Читать книгу: «Искусство препарирования»

He's my man, and he's a ghost...»

— Luvcat

Глава 1. Фрагменты совершенства

Пентхаус на сотом этаже задыхался от безупречности. Здесь, над облаками, воздух казался лишенным жизни, прогнанным через сотни фильтров. Кайл стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Город внизу напоминал гигантскую микросхему — послушную и предсказуемую. В мире, выстроенном на ледяном расчёте, больше не осталось белых пятен. Кайл владел корпорациями и коллекционировал редчайшие артефакты, но каждое новое приобретение лишь глубже погружало в пучину пресыщения. Обладание стало механическим процессом.

Вечерний прием тянулся как густая патока. Кайл скользил взглядом по лицам гостей — маскам из ботокса и фальшивых улыбок. Приглушенный звон хрусталя и шепот о котировках превращались в белый шум. Он уже собирался уйти, когда внимание привлекло оживление в дальнем углу галереи. Там, в полумраке, стоял старый Арно — коллекционер, чьё лицо за десятилетия охоты за искусством само стало похоже на потрескавшийся пергамент. С благоговением старик откинул тяжелую бархатную ткань с небольшого холста.

Кайл подошел ближе. Толпа инстинктивно расступилась. Ожидалась очередная абстракция, но то, что открылось взору, заставило замереть. С полотна смотрел человеческий глаз.

Это не было живописью в привычном понимании — скорее хирургическое, пугающее откровение. Гиперреализм на грани опасности. Тончайшая сеточка капилляров на белке была прописана так детально, что казалась живой. В глубине зрачка дрожала сама пустота. Кайл почувствовал давно забытое покалывание в кончиках пальцев.

— Это она, Кайл, — прошептал Арно. — Новое имя, заставившее содрогнуться арт-рынок. Она называет серию «Анатомией души», но никогда не пишет людей целиком.

— Фрагменты? — голос прозвучал холодно, но внутри проснулся интерес охотника.

— Именно. Она препарирует красоту. Эти губы в Лондоне, кисть руки в Токио, коленная чашечка в частной коллекции в Дубае… Она заставляет нас ползать по планете, собирая этот пазл из плоти и масла. Но воссоздать человека целиком не удалось никому. Саму художницу никто не видел. Она — призрак, вскрывающий наши кошельки и фантазии.

Кайл не слушал. Он смотрел в нарисованный глаз и ощущал, что не он изучает объект, а холст препарирует его. Взгляд проникал под ледяную броню. Бесила мысль, что какая-то девчонка посмела превратить коллекционирование в унизительный квест.

— Мне не нужны фрагменты, Арно, — отрезал Кайл. — Я хочу весь холст. И того, кто держит кисть.

Дорога домой прошла в молчании. Перед глазами, словно выжженное пятно, стоял Глаз. Такой живой, что Кайл почти физически чувствовал, как расширяется зрачок при каждой вспышке уличных фонарей. В пентхаусе он не стал включать свет. Медленно прошел к бару, налил виски. Эта художница украла его спокойствие.

— Найдите её, — негромко произнес он в пустоту. — Не важно, сколько это будет стоить.

Звук удара стекла о мрамор прозвучал как выстрел. Стоило закрыть глаза, как из темноты снова всплывал пронзительный взгляд, обещающий сорвать все маски.

Глава 2. Приговор в черном кружеве

Поиски затянулись на три недели. Для Кайла, привыкшего к точности швейцарского хронографа, ожидание стало формой пытки. Начальник службы безопасности положил на стол из темного камня тонкую папку. Диана. Двадцать пять лет. Кочевница: Берлин, Вена, Токио. Она жила одна, писала в тишине и никогда не задерживалась на месте достаточно долго, чтобы оставить след.

В день встречи Кайл приказал прислуге уйти. Он хотел, чтобы тишина стала инструментом давления. Когда двери лифта разошлись, в стерильное царство вошла она.

Кайл ожидал увидеть измученного гения, но реальность оказалась утонченнее. Идеально ровная челка закрывала лоб, создавая тень над лицом и подчеркивая фарфоровую бледность кожи. Закрытое платье из черного кружева и бархата выглядело странным анахронизмом. Она походила на хрупкую винтажную куклу, но глаза — пронзительно алые — смотрели без тени страха.

— Вы потратили слишком много ресурсов, чтобы просто купить картину, — в её голосе слышался блеск стали.

