозок, показавшийся Маркову достаточно опытным воином.

Скованный Проныра не ответил и злобно сглотнул слюну. Марков заметил, как яростно колыхнулся и заходил его острый кадык.

– Далеко от Шахт забрел, нелюдь? ― спросил Марков, придерживая руку на груди, чтобы не совершать лишних движений при разговоре.

– Не твое дело, сухарь. Будешь вякать ― поговорю с тобой, а юнца прикончу, ― отморозок вновь сдавил шею Проныре, отчего тот закатил глаза и вцепился в предплечье, замком повисшее на кадыке. ― Есть здесь еще кто кроме вас, остолопов?

– Лучше прикончи меня первым, ― прошептал Марков, ― мы как раз не закончили это дело. Но пацана не трогай. Откупиться не можем ― взять с нас нечего, как видишь сам.

Не раздумывая, отморозок резко повалил Проныру в снег и придавил его тело коленом. Помочь юноше охотник не хотел, да и не мог. У Маркова не было ни сил, ни желания отрываться от земли. Он чувствовал, как тело растекается по снегу, и таял вместе с ним. Да и похоже, что ребята из леса не сильно горели желанием замарать руки в крови. Отморозок и юнец не походили на босяков, отлавливающих незадачливых зевак на окрестных дорогах. Красных тоже не напоминали. Может они и заблудились, спору нет, но кто же путешествует лесом? В тот момент Марков наконец-то смог рассмотреть внезапно появившегося нелюдя. Отморозок был облачен в кожаные одежды, плотно прилегающие к телу. Такие наряды носили люди, которым есть что скрывать. В свое время Шкет заставлял команду Маркова одеваться на ночные вылазки именно так. Бинты, которые отморозки столь тщательно наматывают на конечности, уже распутались, оголив наружу омертвевшую плоть.

Марков попытался сменить положение и снова почувствовал резкую боль в боку. Взявшись за ребра, он издал протяжный стон, напоминающий печальную песню умирающего оленя, сраженного стрелой.

– Недолго тебе осталось, ― отморозок поднял взор и в упор посмотрел на агонирующего своими красными глазами.

В ответ Марков пустил едкий взгляд и хотел отвернуться прочь. Но тут пелену ночной тайны разорвал острый, словно бритва, блеск факела. Мгновенно обомлев, Марков заметил красно-синий шарф, завязанный вокруг шеи нелюдя. Потрепанный временем и нелепо залатанный кусок шерстяной ткани напомнил об одном товарище, сгинувшем после осады Москвы.

– Я уже видел такой шарф. Я тебя знаю? ― задал вопрос Марков.

– Вы мне?.. ― спросил озадаченный и испуганный мальчуган, посветив факелом в сторону следопыта ― Я…

– Дурачье, вы нас погубите! ― закричал юноша, переполненный то ли чувством боли, то ли страха. ― Нужно бежать прочь отсюда!

– Ты сам не торопился, сухарь. Говори, где вход в пещеры? ― отморозок придавил парня лицом прямо в снег.

Глаза Проныры скользнули по пистолету, ждущему своего момента, утопая в сугробе.

– Я знаю, куда ты смотришь, беленыш, ― прохрипел отморозок и с его обезображенной рожи закапала бурая слизь. ― Даже не думай.

– Мы не хотим причинить вам вреда. Меня зовут Хоря. Мы идем в Шахты и ищем вход в какое-то подземелье. Вы не знаете, как туда попасть? Нашу деревню сожгли, и мы хотим об этом рассказать! ― умоляющим голосом проговорил мальчуган. ― Пожалуйста, мы уже давно ходим по лесу и очень устали.

– Мы странники…хрр… я не могу…говорить… ― прохрипел Проныра.

– Думаешь, я совсем рехнулся? ― упырь, не обращая внимания на Маркова, перевернул Проныру спиной к земле и приставил пистолет к виску. Дуло оказалось глубоко в коже. ― На тебе тулуп белых. А ваш брошенный лагерь находится в двух ночах пути. Значит, вы где-то поселились. Либо в Каменске, либо в угольных пещерах. И тебе очень повезет, если вы осели под землей.

Шашка Империи. Стоит, вмерзшая в лес. Спиваков, дружище, надеюсь тебе хорошо болтаться на суку. Кто ж знал, что все так обернется.

Ежик ослабил хватку, чтобы дать Проныре выговориться.

– Мать твою, думаешь, я не могу найти в лесу форму белых и напялить ее на себя? Она теплая и надежная! ― выкрикнул Проныра в лицо Ежику, забрызгав его едкой слюной.

Отморозок с видимым удовольствием оголил нож, переливающийся при свете огня и навалился на Проныру с правой стороны, придавив свободным коленом руку и шею юноши.

– Твою мать, что ты задумал, упырь? ― крикнул Проныра. ― Мы были в том лагере, как и вы. Взяли там одежду… ЧЕРТ, ОТПУСТИ МЕНЯ, НЕЛЮДЬ!!!

– Не надо делать этого! ― спутник отморозка испугался за судьбу незнакомца. ― НЕ УБИВАЙ ЕГО!

Только Марков был спокоен, ибо догадался, что задумал упырь.

– Твою мать! ― отчаянно вопил Проныра, пытаясь высвободиться, но силы оказались неравны, ибо живой труп оказался крепче, чем выглядел на первый взгляд.

Мальчик по имени Хоря (бог мой, ну и имя) кинулся вперед, выронив факел, но не успел ничего сделать. Отморозок был необычайно ловким. Резкое движение перебинтованной руки мигом вспороло пуговицы, утонувшие в потрепанном мехе.

– Ежик, не надо! Пожалуйста, не убивай его! ― кричал мальчишка, крепко вцепившись в шарф упыря.

Ежик. Черт подери меня… Эта хренова ночь точно смеется надо мной. Я не ослышался. Мальчишка крикнул имя моего друга. Брата по оружию. Лихого пилота, сеявшего смерть с небес на головы красным. Как это возможно… Ежик здесь. Это точно он! Ежик, дружище. Что с тобой произошло? Как я тебя сразу-то не признал по идиотскому шарфу, который ты не снимал даже со шлюхами? Узколобые офицеришки лишили тебя штурвала, но ты всегда грезил о небе. Что же с тобой сделалось, брат? Когда тебя успело обморозить? Как ты выбрался из московской мясорубки? Я думал, ты покойник! Мать меня за хрен, это ты!

– НЕЕЕТ! ― Проныра перешел на истошный вопль, видимо, воображая, что упырь копошится в его внутренностях.

– Посмотри на себя, ― Ежик встал и ловко увернулся от длинных рук Проныры, ― белый ребятенок. Не наигрался, поди, в войнушку?

– Тварь, тварь! ― парень начал кататься на земле, испуганно ища порезы на своем теле.

Ежик и не собирался резать Проныру на ленточки. Ребенок в теле юноши носил под тулупом значки, коими очень гордился. Давным-давно ― во времена, когда Белое движение еще что-то значило, ими награждали детей и подростков, помогающих общему делу. Идею о детских отрядах белые стащили у красных. Юнцы собирали значки и цепляли их себе на гимнастерки, нелепо подражая офицерскому составу.

– Бабские плевки, ― упырь обидно обозвал значки и харкнул под ноги. ― Тебе сколько лет, чтобы их носить? Или ты их тоже собрал в лагере?

Марков утер пот пот губой и усмехнулся.

– Мать твою! ― закричал Проныра, трогая свою грудь и живот. ― Ты…

– Тебе повезло, мальчишка, что из леса вышел именно я, ― нелюдь усмехнулся. ― Так бы ты уже давно лежал с перерезанной глоткой. Если не хочешь сдохнуть, быстро говори, где шкерятся ваши. Они точно сидят там, куда нам нужно попасть. Мне плевать на ваши секреты. Я должен пройти через пещеры в Шахты.

– Ты, упырь недобитый! ― продолжал вопить Проныра.

– Проныра, ты всегда метил в лазутчики, ― закряхтел Марков, про которого уже все забыли. ― Я думал, что в мое отсутствие тебя успели обучить уму-разуму.

– Я и так… лазутчик. Я… Черт возьми, ты вообще не сдох еще там? Устроить? ― Проныра неловко перекинул обиду на своего учителя.

– Помоги нам, пожалуйста, ― Хоря обратился к Проныре. ― Нам очень нужна помощь. Мы устали, но без нас Шахты пропадут, а мы и так с Ежиком сделали большой крюк. Время на исходе. Это очень важно или…

Юноша посмотрел на отморозка, и тот одобрительно кивнул.

– Или будет война, ― глаза мальчишки нездорово блеснули огнем.

Проныра лежал на спине, облокотившись на локти. Он недоверчиво смотрел на Хорю и упыря, перекидывая взгляд с одного на другого. На его физиономии читалось истинное презрение и недовольство.

– Ну так что? ― просипел отморозок, разглядывая нож и намекая, что он вновь может пусть его в дело.

Проныра с отчаянием впился глазами в своего мучителя и грозно спросил:

– Ежик?! Я не ослышался, мать твою?

– Вы друг друга знаете? ― вопросил Хоря, смотря на отморозка.

– Вы бросили страну! Вы предали свой народ! Это… предательство!

– Твою мать, опять… ― Марков в отчаяние уронил голову назад, больно стукнувшись о корягу.

– Марков, о чем он бздит? ― спросил Ежик, не отрывая взгляда от манящего ножа.

– И вы знакомы?! ― Хоря водил факелом из стороны в сторону, пытаясь добиться внятного ответа. ― Что здесь вообще происходит?

– Сука, да я вас обоих щас…! ― истошно закричал Проныра на весь лес.

– Хе-хе, а я-то думал, ты меня не узнал, ― прохрипел Марков осевшим голосом.

– Я мало что помню, но твою морду я не забуду никогда. Даже побитую.

