Читать книгу: «Джулия и акула»

Name: Джулия и акула
Author: Киран Миллвуд Харгрейв
ISBN: 9785001956709

Киран Миллвуд Харгрейв

Шрифт:

Original title: Julia and the Shark

The moral rights of the author and illustrator have been asserted

First published in Great Britain in 2021 by Hodder & Stoughton Limited

* * *

Издательство «МИФ» благодарит Полину Властовскую, Марию Шакура, Катрин Экклс и Марзену Карри за помощь в издании книги.

Розмари и Лавендер, благодаря которым стало возможно всё, что следует дальше

Глава 1

У моря больше тайн, чем у неба. Мама мне объясняла, что, когда море тихое-тихое и падают звёзды, некоторые небесные тайны влетают вместе с ними в море и становятся морскими. Когда мы жили на маяке, я выходила на галерею и длинным сачком для крабов пыталась поймать хоть одну тайночку, но так и не поймала.

А когда ночью бушевал шторм и швырял море в небо, а небо – в море, мелкие брызги поднимались до самого верха, до луча. Они облачками вплывали в окошки папиного кабинета и рассеивались по всему полу. Утром, открыв глаза, я вслушивалась в плеск волн – и тоже никаких тайн, никаких знаков с неба. Может, тайны просто тонут в ночи, как рыбы в воздухе.

Меня зовут Джулия. Я расскажу об одном лете, когда я потеряла свою маму, а нашла акулу, которая древнее дубов. Но не волнуйтесь – даже если это и спойлер, он не испортит конец.

Джулией меня назвали в честь моей бабушки, которую я никогда не видела, и ещё в честь папиной любимой компьютерной программы. Мне десять лет и двести три дня. Но это я, конечно, не сама считала, а попросила папу, просто я не очень люблю числа. Зато люблю слова. Числа можно передать словами, а слова числами не передашь – значит, слова главнее, правда?

А папа говорит: неправда. Ну да, он же работает с одними числами. Мы из-за этого и оказались в Шетланде, на старом маяке. Папу позвали написать специальную программу для маяка, чтобы всё в нём происходило автоматически. Раньше на маяке жил смотритель, лампа была не тысячеваттная, с вольфрамовой спиралью, а газовая и зажигалась от искры. И в звёздах то же самое: газ и искры.

От Шетланда до Норвегии ближе, чем до Англии. И даже чем до Эдинбурга. Чтобы найти Шетланд на карте, надо поставить палец на Хейл – это в Корнуолле, мы там живём, – и вести по диагонали вверх, вверх и вправо, до островов, которые похожи на чернильные брызги, – это Оркней, Оркнейские острова. И ещё выше, до следующих чернильных брызг, – вот это и будет Шетланд, группа Шетландских островов, архипелаг. Туда мы и отправились, на остров Анст.

Анст, Шетланд, Шотландия.

Мне нравится, как люди там произносят название своей страны – как будто в этом слове спрятана ещё целая куча букв. Шо-аут-лаундия! Ещё важная вещь про слова: у них внутри бывают как будто секретные комнаты. И слова всё время меняются – смотря из чьего рта вылетели. Если из моего, то иногда они так меняются, что превращаются во что-то совсем другое, и папа тогда говорит: ну это уже враньё.

А у чисел никаких тебе секретных комнат внутри. Мой папа работает с языком чисел, который называется «двоичный код». В Оксфордском словаре слово «двоичный» объясняется так:

(прил.) связанный с двумя величинами; состоящий из двух частей.

С двумя, из двух. Правильно – неправильно. Правда – неправда. Ну и куда тут втиснуть секретную комнату?

И маме по работе тоже приходилось иметь дело с числами, но всё равно она всегда больше любила слова. А вообще, для учёного, конечно, важно и то, и то. Числа помогают отследить, сколько чего, но объяснить всё это можно только словами.

В Корнуолле мама изучала водоросли – вот те, которые очищают воду от вредных веществ. Когда-нибудь они, наверное, научатся даже перерабатывать пластиковый мусор. Может, вы смотрели такое видео – морская черепаха, и у неё в носу застряла пластиковая трубка от сока? Я смотрела давно, но та черепаха до сих пор у меня перед глазами. Хочу её забыть, а не могу. Но, может, и правильно, что не могу. Если делать вид, что чего-то нет, оно же от этого не исчезнет.

Когда папе предложили работу в Шетланде, мама первая сказала, что мы едем туда вместе и на всё лето. Потому что её водоросли – они, конечно, важные и должны помочь черепахам, но в Шетланде она будет ближе к тем существам, которых всю жизнь мечтала изучать, – к самым крупным обитателям самых холодных морей.

В университете она изучала китов и даже написала длинное-предлинное эссе про кита, который пустился странствовать вокруг света в одиночку, потому что он пел не на тех частотах, на каких поют все киты. То есть он их мог слышать, а они его нет. Я немножко понимаю, как он себя ощущал. С тех пор как мама заболела, у меня иногда бывает такое чувство, будто я ору громко-громко внутри себя. Но мамино самое любимое на свете существо – не кит, а акула. Гренландская акула. А раз акула мамина, то прошлым летом она стала и моей тоже.