Кайл поднялся, сокращая дистанцию. Массивная фигура должна была заставить девушку почувствовать себя загнанной в угол, но она даже не вздрогнула.

— Мне не нужна картина, которую вы уже написали. Мне нужен год вашей жизни. Здесь, под моим присмотром. Вы напишете портрет, который станет венцом вашей «Анатомии». Взамен вы получите всё.

Он заметил, как дрогнули её пальцы в кружевных перчатках. Кайл расценил это как предвкушение победы.

— Один год, — повторила она. — Но помните: когда я начинаю работу, я не просто копирую черты. Я препарирую. Вскрываю всё, что вы прячете за лоском. Вы готовы увидеть себя моими глазами?

— Приступайте завтра, Диана. Посмотрим, кто в итоге окажется мастером, а кто — лишь объектом исследования.

Сделка была заключена.

Глава 3. Инвазия

Пентхаус Кайла был триумфом эго над пространством. Здесь, на сотом этаже, жизнь казалась отфильтрованной: очищенный воздух, шумоизоляция и минимализм, граничащий со стерильностью операционной. Полированный бетон отражал холодные огни потолочных панелей с такой четкостью, что казалось, будто идешь по замерзшему озеру. Сталь, стекло и редкие вкрапления темного камня доминировали над любым намеком на уют. Кайл верил, что пространство должно подчиняться человеку, не отвлекая деталями. Но с появлением Дианы выверенная симметрия начала давать сбои.

Первая неделя прошла в липком ожидании. Диана не обживала пентхаус — она его колонизировала. Присутствие художницы было вездесущим и тихим. Кайл, привыкший контролировать каждый вдох подчиненных, внезапно обнаружил, что внимание приковано к вещам, которые раньше счел бы ничтожными. Он находил тонкие черные ворсинки от кружевных перчаток на папках с документами; чувствовал терпкий запах скипидара в ванной комнате, хотя девушка туда не входила. Стерильный рай больше не принадлежал ему одному.

Шоком стало то, как Диана распорядилась выделенным пространством. Гостевое крыло было обставлено по последнему слову моды, но когда Кайл заглянул в комнату, он замер на пороге. Дорогая мебель была безжалостно сдвинута к стенам и накрыта белыми чехлами, превратившись в бесформенные сугробы. Центр занимал массивный, забрызганный старой краской мольберт, а стены до потолка были заклеены листами грубой бумаги.

На листах не было пейзажей. Там, исполненные углем и сангиной, красовались части тел: сплетения сухожилий, изгибы позвоночника, срезы мышц. Это не было искусством в привычном понимании — скорее атлас одержимого хирурга. В воздухе стоял тяжелый аромат масляных красок, смешанный с запахом застарелой пыли, которую Диана принесла в складках вечного черного платья. Запах отравлял безупречно чистый воздух, заставляя Кайла морщиться, но в то же время вдыхать глубже.

Каждый вечер, ровно в 18:00, когда закатное солнце окрашивало шпили в кроваво-медный цвет, она входила в кабинет. Шаги были бесшумными, словно в матрицу реальности закрался сбой. Диана устанавливала мольберт так, чтобы свет падал под самым острым, безжалостным углом, подчеркивая каждую тень и морщинку усталости на лице, которое Кайл обычно скрывал за маской невозмутимости.

— Сегодня я буду смотреть на ваши руки, — сказала она в один из вторников. Голос, лишенный эмоций, прозвучал как приговор.

Сеансы превратились в молчаливые дуэли. Кайл сидел в массивном кожаном кресле, принимая позу императора. Пытался подавить девушку аурой: делал резкие звонки, отдавал приказы или изучал отчеты. Вел себя так, будто художница — лишь предмет интерьера. Но Диана не рисовала. Она просто смотрела. Алые глаза медленно перемещались от виска к линии челюсти. Она изучала мужчину так, как биолог изучает новый вид насекомого — с холодным интересом и полным отсутствием пиетета.

Бесило тотальное равнодушие к личности. За месяц она не задала ни одного вопроса. Диана не интересовалась состоянием, властью или тем, чем именно владелец империи занимается по двенадцать часов в сутки.

— Вам совсем не любопытно, чей портрет вы пишете? — не выдержал он однажды.

Диана медленно перевела взгляд с пустого холста на лицо собеседника. Тень от тяжелой челки скрывала глаза, оставляя видимым лишь бледный подбородок.