– Уроды, вы тут еще трахнитесь! ― Проныра голосил так, что перекричать его было невозможно.

– Я знаю, куда вам надо, ― прохрипел Марков, ощущая, как хрустят кости в груди. ― Я жил в лагере, который ты видел в лесу. И этого мальчишку очень хорошо знаю. Он не доставит проблем. Буйный, своенравный, но глупить не будет. Так ведь?

– К чему ты ведешь, сухарь? ― без малейшей заинтересованности вопросил отморозок.

– Я могу вас провести в эти пещеры, ― Марков ответил спокойным голосом, дабы не будить чуть унявшуяся боль.

– Слава богу! ― мальчишка, что стоял рядом с Ежиком, вскинул руки к небу в порыве внезапной радости.

– ЗАТКНИСЬ! ― завопил беленыш, но упырь тут же вдавил того коленом обратно в корку льда.

– В пещерах, что вы ищете уголь добывали. Не знаю только, ведут ли они к Шахтам или нет, но других пещер здесь нет, ― Марков сдержанно покашлял. ― Белые там и окопались. Они давно хотели перенести туда свое жилище, но при мне как-то не срослось.

– Ты что удумал, предатель?! ― голос Проныры сорвался на высокой ноте. ― Ты не посмеешь…

– Раз этот со значками так кричит, значит ты не брешешь, Марков, ― Ежик наконец убрал нож и ярко выраженным презрением обратил свой взор к лежачему. ― Все уже решено. Если ты не заткнешь свою пасть, я тебе вырву челюсть. Мы идем туда. С тобой или без.

– Вы, куча уродов, думаете, вас там с хлебом и брагой ждут? Сразу грохнут на входе! ― истерично засмеялся Проныра. ― Короче, знаешь что, упырь? Твоя взяла. Раз ты намылился туда, тварина отмороженная, я предлагаю сделку. Выгодную.

– Ему стоит доверять? ― спросил Ежик у Маркова.

– Я его десять зим не видел, ― Марков задумчиво глядел на темное небо, вспоминая, как тренировал мальчика и как тот однажды напрудил в штаны, выстрелив из пистолета. ― Внешне он, конечно, изменился сильно, но в голове ветер. И если Охта ему мозги не промыл своей чушью, думаю, да. Ему можно доверять.

– Отпусти, тогда скажу… Вот, хорошо, ― Проныра встал и отряхнул с груди мокрый снежный след. ― Ты что-то говорил про проход к Шахтам, упырь. Это правда? Через пещеры можно пройти насквозь?

– Да, ― кивнул Ежик, ― старые туннели ведут прямо к Угледару. Их построили еще до Потряса. У меня есть карты, на которых отмечен путь.

– Черт подери, это правда. Это, мать твою, правда, ― Проныра стал нервно чесать голову, а взгляд тут же затуманился абсурдными мыслями, которые раньше будто бы и не посещали его разум. ― И ты на самом деле собираешься пройти прямо к Шахтам? Если это так… Боже. Это наш шанс.... Я так долго думал, как туда свалить, и теперь у нас есть возможность выбраться через туннели живыми…

Ежик продолжал смотреть, не выражая эмоций.

– Ладно, животное, слушай меня внимательно, ― Проныра стал объясняться, не забывая при этом размашисто жестикулировать. ― Есть одна проблема, и ты появился как раз вовремя. Я хочу, чтобы наш народ… И ваш, кстати, тоже, если в вас осталось хоть немного уважения к прошлому, ― с этими словами молодой человек посмотрел на кряхтящего Маркова, что хотел устроиться поудобней. ― …Я хочу, чтобы наш народ ушел из этих пещер. Навсегда. Охта, паршивый пес, не хочет покидать насиженное место, якобы тут безопасно. Чушь! Да, мы слабы как никогда и надо бы нам тихонько переждать и все такое. Тьфу! Посмотрите ― наш второй лагерь, который мы использовали для разведки в Каменске, уничтожен Мои друзья, знакомые, все с кем я жил рядом бок о бок в сраных пещерах ― все погибли. Марков подтвердит, что там чертовщина! А лысому мудаку плевать! Перестал появляться на людях. Совсем обезумел. Он закрыл гермодвери, чтобы мы не выходили, а те, кто дежурил в Каменске, по его вине, сгинули в той пропасти. Ты ее не видел, упырь, а мы с Марковым да. Я давно предполагал, что эти туннели куда-то ведут и нашел способ выбраться… Черт, но меня никто не слушал кроме пары-тройки верных соратников. Смысла уезжать без всех я не вижу. А теперь… С твоими картами не будет лучшего шанса двинуть прочь. Может оставшиеся в пещерах поверят мне и Маркову. Хотя поверил бы я сам этому предателю, заявись он спустя десять зим обратно? Ладно, отморозок. Гермодвери ― это твоя главная преграда, причем как снаружи, так и внутри. Я смогу открыть тебе ворота. Иного входа в пещеры нет. Либо так, либо хреначить ногами до Шахт.

– Говори, чего хочешь и покончим с этим, ― буркнул Ежик.

– Черт, да почти нихрена не хочу, ― ехидно улыбнулся парень. ― Я отведу тебя к этим туннелям, а ты поможешь белым покинуть пещеры навсегда.

– Карт ты не получишь. Пойдем вместе. Будешь держаться меня и вскоре дойдем.

– Мы не пойдем, гнилозубый, ― внезапно расхохотался Проныра, держась рукой за живот. ― Мы, мать твою, поедем на совковом атомовозе! И только я знаю, как его заводить. Поэтому фиг ты меня обманешь. А если вздумаешь убить меня, то пожалуйста ― иди пешком. Туннельные крысы сожрут тебя очень быстро.

– Что-что? ― переспросил Хоря, чьи глаза налились очевидным страхом.

– Идет, ― кивнул Ежик.

Проныра тут же изменился в лице. Он улыбнулся и занес руку, чтобы пожать ладонь отморозка. В этот момент Ежик внезапно схватил парня за кисть и ловко развернул его спиной назад.

– Что ты делаешь?! ― крикнул раздосадованный Проныра.

– Давай веревку из мешка, пацан, ― отморозок сильней сдавил руки, чтобы Проныра не мог выбраться.

– Ты охренел? Мы не договаривались о таком!

Хоря начал рыться в сумке Ежика, висевшей за плечами нелюдя, а Проныра дергался и извивался.

– Какая разница, как ты пойдешь до пещер. Ноги-то будут свободны, ― хрипотца Ежика давила на Проныру сильней хвата сзади. ― Успокойся!

– Мне бы сивухи какой-нить, уж больно зрелище потешное, ― лукаво подметил Марков, вскинув руки за голову, ― Мальчишка, у вас там ничего в сумке не припасено?

Хоря, одолеваемый паникой, чуть ли не с головой зарывшись в вещмешок, пытался найти нужную вещь и не слышал шутовской просьбы раненого.

– Ты совсем идиот?! ― закричал Проныра. ― Я тебя никуда не поведу!

– Давай быстрее! ― требовательно прикрикнул Ежик на Хорю.

– Сейчас! ― мальчик никак не мог найти веревку, которую так настоятельно требовал отморозок. ― Нашел, слава богу!

– Вяжи давай! ― без тени сомнения приказал отморозок.

Хоря попытался завязать крепкий узел. Но повелительный взгляд Ежика и брыкающийся Проныра мешали выполнить поручение. Пальцы мальчика либо запутывались в бечевке, либо узел получался недостаточно крепким. Еще неуверенности в действия мальчишки подливал Проныра, что сыпал проклятиями и угрозами в адрес своих пленителей. Марков же не мог успокоиться ― истерический смех бесконечной мелодией вырывался у него из груди.

– Уйди! ― рявкнул отморозок и грубо повалил Проныру на снег. ― Быстро, возьми пистолет со снега!

Парнишка безропотно бросился к оружию и тут же схватился за ледяной металл голыми руками, тут же неловко выронил обратно, потом поднял кончиками пальцев и сжал рукоятку для уверенности между ладонями. Делал он это столь неловко, что казалось: пацан за оружие ни разу не держался и настоящей жизни в глаза не видел. Марков прищурился. Где же мог жить этот мальчишка? По богатой одежде, доброму нраву и совершенной неприспособленности к окружающей действительности местом его обитания вполне себе подходили Шахты. Но так как они туда идут, вряд ли. Скорее всего какие-то зажиточные поселения в округе, что не видели войны уже десятки зим.

Пока Марков рассуждал о происхождении мальчишки, Ежик коленом придавил Проныру и быстрым движением слизневых пальцев накрепко перевязал ему руки.

– Сразу нельзя так было? Всему тебя учить надо, тепличный, ― за столь обидными для сконфуженного мальчики последовала очередь беленыша, чья нескончаемая ругань Проныры уже надоела даже Маркову. Отморозок же оказался глух к проклятиям: он равнодушно поднял связанного со снега, отряхнул тому живот и похлопал по щекам, красным словно растертым свеклой. ― Это чтобы ты не сказал своим, что я плохо к тебе отношусь.

– Думаешь, я тебя после такого куда-то отведу, тварь безродная? ― свирепо процедил через зубы молодец.

– А что тебе остается делать? ― Ежик впервые усмехнулся Ежик, обнажив ужасные зубы. ― Ты нужен мне, а я тебе. Показывай путь. А ты, Марков, проверяй.

– Я могу тебе объяснить, куда идти, но сам не дойду, ― веселье Маркова быстро улетучилось, когда он вспомнил о губительном состоянии. ― Посмотри на меня, брат. Ты, конечно, выглядишь хуже, но внутри у меня месиво. Я скоро кончусь.

– Стой тут, ― наказал Ежик Проныре и отправился к лежачему Маркову. ― Дай посмотрю тебя.

