Читать книгу: «404»

404

– Здесь есть кто-нибудь? Темнота была плотной и всепроникающей. Без дна, без стен – только она. Когда ты остаёшься один в ней, мозг, который не может сидеть без дела, начинает рисовать образы того, с кем её можно разделить. Не всегда приятные.

– Что я здесь делаю? Я требую, чтобы меня отпустили и всё объяснили! – тишина была его собеседником, а молчание – самым убедительным ответом.

– Я… я ничего не помню… ни как я оказался здесь, ни кто я… – говорил он это уже скорее от бессилия. Знал, что ответа не последует, но отчаяние толкает на действия, не всегда объяснимые с логической точки зрения.

Шёл тридцать третий день. Раз в пять часов у одной из стен открывается нижняя задвижка, и есть ровно шестьдесят секунд на то, чтобы разглядеть поднос и запомнить то, что на нём находится. Через полчаса задвижка открывается снова, в ожидании посуды. Из столовой утвари предлагали только ложку.

Спросите, откуда он знал такие чёткие временные рамки – ведь солнца он не видел уже долго, а часов, уж тем более с подсветкой, у него не было? Счёт. Он мерно считал на задворках подсознания каждый отрезок времени, который казался ему секундой, и найденным каменным осколком выцарапывал на руке то, что ему казалось днём.

Пять на восемь. А это метраж комнаты в шагах – конечно, не видя, очень сложно определить, шагнул ты метр или нет, но по крайней мере это давало хоть какое-то представление о камере.

Триста. Сто. Двести пятьдесят. Всего по три. Как можно провести время в кромешной темноте и не сойти с ума? Не потерять надежду? Не оставить попыток? Всё просто – нужно поставить цель и придерживаться действий, которые к ней приближают. Приседания. Отжимания. Скручивания на пресс. И так круг за кругом.

Но заниматься таким в кромешной темноте и при этом тратить энергию, когда зависишь от того, дадут тебе сегодня еды или нет – глупо. Это бесспорно было бы так, если не одно «но». Они хотели, чтобы он продолжал жить, поэтому кормили достаточно. Да и раз в неделю давали ведро с тёплой водой и губку. Они очень хотели, чтобы он жил.

– Эй! Есть кто? – верхняя задвижка распахнулась, и слепящий луч света из окошка проник в темноту комнаты.

Он сильно сморщился, закрывая лицо ладонью. Больно. То, что он так давно не видел, но тщетно ждал – причиняло ему боль. Глаза совсем отвыкли от чего-то кроме темноты.

– Никого, – произнёс раздосадованный голос из-за двери.

Узник давно не слышал других, поэтому подумал, что это его фантазия начала играть с ним и придумывать голоса, которым не было места в его одиноком заключении.

– Я… я здесь, – хриплый, сдавленный, сухой и взволнованный голос узника отозвался из темноты.

– Оу, кто бы мог подумать, ещё жив. Ты кто, приятель? – теперь стало понятно: голос женский, молодой и весьма бойкий.

– Не знаю.

– Как ты здесь оказался?

– Не знаю.

– Хочешь наружу?

– Да, – ответил узник скупо, но его голос не смог скрыть возбуждение от этого вопроса. Он всё ещё слабо верил в реальность происходящего и отросшими ногтями впивался в собственное предплечье.

– Тогда слушай. Я Тиккун. И я с этого момента стану твоей хозяйкой, а ты моим слугой, пока не оплатишь долг за свою свободу. Идёт?

– Гордость дороже свободы, – он не хотел соглашаться стать рабом. Он не помнил, чем занимался до того как оказаться в этом месте, но чувствовал: если он согласится, его участь станет не намного лучше той, что его ожидает здесь.

– Посмотрим, как ты запоёшь в следующий раз, – Тиккун была в ярости и с силой захлопнула окошко.

В этот же момент что-то сверху загудело, и в комнату проник сладкий и жгучий запах. Через секунду гордец уже лежал на полу, не успев дойти до окошка.

– Где… я? – он проснулся через некоторое время. – Кто?

Его окружали стены маленькой комнаты – две сплошные стены, если быть точным, одна с небольшим окошком, защищённым клеткой, и одна с дверью.

Узник потирал голову и старался понять, почему его глаза так болят, а тело не слушается. Он совершенно ничего не помнил и не понимал, почему находится в клетке. Нужно было время изучить окружение и понять, что происходит. Он знал, что это тюрьма, в тюрьме сидят преступники – те, кто совершил что-то противоправное. Узник не был уверен, что он ничего не делал, но точно ощущал, что не стал бы.