— Имена — ярлыки для тех, кто боится сути, — ответила она тихо. — Ваша деятельность — лишь шум, которым вы пытаетесь заполнить внутреннюю пустоту. Я вижу, из чего вы сделаны на самом деле. Из каких страхов собран ваш позвоночник.

Кайл почувствовал, как вскипает ярость, смешанная с азартом. Она была первой, кто посмел открыто обесценить его статус.

Ему казалось, что взор оставляет на коже невидимые следы, подобные касанию хирургических инструментов. К концу второго месяца сон стал прерывистым. Снились сюрреалистичные кошмары, пропитанные эстетикой кибер-сигилкора. Он видел себя на мраморном столе, а Диана методично снимала с него слои кожи, обнажая угольные наброски и чертежи.

Стерильный мир был отравлен. Творческий хаос Дианы миллиметр за миллиметром вскрывал броню. Кайл ловил себя на том, что во время важных переговоров думает о свете, ложащемся на собственные руки, и о том, какой оттенок красного выбрала бы художница, если бы он поранился. Быть объектом исследования под алым взглядом оказалось высшей формой обладания и одновременно — путем к разрушению.

Когда город превращался в мерцающее море, Кайл погружался в ритуал. Он сидел в темноте, подсвеченный сиянием мониторов. Раньше камеры системы безопасности были способом подтверждения власти, теперь стали одержимостью. Он выискивал в коридорах знакомый силуэт. Диана не спала по ночам. На кадрах инфракрасных камер она выглядела как привидение, запертое в ультрасовременном склепе. Около двух часов ночи девушка выходила в гостиную и часами замирала перед окном, прижавшись лбом к стеклу.

Пугало безразличие к комфорту. Она никогда не включала свет, не притрагивалась к бару, не садилась на мягкие диваны. Однажды ночью Кайл увидел, как она провела пальцами по абстрактной скульптуре из свинца. Касание было интимным; она пробовала вещь на вкус своим вниманием.

На следующий день сеанс начался в наэлектризованном напряжении.

— Вы плохо спите, — произнесла Диана, не глядя на него. Она смешивала на палитре оттенки серого, и звук мастихина напоминал скрежет зубов.

— В моем мире сон — роскошь. А вы? Что ищете в темноте моих окон?

— Ищу разницу между вами и этим городом. Город честнее. Он не скрывает, что состоит из мусора и огней. Вы же построили замок, чтобы убедить себя в монолитности. Но я вижу трещины, Кайл. Они начинаются в углах губ, когда вы думаете, что на вас никто не смотрит.

Мужчина резко выпрямился.

— Мои «трещины» стоят миллиарды. Именно благодаря им я купил ваш талант. Не забывайте об условиях сделки.

— Деньги — бумага, которой вы заклеиваете раны, — она сделала первый резкий мазок. Звук был сочным, будто она вскрыла кожу. — Вы думаете, что владеете мной, потому что я сплю в вашей комнате. Но мастер никогда не принадлежит объекту. Это вы заперты здесь со мной в ожидании того, кем я вас сделаю.

Раздражение перерастало в зависимость от её правды. Кайл обнаружил на рабочем столе крошечное пятно красной краски. Оно выглядело как капля крови. Он не стал его вытирать, чувствуя, как правильный мир распадается.

На исходе третьего месяца Кайл решился на то, что презирало достоинство. Он вошел в её комнату. В нос ударил концентрированный аромат: масляная пастель, сангина и нотки черного кофе. Мужчина замер, чувствуя себя святотатцем.

Под мольбертом обнаружилась стопка папок. Это были работы времен обучения в Париже. Диана не просто рисовала мир — она разбирала его на запчасти. Среди рисунков нашлась вырезка из газеты о гибели семейной пары. Никаких имен. Кайл провел пальцем по пожелтевшей бумаге, понимая, что это — единственная связь девушки с прошлым.

— Любопытство — признак того, что вы теряете контроль, Кайл.

Он резко обернулся. Диана стояла в дверном проеме.

— Я хозяин дома. Имею право знать, кто живет под крышей.

— Вы знаете мой диплом и дату прививки. Но вы здесь, потому что понимаете: всё, что вы купили — лишь оболочка. Сегодня мы перейдем к коже.

Сеанс был иным. Диана впервые нарушила дистанцию. Она подошла вплотную. Пальцы в черном кружеве коснулись воротника, поправляя ткань. Прикосновение было невесомым, но ощущалось как удар током.