– Я хрен знает, что там со мной, но у меня ребро сломано, ― в подтверждение своих слов мужчина надавил пальцем на поврежденное место и вызвал хруст вместе с резкой болью.

– Легкое не задето, ― без тени сомнения сказал отморозок, едва услышав хруст костей.

– Да, но я потерял много крови.

– Что ты хочешь от меня услышать, сухарь? Я знаю, ты хочешь сдохнуть, ― без сожаления выразился упырь. ― У тебя нет выбора. Ты мне нужен. Помрешь, так помрешь. А дойдешь, так и на месте подлатают. Проныра, у вас там есть какой-нибудь лечила?

– Есть, ― буркнул обиженный Проныра, ― но будет ли он лечить сраного предателя? Большой вопрос.

– А ты поручись за него, беленыш, ― буркнул Ежик, вставая с колен. ― Все, идем.

– А сделка то не очень честная, ― ухмыльнулся щербатым ртом Марков. ― Мне проще откинуться здесь, чем идти и мучиться.

– Пацан столбом не стой, помоги встать, ― скомандовал Ежик мальчишке, пропустив слова раненого мимо ушей.

Паренек отдал отморозку факел и пистолет, после чего подошел к Маркову. Мужчина не сопротивлялся, когда парень попытался поднять его за руку. С огромным напряжением и на пределе сил, охотник поднял свое неуклюжее тело на ноги, которые ощущались двумя выпотрошенными кишками. Хоря отпрыгнул и принялся оттирать кровь со своей дубленки.

Наконец группа двинулась вперед по лесу. Напряжение несколько рассеялось: мальчишка, прежде молчавший заметно приободрился, да и Проныра, прежде шедший серый, что буря, немного остыл. Он по-прежнему огрызался, но уже больше в шутку. Парень плелся впереди, обзывая бывшего пилота трехэтажными матами, а Ежик, пропускающий колкости беленыша мимо ушей, только и делал, что подгонял паренька винтовкой. Хоря шагал за отморозком нога в ногу. Замыкал строй еле волочащий ноги Марков. Его болезненное состояние сильно тормозило здоровых парней. Он брел медленно, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего. Группа отдалялась, но им приходилось задерживаться и ждать ковыляющего.

Я устал. Я хочу умереть. Почему я вообще плетусь за ними?

Все ждали рассвета, но бледные лучи не торопились орошать снежный горизонт. В нежной полудреме солнце наслаждалось последними снами. А группа с нетерпением ждала, как ее величество заря рассеет непроницаемый мрак, в котором за каждым деревцем может таиться опасность. В такой темноте и с блеклыми факелами лес казался бесконечным. В этой части Хмурого леса охотник бывал пару раз, поэтому не мог поручиться за Проныру, способного завести группу в неведомые дебри с сугробами по шею. И чем дальше заходила группа, тем гуще становилась чаща. Пару раз до ушей скитальцев доносился вой волков. Периодически над головами каркали вороны. А бывало, Марков слышал хихиканье, скрытое во мраке между многовековых древесных костей Хмурого леса, увядшего после Потрясения.

Как я пойму, что умер? Хренов Проныра так и не сделал обещанного. ДА и что толку взять с него? неужели этот бесенок был готов выстрелить? В глазах его сразу прочитал, что нет. Это какое-то проклятие, что я никак не могу сдохнуть.

– Долго еще? ― спросил Ежик у Маркова.

– Скоро, ― прошелестел раненый сухими губами.

– А как вы ориентируетесь? ― Хоря обернулся и подсветил побитое лицо раненого.

– По памяти, мальчик, ― Марков сощурился от яркого света постучал себя по виску, но спина Хори жеста не увидела. ― Старая голова еще не забыла куда идти. Раньше мы ставили факелы, когда жили в Шашке. Сейчас их почему-то нет. Обленились.

– А мы не ставим, ― недовольно пробурчал Проныра. ― Только на входе в пещеры.

– Вы сразу же перебрались после Хозяина? ― хрипло уточнил Марков, вспоминая ужас злополучной ночи.

– Да, ― едва слышно ответил Проныра, ― даже вещи не успели собрать. Чуть ли не босиком пошли.

– И что у вас случилось в лагере? ― хрипнул Ежик, подгоняя юношу вперед.

– На нас напала какая-то тварь из лесу. Огромная, ростом как двое мужиков. Перебила половину наших, ― со скорбью произнес юноша. ― Мой отец погиб, защищая лагерь, а этот, что тащиться сзади, внезапно пропал вместе с Хозяином. А что там было, хрен знает. Это все, что могу сказать… Боже, Марков, даже не верится. Я смог его убить спустя столько лет… А он даже не сопротивлялся. Что он хотел от тебя? Мести?

– Я почем знаю, ― Марков сплюнул розовую слюну под ноги. ― Он появился также внезапно, как и ты.

– Твою мать, что за чертовщина творится? Хозяин леса, Гроза в Каменске… Боже, я видел наших ребят, они были там! Смотрели на меня, но я знал, что они уже мертвы. И звали меня. Звали по имени, ― чуть ли не плача вопросил Проныра.

– Гроза? ― Хоря тоже вклинился в разговор, но не любопытство двигало юнцом, а страх.

– Хм, наверно что-то непонятное и необъяснимое. В Каменске стала твориться чертовщина, уже какое-то время. Думаешь об этом и холод по спине. Можно было что-то сделать, ― Проныра поежил за спиной застывшие руки, ― но Охта никак не хотел отозвать наших. В итоге их поглотила бездна. Половина Последней Шашки полегла из-за глупости лысого.

– Зачем жить на два места? ― вновь задал вопрос Ежик.

– Я сам не знаю. Охта велел. Там был наблюдательный пост, высокая башня из металлических прутьев, типа антенны Старых людей. Иногда мы отпугивали путников, иногда высматривали набитые телеги с припасами и…

– Вы грабили их? ― отморозок резко развернул Проныру и посмотрел ему в глаза.

– Ты ведь никому об этом не скажешь? ― с недоброй ухмылкой отозвался парень.

– Грабеж обозов карается смертью. Это закон, ― упырь вдавил ствол винтовки в грудь юноши, но тот даже не дернулся.

– Не отморозку рассказывать мне о чести, ― брови Проныры нахмурились, а скулы напряглись. ― Слушай, мне разборки уже в печенках сидят. Давай так. Ты мне не угрожаешь и мы спокойно дойдем до Последней Шашки, а оттуда двинем на атомовозе. И ничто больше не встанет между моим и твоим желанием уехать прочь отсюдова.

– Это верно, ― вновь вмешался Хоря. ― Отморозки сожгли деревню, в которой я жил, и убили моего отца.

– Откуда ты, малой? ― тихо поинтересовался Марков.

– Знатный Двор, на севере от Шахт, ― охотно ответил мальчишка.

– Думаешь, я просил такой судьбы? ― молодой человек поддался вперед и оружие громко захрустело. ― Я жить хочу, а не выживать! Жрать нам нечего было, вот и все. Если бы ты и ты, ― парень указал на Маркова, ― не просрали сражение, мы бы не ютились как крысы в этих пещерах. Так что ты, морда, тоже причастен к грабежам ваших сраных телег. Когда будешь судить меня, помяни мои слова.

Отморозок стоял неподвижно и, не отрываясь, смотрел в глаза вспыхнувшего Проныры. Напряжение, возникшее между парнями, могло перерасти в потасовку, но тут вовремя подоспел Хоря. Он подошел сзади к Ежику и взмолился, вскинул руки к небу:

– Послушай его, пожалуйста. Ни я, ни ты не хотим здесь оставаться. Нам нужно в Шахты, помнишь? Он говорит, что ему нечего было есть. Оставь его в покое, просто помоги ему. Ему и его друзьям плохо. Ты ведь спешишь? Просто… просто забудь это, не упрямься!

Отморозок ничего не сказал. Он лишь фыркнул и подтолкнул Проныру вперед. Группа продолжила путь.

– Умный упырь, ― торжествующе произнес белый мальчишка.

Марков поднял глаза наверх ― деревья сгущались над головами, образуя крючковатыми сучьями огромную клетку. Факел Хори становился все тусклее, и непроглядная мгла, войдя во вкус, начала захватывать пространство. Марков в жизни не видел такой глубокой черноты. Клетку из веток будто накрыли непроницаемым покрывалом. Становилось по-настоящему жутко. А путь никак не заканчивался…

– Долго еще? ― до ушей Маркова донесся хрип недовольного Ежика

Долгий переход пробудил равнодушие в отморозке?

– Черт подери, хрен его знает. Не уверен… Твою мать, идете в темноте и просите что-то найти, ― Проныра резко остановился. ― Щас прикинем, обождите.

– Разожжем костер, ― сказал Ежик, медленно выпрямив спину и прислушавшись.

Отморозку, похоже, тоже что-то почудилось. Хоря, увидав резкое движение путника, начал испуганно озираться. Марков похлопал юношу по плечу и попытался успокоить того, но мальчишка будто бы и не слышал замыкающего. Проныра же стоял в смятении ― его плечи поникли, а сам он ссутулился, словно дряхлый старичок. Группа замерла и стала перешептываться. Наконец ведущий обернулся на мужиков и с выпученными глазами стал сокрушаться:

– Мать твою, упырь, да я с самого начала об этом говорил! Это полное дерьмо!

– Слушай, «лазутчик», ― отморозок намеренно сделал ударение на последнем слове, ― ты сам добрался до того места, где я тебя нашел. Тебе все равно нужно идти назад. Так бы и верещал в лесу в одиночестве? Напрягай бошку.

– Тварь, ты обвинять меня задумал? ― лицо молодого человека вспыхнуло от обиды и гнева. ― Я выбежал из пещер в таком состоянии, что был готов шею Охте свернуть голыми руками!