Слова послушные, и мне нравится, что они тоньше чисел. Вот, допустим, я хочу рассказать вам свою историю, но так, чтобы она получилась правдивая и вы бы поняли. Если я вдруг начну рассказывать в числах, тогда получится, что из всех чисел про маму самое важное теперь – 93875400, номер с её больничного браслета. Но число 93875400 ничего не расскажет о маме. Это могут только слова. И то не всегда.

Я в них запутываюсь. Вот это самое плохое в словах, но это же и самое хорошее. Они означают столько всего сразу, от каждого слова будто тянутся ветви, корни, они такие длинные и их так много, что, если не знаешь точно, куда тебе нужно, можно в них заблудиться, как Красная Шапочка в лесу. Так что я лучше сейчас вернусь немного назад. Вспомню, куда я шла и куда мне нужно. Мне нужно туда, где мама.

До Шетланда мы добирались четыре дня. Это в два раза дольше, чем слетать в Австралию, туда и обратно. А Австралия ведь на другом конце света. Я-то думала, теперь, когда есть самолёты и всякие там суперэкспрессы, такого уже не бывает, – а вот и бывает: нам пришлось ехать на машине, потому что у нас с собой были книги, они слишком тяжёлые для самолёта. И была наша кошка Лапша, она слишком громко орущая для суперэкспресса.

А Лапша она, потому что сначала, когда ещё была мелкая, вся целиком помещалась в пластиковый стаканчик из-под лапши быстрого приготовления. Саму лапшу папа съедал на обед, а стаканчики мама ополаскивала и потом проращивала в них помидорные семечки, ну просто выбрасывать пластик она терпеть не могла. А вы слышали, что у пиратов на кораблях жили кошки? Вот, Лапша у нас самая настоящая пиратская корабельная кошка. Если маме надо было сплавать на лодке на какую-нибудь ферму морских водорослей, она всегда брала с собой Лапшу. И Лапша сидела на носу лодки и шипела на море.

Уехать и оставить Лапшу в Корнуолле мы, естественно, не могли, поэтому мы пошли и купили ей клетку-переноску. Причём переноска эта была большая, собачья, она занимала почти всё заднее сиденье, а я сидела притиснутая к двери, и у моих ног стояли стаканчики с помидорной рассадой. Внутри переноски папа закрепил несколько полочек, чтобы можно было перебираться с одной на другую, а лоток отделил заборчиком – чтобы, когда надо, Лапша могла за ним спокойно рыться.

– Только бы не какала в дороге, – сказала мама. – У неё такие вонючие какашки.

– У всех вонючие какашки, – сказал папа. Ну правильно сказал.

Да, вот это у меня, конечно, получилось не очень: родители первый раз говорят что-то вслух – и сразу про какашки.

Но Лапша всю дорогу так истошно мяукала, что ей вообще, кажется, было не до лотка. Это у кошек такая суперспособность, они могут терпеть долго-долго. А люди не могут. И они ещё много чего не могут. Пока мы ехали, сто раз останавливались, чтобы сходить в туалет, или чтобы мама сменила папу за рулём, или наоборот. По дороге мы слушали аудиокнигу – «Воронье пугало» Дика Кинг-Смита, но она оказалась такая грустная, что мы почти всё время плакали.

Я отслеживала наш маршрут по карте. Мама с папой бумажными картами теперь не пользуются, у них навигатор, и они смотрят в экран. Но, по-моему, бумажная карта гораздо интереснее. На ней сразу всё видно. И дороги похожи на реки. Или на вены.

В первую ночь мы остановились в какой-то семейной гостиничке в Западном Мидленде, но хозяева, муж и жена, оказались жутко привередливые, они сказали, что с собаками к ним можно, а с кошками нет. Искать что-то другое было уже поздно, поэтому папа остался ночевать с Лапшой в машине, а я спала с мамой на огромной кровати с водяным матрасом – наверное, лет сто назад такие были в моде.

– Прямо как у кита в брюхе. – Мама ворочалась с боку на бок, никак не могла улечься. – У него внутри тоже всё булькает и стонет.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю. Слышала. Однажды у нас кит проглотил микрофон – мы тогда записывали пение китов с помощью микрофонов. И оказалось, что громких звуков там больше, чем в море. – Дыхание у мамы сразу выровнялось и стало спокойное-спокойное. Я это помню с детства: так было всегда, когда она начинала говорить о море.

– И тебе не терпится попасть к шетландским китам, да?

– Ага. – По голосу было слышно, что мама улыбается. – Знаешь, какие там водятся киты? Balaenoptera musculus, Physeter macrocephalus, Monodon monoceros, Delphinapterus leucas.

– Синие киты, кашалоты, нарвалы, белухи, – без запинки оттараторила я, переводя мамину латынь в знакомые произносимые слова. – Тогда Шетланд – это прямо для тебя.

– И для тебя! У нас будет лучшее лето на свете.

– А выдр мы там встретим?

– Вряд ли. Но кто знает. – Мама никогда не отвечала на такие вопросы просто «да» или «нет». Потому что в науке есть место всему, невозможному тоже. – Но я в основном буду ходить на лодке в Норвежское море, на север. Я слышала, недавно рыбаки повстречали там гренландскую акулу.

Я надеялась, что мама расскажет сейчас что-нибудь интересное. Она мне с самого детства – моего, конечно, – рассказывала всякие истории о морских существах. И я их собирала – вписывала в жёлтую записную книжку с ромашкой на обложке, – одну за другой, как будто нанизывала бусы на нитку: каждая бусина – драгоценность. Но мама опять зевнула, и я поняла, что раз у неё даже кончились все её прекрасные слова о море, значит, она правда уже засыпает.