— Не дышите так глубоко. Вы ломаете линию тени.

Кайл сжал подлокотники так, что кожа затрещала. Он чувствовал её запах — горький, как полынь.

— Почему вы не надели колье? — спросил он, глядя на бледную шею, лишенную украшений Cartier.

— Золото — мертвый металл. Вы пытаетесь украсить меня, чтобы сделать понятной. Но я — не мебель, Кайл. Я — зеркало, в которое вы боитесь заглянуть.

В ту ночь сон был особенно тяжелым. Кайл проснулся от крика, застрявшего в горле. Инвазия была завершена: художница была не просто в доме, она была в крови.

Последняя неделя месяца выдалась холодной. Ветер на высоте завывал яростно. Диана работала молча. Сеансы стали длиннее, а взгляды — острее. Когда солнце скрылось, она отложила кисть.

— Готово. На сегодня — всё.

Кайл подошел к холсту. На подрамнике был черновой набросок. С холста смотрело его лицо, но так, что стало тошно. Диана содрала лоск успеха. Кожа на портрете напоминала пергамент, под которым пульсировали холодные схемы. Но самым страшным были глаза — абсолютно пустые черные дыры. В углу рта виднелась трещина, из которой сочилась черная сажа.

Это был портрет человека, который мертв внутри, но управляет миром по инерции.

Кайлу хотелось уничтожить холст, но он не мог отвести глаз. В этой безжалостной правде было больше жизни, чем в его коллекции. Диана залезла под ребра и вытащила наружу всё то, что он скрывал.

Мужчина стоял у окна, глядя на отражение. Он больше не был владельцем империи. Он был пациентом на операционном столе.

Инвазия была завершена. Впереди был еще год — год, за который Диана обещала собрать его заново. Или окончательно разобрать на части.

Глава 4. Эффект присутствия

Подготовка к ежегодному благотворительному приему фонда «Арт-Генезис» всегда напоминала Кайлу запуск сложного механизма, где каждая деталь должна работать на пределе возможностей. Это был не просто вечер для элиты; это был момент демонстрации абсолютной власти, и в этом году он планировал сделать его незабываемым. Однако за последние три месяца безупречный ритм жизни, выверенный до секунды, был нарушен присутствием Дианы. Смертоносная тишина, исходившая из её крыла, была громче любого приказа.

Кайл стоял в центре гостиной, сжимая бокал с виски так сильно, что костяшки пальцев побелели. Стерильный свет пентхауса, отражаясь от полированного бетонного пола, подчеркивал резкие, почти хищные линии лица. Он злился. Кайл был человеком, который привык покупать время, лояльность и даже судьбы, но Диана оказалась самым сложным активом в биографии.

Утром к ней прислали целую армию: лучших стилистов, визажистов и парикмахеров города, чьи услуги стоили как небольшое поместье. Кайл представлял, как художницу оденут в классическое вечернее платье, которое сделает её образ понятным для окружения. Но через час команда вышла из гостевого крыла с таким видом, будто только что покинула зону боевых действий.

— Она отказалась, — прошептала главный стилист, не смея поднять глаз на хозяина дома. — Сказала, что не нуждается в декорациях.

Эта фраза до сих пор звенела в ушах. Кайл сделал крупный глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не приносит облегчения. Он взглянул на часы — 19:45. Лимузин уже ждал внизу, а девушка всё еще не вышла. В его мире опоздание на пятнадцать минут было равносильно объявлению войны, но Диана, казалось, жила в другом измерении, где время измерялось не секундами, а мазками краски на холсте.

Когда двери лифта, ведущего из жилого блока, бесшумно скользнули в стороны, Кайл уже приготовил едкую тираду о субординации и условиях контракта. Но как только он поднял взгляд, слова рассыпались, превратившись в немой спазм в горле.

Диана выглядела как призрак из другой эпохи, случайно зашедший в этот сверкающий мир хай-тека и стали. На ней было архивное платье в стиле винтажного шика — глубокого, почти сакрального черного цвета. Тяжелый шелк не блестел под софитами; он, казалось, поглощал свет, создавая вокруг фигуры зону абсолютного вакуума. Силуэт был строгим, почти пуританским: высокий воротник-стойка, плотно облегающий бледную шею, и длинные рукава, заканчивающиеся манжетами из старинного черного кружева. Образ викторианской вдовы, которая сама убила мужа.