– А у меня есть спички, ― чуть бодрее сказал Хоря, похлопывая себя по карманам, ― кажется их две. Да, две!

– Доставай их и ищи ветки рядом. Будем жечь костер. Может так «лазутчик» вспомнит дорогу, ― Ежик указал на предполагаемое место для огня подле группы между двумя соснами.

– Ха-ха, у тебя голос дрожит, ― с ехидцей подметил Проныра.

– Вот тут веток полно, ― сказал мальчик, глядя под ноги. Ему точно хотелось поскорее оказаться на свету.

Да, я бы не отказался немного погреться.

– Подожгите, пожалуйста, ― вежливо обратился Хоря к Маркову. ― У меня иногда получается, а иногда нет. А спичек всего две. Сейчас я соберу маленькие ветки, а потом поищу побольше.

– Давай попробуем, ― ответил Марков, тронутый внимание. ― Обожди только, я сяду, чтобы ниче не болело.

Во тьме Марков едва мог видеть ноги. В таком мраке становится трудней контролировать свои телодвижения. Мужчина медленно присел на корточки, но ребра все равно напомнили о себе. Закусив губы до крови, Марков улегся на снег здоровым боком рядом с Хорей, шуршащим ветками.

– Так, я на земле. Видишь меня? Хорошо. Высеки пламя и передай мне спичку. Осторожно!

Хоря зажег огонь. Мальчишка был так сосредоточен, будто от маленького коробка зависела судьба мира. Он передал спичку Маркову и исчез в темноте. Казалось, он отошел метров на сто, но шуршание выдавало местоположение парня, который рыскал где-то рядом. Мужчина занялся костерком. Поджечь сухие ветки оказалось не сложно, тяжелее было это сделать со сломанными костями на одном боку. Однако Марков справился быстро, и через пару мгновений ветки, охваченные рыжим пламенем, громко захрустели.

– Вот чем нужно жечь костры, ― прохрипел Марков, полагая что беленыш его услышит, но Проныра, пребывавший в напряжении, оказался на удивление молчалив.

– Сбежал, падла? ― недовольно произнес Ежик.

– Да тут я. Возле дерева, кротяра, ― тут же подал голос молодой человек. ― Разве упыри не должны видеть в темноте?

– Да-да, ― закивал головой мальчуган, ― мама мне тоже это говорила. И еще что они детей едят.

– Это все сказки для малышей, ― усмехнулся Марков. ― Они только бухают и воняют за версту дерьмом и кровью. Уж я то знаю. Много с нами служило их…

– И правда никто не видел в темноте? ― пытливо спросил мальчуган.

– Заткнитесь все. Марков тебя тоже касается. Думай, куда идти, ― скомандовал Ежик.

– А что ты будешь делать, упырь? ― Проныра пытался подколоть Ежика.

– Следить за тобой.

–Отличное дело. Может, поменяемся?

– Я еще насобирал веток! ― сказала темнота голосом мальчика.

Вскоре огонь загорелся ярким заревом. На душе у Маркова стало чуть теплее. Мысли о том, что скоро ему окажут помощь, немного утешали воспаленный разум. Конечно, он хотел уйти из жизни, чтобы мучения (в том числе и боль), наконец закончились. Марков поклялся, что, если в пещерах его обезболят, он с чистой совестью покинет бренный мир навсегда. А пока приходилось терпеть сломанные ребра, выбитые зубы и отрезанное ухо. Не меньшим испытанием для него стала разношерстная и невесть откуда взявшаяся компания. У охотника слипались глаза, а рассудок становился все мутней ― жить в таких непереносимых условиях вовсе не хотелось. И если Марков даст волю, то тут же провалится в вечный сон, ибо душа в теле держалась за последний волосок. Достаточно лишь закрыть глаза, чуть расслабиться, растечься кровавой кашей по снегу без мыслей и тревог. Вот он блаженный, но бесславный конец бесславной жизни.

Нахрена я вообще поплелся за ними? Какое мое дело до их проблем? Мать твою, я просто хочу сдохнуть. СДОХНУТЬ.

– Вот тебе свет, беленыш. Узнаешь путь? ― спросил Ежик у Проныры.

– Неа, ― напряженным голосом сказал Проныра, массируя виски и оглядываясь, ― походу… Черт, походу, заплутали мальца.

– Свежие новости прямо к завтраку, ― усмехнулся Марков.

– Я… Я не знаю, ― парень заметно запаниковал. ― Я ведь как-то нашел Каменск… И правда, как я мог заблудиться?

Марков переглянулся с Ежиком. Охотник прекрасно понимал мысли отморозка, которому тоже было неведомо, как лазутчик мог не обратить внимание на свои же следы.

– Твою мать, да. Да, сука! Не лазутчик я! Хреново я ориентируюсь! Лысый хрен напрочь запретил мне приближаться к лесу после смерти отца. Я почти всю жизнь провел в пещерах. Будто боялся, что я что-то узнаю. Не дал он мне стать лазутчиком. Но я все равно выходил наружу, ― глаза Проныры злобно блеснули. ― Со Стивой. Помнишь ее? Деваху растакую, весь Хмурый облазили! Я видел тот лагерь, но я так и не понял, что там случилось. А потом я просто захотел уйти отсюда. Нет тут больше ничего, что держало бы. И опять Охта брыкается, тварь! Но зато я все знаю про атомовоз, на котором ты, гнилозуб, и поедешь в хреновы Шахты, потому что туннели кишат мудацкими слепцами. Пешком ты никуда по туннелям не дойдешь!

– Мать твою… ― Марков поднял взор к черному небу.

– Раньше сказать не мог? ― прорычал нелюдь, схватив юношу за грудки.

– И что? Какое это имеет значение? Побежали бы назад? ― недовольно ответил юноша, вырываясь.

Марков прислушаться к шелесту леса. Чаща ответила нервным хрустом вековой коры.

– Кто такие слепцы? ― спросил Хоря у Проныры. В его глазах читалась не тревога, а самый настоящий страх. ― Не говорите, что тут какая-то напасть…

– Глубинные отморозки, ― Проныра поглядел на Ежика с укором, ― твои сородичи, упырь.

– Ты завел нас в ловушку! ― зарычал упырь, брызжа слюной в лицо Проныре.

– Да твою ж мать, я что смерти хочу себе? Я убежал от вас? Испарился? Голову не теряй, тварина. Я не меньше твоего хочу выбраться из лесу. А сейчас терплю соседство с вами только потому, что мне нужно в Шахты! Давай играть теми картами, что есть, и не лезть никому с упреками!

– Оставь парня, ― прохрипел Марков, лежа на снегу. ― Лучше помоги ему найти дорогу, коли так хочешь в свои Шахты.

– Я придумал кое-че. Давай я залезу на дерево и попробую оглядеться, ― Проныра освободился от захвата Ежика и указал на крону сосны, уходящую в неописуемую темноту. ― Возьму факел, а вы караульте. И да, мне нужны мои руки.

– Ты ничего не увидишь, ― фыркнул Ежик.

– Попытаться стоит, ― пожал плечами молодец, ожидая пока упырь развяжет руки.

Ежик кивнул ― идей у него, похоже, не осталось. Марков молча наблюдал. Отморозок вспорол тугую веревку за спиной юноши, поджег старый факел и, всучив его в свободные ладони Проныры, произнес с недоверием:

– Без глупостей.

– Куда я с дерева денусь, дурень?

Отморозок ничего не ответил. Проныра оглянулся пару раз, посмотрел на верхушку ствола, тяжело вздохнул и пополз наверх. Факел он умудрился держать той рукой, которой цеплялся за ледяные ветви. Проныра лез выше, а окружавший его огонек, становился все тусклее.

– Может развести огонь посильней? ― спросил Хоря. ― Или факелы соорудить новые…

– Слишком опасно. Слепцы услышат нашу возню, ― возразил Ежик, внимательно наблюдая за исчезающем во мраке силуэтом.

– Вы с Пронырой весь лес на уши поставили, ― Марков нервно закряхтел. ― Юнец, помоги, а?

Шуршание, свидетельствовавшие об успешном продвижении Проныры по скользкому стволу, внезапно прекратилось. Наступила напряженная тишина. Находившиеся внизу люди (и отморозок) обратили переглянулись и обратили свои головы ввысь.

– Смотрит, ― тихо прошипел упырь.

Маркову показалось, что мир вновь замер, как в давнишние времена Потрясения. Учитель говорил, когда оно явило себя свету, даже стрелки часов остановились. Время умерло, и никто не знает, сколько длилась катастрофа ― секунду или несколько тысяч зим. И сейчас Марков готов был поклясться, что люди, пережившие жуткую катастрофу, чувствовали себя точно так же, как и путники, застрявшие в лесу в безвременье. Лишь появление Проныры с вестями, благими или печальными, смогло бы прервать тяжкое ожидание. Марков прислушался. Ни гула ветра между деревянными столбами, ни хруста снега под ногами ― ничего. Молчание длилось целую вечность. И хоть Марков желал себе смерти, но в ту минуту он позабыл обо всех капризах души и сосредоточился на Проныре.

Послышался шелест сухих веток. У кроны вспыхнуло зарево и тут же полетело вниз. Хоря с визгом отпрыгнул, ведь сверху на его голову полетел факел. Он пронесся как пуля и упал на землю, озаряя округу уродливыми тенями близлежащих скрюченных деревьев.

– А вот и свет, ― произнес испуганный Хоря, держась за сердце.

Его тут же заткнул Ежик, сделав пальцем жест: «Тихо!»