Я повернулась и стала смотреть на маму, но в темноте блестела только узкая полоска зубов, а остального лица как будто не было. Тогда я протянула руку и потрогала, чтобы убедиться, что оно тут. Я помню мамино лицо той ночью, помню ощущение под пальцами. Слова – это ещё и путешествие во времени.

На завтрак мы решили не оставаться, потому что в гостинице было слишком душно, а папа слишком злился и ворчал: ночью Лапша всё-таки покакала и его пижамные штаны провоняли. Мама вывесила их наружу и прижала оконным стеклом, чтобы не улетели, но на шоссе М5, прямо перед Бирмингемом, они всё равно улетели и попали под колёса грузовика. Папа с мамой немножко поругались, в итоге мы случайно укатили по М6 в Манчестер, но потом как-то выбрались на М62 и вернулись опять на М6.

Мне уже стало совсем скучно от этой М6 – и от этих названий дорог тоже. Лучше бы у них были нормальные имена, как в книгах. Скажем, «Эльфийский путь», или «Косой переулок», или «Дорога из жёлтого кирпича». Тогда и вам было бы интереснее про них читать, и мне – писать.

Глава 2

– Вот этот?

Мы сидели в машине на острове Йель, в деревне Гатчер, на набережной, и разглядывали стоявший у причала крохотный паромчик, который должен был отвезти нас на Анст.

Мы уже проехали почти тысячу миль по земле, потом долго-долго плыли по морю из Абердина в Леруик, тоже на пароме. Леруик – это такой городок на Мейнленде, а Мейнленд – самый большой из Шетландских островов. На карте, если она у вас ещё под рукой, он, конечно, всё равно будет крапинка. Но это будет самая крупная в Шетланде крапинка, и все паромы из большой Шотландии приходят именно сюда.

Всё, что я пока успела разглядеть в Шетланде, было зелёное и мокрое, а тучи висели так низко, что хоть трогай их рукой. Как только мы остановились, папа вылез из машины и начал делать свои жуткие приседания – ну такие, с откляченным задом. Когда он работает за компьютером, то делает их каждые двадцать минут. Мне сразу захотелось сползти с сиденья и куда-нибудь исчезнуть – спасибо хоть, что никого моего возраста поблизости не было видно.

– Рулетик? – Мама обернулась и протянула мне мясной рулетик в тесте. У неё на коленях стояло пластиковое ведёрко с рулетиками – размером с ведро из-под краски. Мама всегда говорила, что если уж приходится покупать что-то в пластиковой таре, то пусть лучше она будет большая, но одна, а не много маленьких. Рулетики мама всегда выбирала самые дешёвые, такие суховатые, мясная начинка в них розовая, как сосиска, или серая, в ней ещё иногда попадаются комочки, их надо выплёвывать. Папа говорит, что всё это ошмётки, которые мясникам не удалось никому втюхать, он такое не ест.

Когда я взяла у мамы рулетик, она потянулась – в шее даже хрустнули позвонки. Это понятно, со своей работой на свежем воздухе она не привыкла долго сидеть на одном месте. У неё был такой жёлтый дождевик, прорезиненный, как у буровиков, – на любую погоду. А когда работала дома, она ставила компьютер на кухонную столешницу и печатала стоя.

– Гренландская акула, – напомнила я.

– Мм? – промычала мама сквозь мясной рулетик.

– Ты вчера говорила, что там водится гренландская акула. Как думаешь, вы с ней встретитесь?

Мама прожевала рулетик и глянула на часы.

– Не хочешь выйти размяться?

– Только, чур, не рядом с папой.

Папа теперь размахивал руками во все стороны, хлопал себя ими по ногам и по попе и громко пыхтел, так что было слышно даже сквозь ветер: «Ф-ф-ф, ф-ф-ф».

Мама прыснула:

– Договорились!

Мы выбрались, мама залезла в багажник – достать что-нибудь от дождя. У меня была красная куртка, у неё жёлтый дождевик, а у папы зелёная куртка – втроём мы получались как светофор.

Ветер погнал нас в сторону торчавшей на набережной деревянной скамейки, и мама, конечно же, на неё села. Скамейка была мокрая-премокрая, но маму это не волновало – когда люди становятся морскими биологами, сырость их уже не пугает.

– Джу, как ты, моя девочка?

– Нормально.

– Ух и долго же мы ехали, – сказала она.

– Я знаю. Я тоже ехала.

Она заозиралась и, когда увидела меня, даже подскочила, будто от удивления.

– Как, и ты тоже? Неужели?

Я хихикнула.

– Мам, гренландская акула.

– Somniosus microcephalus.

– Я кое-что почитала про неё на папином телефоне.

– О, ты поймала сеть? Как тебе удалось?

– Что она может прожить целых пятьсот семнадцать лет.

Мама покачала головой.

– Нет? Не может?

– Точно не известно. Может, и может, но акула такого возраста никому ещё не встречалась. Самой старой из всех было лет четыреста.

– Четыреста?! – Я вытаращила глаза.