Она медленно прошла к центру комнаты, и Кайл почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод. Диана не использовала духи от кутюр, которые он подарил; от неё исходил едва уловимый, но отчетливый запах живичного скипидара, полыни и чего-то еще — чистого, как первый снег.

Когда она остановилась перед ним, Кайл заметил, что макияж остался таким же бескомпромиссным, как всегда: бледная, почти прозрачная кожа, тяжелая челка, скрывающая верхнюю часть лица, и губы цвета запекшейся крови. Но когда девушка повернулась, чтобы взять клатч, у него перехватило дыхание.

Спина платья была полностью открыта до самой поясницы. Тонкие линии позвоночника были выставлены напоказ, подчеркнутые вырезом, края которого были оторочены кружевом со сложным, колючим узором — острые, рваные плетения напоминали следы когтей хищного зверя или терновые заросли. Но главным ударом по самообладанию стало украшение. Тот самый необработанный рубин на платиновой цепи, который Кайл оставил на столике неделю назад в качестве жеста примирения.

Диана надела его наоборот. Платиновая застежка покоилась на ключицах, а массивный, кроваво-красный камень свисал по обнаженной спине, замирая в самом низу выреза, прямо над крестцом. Рубин выглядел как огромная капля крови, застывшая в падении на фарфоровой коже.

— Вы решили поиграть в открытую провокацию? — Кайл наконец обрел голос, хотя тот звучал глухо. Он подошел на шаг ближе, так что между ними осталось всего несколько сантиметров наэлектризованного пространства.

— Я лишь надела то, что соответствует вашему статусу, Кайл, — ответила она, не поднимая алых глаз. — Вы ведь хотите показать меня как свой самый дорогой и опасный трофей. Кровь на черном — классика триумфа. Разве не ради этого мы едем? Чтобы вы могли насладиться правом собственности.

Кайл почувствовал, как внутри просыпается темное желание — не вести её на прием, а запереть здесь, в пентхаусе, чтобы никто никогда не увидел эту каплю рубина на спине. Но он лишь молча предложил руку.

Поездка в лимузине превратилась в затяжной акт психологического удушья. Внутри салона пространство казалось сжатым до размеров спичечного коробка. Кайл сидел напротив Дианы, стараясь сохранять позу абсолютного спокойствия, но взгляд — вопреки воле — постоянно возвращался к ней. В полумраке, освещаемом лишь бегущими бликами уличных фонарей, девушка казалась высеченной из темного базальта. Она не шевелилась, не проверяла макияж и не смотрела в телефон. Руки в черных кружевных перчатках спокойно лежали на коленях, обтянутых тяжелым шелком. Кайл ловил её отражение в боковом стекле: алый блеск глаз в темноте напоминал о тлеющих углях заброшенного костра.

Запах в машине изменился. Стерильный аромат кожи был вытеснен присутствием художницы. Это был не парфюм из элитных бутиков; от Дианы пахло мастерской: острой живицей, сухой пылью пастели и едва уловимым, горьким ароматом полыни. Этот запах проникал в легкие, заставляя сердце биться в неровном, рваном ритме.

— Вы слишком громко думаете, Кайл, — произнесла она, не поворачивая головы. Голос разрезал тишину, как скальпель — мягкую ткань.

— Думаю о том, что этот вечер должен окупить вложения, — отрезал он, стараясь вернуть себе роль холодного прагматика. — Вы — лицо моего нового фонда. И я не потерплю, если это лицо будет выглядеть... отсутствующим.

Диана медленно повернула голову. Тень от густой челки скрывала глаза, оставляя видимыми лишь бледный подбородок и губы цвета запекшейся крови.

— Отсутствие — это высшая форма присутствия, — тихо ответила она. — Чем меньше я буду «здесь» для ваших гостей, тем больше они будут пытаться заполнить мою пустоту своими проекциями. Вы ведь именно этого хотите? Чтобы они видели в вас владельца чего-то недосягаемого.

Кайл промолчал, чувствуя, как аргументы рассыпаются в прах. Он осознавал, что она права. Стратегия обладания строилась на уникальности девушки, но эта самая уникальность теперь медленно разрушала его контроль.