В ту же секунду Марков успел краем глаза заметить отвратительную тварь, стоявшую позади мальчугана. Она вытянулась на лапах и принюхивалась сдвоенными ноздрями, коими оканчивалась мерзкая крысоподобная морда. Бледные лучи факела едва озарили тощую фигуру, но Марков сразу понял, что позади Хори напрягся слепец. Жилистый поганец, почуявший поступь и свежее мясо, рыскал рылом по воздуху, стараясь уловить мимолетное движение. Почесывая когтями редкую, но жесткую шерсть, мерзкая тварь приподнялась на задних лапах. Передние конечности с длинными тонкими пальцами с крючковатыми когтями были агрессивно выставлены вперед. Глубинное создание то и дело облизывало торчавшие из пасти длинные клыки, что усиливало сходство с отвратительной и огромной крысой. Глядя на незваного гостя, Ежик, находившийся совсем рядом с мальчишкой, закрыл Хоре рот, пока тот не успел издать звука. В этот момент Марков будто смотрел немое кино, в котором незадачливых актеров могла поджидать самая настоящая смерть. Охотник приметил только одного слепца, но он знал ― там, где один, рядом сотня. Мерзкие твари жили в стаях под одним сводом извилистой пещеры. Несколько раз в своей жизни Марков пересекался со слепцами в лесах и каждая встреча становилась неожиданностью и заканчивалась кропопролитным боем, в котором гибло очень много людей. Глубинные отморозки очень трусливы без группы, но тварям и не нужно нападать по одиночке. Крик человекоподобной крысы быстро поднимает на лапы обитающих рядом, и в течение минуты путники стянуты в плотное кольцо. Только огонь поможет разорвать окружение. Марков тут же бросил напряженный взгляд на костер.

Этот нам точно не поможет. Черт, не хотелось бы сдохнуть от когтей этих мразей. Жизнь, ты очень несправедлива.

Без мощного пламени встреча со стаей глубинных подобна прыжку с самолета без парашюта. У группы есть только один шанс пережить встречу со слепцом. Нужно во чтобы то ни стало избежать будоражащего крика, поднимающего на лапы крысиную семью на поверхность.

Мне нужен мой лук. Одна стрела в лоб, и эта крыса даже не пискнет на прощание. Возможно, Проныра успеет…

Кстати, Проныра…

Твою же…

– Наро-о-о-о-о-д! ― Проныра с шумом спрыгнул с дерева, обвалив десяток сухих веток на землю. ― Я нашел…

…мать!

Раздался нечеловеческий вой, мгновенно разнесшийся эхом по лесной глуши. Слепец повернул голову и пронзительно завопил во всю мочь. Резко опустившись на четвереньки, он приготовился прыгнуть и схватить добычу.

– Черт! ― закричал в ужасе Проныра, напоровшись взглядом на тварь, изогнутую в выпаде.

Хоря обернулся и завопил от неописуемого страха. Невообразимо громкий крик до исступления взбесил слепца. Шерстистый уродец схватился лапами за уши и попытался отпрыгнуть, ибо визг парня резал перепонки привыкшей к тишине твари, словно нож, рассекающий олений пузырь. Не в силах подавить крик мальчугана, слепец мерзко заверещал, встал на дыбы и прыгнул на Хорю. В этот момент меткий выстрел Ежика мгновенно отправил порождение Потрясения к праотцам. От мощного удара пули его голова взорвалась, оросив кровью морозный воздух. Костлявое тело, лишенное непропорционального черепа, отлетело прочь и стукнулась о близлежащее дерево, с которого мигом посыпались хлопья черствого снега и сухие ветки.

– Мудак! ― зарычал Ежик, схватив Проныру за грудки. ― Зачем прыгнул вниз как мешок говна?

– А зачем ты выстрелил?! ― заорал в ответ взбалмошный Проныра. ― Ты сейчас всю стаю приманил!

– Ежик! ― вопил Хоря, что было сил. ― Сделай что-нибудь! ОНИ ТУТ!

– Дерево! ― прохрипел Марков, указывая на ближайший ствол по правую руку.

Все подняли головы и увидели двух слепцов, карабкающихся вниз. Ежик без промедления пальнул по ним, убив одного. Второй мигом отпрыгнул на другое дерево.

– Пуху дайте! ― крикнул Проныра, выставив ладонь вперед.

– В мешке! ― целясь ввысь, сказал Ежик. ― И Маркову!

Проныра в мгновение ока вытащил из сумки два блестящих ствола, готовых проредить свору глубинных.

Проныра свистнул Маркову и подбросил старую винтовку в воздух.

Только бы… поймать…

ЕСТЬ!

Рука безвольно схватила деревянный приклад. В одно мгновение боль отступила. На смену ей пришло невообразимое чувство решимости, которое Марков успел позабыть. Раздалась череда выстрелов, и мертвые тела посыпались на землю подобно лапотным кеглям. В воздухе запахло жженым порохом и вонью сырой шкуры, которую испускали человекоподобные крысы.

– Черт, их видно только перед носом! ― крикнул Проныра, паля в сторону ближайшей верещащей твари. ― Малой, свети!

Но Хоря неподвижно стоял за спиной Ежика, вцепившись в факел мертвой хваткой. Мальчишка дрожал, как щенок, напуганный марширующим строем солдал. Его взгляд устремился куда-то вперед ― в самую лесную глушить, что порождала своим нутром десятки новых слепцов. Стреляя наугад во мрак, Марков приковылял к нему и присел на колено. Он вытянул руку и выстрелил в появившуюся из темноты башку слепца, превратив ее в красно-бурое месиво из мозгов и костей черепа. Словно по команде, глаза твари разлетелись в разные стороны.

– Я смотрю сзади! ― крикнул Марков группе. ― Будут зажимать в кольцо, надо двигаться прочь. Малой, свети факелом, они боятся огня как черт креста!

– Боже, Боженька, Иисус, помилуй! ― Хоря своими криками не добавлял группе уверенности.

– Держись со мной, ― сказал Марков и не поворачиваясь попятился к Ежику.

– Спина к спине! ― зашипел Ежик, вставляя патрон в винтовку. ― Проныра, куда идти?

– Туда! ― крикнул молодец куда-то в лес, ― А, бес треклятый, окружают!

С этими словами Проныра сел на колено и прибил двоих одним выстрелом.

– Тут свободно, ходу, ходу! ― вопил Проныра что было мочи.

Но слепцы раскусили план группы. В тот момент, когда парни стали двигаться в брешь, Марков приметил новую волну. Мужики повернули свои взоры на прежде пустовавший проход и в тот же миг увидели огромную стаю, разраставшуюся на глазах. Уродцы появлялись отовсюду. Твари лезли из-под земли, перепрыгивали через деревья, выглядывали своими звериными рожами из мрака леса. Они наступали, действуя по привычному плану. Парни быстро оказались в кольце, не успев воспользоваться преимуществом. Словно волки, слепцы согнали жертву в кучу, радостно облизывая длинными языками желтые и сколотые клыки. Слипшиеся глазницы, походившие на жирные розовые шрамы, вибрировали в такт улюлюканью, исходившему от бешенного вопящего роя. Казалось, слепцы соединились в один огромный и отвратный организм, желавший плоти и крови. Повсюду стоял оглушающий рев, слившийся в один протяженный и давящий на мозги монотонный крик. В тот момент все уверовали в надвигающуюся смерть, но группа не сдалась и продолжила борьбу. Парни сражались отчаянно: твари и близко не могли подобраться к огрызающейся группе. Выстрелы не умолкали, и слепцы дохли пачками, образуя плотную стену из простреленных тел. Однако мужики не могли отстреливаться вечно. Марков прекрасно понимал, что выплеснул наружу накопленный запас сил, и, что группа доживала последние мгновения. Патроны были на исходе, оружие то и дело клинило, а дух бойцов, оказавшихся в котле порождений Потрясения, быстро угасал.

– Сука! ― завопил Проныра, выуживавший боеприпасы из мешка отморозка. ― Последние пошли, мать твою!

– Давай сюда! ― крикнул Ежик, не опуская головы.

– Мы пропали! ― Хоря вопил, не переставая, и в приступе истерики упал наземь, словно сраженный пулей.

Казалось, конец настал. Каждый из парней поочередно лязгнул пустыми обоймами. Слепцы почувствовали удачный момент для нападения. Сгруппировавшись, ватага тварей разом набросилась на окруженных, чтобы добить последнее сопротивление. Хоря закричал и закрыл лицо руками, а Марков тихо улыбнулся. И в ту самую секунду, когда до гибели оставалось совсем немного, лес вдруг наполнился ярким светом. Округа затряслась, а из глубин Хмурого появились ожившие тени.

– Наши! ― радостно закричал Проныра, отбрасывая набросившегося слепца. ― А-ХА-ХА! ДА СУКА, ОНИ МЕНЯ УВИДЕЛИ! ОНИ УВИДЕЛИ! МЫ ЗДЕСЬ!

Две фигуры двинулись прямо на слепцов. Их головы закрывали противогазы, а руки крепко сжимали длинные трубы. Марков сразу понял, что друзья Проныры вооружены огнеметам. Огромные баллоны на спинах теней подавали топливо для скорейшего испепеления жутких тварей. Фигуры шли медленно, направляя струи плотного огня вперед и сжигая всю верещащую живность, что попадалась на пути. Не ожидая смертельного пламени, слепцы, окольцевавшие группу Маркова, с испуганным визгом побежали прочь. Те, кто попал в зону действия огня, тут же закрывались ярко-желтым одеялом, а их сухая кожа и шерсть быстро превращались в пузырящуюся коричневую корку. Пробив широкий туннель в стене из слепцов, огнеметчики открыли парням дорогу на свободу. Когда напор слепцов ослаб и «наши» рассредоточились, один из них снял противогаз. Оказалось, что резиновая маска с очками и зеленоватым круглым патроном скрывала миловидную девушку тридцати зим. Марков ее не узнал.

– Скорее сюда! ― кричала она. ― За нами! Идем, ИДЕМ!

– Идем же! ― завопил Проныра со всей мочи.