– Угу. – Вот, и каждый раз так. Совершенно же невероятные факты, а она – «угу», будто мы с ней обсуждаем, что купить в супермаркете. Будто все её знания – это что-то само собой разумеющееся, как её жёлтый дождевик: набросила и пошла. – Плюс есть вероятность ошибки. Обычно возраст акул установить достаточно легко: у них в позвонках формируются годичные кольца, как в стволах деревьев. Но у гренландской акулы позвонки для этого слишком мягкие. Поэтому учёные научились определять её возраст по хрусталику глаза.

– По хрусталику?! – В голове у меня будто раздвинулись какие-то рамки, я постаралась запомнить факты, чтобы потом вписать их в записную книжку. – Нет, ну эти учёные вообще сумасшедшие!

Мама поморщилась. Она не любила это слово. Сумасшедшие, говорила она, – это просто люди, которых не понимают другие люди.

– Отнюдь.

– А как это акулы столько живут?

– Медленно, – ответила мама. Ветер бросал волосы ей в лицо, она их не откидывала. Обычно мама завязывала хвост, но в тот день нет, это я точно помню. Потому что за кольцами волос лица её было почти не видно, я ещё подумала: как жрица из какой-нибудь легенды, сейчас начнёт предсказывать будущее.

– Медленно? – Я наморщила нос. – То есть?

– То есть они медленно двигаются, медленно стареют. Будто обманывают время. За год они вырастают всего на один сантиметр. Знаешь, сколько это? – Она показала двумя пальцами, почти сведя их вместе. – Почти нисколько.

– Как ты думаешь, а я долго проживу? Я же быстро расту.

Мама рассмеялась и притянула меня к себе. От неё пахло морем, резиной дождевика и мясными рулетиками.

– Долго-предолго.

– Ну ма-ам! – Я притворилась, будто вырываюсь, хотя на самом деле ничуточки не возражала, что мама меня обнимает. А потом раздался гудок.

Когда все машины въехали, паром так осел, что я старалась не смотреть на воду. И уткнулась в свою жёлтую записную книжку – просто чтобы не думать про то, как мы все сейчас потонем. Книжка была у меня уже больше года, я с девяти лет записывала в неё всякие факты о морских существах. Я открыла новую страницу, сверху написала заголовок: ГРЕНЛАНДСКИЕ АКУЛЫ. А под ним – про хрусталики и про мягкие позвонки.

История не самый мой любимый предмет, но всё равно, что-то я из неё помню и, значит, понимаю, что та акула родилась раньше Наполеона. И раньше Моцарта, про которого мисс Бреймер нам рассказывала на музыке. А Наполеон с Моцартом жили реально давно.

Между серым морем и серыми тучами показалась деревня Белмонт – вдоль берега тянулись приплюснутые серые дома. Я ничего не имею против серого. Мои самые любимые животные, после Лапши, – серые тюлени. Но всё равно как-то сразу стало понятно, что солнечный Корнуолл остался далеко позади, а тут только Анст с дождём, хоть и всего на одно лето, – от этого внутри у меня стало неуютно.

Потом мы опять ехали на машине. Все молчали, даже Лапша – интересно, думала я, она чувствует то же, что и я? Из деревни вглубь острова вела только одна дорога, машины по очереди с неё съезжали и укатывали, кому куда надо, впереди нас остались только две машинки, но потом и они свернули направо, а мы, на развилке в конце дороги, – налево, как было указано на схеме, которую перед отъездом папе прислали с работы. Дальше никаких дорожных знаков уже не было, одни кочки с рытвинами.

Дождь барабанил по крыше машины, как папа, когда ждёт какого-нибудь срочного имейла, – пальцами по столу. Но мамино окно всё равно было приоткрыто, в него влетал дождь вместе с запахами грязи и травы.

– Мы точно едем куда надо? – спросил папа.

– А больше тут некуда. – Мама помахала распечатанной схемой. – Видишь: от Белмонта прямо, на развилке налево и дальше, никуда не сворачивая, до самого Аффл-Джента.

Ага, вы не ослышались, такое вот название у маяка: Аффл-Джент. И это ещё ничего, соседний – вообще Макл-Флагга. Так что могло быть и хуже.

Дорога теперь шла на подъём, наша машина, пыхтя, взбиралась выше, выше, выше. Когда мы доползли до самого верха, мама опустила стекло, высунула голову и вскрикнула:

– Джу, Дэн! Смотрите!

Как будто мы могли не заметить. Попробуй такое не заметь. Дорога заканчивалась ровной площадкой вроде парковки, только парковка эта была ничем не вымощенная и сильно заросшая. Дальше травянистый склон забирал опять круто вверх, и там, на вершине утёса, за которым берег обрывался и простиралось широкое качающееся море, в небо взмывала круглая белая с чёрным башня.

Аффл-Джент. Наш маяк.

Я, кстати, поняла, почему в книгах действие так часто разворачивается на маяках. Ну потому что маяк – это уже сразу приключения, ещё до того как попадёшь внутрь. Снаружи к стене была приделана узкая и прямая железная лестница, идущая до самого верха, так что можно было снизу подняться прямо к зарешёченному фонарю с маячной лампой. Вокруг фонаря – открытая галерея с перилами. Под лестницей всё заросло крапивой и утёсником, а папе надо было найти ключ от маяка, и ему пришлось обшаривать все эти заросли. Он очень сильно ругался, но мама его даже не одёргивала, потому что была в это время занята: она смотрела на море. Наконец ключ нашёлся под старым жестяным ведром, залитым до половины дождевой водой. Папа поднял ключ над головой двумя пальцами, а потом вытер эти два пальца о джинсы. Нет, вообще мой папа иногда, конечно, жуткий зануда.