Он почему-то сильно обрадовался окошку с ярким светом, который делает ему больно. Слишком обрадовался. Глаза начали слезиться.

– Должно быть, из-за света. Надо привыкнуть, – подумал он, вытирая их чистым рукавом белоснежной рубашки.

Штаны тоже были совершенно белые, ни единого пятнышка. Кожа чистая, бледная. Волосы коротко подстрижены, а на затылке выбриты совсем. На лице, кроме бровей и ресниц, волос не было. Как и зеркала в камере, чтобы сказать что-то точнее.

Через час в конечности вернулась сила и голова перестала кружиться. Первое, что он сделал – попытался толкнуть дверь. Чем чёрт не шутит? Может, и не заперта.

Наивно. Закрыта намертво.

Узник осмотрелся в комнате: два на четыре – одиночная, в такие обычно сажают особо буйных или неугодных. Лишь бы потерялись, желательно навсегда. Напротив двери – нужник.

Извращенцы.

Кровать у стены, если её можно было так назвать, учитывая её твёрдость, а также отсутствие подушки и одеяла, выступила в качестве ступени для того, чтобы можно было выглянуть в окно.

Вид был не слишком обнадёживающим – задний двор, высокие каменные стены без выступов. Единственное, что сглаживало унылый пейзаж – одинокий дуб, чья крона высилась над стенами. Комната находилась на втором этаже. Голова между решётками не пролазила, но, как можно было судить по размещению комнаты, через стену напротив двери он соседствовал с кем-то.

– Эй, тут есть кто-нибудь? – узник крикнул в окно.

– Да, – в ответ он услышал женский голос.

– Кто я? – спросил мужчина.

– Не знаю. А вы?

– Тоже.

Он немного расстроился – надежда быстро понять, во что он попал, улетучилась.

– Не спросите меня, кто я? – поинтересовался женский голос несколько смущённо.

– Давно ты здесь? – он не очень хотел знать, как её зовут, а только то, что может пригодиться.

– Три дня и две ночи.

– А до этого?

– Была на свободе.

Теперь он хотел знать больше. Он всё ещё не вспомнил, что находится за стенами его клетки.

– За что ты здесь?

– Обворовала того, кого не следует, – она не стала распространяться о событиях, предшествующих её заточению.

– Что это за место?

– Тюрьма, очевидно, – ответила она так, что вызвала в узнике неподдельный гнев. Но расценив, что если он хочет ответов, то не стоит ругаться с единственным, кто способен их дать, он сдержался.

– Хорошо. Частная или государственная? Какая страна, мы в городе или на удалении? Что за стенами?

– У тебя много вопросов, но ни на один мой ты так и не ответил.

– Ты не задала ни один стоящий, – угрюмо ответил мужчина. Желание знать хоть что-то буквально опьяняло его.

Это чувство было отвратительным. Отрывки мыслей, воспоминаний, эмоций роились где-то глубоко в подсознании. Тонкими нитями сплетались в клубок. Запах дома, вкус маминой еды, объятия любимых, имена друзей – всё это манило его и намекало о себе. Издевательски близко подходя к тому месту в его разуме, где он мог до них дотянуться. Но каждый раз превращаясь в белую дымку, которая рассеивается, если протянуть к ней руку.

Ему было страшно. Страх потерять себя навсегда поглощал его рациональную часть. Поэтому он даже не заметил, как много он спрашивал.

– Ты не дал мне возможности, дружочек, – голос её был не злым, она просто констатировала факт.

– Спрашивай. Только я мало что знаю.

– Хорошо, но если не ответишь – говорить с тобой я буду только завтра.

Волнение сковало его сердце, и на секунду он забыл, как дышать.

– У меня красивый голос? – спросила его соседка.

– Чего? – недоумевающе переспросил узник.

– До завтра! – коротко и неумолимо девушка его осекла.

– Вот же сука, – под нос пробубнил себе парень, поняв, что попал в ловушку.

От дня оставалась ещё добрая часть, и вариантов, чем заняться, было два: забраться на кровать с ногами и считать проплывающие облака или заняться чем-то, что поможет скрасить время.

Он начал упражняться. Использовал высокую кровать как скамью для отжиманий и пресса, а подоконник как перекладину для подтягиваний. Прошло немало времени, прежде чем он закончил. Периодически он пытался докричаться до охраны, но они молчали ни смотря ни на что. Их не брали ни оскорбления, ни вопросы, ни просьбы.