Позабыв обо всем на свете, Хоря кинулся первым. Девушка тут же схватила его за руку и отвела за спину, распугивая самых смелых тварей, пытавшихся зайти сбоку. Проныра догнал Хорю и стал прикрывать девушку, крича несусветную брань в адрес слепцов и Потрясения. Тут же с дерева прямо на Ежика, отходившего последним, прыгнуло двое слепцов. Твари быстро пригвоздили отморозка к снегу и стали драть на нем одежду. Двое с огнеметами повернулись спинами, поэтому не видели происходящего.

– Уходим! ― крикнул здоровенный мужик, пришедший с девушкой.

– Ежик! ― Хоря хотел броситься вперед, но бугай схватил мальчика за руку и не позволил бежать в слепячью гущу. ― Нет! Ежик!

Отморозок попал в передрягу. Штук десять слепцов окружило его, готовясь четвертовать на месте. Твари кусали бедолагу за ноги и за руки, пытались порвать обездвиженного упыря на куски. Ежик бился как медведь, яростно и до последней капли крови. Он умело напряг тугие мышцы, которые превратились в резину, способную устоять перед укусами обезображенных крысолюдей.

– Найди Аркада! ― кричал упырь, отбиваясь от своры. ― ИДИ!

У Маркова перехватило дыхание. Он хотел броситься на выручку, но тут из-за спины мужика выбежал Проныра, и с диким воплем кинулся прямо в толпу к слепцам. Мощным ударом ноги он выбил челюсть из случайной крысиной пасти, и, размахивая факелом, начал вопить пуще прежнего. Его обойма давно опустела, и он не мог найти лучшего способа защиты, кроме дикого крика и рычания. Опешив от неожиданной контратаки, слепцы немного отступили, оставив отморозка лежать на снегу. Лишь один поганец вцепился в ботинок Ежика, будто желая нажраться перед смертью. Чувствуя, как хрустят ребра, Марков кинулся на выручку. Вооружившись своей пустой винтовкой как саблей, охотник ловким ударом сшиб уродца прочь с нелюдя.

– Вставай, рожа упырская! Че разлегся, шлюху ждешь? ― заорал Проныра. ― Все, отходим! ОТ-ХО-ДИМ!

Воспользовавшись суматохой, один осмелевший слепец накинулся на Маркова сбоку и вцепился ему в плечо. От неожиданности Марков упал на колени.

– Черт! ― послышался приближающийся голос Проныры. ― Держись!

Раздался шлепок, и Хитрец оторвал чудище со спины предателя родины. Марков кричал от боли, но при этом бил кулаком другую тварь, возникшую перед лицом из ниоткуда. Ежик, быстро оказавшийся на ногах, лихо свернул шею мешавшему созданию.

– Поднимайся! ― Ежик дал руку Маркову и с хрустом в суставах поднял раненого на ноги.

Несмотря на глубокие раны, отморозок взвалил охотника на плечи и бегом двинулся к остолбеневшим белым.

– Уходим, скорей! Прошу! ― запищала девушка, словно мышь.

Марков, Ежик и Проныра бросились вдогонку. Потихоньку наплыв ошарашенных слепцов спал. Подхватив обессиленного Маркова и периодически отбиваясь, группа быстро затерялась в темном лесу, задумавшем новую напасть.

Глава девятнадцатая

Группа, что чудом умудрилась вырваться из кольца слепцов, успела пройти приличное расстояние. Убедившись, что твари их не преследуют, мужчины, ребенок и женщина сделали небольшой привал. Люди, что волей судьбы избежали натиска чудищ, расположились на крошечной лесной залысине и тихо переговаривались. Они сильно рисковали, ибо обезумевшие от голода слепцы могли на всех парах мчатся к уставшим от боя друзьям по несчастью. Разумеется, Ежик был против передыха и всячески его саботировал. Он считал, что путь нужно продолжить, ведь выигранное время могло стоить кому-нибудь жизни. Хоря волей-неволей поддержал напарника, побоявшись опасаясь новой атаки обозленных слепцов, но Проныра настаивал на беседе, ведь, по его словам, нельзя просто так завалиться в пещеры столь неотесанной оравой. Пришедшие на помощь приятели Проныры (они, к слову, его беспрекословно слушались), дабы сбить слепцов со следа, быстро разожгли костер с углями. Они уверяли, что запах гари на раз сбивает чуйку у тварей. Пока черное топливо превращалось в золу, Проныра стал предлагать план действий. Проныра представил всем своих друзей из Последней Шашки: Мстиславу, милую блондинку с пронзительными голубыми глазами, широким носом и пухлыми щеками, будто намеренно распустившую длинные волосы, чтобы покрасоваться (мама говорила, что без шапки ходят только дураки), и Бороду, высокого и широкоплечего мужика, который ни разу не проронил ни слова (но единожды улыбнулся и похлопал Маркова по спине, когда Проныра открыл истину). Они, разумеется, отказывались доверять людям, которых парень случайно встретил в лесу. Больше, конечно, протестовала Стива – так ласково называл ее Проныра. Свое недовольство девушка не скрывала, и ее можно было понять. Мальчик сразу представил на месте Мстиславы Матфея, который в жизни бы не пустил незнакомцев на порог, но позже открестился от такого сравнения, подумав про двух развозчиков угля, убивших бедолагу Марка. Борода же молчал, морщил черные как смоль брови и мотал головой, изредка недовольно вздыхая. Стива показалась Хоре старше Проныры, и, похоже, молодые люди состояли в любовных отношениях. Сперва ребята мило ворковали, будто не виделись пару дней, но потом о разлуке быстро забылось – спор влюбленных о судьбе пришлых не прекращался ни на секунду. Юноша даже решил, что он преждевременно окрестил молодых людей парой. Борода при этом равнодушно наблюдал за ссорой друзей, взвалив на плечи раненого. После нападения слепцов, Марков провалился в забытье и ни разу не проснулся. Хоря решил, что наблюдал обычную картину, и разногласия у ребят были очень часто.

– Как же ты не понимаешь, Стива! – Проныра пытался говорить тихо, но все равно переходил на повышенный тон. – Каменска больше нет! Там, черт подери, даже руин не осталось! Одно сплошное поле! Даже снега нет, земля голая! Какие-то ветви живые крутятся, а в центре огромная дыра! А Маркова в пропасть хотел сбросить, знаешь кто? Хозяин! ХОЗЯИН ЛЕСА, МАТЬ ЕГО, ПРИШЕЛ! Я убил его! УБИЛ! Отомстил за наших! Марков все видел! Я спас его! А больше никого не было! Все погибли! ВСЕ! Там какая-то чертовщина происходила, и нам еще аукнется вся эта хрень. Мы должны сбежать из пещер, из этого чертового леса как можно скорее!

Трудно было объяснить происходящее, когда путались мысли. Даже Хоря, веривший во всякие небылицы, с трудом понимал слова знакомого Маркова. Проныра запинался, переходил на визг, тряс руками и пытался вразумить друзей. От его лица исходил зловещий пар. Глаза горели – то ли от азарта, то ли от помешательства, но прибывшие из пещер друзья, похоже, сомневались в рассказах молодого человека.

– Зачем тыкаешь своим Марковым? Ты всю жизнь проклинал его за то, что он убил твоего отца! – тихо говорила Стива, указывая на тело, взваленное на широкие плечи Бороды и походившее на тряпичную куклу на ниточках, брошенную кукловодом. – А теперь просишь меня с ним говорить?

– Он… – Проныра сделал паузу, чтобы отдышаться, ибо беспрестанно говорить не было никаких сил. – Знаешь, ладно! Это не имеет значения. Марков не жилец, но мы не можем бросить его в лесу… По-крайней мере пока он дышит. Если мы его оставим… Твою мать, это получится, как моего отца бросили. Я не поступлю так ни с кем. Но вот тебе Ежик! Он нам поможет! Ты разве его не узнала? Это же герой Бело-красной войны, пилот! Отряд Маркова, ты забыла? «Черный Стяг»! Марков, Ежик, Сизый, Дрон…

– Коля, перестань, – Стива закрутила головой, пытаясь усмирить разгоряченного Проныру.

– …Шкет, Барчук, – выдал он, – Ежик, он здесь, понимаешь! Это, мать твою, наш шанс! Судьба прислала нам его, чтобы мы наконец выбрались из пещер! Он знает путь до Шахт! Представляешь?!

– Ты рехнулся… – тихо проговорила Стива, пропуская мимо ушей речи любимого. – Что с тобой стало? Ты сам не свой!

– Нам нужно срочно валить из этих мест, Стива! Бежать, спасаться! В городе зло. Оно приближается к нам… – глаза Проныры становились все шире, и парень перестал мигать. – А Охта – слуга дьявола! По его вине погибли люди в Каменске. Я давно говорил, этот мудак что-то замышляет. Не зря же он приказал сидеть нашим в городе, а сам запер пещеры на замок, чтобы остальные не выходили. А я будто бы один не попал под его чары!

– Тебе не следовало уходить, – сказала Стива печально.

Девушку что-то тяготило, даже Хоря, совершенно не разбирающийся в людях, это понимал. Только вот она не решалась излить душу, пока рядом развесив уши стояли незнакомцы. Тяжелый разговор был слишком личным для молодых любовников, и Хоре хотелось отойти в сторону, чтобы дать ребятам выговориться.

– Следовало, мать твою, еще как следовало! – крикнул Проныра, потеряв терпение. – Все неслучайно. Я ТЕБЕ ГОВОРЮ ЕЩЕ РАЗ, НЕ БЫВАЕТ ТАКИХ СОВПАДЕНИЙ! Каменск уничтожен, я ухожу в город, вижу там чертовщину и Хозяина, спасаю невесть откуда взявшегося Маркова, а потом эти двое вылезают из леса. Твою мать, и, оказывается, эти случайные ребята знают, как попасть в Шахты! Нелюдь оттуда прямиком. У него есть карта! Сам Бог стелет путь до чертового города, где мы спасемся!