Особняк фонда встретил их ослепительным, почти агрессивным светом прожекторов. Когда лимузин замер у парадного входа, Кайл на мгновение замер. Он поправил запонки на смокинге, глубоко вдохнул и вышел первым, подавая руку спутнице. Как только подошва Дианы коснулась красной ковровой дорожки, щелчки затворов камер слились в единый, сумасшедший гул. Вспышки выхватывали силуэт из темноты: черное платье, бледная кожа и этот шокирующий рубин на спине, который в свете софитов казался настоящей раной. Кайл чувствовал, как по толпе проносится волна шепота. Это не был восторженный гул, которым встречали светских львиц. Это был шепот недоумения, страха и невольного восхищения.

Они вошли в главный зал под своды золоченой лепнины и хрустальных люстр. Диана шла под руку с Кайлом, но он чувствовал, что ведет за собой не женщину, а гравитационную аномалию. Вокруг пары образовалась зона пустоты — люди невольно расступались, словно опасаясь коснуться черного кружева или попасть под прицел алого взгляда.

— Кайл, мой дорогой! Это... монументально, — к ним подошел лорд Иверсон, один из представителей старых денег. Его взгляд был прикован к художнице. — Где вы нашли это сокровище? Она выглядит так, будто сошла с полотен Гроша или Бэкона.

— Диана, Лорд Иверсон. Уникальный мастер, — Кайл слегка сжал локоть девушки, обозначая территорию. — И она работает исключительно для меня.

— «Исключительно» — какое скучное слово, — Диана наконец заговорила, обращаясь к Иверсону. — Оно подразумевает границы. А искусство, лорд Иверсон, не признает заборов, даже если они позолочены.

Кайл почувствовал, как внутри закипает ярость, смешанная с гордостью. Она хамила элите, но делала это с таким ледяным достоинством, что лорд лишь восхищенно покачал головой.

Вечер превращался в бесконечную череду фальшивых улыбок, пока Кайлу не пришлось отлучиться в библиотеку для приватной беседы с инвестором. Эти десять минут стали точкой невозврата. Когда он вернулся в зал, его взгляд привычно начал искать черное пятно в толпе сверкающих шелков.

Её не было.

Он обошел три зала, чувствуя, как паника начинает сжимать горло. Кайл нашел Диану в зимнем саду, среди экзотических растений. Она стояла в тени огромной монстеры, и фигура почти сливалась с мглой. Но художница была не одна. Рядом стоял парень. Он выглядел как вызов всей этой роскоши: растрепанные волосы, небрежно наброшенный пиджак, в кармане которого виднелся блокнот. Но не его вид заставил Кайла замереть на месте.

Диана смеялась.

Это был тихий, вибрирующий звук, от которого у него потемнело в глазах. Лицо девушки преобразилось. В алых глазах плясали живые искры, а рука в черном кружеве чуть прикрывала губы. Она слушала этого мальчишку так, словно его слова были важнее всего золота в этом здании.

— А помнишь, как мы в Париже пытались рисовать на стенах того депо? — парень улыбался искренне. — Ты тогда сказала, что твои руки никогда не будут касаться чего-то дороже дешевого акрила.

— Я солгала, Марк, — Диана снова улыбнулась, и эта улыбка была адресована не Кайлу. — Дорогой шелк — отличный материал для того, чтобы прятать яд.

Кайл не выдержал. Он шагнул из тени, голос прозвучал как гром в стерильной тишине:

— Диана. Нам пора.

Голос Кайла, прорезавший влажный воздух зимнего сада, заставил воду в декоративном фонтане казаться оглушительно громкой. Он стоял на границе света и тени, фигура в безупречном смокинге выглядела монументально, но внутри бушевал хаос. Видеть Диану, смеющуюся с кем-то другим, было подобно тому, как если бы одна из бесценных картин вдруг сошла с холста и заговорила на чужом языке.

Марк медленно обернулся. В позе незнакомца не было ни капли подобострастия. Напротив, во взгляде читалась глубокая, почти жалостливая насмешка.

— О, а вот и наш Великий Инквизитор, — произнес он, не убирая руки от края кружевного рукава девушки. — Кайл, верно? Выглядите именно так, как я и представлял: дорого, безупречно и абсолютно стерильно.

— Убери от неё руки, — голос Кайла опустился до опасного баритона. Он подошел ближе, и запах озона, исходивший от него, столкнулся с запахом дешевых сигарет и скипидара, который принес с собой Марк.

— Кайл, не нужно сцен, — Диана мгновенно сбросила маску оживления. Лицо снова превратилось в ледяную поверхность. — Мы просто разговаривали.