Внутри маяка было сумрачно и тесно, от этого сердце у меня упало. Весь нижний этаж – десять шагов из конца в конец, а если папиных, то шесть. В ванной комнате ванна с унитазом впритык, и вход прямо из кухни.

Мебель осталась от последнего смотрителя маяка, и вид у неё был такой, будто она ужасно этим недовольна. Все стены круглые, а мебель квадратная и прямоугольная, поэтому ничего ни к чему не подходило, всё как-то странно громоздилось, будто при кораблекрушении съехало в середину, а углы торчали и мешали открываться дверям. Стены толстые-претолстые, но всё равно снизу тёмными пятнами ползла сырость, и всё насквозь пропахло морем.

Внутри крутая винтовая лестница – прямо как в какой-нибудь старинной башне. Я выпустила Лапшу из переноски, и она с мявом понеслась наверх.

– Ну что, к приключениям готовы? – спросил папа.

– Ещё как! – бодро отозвалась мама.

Папа распахнул руки и обхватил нас обеих, и я, естественно, оказалась в середине, сплюснутая с двух сторон.

– Выпустите меня-а-а!

Они засмеялись, а потом начали целоваться. «Бе-е!» – сказала я противным голосом, вывернулась и побежала наверх, вслед за Лапшой.

Стена под пальцами была влажная, и уже на втором витке лестницы у меня стала кружиться голова. Над нижним этажом в башне было ещё три уровня – три деревянных настила, уложенных на скрещённые стальные балки. На первом из этих трёх была только большая двуспальная кровать и рядом письменный стол. И всё, больше ничего не влезало: и так между ними с трудом можно было протиснуться.

Я двинулась дальше. На следующем уровне стояли обычная узкая кровать, уже застеленная (постельное бельё было в гирляндах из линялых ромашек), и тумбочка, и на ней голубая лампа. Моя комната. Совсем не как дома, ничего похожего – там у меня стены цвета морской волны, а на полках расставлены ракушки. Моя нижняя губа задрожала, но я строго сказала себе: всего одно лето. Раньше за такое время люди только доплывали из Англии до Канады. Долго, конечно, но это не вся жизнь. А потом мы опять вернёмся домой, и там опять будут мои друзья – Шабс, Мэтти и Нелл. Я вошла и плюхнулась на кровать. Простыни были влажные.

Мяу-у-у-у.

Лапша орала наверху, звала меня. А уж если она начала, то не перестанет, надо идти смотреть, что ей там нужно.

И последний уровень, папин кабинет, у него в середине вместо потолка – стеклянный колпак с маячной лампой на металлических распорках и над ним решётчатая надстройка – фонарь. Вся эта конструкция висит прямо над головой. Я представила, как папа раскроет тут свой ноутбук и начнёт писать программу, чтобы маяк заработал автоматически. И каждые двадцать минут будет делать свои ужасные приседания с растяжками.

После четырёх дней в машине ноги меня не слушались, последний виток лестницы я еле одолела. На самом верху Лапша скреблась в красную железную дверь с торчащим из замочной скважины ржавым ключом. Из-за двери не доносилось ни звука – ни моря, ни ветра. Она, наверное, такой же толщины, как стены.

– Мам! – крикнула я вниз.

– Ау-у! – Мамин голос долетел до меня по спирали, будто откуда-то издалека.

– Можно мне выйти? – Я взялась за ключ, но родители внизу никак не могли решить, можно или нельзя, – казалось, что они там шипят друг на друга. И папа явно шипел «нет».

– Да! – Это мама мне ответила через минуту.

– Осторожнее там! – прокричал папа.

Я повернула ключ и толкнула дверь. Дверь издала противный визг, будто проскребли ногтями по классной доске, но почти не сдвинулась.

Тогда я навалилась на неё всем весом. Дверь слегка подалась, но тут ветер подхватил её и распахнул настежь. Ступив на металлический настил, я медленно продвигалась против ветра, который хлестал мои щёки, волосы скручивались в жгуты, в змеи, стегали меня по лицу, у меня уже лились слёзы. Когда я стёрла их рукавом, первое, что увидела, было не море, не утёс и не гигантская погасшая лампа в клетке фонаря – нет. Первое, что я увидела, был стоявший у перил мальчик.

Глава 3

Он был один, смотрел на море и ни на чью компанию явно не рассчитывал. Ростом чуть ниже меня, волосы густые и чёрные, как у Шабса, их треплет ветер – а больше я ничего не успела рассмотреть, потому что, пока я открывала рот сказать «Привет!» или «А что ты тут делаешь?», он перемахнул через перила и исчез.

Расшибся? Или его вообще не было? Сердце испуганно заметалось под рёбрами. Но когда я бросилась к перилам и заглянула вниз, он был там – не лежал бездыханный в высокой траве и не растворился в воздухе, как призрак, а быстро и ловко, на кончиках кроссовок, спускался по железной лестнице, и руки у него были в перчатках – это, наверное, чтобы не пораниться о корявую ржавчину. Как в кино.