– А ты не думал, что они говорят так, как хочешь ты? Им может быть выгодно ездить тебе по ушам. – Стива смерила Ежика презрительным взглядом.

Не дождавшись ответа Проныры, Борода протянул руку Ежику, ожидая увидеть хваленую карту.

– Нет, – закачал головой отморозок. – Сперва сядем в поезд. Я должен убедиться, что вы меня не кинете.

Борода еще раз, более настойчиво, выставил ладонь и поманил пальцами, требуя бумажный план. Его черные глаза не источали ярости, однако на лице было написано, что с немым мужиком лучше не шутить.

– Борода, твою мать, оставь чел… монстра в покое, – Проныра опустил руку Бороды, но великан продолжал требовательно глядеть на Ежика. – Кароче, есть очень хорошая идея. И это единственный шанс обыграть Охту. Лысый хрен знает, что мы ушли из лагеря. В общем, нам нужно разделиться.

– Ты в своем уме?! – чуть ли не крикнула Стива.

Борода тоже округлил впалые глаза. Люди явно не рассчитывали на такой план.

– Так надо, – Проныра взял Стиву за плечи. Его голос дрожал – то ли от холода, то ли от возбуждения. – Ежик с мелким пойдут на северо-восток, к старому дереву, а мы подхватим Маркова и отправимся в лагерь.

– Но они…

– У нас нет времени, Стива. Беда рядом, неужели ты не чувствуешь? Сама подумай – пока мы боремся с Охтой, ребята пригонят поезд. Парням можно доверять. Посмотри на них! Почувствуй то, что чувствую я. Это не передать словами. Просто… просто сделай так, как я хочу. Ты должна понять!

– Ты все очень усложняешь, – сказала Мстислава, нехотя переводя взгляд на Ежика, Хорю и Маркова.

Пожалуйста, поверь нам. Мы не враги. Мы поможем, дай шанс…

Узрев собравшихся незнакомцев, Стива закатила глаза. Она начала нервно переминаться с ноги на ногу, будто пытаясь ускорить лицезрение. Хоря встретился с ней взглядом и тут же опустил голову. Мальчик посмотрел на всех будто со стороны и понял, как же жалко они выглядят. Испуганный подросток, перемазанный сажей, с огромными сырыми кругами на дубленке, отморозок в черной коже, вечно харкающий себе под ноги, и чуть живой Марков, у которого не было видно лица из-за синяков и ссадин. Как таким можно довериться?

– Сборище упырей, – выдала Стива, оценивающе оглядев незнакомцев.

– Но эти упыри – билет в Шахты, – Проныра прижал Стиву к себе. – Послушай, моя хорошая. Если мы все вместе пойдем в лагерь, Охта не пожалеет парней. А отморозок знает карту – туннели ведь путанные. А еще он не последний человек в городе и сможет замолвить за нас словечко. Его нужно беречь как зеницу ока.

С этими словами Проныра выглянул из-за плеча Стивы и посмотрел на Ежика, будто напоминая о договоре, который, впрочем, никем не был подписан.

– А как же мы? – Мстислава, конечно, имела в виду «а как же я».

– А что мы? Устроимся как-нибудь. А до этого мы с тобой… – Проныра уверенно достал пистолет, побывавший недавно в снегу, – …узнаем, где ключи. Заберем их. Или вырвем из мертвых рук Охты. Соберем братьев и сестер. Уйдем отсюда. Навсегда. И будем жить вместе. Перестанем бояться. Станем людьми. Мы ведь так долго к этому шли.

– Я… – Стива потупила взор, – Я знаю, что сейчас не время об этом рассуждать… Мы с тобой говорили об этом, Коль, сто раз. И сто раз ты уверял, что все будет хорошо. Я тебе верила, Коль. Всегда верила, но… Ты думаешь, мы сможем начать все заново? Я еще успела худо-бедно повидать мир, а ты ведь вовсе не знаешь жизни за пределами леса.

Она замолчала. Хоря посмотрел на теряющего терпение Ежика, который скрестил руки на груди, ожидая, когда Стива закончит мысль.

– Давай отойдем, пожалуйста, – предложила она.

Колыхающийся свет факела озарил падение сияющих звезд на ее лице.

– У нас нет времени, – сказал Проныра. – Поговорим, когда сядем в поезд.

– Нигде отныне не будет нам места, Коль. Куда бы ты ни хотел сбежать, – говорила Стива, и слезинки струились одна за другой, размазывая сажу на лице. – Я так запуталась…

– Не понимаю, что с тобой? – Проныра не желал вникать в проблемы возлюбленной. – Мы же столько обсуждали этот исход! Делали на него большие ставки! У нас нет выбора, Мстислава. Столько людей погибло в Каменске. Неужели тебя это не заботит? Пойми, нас ждет большая беда, если мы сегодня же не покинем пещеры! Мы, белые, должны сплотиться! Снова! Только это помогло нам после смерти Императора. Спиваков нас объединил и помог нам… – Жаль, что мы его вздернули, сейчас я понимаю, как мы были тупы! Охта отравил наш разум! Мы увидели в нем нового лидера, потому что боялись. И этот самый Охта воспользовался нашими страхами и увел в треклятые пещеры. Он наша проблема! Он всех нас разобщил. Думаешь, сидеть в городе по сменам хорошая идея? Ой, это для безопасности! Хрен там! Мы никогда не собирались группами, дозорные всегда чередовались, чтобы меньше друг с другом общаться. Теперь я буду той силой, что поведет белый народ к новой жизни. Помнишь, как в Библии читали, что Моисей сорок зим водил людей по пустыне? А мы чуть пожили в пещерах и забыли, что значит верить. Мы разные, но мы всегда были единым народом. И нас всегда объединяла беда. А сейчас мы разбежались кто куда. Попрятались по углам и трясемся – ой, что там Охтушка скажет! В пекло его! Богом клянусь, он виноват в чертовщине, которая случилась в Каменске. Я нутром это чую.

Стива молча стояла, потупив взор. Хоря не знал, внимала она Проныре или нет. Но молодого человека это не останавливало – слушатели ему не требовались.

– Разве не стоит попробовать заново? Спиваков умер ради новой жизни, которую обещал Охта, но во что мы превратились? Грабили обозы! Как крысы амбарные вели себя! Этому нужно положить конец.

– У нас слепцы на хвосте, – отморозок бесцеремонно прервал спор влюбленных.

– Замолкни! – не глядя на Ежика, крикнул Проныра. – Щас, мать твою! Обожди!

– Может, нам нужно просто чуть-чуть подождать, и все наладится? Побудем вместе. Вдруг завтра ты передумаешь? Поймешь, что… тебе стало лучше?

– Ни хрена не наладится! Сдурела?! ЧТО НА ТЕБЯ НАШЛО, МАТЬ ТВОЮ?! – выдал Проныра, оттолкнув от себя Стиву.

Стива пошатнулась, но не упала. Тут же между разъяренным Пронырой и девушкой очутился Борода. Хоря испугался, что сейчас начнется потасовка, но Борода лишь нахмурил брови и недовольно шикнул.

– ЧТО?! – крикнул Проныра, не сдерживая эмоций. – Ты слышал? Не оглох часом? Она чушь порет! Мы идем в Шахты, и точка. Мы, черт подери, столько к этому готовились! Опасность наступает на пятки, а ты даешь заднюю! Ты в своем уме?!

Боже, я хочу уйти отсюда, просто уйти. Я не хочу видеть это! Как же стыдно тут находиться.

Свет факела едва доходил до Стивы, и в темноте ее лицо казалось очень злым. Блеска слез Хоря не видел, но было слышно, как девушка хлюпает.

– Я знаю, моя хорошая, я безумец. Не ты. Прости меня. Но ты говоришь странно.

Проныра моментально переменился в лице и сбавил накал речей. Он обошел Бороду, который следил за ним, будто ответственный часовой на смотровой башне Знатного, и попытался подойти к Стиве, обнять ее. Но руки Мстиславы вытянулись вперед, не подпуская молодого человека. Проныра удивился и повторил попытку.

– Не подходи ко мне, – сама Темнота заговорила с молодым человеком голосом обиды и злобы.

– Но Стива… – руки юноши продолжали тянуться к Стиве, но девушка уверенно попятилась назад.

– Я тебе все сказала, – проговорила она сквозь слезы и молча растворилась в глуши.

В тот миг Хоре стало жаль Стиву. Нападки Проныры и жуткие рассказы про ужасы разрушенного Каменска будто надломили волю девушки. Случайная встреча с людьми, которые знали, как дойти до Шахт, обрушила на Проныру ворох неописуемых чувств, и это перевернуло с ног на голову его прежние планы. И всех, включая Хорю (но не Ежика), пугала неизвестность, страшил жуткий город, что по сей день вызывал у мальчика дрожь. Часто Хоря представлял Шахты огромным черным дьяволом, жрущим ни в чем не повинных людей. До фантазии паренька собравшимся было далеко, но Мстислава с явным презрением относилась к походу в Шахты. Возможно, она и мечтала когда-то туда попасть, и, как только появился реальный шанс осуществить план, просто-напросто перепугалась. Путь в город казался невообразимо отчаянным шагом в бесконечную пропасть, куда ее отправляли лихим пинком. Сам же Проныра, похоже, особо не задумывался о дальнейшей жизни – ему хотелось просто сбежать, а что потом… Такие нелепицы молодого человека не волновали. Спор влюбленных тоже запутал мальчишку. Хоре Шахты всегда казались опасным местом. Но, с другой стороны, Углеград – это лучший выбор, чем соседство со слепцами и какими-то Хозяевами.

– Вы закончили? – спросил Ежик равнодушно.