Настало время ужина. Охранник появился вместе с подносом. Нижнее окошко отодвинули – открыто примерно минуту. На ужин предлагали хлеб с куском сыра и помидорами, ещё был горячий чай и яблоко, которое он отложил на завтрак. После целого дня с пустым желудком было очень кстати.

Он устал и решил лечь спать сразу после ужина. Через полчаса нижняя задвижка отворилась в ожидании тарелки и кружки. Узник их отдал, подозревая, что если он этого не сделает, завтрак вывалят ему прямо на пол.

Вечер он посвятил анализу и попыткам найти варианты побега. Если ему за весь день ничего не сказали, то вряд ли уже скажут, а ждать неизвестного ужаснее, чем знать, что тебя ждёт в случае поимки при побеге. В лучшем случае смерть, в худшем – продлят срок и ухудшат паёк. Усталость начала нависать над веками, и он провалился в сон.

– Доброе утречко, угрюмый мистер! Проснись и пой, солнце уже встало, и да, я это про себя! – соседка горланила так, что он даже пожалел, что вчера дал ей знать о том, что находится в зоне досягаемости её шумового орудия пыток.

– Ни свет ни заря, а ты уже бесишь меня.

– Ты же хотел меня вчера расспросить и столько узнать. Неужели за ночь твоё желание испарилось? – с горькой досадой в голосе спросила девушка.

– Не испарилось.

– Хе. Ну, так продолжим с того, где вчера остановились. У меня красивый голос? – с игривой усмешкой девушка напомнила узнику его горький опыт.

– Да, – он не смел медлить, да и это было правдой.

– Хорошо, надеюсь, твой следующий вопрос мне понравится.

– Как тебя зовут? – он помнил, что вчера она хотела, чтобы узник это спросил.

– Кэйти, а тебя как – я помню – «не знаю».

– Приятно познакомиться, Кэйти.

– Взаимно, Не-знаю. Твой голос, кстати, тоже неплох.

– Спасибо. Что за стенами? – перешёл он к делу.

– Другие стены, за ними лес, а ближайший город – Рейсквик.

Это название ему ни о чём не говорило, но он был рад узнать хоть что-то существенное о своих обстоятельствах.

– Ой, подожди, кто-то идёт. Нас не должны слышать.

Узник замер. Он боялся, что если их кто-то услышит, то могут расселить, и единственная его возможность взаимодействия с внешним миром его покинет.

Страх одиночества – очень сильная вещь. Несравнимо глубоко поселяется в сердце. И очень тихий до поры до времени – не даёт о себе знать, пока не столкнёшься с ним лицом к лицу.

Всё затихло. Минуты тянулись как часы. Когда он был не в силах справиться с желанием поговорить, спасительный завтрак был доставлен к его двери. Хоть кусок в горло и не лез, но хоть какая-то перемена смогла отвлечь его.

Через час после этого в соседнюю комнату вернулась жизнь. Но не то чтобы обнадёживающая. Всхлипы и вздохи были приглушёнными, но различимыми. Ещё через пятнадцать минут они прекратились.

– Соскучился, дружочек? – как ни в чём не бывало спросила его Кэйти.

– Да, – ответил ей узник.

– Ой, неужто мой голос оказался настолько красивым, что ты влюбился в меня? – казалось, игривость не покидала её.

Узник промолчал, а затем спросил:

– Как ты?

– Голодная, а твари охранники решили меня сегодня не кормить за то, что была очень плохой девочкой.

– Подожди секунду.

Узник снял свою рубашку и завязал один из её рукавов на узел. Затем положил туда яблоко, кусок хлеба из утреннего пайка и варёное яйцо, затем сделал ещё один узел.

– Эй, Кэйти, я качну, а ты лови, – скомандовал он ей.

– А, что? – она переспросила и прильнула к своему окошку.

Краем глаза она увидела, как в руке её соседа, высунутой наружу, висела рубаха с утяжелением в одном из рукавов. Она поймала его и нащупала что-то разной консистенции. До неё дошло, что это может быть. Она развязала узел и сказала полным эмоций голосом:

– Спасибо.

– Приятного.

Следующие полчаса прошли в тишине.

– Как думаешь, мы снова увидим свободу? – спросила она, закончив с трапезой.

– Да, – ответил узник с полной уверенностью, но чувствовал, что для этого придётся сделать невозможное.