За несколько перекладин до земли он спрыгнул, приземлился мягко, как супергерой, выхватил из каких-то колючек велосипед, вскочил на него и, быстро-быстро крутя педали, пронёсся мимо нашей машины и укатил по той самой дороге, по которой мы приехали сюда от парома. Ни разу не остановился и не обернулся – я смотрела, пока его коричневая куртка не слилась с окружающей зеленью и он не исчез совсем.

– Джулия?

Мама стояла у меня за спиной, прихватив рукой спутанные волосы, чтобы не били по лицу, её жёлтый дождевик надувался пузырём.

Не знаю, почему я тогда же не рассказала ей про мальчика. Может, просто было не до того – мама тащила меня за руку на другую сторону галереи, где можно стоять лицом к морю.

– Вон там, – мама показала, – Оркнейские острова. Там, – опять показала, – Гренландия. А там Норвегия. А в той стороне Северный полюс.

– А дом где?

Она улыбнулась и ткнула пальцем прямо в меня.

– Вот здесь. Дом там, где ты, наша Джулия.

– Ну ма-а-ам!

Но вот такое у неё опять было настроение – она опустилась на колени у меня за спиной и, сплетя свои пальцы с моими, раскинула мои руки широко, как крылья, и запела песню, которую поют протяжно и дрожащим голосом, – из того фильма, где утонул большой корабль и почти все погибли. А потом у неё за спиной появился папа и тоже упал на колени, и теперь они пели вдвоём, а потом прибежала Лапша и смотрела на нас так, будто мы все тут ненормальные. И я её понимала.

С вещами мы справились быстро. У входа поставили наши старые походные ботинки, рядом новые резиновые сапоги: папины зелёные, мамины голубые и мои жёлтые с ромашками, – занесли в кухонную пристройку стаканчики с помидорами, выставили их по росту на узком высоком подоконнике – и уже стало немножко похоже на дом. Мама включила у себя на телефоне какую-то музыку и выдала мне целую кружку апельсинового сквоша.

Так что если не думать без конца о доме, то всё как будто складывалось вполне терпимо. Да, и мне же ещё надо было разгадать загадку – разобраться с этим непонятным мальчиком. В общем, я вышла погулять, а мама с папой пошли чистить машину от пропахшего какашками кошачьего наполнителя, который Лапша всё-таки ухитрилась раскидать по салону. Они обыскали шкафы, но пылесоса не нашли, поэтому мама начала убирать всю эту бяку вручную, а папа – рассказывать всякие ужасы про микробов. Короче, пока они спорили о микробактериальных инфекциях и что тем не менее от кошачьих какашек человек очень даже может ослепнуть, я осматривала заросли мокрой травы под лестницей, по которой спустился тот мальчик, – нет ли каких улик. Лапша сидела рядом и наблюдала.

Земля тоже была мокрая и чавкала под ногами. Я отыскала след кроссовки, размером чуть меньше, чем у меня. Потом раздвинула какой-то кустик с лиловатыми цветками, и там, в самой середине…

– О! Сокровище. – Я подняла руку повыше, предъявляя мой трофей Лапше.

Это был витой шнурок из двух туго скрученных ярких нитей – красной и золотой. Концы связаны красивым узлом, но рядом с узлом шнурок порван, нити раскрутились и растрепались – может, кто-то вообще не обратил бы на этот шнурок внимания, а я вот обратила. Сунула его в карман и пошла назад.

Вечером никак не темнело: мы же теперь оказались гораздо ближе к Северному полюсу, а на севере летом солнце светит дольше. Папа приготовил пасту – макаронные спиральки с густым томатным соусом и много-много тёртого сыра.

Мы сидели за маленьким столом, когда-то крашеным, а теперь облезлым и вытертым множеством локтей, и я думала о нашем доме в Хейле. Его договорились сдать на лето каким-то исследователям из Плимутского университета, и было очень странно представлять, как незнакомые люди сидят сейчас в нашем доме за нашим столом, пользуются нашими ножами и вилками и разглядывают мамины салфетки с акулами.

Лапша тоже сидела с нами, только под столом, лопала своего любимого длиннопёрого тунца в масле – на вид он, кстати, реально красивый. А на вкус не знаю какой, потому что папа его покупает только для Лапши. Правда, я всё равно не люблю тунца – с тех пор как мама однажды оставила на столе свой научный журнал и я прочитала в нём, что когда рыбу ловят сетями, то вместе с ней гибнет огромное количество морских животных, которых мы даже не едим, – дельфинов, например. И может, это и несправедливо по отношению к тунцам, которые ведь попадают в те же самые сети, но что я могу поделать, если дельфинов мне жальче.

А кошкам это без разницы. Думаю, Лапша слопала бы и дельфина, если бы могла раскрыть пасть так широко.

После ужина мы с мамой мыли посуду, а папа пытался настроить малюсенький телевизорчик, стоявший в кухне на столешнице. Дома у нас телевизора не было вообще, так что этот, хоть он и допотопный и похож на ящик, – всё-таки развлечение. А вот посудомоечной машины тут не нашлось. И стиральной тоже.

– Как же мы будем стирать одежду? – спросила я.

– В деревне есть прачечная, – ответила мама. – Но, если что, папины трусы можно пока и в раковине постирать, правда ведь?

– Фу-у!