– Да, – злобно буркнул сгорбившийся Проныра, опустив руки.

– Давай, говори про поезд.

Проныра стал медленно копаться в карманах, то и дело поглядывая во мрак. Он ждал, что черная пелена обрастет знакомыми чертами и подаст знак женским голосом. Наконец юноша вынул аккуратно сложенные бумажки, подошел к ближайшему пню и сел на него. Ежик последовал за белым. Стива была где-то рядом – Хоря слышал ее всхлипы. Они нагнетали обстановку сильней напора отморозка.

– Смотри вот тут… Аккуратно, мать твою! Убери факел, нелюдь! Если сожжешь, пиши пропало. Без этих бумаг ты не заведешь атомовоз.

– Мне не нужны твои бумажки. Говори сразу, что делать. Я запомню, – сказал отморозок, будто пытаясь позлить Проныру, но тот проигнорировал его упрямство.

– Я изучил много технических документов. Черт разберет язык этих Старых людей. По крупицам переводил со Стивой их каракули. Короче! Самая главная проблема – отыскать грязный стержень, питающий атомовоз.

– Атомовоз не на ходу?

– Хватит перебивать, упырь, – Проныра сжал зубы, и посмотрел в темноту. – Я тебе все расскажу, дай договорить только. Поезд запитывается одним-единственным стержнем, но сейчас заряд почти иссяк и нестабилен. В последний раз, когда я ходил на узкоколейку, состав заводился и трогался. Я стержень особо не напрягал, лишь убедился, что он еще питает поезд и способен худо-бедно прогнать состав пару верст. Больше я железяку не трогал, чтобы не потратить оставшийся заряд, но его не хватит до твоих Шахт. Вы должны найти новый стержень на двух ближайших станциях. Дальше тоже есть что-то, но заряда до них точно не хватит. Можно, конечно, попробовать дойти пешком, но это невозможно, – с этими словами Проныра развернул небольшой клочок пожелтевшей бумаги. – Смотри, у меня есть старая карта, только она оборвана, поэтому я не был уверен, что узкоколейка вообще куда-то приведет, – Проныра провел пальцем по широкой линии на карте. – Вот тут туннель обрывается, а перед концом, гляди! Он разветвляется на дюжину небольших. Какой из них должен вывести наружу – непонятно. И неизвестно, может путь не достроили, может там тупик. Стива помогла понять расстояние от Шашки до второй станции, там не более пятидесяти верст. Что дальше, я не могу себе представить.

– По большой совковой карте от Каменска до Шахт в районе трех сотен верст. От Каменска до вашего лагеря не больше пяти. По твоему плану я ожидаю путь не более ста пятидесяти верст.

– Твою мать, упырь! Видишь! В два раза сократишь путь, учитывая, что тебя повезет атомовоз. Пару часов – и ты в своих драгоценных Шахтах. Пешком ты ни за что не дойдешь. Так что признай, туннели – это единственный способ быстро попасть в город. И, знаешь, я тебе советую показать карту.

– Моя карта в голове, – Ежик посмотрел на Проныру.

– Чего-чего? ― парень разинул рот от удивления.

Ежик постучал пальцем себе по лбу.

– Потряс тебя! Ты в своем уме, упырище? – закричал Проныра, позабыв про опасность, притаившуюся в лесу.

Тревога о тварях давно испарилась из его разума. И даже Стива перестала интересовать Проныру. С того момента он больше не оборачивался на ее всхлипы, которые то затихали, то усиливались. Борода, несший Маркова на себе, оглянулся в сторону, откуда пришла группа. Хоря, сидевший у дерева рядом со спорщиками, чувствовал во мраке чье-то присутствие уже давно.

– Может, уйдем отсюда? – подал голос Хоря. – Ближе к пещерам обсудим, тут так страшно.

Разумеется, никто не обратил внимания на юношу. Лишь Борода слабо кивнул, да и то Хоря не понял – он согласился с мальчиком или же мотнул головой случайно, поправляя сползающего Маркова.

– Я все запоминаю. Мне не нужна бумага, как тебе, сухарь, – отморозок блеснул глазами, которые в свете факела казались почти черными. – Я видел путь. Аркад показывал мне его.

– Кто такой Аркад? – спросил Проныра.

– Аркад – это тот человек, который закроет глаза на преступления белого скота против Шахт. Даст вам пищу и кров, – убедительно прохрипел Ежик.

– Ладно, ― обреченно вздохнул молодой человек, приготовившись к подвоху. ― Будь по-твоему. Давай так – я тебе рассказываю все, что знаю про поезд и путь до стержня. Пока ты ездишь за питанием для состава, я собираю своих людей и организовываю их отступление. Беру ключ у Охты, чтобы открыть чертову гермодверь в пещеры. К тому времени, как вы вернетесь, мы будем ждать прямо у входа.

– А если вас не будет? – вмешался Хоря.

– Такого не может быть, малец, – Проныра устало улыбнулся. – Мы будем, и точка.

– Говори, что нужно знать про туннели, – Ежик торопился, и Хоре это вселяло надежду, что скоро группа расшевелится.

– Вам нужно будет посетить две станции. Вот они. – Проныра указал на ответвление от основного пути. Дорога будет уходить влево. Предназначение первой мне непонятно. Вторая вроде ремонтное депо. Почему совки затолкали его прямо в тоннели, я не знаю. Следите внимательно за дорогой, если вдруг провороните проезд. Путь до первой станции займет не более десяти минут. Вторая станция расположена в тридцати минутах езды от первой. Не забывай рассчитать время для поиска стержня, отморозок. Выходит, час тебе на путь, час на сборы. Ты должен успеть за два часа. Ориентируйся по циферблату на табло.

– Зачем мне это знать? – спросил Ежик.

– Как это? Через два часа бы будем ждать тебя у гермодвери. Вам, конечно, нужно дойти до поезда, завести его, а это может отнять неизвестно сколько времени. Давай договоримся сразу, не более трех часов на все. – Проныра посмотрел в глаза Ежику, но тот равнодушно уставился на карту. – Не ускоряйся и держи скорость на пятидесяти, не более, чтобы расходовать нестабильный заряд экономно. Будешь гнать, а если не найдешь стержней… энергии может не хватить на обратный путь.

– Если энергия закончится? – хрипнул отморозок с недоверием.

– Возвращайтесь, че еще остается. Лучше дойти более-менее разведанным путем назад, чем брести до Шахт в полнейшей неизвестности, да еще и рядом с гнездами слепцов. Самоубийство чистой воды, парни.

– Там что, слепцы водятся? – переспросил Хоря, не веря своим ушам.

– А ты думал, слепцы ослепли, резвясь на солнышке? – злобно усмехнулся Проныра. – Оттуда они и выползли. Охотятся ночью, потом, как солнышко встает, уходят обратно. Щас зверье ушло на юг, вот они и оголодали.

Хоря сглотнул слюну и осмотрел собравшихся, но, похоже, слепцы волновали только испуганного мальчишку.

– Шум поезда точно привлечет внимание слепцов. Если найдете стержень на второй станции, тогда гоните во всю мощь. В документах написано про стопоры, которые тормозят поезд при подъезде к входу в пещеры. Если повезет и найдете стержень на первой станции, ждите нас до последнего. Не покидайте кабину, мы выйдем. Рано или поздно, но мы это сделаем. Приставьте поезд прямо к гермодвери. Там имеется возможность стыковки, поэтому мы попадем в поезд, даже если створки будут закрыты. Поезд может быть облеплен тварями, но мы сможем безопасно покинуть пещеру. А потом сразу же двинем в Шахты!

Парень выдохнул и посмотрел на окружающих, ожидая одобрения. Народ был в замешательстве, лишь Ежик сохранял прежнее спокойствие. Он утер рот и спросил:

–Чем совки занимались в пещерах?

– Понятия не имею. Но уверен, что они не просто уголь кололи, – пожал плечами Проныра. – Там, правда, странное место. Гермодверь вообще непонятно зачем навешена. Это же просто шахта. А зачем атомовоз? Я не слышал, чтобы уголь возили на таких вещах. В Шахтах ведь нет такого?

– Нет, – сухо ответил отморозок.

– Поезд мог просто колесить туда-сюда… Ай! – Проныра махнул рукой и развернул бумаги. – Дело дрянь. Слушай, как заводить поезд…

И Проныра начал рассказывать множество технической информации, которая была абсолютно непонятна Хоре. Мальчик решил не вникать – его беспокоили слепцы, которые могли появиться в любую минуту. Паренек набрался смелости и выглянул из-за головы Проныры в темную даль. Борода тоже смотрел туда, не замечая происходящего вокруг.

– Давай без подробностей. Куда нажимать, чтобы заводить и тормозить?

– Перед включением убери тумблеры питания различных элементов, типа света в кабине, чтобы не тратить энергию на ненужных едоков. Так, заводишь железку так – в рубке управления: пять направо, семь в положение «ВКЛ», далее нажать быстро четыре, два, восемь. Развернешься – нажимаешь на зеленую кнопку. Справа рукоятка тормоза красная. Обязательно продуй тормоза! Когда будет останавливаться, тяни ручку медленно, чтобы колеса не скрипели. Двигаться – рукоять посередине, от себя – вперед, на себя – обратный ход. Вроде все. А, свет. Там увидишь на панели значок фары. Стержень питания находится под правым бортом. Там крышка откручена уже. Вы просто прикройте ее, стержень не выпадет. Его достать – просто нажать на отщелкиватель. Когда найдете новый, вставьте его широким основанием сперва, иначе грязный взрыв будет.

– Как это грязный взрыв? – Хоря смотрел на отморозка и Проныру попеременно.

– Там какое-то вещество… Ничего после себя не оставляет. Все умирает, когда попадает в зону поражения. Сложные дела, малыш, не вникай. Делайте как я сказал, и все будет хорошо.