С этого дня он начал изучать всё, что происходит и окружает их. Время охранников, периодичность смены караула на стенах. Они много говорили с Кэйти. Она рассказывала ему о том, как жила. Воровала, чтобы выжить. Пела и танцевала, чтобы жить. И ему она пела – по вечерам, много и красиво. А ещё они обсуждали, что сделали бы, будь на свободе. Кэйти очень хотела теперь помочь безымянному узнику вспомнить, как прекрасна жизнь за пределами их клеток.

Узник выбрал действовать. Ложку он оставил себе и перестал отдавать охраннику после трапезы. На удивление, это ни к чему не привело. Копать ложкой подкоп было бесполезно и слишком долго. А Кэйти стали мучать всё чаще – уже не раз в неделю, а через день. Она так долго не выдержит. Бежать нужно было обоим и срочно.

Каждый раз, когда она пела, он использовал это для того, чтобы не было слышно, как он шлифует конец ложки о каменный пол. Время шло, и план приближался к своей развязке.

Настал вечер. Стали слышны шаги. Совсем уже около комнаты. Узник замер и решил подождать у двери. Он присел в углу. Нижнее окно открыли. Время пошло. Один, два, три… шестьдесят. В комнату задвинули поднос – жестяная тарелка с кашеобразным супом, ломоть хлеба, кружка с водой и помидор. Скромный ужин.

На вкус, кстати, тоже скромно. Загущают мукой, чтобы было сытнее, на соль поскупились, а мяса с гулькин нос. В комнате темнело, солнце уже было достаточно низко, и его лучи с трудом попадали в неё через единственное окно. Прошло примерно полчаса с того момента, как ужин был доставлен, – официант вернулся за посудой.

Задвижка открылась в ожидании подноса с тарелкой и кружкой. Время шло, а узник всё не возвращал эти вещи. Открылось верхнее смотровое окошко, и узник в слепой зоне обнаружен не был. Охранник вставил ключ в дверь и повернул.

Узник выжидал, крепко держа в руке заточенную ложку. Дверь открылась наружу. Заглянул охранник – крепкий малый, лет тридцати, в самом расцвете. Он подозревал, что побег маловероятен, но так вышло, что именно в этот вечер намечалось пьяное застолье и он ждал возможности провести время в весёлой компании. Поэтому очень торопился. Это и стало его ошибкой.

Как только в комнате показалась его голова, узник бросился в сторону открытой двери вместе со своим оружием, подготовленным к тому, чтобы сделать то, что нужно.

Тело узник поймал – лишний шум ни к чему, как и улики – поэтому тело он занёс в камеру. Переодеваться времени не было, счёт шёл на секунды. Если охранник долго не будет возвращаться, за ним отправят другого. Узник взял связку ключей с пояса и дубинку, из одежды успел взять только ботинки, которых был давно лишён. Кожа на ногах огрубела от постоянного соприкосновения с каменным полом, но недостаточно, чтобы ногам не нужны были крепкие подошвы для бега по лесу.

Он прикрыл дверь. Затем подошёл к камере Кэйти. Его обуревало волнение – как она отреагирует? Боялся: если она вскрикнет от страха, их поймают. Но всё равно повернул ключ, за это время она стала его другом, а друзьям надо помогать. Он считал шаги до её двери. Семь.

– Эй, соскучилась по прогулкам по лесу? – спросил он, открывая дверь.

– А? Кто ты? – недоумевающе переспросила молодая девушка в белой робе с чёрными как ночь волосами. Он угадал.

– Сосед твой. Пошли.

– Незнайка, ты что ли? – спросила она, не веря своим глазам.

Они вышли из комнаты, пробираясь по тёмным коридорам так тихо, как это было возможно. Прошли столовую, откуда доносились звуки музыки и пьяного гогота. Кэйти невольно вздрогнула.

Узник взял её за руку и повёл дальше. Они продвигались к выходу с большим успехом. Их всё ещё никто не обнаружил. До того момента, как охрана не заметила отсутствие одного из своих. Искать потерявшегося пришлось недолго. В этот момент раздалась сирена.

Беглецы уже добрались до улицы. Пройти блокпост на выходе было бы сложно в любом случае, а с учётом сирены и прожекторов по всей территории тюрьмы это было сродни самоубийству. Они не хотели приступать к плану Б, не попытавшись выбраться. Охрана начала собираться у выходов, их уже было слышно.