Раковина была эмалированная и такая крошечная, что больше одной тарелки в ней не помещалось. Мама передавала их мне по одной, а я вытирала насухо и сразу составляла в шкафчик. Потому что сушилки тоже не было.

– А тем людям, которые жили здесь до нас, тоже приходилось всё вот так же вытирать и вытирать? – спросила я.

– Человеку, – поправила меня мама. – Смотритель маяка жил один.

Значит, спал в моей комнате, подумала я. И наверное, всегда ждал, не приедет ли кто-то к нему в гости.

– Один-один? Даже без кошки?

Тут рядом оглушительно затрещало, папа прорычал что-то нехорошее, и сразу: «Извиняюсь! Пятьдесят пенсов», это означало, что за бранное слово он как бы кладёт пятьдесят пенсов в их с мамой бранную банку, в просторечии бранебанку. А я как бы банкир этой банки. Но на самом деле они перестали класть туда деньги ещё в прошлом году, когда я заработала за лето тридцать два фунта пятьдесят пенсов и мама сказала, что я наживаюсь на собственных родителях.

– Дорогой, – нежно окликнула его мама. – Что я слышу, неужели опять пятьдесят центов?

– Тебе показалось, дорогая! – отозвался папа. – Но если бы ты нашла пульт для телевизора, мне бы это очень помогло.

В итоге мы играли в лудо. Без телевизора.

Глава 4

На то, чтобы устроиться на новом месте, маме понадобился всего один вечер. Может, это потому, что она часто уходила в море, а море всегда другое, в нём ты каждый раз оказываешься на новом месте, на новой воде – так что мама привыкла чувствовать себя как дома везде, куда бы она ни попала. Это называется спокойствие и уверенность, говорил папа. Ага, хорошо ей быть спокойной и уверенной, думала я. Ей-то всё равно, кто о ней что подумает.

В общем, когда утром мы с ней собрались в первый раз ехать в деревню, мама надела жёлтый свитер, жёлтые непромокаемые штаны и жёлтый дождевик, и плевать ей было, что она похожа на банан, который вдруг решил прогуляться. А вот меня почему-то не радовало, что я еду знакомиться с нашими новыми соседями в компании человекобанана.

– Ну, с чего начнём? – Мама солнечно мне улыбнулась. – С магазинов? Или, наоборот, с магазинов?

– С магазинов.

– Отличный план, Бэтмен, – похвалила мама и на развилке резко крутанула руль вправо. Я стиснула зубы и зажмурилась. Она всегда ездила вот так.

Несколько минут – и мы уже в деревне. Дома растянулись вдоль берега, все квадратные, приземистые, как наша кухонная пристройка, выкрашенные в белый цвет, с серыми шиферными крышами и жёлтыми или красными дверями. Похожи на чаек, которые расселись рядком вдоль каменной набережной.

Мама остановилась у небольшого магазинчика. Перед входом лотки с овощами и фруктами, в окнах лопаты и мотки рыболовной лески.

– Давай зайдём посмотрим, нет ли у них пульта для телевизора, – сказала мама. – И заодно купим яблок.

– Но у нас есть яблоки, – возразила я. Ваза с фруктами и правда стояла на кухне посреди стола, хотя стол такой, что и без вазы тесно.

– Ну вот! И у них есть яблоки! Значит, купим пульт и заодно несколько яблок. Что же мы будем упускать такую возможность?

Использовать любые возможности – это очень мамино. И это мне в ней тоже всегда-всегда нравилось.

Людей на улице было немного, но, когда мы вышли из машины, все как по команде умолкли и уставились на нас. Не враждебно, скорее с любопытством, но мне всё равно захотелось втянуть голову поглубже в воротник куртки. Подходя к магазину – то ли «У Гинли», то ли «У Джинли», я не успела разглядеть, – мама приветливо помахала местным, а они нам. Я сунула руки в карманы и уставилась себе под ноги.

Над дверью был колокольчик, когда дверь открывалась, он звякал – как в овощном у миссис Голд в Хейле, на секунду я даже почувствовала себя немножко как дома. Хотя, конечно, тут всё было по-другому. У миссис Голд всякие там фартучки в цветочек, керамические рыбки – но нет вообще ничего, что могло бы пригодиться в жизни. А у этого Гинли или Джинли – суперклей, верёвка, шоколадки и мучной червь для рыбалки. Хорошо, полезные вещи.

– Привет, – произнёс бодрый голос с сильным шотландским акцентом. Помните, я говорила, что в словах бывают как будто секретные комнаты? Вот. А когда слова ещё и с акцентом, в них могут прятаться целые секретные дома. У человека за прилавком борода была белая, а кожа на носу и на щеках красная и почему-то блестящая, будто её специально натирали бархоткой для обуви. Глаза голубые, но, когда он мне улыбнулся, они превратились в узенькие щёлочки и голубого почти не осталось.

– А-а, наши новые соседи, – сказал он. – Приехали на маяк работать?

– Мой муж да, – сказала мама. – А я буду ходить в море на норвежской лодке. Я Мора.

– На «Льдине», значит. – Он потёр лоб рукой. – Хорошая лодка. Вы по части китов?

– Не только. – Мама положила руку мне на плечо. – А это Джулия.

– Приятно познакомиться, Джулия. Я Гин.

Ага, значит, магазин называется «У Гинли», подумала я. Если бы «У Джинли», то он был бы Джин. Как мамин любимый напиток.