Поэтому оставался только рискованный вариант – лезть через стену и надеяться, что будет куда спрыгнуть. Они быстрым рывком метнулись через весь двор к единственной надежде – большому дубу. Узник подсадил Кэйти, а сам разбежался и прыгнул, зацепившись за ветку.

Однако его за ногу поймал один из сотрудников тюрьмы. Узник пнул его в руку, но тот не отпустил. Кэйти испугалась и постаралась помочь ему, потянув за шиворот. Подключился второй страж, и они стали тянуть неудачного беглеца за ботинки.

– Вали отсюда, мать твою! – взревел узник.

Последнее, что он помнил перед тем, как удар ногой стражника в лицо его вырубил, – Кэйти перепрыгнула за стену, и послышался лай собак вдалеке.

Когда он проснулся, голова болела сильно. На лбу он нащупал большую шишку. К лицу вообще было больно прикасаться.

Из соседней камеры через некоторое время послышался громкий крик, а затем плач.

– Чёрт, не успела, – подумал он про себя, и от этого стало ещё больнее.

Сердце его сжалось, и мурашками по спине пробежало предчувствие дурного. Да и небо не предвещало ничего хорошего. Тёмные тучи стянулись большими громоздящимися клубами.

Его не пытали. Хуже. Засунули в ту же камеру, откуда он с трудом сбежал.

Время шло, солнце свободно катилось по небосводу. В животе было пусто, но при этом тошно. Кэйти долго не унималась. За час её чудесный голос превратился в хриплые всхлипы. Через два часа звуки из соседней камеры напоминали вой умирающего зверя. Они не говорили. Это было выше их сил. Такие моменты обычно случаются, когда есть общая проблема, которую не хочется признавать, и ты сидишь рядом с другом молча – потому что если кто-то заговорит о проблеме, она станет реальнее.

Шагов не было весь день. Их решили не кормить – то ли охранники боялись, то ли решили наказать за своего товарища. Под вечер начало урчать в животе, и на одну проблему, которую надо было игнорировать, стало больше. Звуки из-за стены давно прекратились, и узник боялся, что насовсем.

Холодало – время близилось к зиме. Ставни на окна не ставили, а об одеялах приходилось только мечтать. И если в тёплое время года это было не так важно, то сейчас их отсутствие сильно сказывалось на общей обстановке. Темница стала не просто местом заключения, а пыточной. И пытал его мир, к которому он так рвался, а не охранники. Спать пришлось урывками, чтобы не окоченеть, свернувшись калачиком.

Следующий день начался с цокота каблуков. Утро было морозное, изо рта валил пар, а пальцы на ногах совсем охладели. Ботинки забрали ещё при поимке. Шаги прекратились у соседней комнаты. Слышно было, как заскрипела соседняя дверь, и оттуда послышался голос:

– Такая воля к свободе! И чего она тебе стоила, воровка? Больше не спеть тебе ни грустную, ни весёлую песни, не одурманить сладкими речами очередного простачка.

В ответ на издёвку было лишь молчание. Кэйти не хотела или не могла говорить.

– Зато какая воля к жизни! Я ставила на то, что ночью ты окочуришься. Но нет! Знаешь, я тут подумала: ты уже отдала свой долг обществу. Обществу моих ребят – уж точно.

Глухой гортанный хрип послышался из соседней камеры.

– Вы сломали мою игрушку, – голос прозвучал почти скучающе. – Как его там?.. – Она щёлкнула пальцами, не глядя на охранника.

– Эдир, госпожа, – ответил низкий баритон.

– Эдир, – повторила она, словно пробовала имя на вкус, и тут же отпустила. – Был пунктуальным. Поэтому, чтобы жизнь мёдом не казалась, сделаю тебе предложение с выбором. Номер один: ты порхаешь как птичка отсюда прямо сегодня.

– Мммм, – одобрительное мычание резало слух узника в соседней камере. Ему было больно слышать, что стало с голосом Кэйти.

Раздался громкий хлопок, а затем что-то упало.

– А-а-а, ты не дослушала, дорогуша. Но за это твой дружочек, который нас подслушивает, отсидит ещё десять лет. – Короткий смех, острый как щелчок.

На этом моменте дверь в комнату узника открылась, и вошли два охранника в чёрной форме. Ударом ноги узник попытался откинуть одного от себя, но второй ударил его дубинкой по лицу. Оба разом навалились на него, пригвоздив к полу своим весом. Пока один держал мужчину, второй засунул ему в рот обрывок ткани и обмотал лицо скотчем.

Поскуливание Кэйти резало хуже ощущения того, как его ногти ломаются о каменный пол, стирая кончики пальцев в кровь.

– Кхм, – прокашлялась комендантша, заполняя паузу, вызванную вознёй в соседней камере. – Вариант номер два. – Всё на секунду замолчало: и завывание ветра, и Кэйти, и биение сердца узника. – Вы оба сидите здесь ещё два года, и я отпускаю вас по добру по здорову. Ну не великодушна ли я? Трёхразовое питание, свежий воздух, приятная компания и личные номера с чудесным видом. Да вы мне должны спасибо сказать.

Как гром среди ясного неба её предложение провело черту, которая отсекла всё, что было до.

– Кстати, твоему дружочку-пирожочку я предложу тот же выбор. – Голос её не стал мягче. – Ах, да, условие под звёздочкой: если вы оба захотите свалить сейчас, то в качестве наказания за эгоизм отсидите ещё по десятке. Так честнее, иначе мне будет слишком одиноко.

Тишина. Кипела ярость.

– Ответ дадите мне через полчасика, – она не оставляла шанса укрепиться героическим порывам Кэйти, каждым предложением вбивая новый гвоздь.

Руки узника заковали за спиной, а кляп так и не вынули. Мясо на его запястьях было изъедено стальными наручниками. Ноги были прикованы к скамье. Он пытался кричать, но звуки были слишком тихими и неразборчивыми. До стены он мог дотянуться лишь головой. Он бил стену, разделяющую их с Кэйти, так сильно, что с потолка начала сыпаться побелка, а зелёная краска была окроплена кровью. Он тщетно хотел что-то сказать, но не был уверен в том, что услышали на той стороне.

Торги с совестью. Ненависть к коменданту. К себе. К миру. Страх. Недоверие. Кэйти прошла через много этапов. Она бы отдала всё, чтобы знать, как будет правильно поступить. Полчаса тянулись словно недели. Каждая секунда причиняла ей душевную боль. Но они прошли. И та, что играет с ними в эту отвратительную игру, вернулась.

– Ну что, милая моя, решила, чего ты хочешь?

Через две минуты открылась и его дверь. В неё вошла высокая женщина в белой форме охранника с чёрными волосами и такими же чёрными глазами. Узник смотрел на неё и не мог понять, откуда этот голос – знакомый, как звук, который слышишь ещё до того, как успеваешь вспомнить, где слышал. Она смотрела так беспристрастно, что казалось, не испытывает ничего к тому, что видит. Её смех за стеной казался узнику сюрреалистическим. Эта женщина не могла смеяться. Она не умела.

– Ул-ля-ля, милый сударь, вы столь напористы, что умудрились сломать кровать. И вам даже не понадобилась для этого я! Почти обидно – столько энергии потрачено впустую ради эгоистичной девчонки! Ой, кажется оговорилась, – она нарочито прикрыла рот рукой и подняла плечи. – Приятель, твоя подружка сделала выбор. Но знаешь, если ты решишь покинуть камеру и послужить в качестве моей игрушки – я закрою глаза на желания воровки и упеку её в самые тёмные казематы. Как тебе?

Женщина расстегнула верхние пуговицы блузки и нагнулась для лучшего обзора сидящего на полу узника. В её взгляде не было желания. Только холодное любопытство – такое, с каким рассматривают подопытного.

Голова узника кружилась от сотрясения. Глазам было тяжело фокусироваться, и запёкшаяся на ресницах кровь не способствовала этому. Но он улыбался. Сухие губы трескались от того, как его лицо растянулось в улыбке.

– Я выбираю второй вариант, сучара.

– Отказываешься, – произнесла она. Не крикнула – констатировала. – Что ж.

– Отпусти девочку, Тиккун, у нас третий раунд.

Она замолчала. Не от удивления – от того, что он угадал правила игры.

Из ушей начала течь кровь. Из носа и слёзных желёз тоже. Как будто что-то внутри него дало трещину – не от боли, а от чего-то обратного.

– Помни своё обещание, – прохрипел он.

Не в ярости.

В тишине.

Он перестал считать. Впервые.

А затем зубы сомкнулись на свойе же плоти.

Пока он терял сознание, стены вокруг него начали сыпаться – начиная с той, что разделяла его с Кэйти. Оттуда в наступающую к нему темноту проник золотистый свет.

Спасибо.

Он пропал, и не было ничего.

Затем темнота. Та же.

Плотная. Без дна.

Но теперь она была не пустой.

Он не спрашивал.

Он знал.