– Мой внук, Адриан, – примерно твой ровесник. Он пока спит, но вы же ещё заедете? Познакомитесь тогда. Так что вы хотели?

Мама начала объяснять ему про пульт для телевизора, а я пошла гулять вдоль кондитерских полок. В банках лежали всякие сладости в отдельных обёртках: желейные хот-доги, желейные бургеры, даже целый желейный завтрак – яичница с ветчиной и тостиками. Но просить маму такое купить вообще не имело смысла, она всегда отвечала: нет, только не в индивидуальных упаковках, а если покупала, то сразу банку размером с ведро. Потому что так «во всех отношениях лучше».

– Готово, есть пульт и яблоки!

Я обернулась. Мама сияла улыбкой и прижимала к себе бумажный пакет с покупками.

– И Гин мне рассказал, где у них тут библиотека.

Пока Гин с нами прощался («Мора, Джулия, всегда рад вас видеть»), мама неудачно толкнула дверь локтем, и все яблоки раскатились по полу. Я сбегала к машине за матерчатой сумкой.

– Папе не проболтайся, – сказала мама, сгребая в неё яблоки. – А то опять начнётся: микробы-бактерии.

Она дунула на последнее яблоко, откусила и, жуя, протянула мне. Я помотала головой. В этом вопросе я где-то посерёдке между мамой и папой. Поднятое с пола есть не буду, сначала помою. А мама всегда была такая – будто всякие там микробы с бактериями её не касаются, будто она для них неуязвима. И вообще некогда ей волноваться о пустяках, у неё есть дела поважнее. Она забросила сумку с яблоками и пультом в багажник, а из багажника взяла ещё одну, пустую.

– Теперь в библиотеку? Эх, папины трусы забыли прихватить.

Я фыркнула.

– Мам, зачем?!

Мама отгрызла ещё кусок яблока и ответила с полным ртом:

– Ну как, библиотека же в прачечной. Идём.

Мы пересекли улицу и свернули в сторону моря. Кафе, где продают навынос жареную рыбу с картошкой, газетный киоск. И наконец, прачечная, она же библиотека. Ладно, по крайней мере, не придётся стирать папины трусы в раковине.

Я заглянула в большое окно возле двери. Машины работают, барабаны крутятся. Но никаких книг не видно. И людей тоже, кроме одной скучающей девочки за стойкой.

Девочка старше меня – ей, наверное, лет пятнадцать. И хорошенькая, глаз не отвести. У неё очень смуглая кожа, через плечо перекинута толстая-претолстая и длинная-предлинная чёрная коса, а в носу золотое колечко. Девочка подняла голову и глянула в окно. Я послала ей свой самый взрослый кивок. В ответ она изогнула брови – две идеальных дуги – и тоже кивнула. Я даже успела подумать: о, как клёво получилось.

– Пришли! – Мама потащила меня к двери, на пороге мой правый шнурок немножко перепутался с левым, я споткнулась, и вся моя клёвость улетучилась. В помещении было влажно, как в теплице, я сразу начала потеть.

Мама уже стояла перед девочкой.

– Привет! Я Мора, а это Джулия, мы бы хотели воспользоваться услугами вашей библиотеки.

Девочкины брови опять красиво изогнулись, но на этот раз она улыбнулась и указала на дверь у себя за спиной:

– Тогда вам туда.

– Спасибище… э-э…

– Нита, – подсказала девочка.

– Спасибище, Нита!

Стараясь больше не путаться в собственных шнурках, я обогнула стойку и прошла вслед за мамой в маленькую комнатку, уставленную до потолка книгами. На полу лежал зелёный, как лужайка, коврик в форме гусеницы, двустворчатая дверь в другом конце была открыта и вела во дворик, где сидела женщина с такими же идеальными дугами-бровями, как у Ниты, и в линялой футболке с Винни-Пухом и читала книгу. На обложке большой и сильный мужчина держал в объятиях хрупкую девушку, которая в этот момент падала в обморок и одновременно надувала губки. Женщина нас не заметила. Видимо, книга была интересная.

Самый большой отдел в библиотеке был детский – четыре нижние полки вдоль правой стены уставлены от начала до конца. В основном, конечно, все старые знакомые: «Совсем не женское убийство», «Как приручить дракона», «Ужасный Генри» и «Приключения Софи» – короче, то же, что и везде. Но и книжек поновее много, некоторые выглядят совсем новыми, будто их ещё ни разу не открывали. Я сняла одну с полки.

– Ага, эта хорошая.

Я вздрогнула. И заозиралась.

– Здесь я.

Я обернулась на голос. В дальнем углу комнаты стеллажи стояли не встык, между ними оставалось немного места, такая прямоугольная ниша, и из этой ниши, из-за стеллажа, на меня смотрел сейчас карий глаз с очень длинными ресницами.

– А, это ты, – сказала я, ни капли не сомневаясь, хотя мне было видно только глаз и ухо. – Ты вчера был на маяке.

– Т-ш-ш! – Мальчик кивнул мне, чтобы подошла ближе. Я не стала вставать, подползла на коленках. – Моя мама. – Он указал глазами на женщину, читавшую книгу про ту обморочную девушку. – Она не знает, что я хожу на маяк. Говорит, опасно.

Бесплатный фрагмент закончился.