Читать книгу: «Толмач»

© Текст: Безуглая Ирина Петровна, 2019

© Издательство «Aegitas», 2019

Все права защищены. Охраняется законом РФ об авторском праве. Никакая часть электронного экземпляра этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Толмач

«Толмач – человек, который переводит, разъясняет иностранные тексты на родной язык»

В. Даль. Словарь.

Когда-то, в древнейшие времена, если верить постулатам Ветхого Завета, все люди говорили на одном языке. Возгордившись своим могуществом и богатством, они задумали поразить богов, построив башню до неба в городе Вавилоне. Строили, строили, пока их боги не возмутились столь откровенной дерзостью и разрушили огромное сооружение, а людей наказали, лишив их единого языка – наказали непониманием друг друга. Разбрелись разноязычные люди по земле, оставив за собой руины Вавилонской башни. Прежнее название города, обозначавшее «Врата Божьи», было забыто, а в Библию вошло и осталось древнееврейское понятие: Вавилон – это некий хаос, сумятица, смешение.

Иначе говоря, там Господь смешал все языки, обрекая отдельные племена, группы людей на изоляцию, оторванность от других. Но, будучи не только суровым, но и милосердным, Бог сжалился над родом человеческим и все-таки оставил людям возможность общаться, подкинув идею о необходимости появления людей, способных понимать чужой язык, переводить речь чужестранца для своих соплеменников. Вот так и появились переводчики; их профессия – одна из древнейших на нашей планете. Случилось это три-четыре тысячи лет назад до новой эры, а может, и еще раньше.

Ну а я подключилась к этому ремеслу в середине шестидесятых годов прошлого века, что для молодых звучит, пожалуй, примерно так же, как и времена до новой эры. В каком-то смысле, это верно: разница между СССР и Российской Федерацией огромная во всех планах, форматах и критериях. А главное, самой Страны Советов уже давно нет. Но из песни слова не выкинешь, особенно когда песней зовется собственная жизнь.

1. Господа, добро пожаловать в СССР

Отдел «Интуриста», где начался отсчет моего рабочего стажа гида-переводчика испанского языка, размещался и умещался в одной, но просторной комнате второго этажа старой гостиницы «Националь». По соседству с нами был гостиничный номер «107», на котором висела табличка: «Здесь при переезде правительства Советов из Петрограда в Москву останавливался вождь мирового пролетариата В. И. Ленин». Из огромных запыленных окон нашего зала открывался вид на Кремль, Исторический музей, Александровский сад, Манеж, на всю ту столичную красоту, которую и сейчас могут видеть из своих люксовых апартаментов богатые постояльцы нового «Националя». Потом нас перевели в «Метрополь» – тоже сейчас место для избранных.

Въездной туризм развивался, время было хоть и не сытое, но спокойное, некриминальное. Штат переводчиков заметно расширялся, и в «Метрополе» мы уже занимали два этажа, разделившись на отделы по языкам и странам. На двери нашей комнаты было написано: «Группы испанская и итальянская», за стеной сидели «французы». Этажом выше две комнаты занимала самая большая группа английских переводчиков, еще одну – гиды с «редкими» языками – японским, китайским. Здесь размещались и переводчики с языков стран социалистического содружества: Польши, Болгарии, Чехословакии, Румынии, Венгрии. Переводчиков в этой группе было немного, так как вполне обоснованно считалось, что с туристами из стран социалистического лагеря, где изучение русского языка стояло в программах почти всех учебных заведений, можно посылать экскурсоводов из городских турбюро. Так и делали, когда были большие заезды.

Гиды в офисе не засиживались. Работа могла начаться и в шесть утра, и в полночь, в зависимости от прилета рейса в один из двух московских аэропортов «Внуково» или «Шереметьевово-1». Здесь мы встречали иностранных туристов, ожидая иногда по нескольку часов запаздывающие чартеры. Потом, рассадив от двадцати пяти до тридцати пяти человек в автобус, направлялись в гостиницу. В летний сезон новеньких, недавно закупленных в Венгрии «Икарусов» не хватало, поэтому «Интурист» арендовал обычные городские автобусы с линии. Они были старые и грязные, дребезжащие и подпрыгивающие даже на к весне столичных улицах. Внутри был постоянный шум с трудом урчащего мотора, слышался лязг плохо закрепленных кассовых аппаратов, периодический стук катающегося по салону цинкового ведра о другую мелкую железяку – инструмента, засунутого под задние сиденья бережливой рукой сменщика (кстати, всегда в автобусных неполадках был виноват мифический сменщик). А иногда из-под тех же дальних сидений с тихой мощью выползало дуло запасного коленвала, готовое наехать на блестящую импортную обувь туриста. Где-нибудь, мешая проходу, стоял запасной аккумулятор. Эти автобусы не были снабжены микрофонами, поэтому приходилось одну и ту же фразу повторять раза три-четыре, двигаясь по рядам. «Добро пожаловать в Москву, столицу Советского Союза», – с чувством начинала я и с этим же глубоко патриотическим чувством осторожно, рискуя упасть и растянуться на полу, доходила от «головы» до «хвоста». На меня с доброжелательной улыбкой смотрели глаза, часто увлажненные сентиментальной слезой: многие люди годами мечтали побывать в Москве. И вот их мечта осуществилась.

Автобус тарахтел по ухабистому автобану в центр столицы, а по обеим сторонам дороги виднелись приземистые деревянные развалюхи, покосившиеся заборы, сваленный на обочине мусор – отходы жизнедеятельности подмосковных деревень. До эпохи застройки Подмосковья крутыми коттеджами с двухметровыми бетонными ограждениями было еще далеко.

Все экскурсии проводились по текстам, одинаковым на всех языках. Образцы разрабатывались специалистами методического отдела «Интуриста», а потом тексты проверялись, утверждались высшим руководством и направлялись в отдел гидов с подписями и печатями. Особо тщательно и объемно была составлена экскурсия по городу. Именно во время объезда по городу, помимо показа утвержденных объектов, надо было постоянно внедрять информацию о достижениях советского народа и партии в деле строительства коммунизма. Следовать методическим указаниям и устным инструкциям надо было сразу, с первого дня пребывания туристов и до последнего, когда в аэропорту провожали зарубежных гостей в путь, часто путь дальний, через океан.

В те годы испаноговорящие туристы прибывали в основном из Латинской Америки, ее небедных стран – Мексики, Колумбии, Венесуэлы, Аргентины. В Испании все еще правил Франко, дипотношений с нашей страной не было, действовал и личный запрет каудильо на поездки в СССР. Иногда испанцы окольными путями все-таки пробирались к нам, не столько для осмотра достопримечательностей, сколько с целью разыскать, а если повезет – встретиться с родственниками, когда-то спасенными от фашистских бомбежек во время Гражданской войны за Республику и вывезенными, часто еще в юном возрасте, в СССР.

В большом количестве приезжали кубинцы – герои сафры, победители уборки сахарного тростника. Это был особый случай, для чего у нас в отделе составлялся график очередности работы, поскольку выдержать такую группу более одного раза в месяц было довольно затруднительно. Но об этом я расскажу чуть позже.

Итак, автобус отъезжал от «Шереметьево», первого и единственного тогда терминала, – второй только достраивался – и начиналась работа. После личного представления я по списку знакомилась с членами группы, заодно проверяя, все ли приехали. О несовпадении списочного состава с фактическим надо было немедленно уведомить референта, чтобы снять (или добавить) бронирование номеров, посадочных мест в ресторане, входных билетов в музеи и театры и т. п. Затем следовало знакомство с программой пребывания. Программа и объекты посещений были всегда четко определены для каждой группы, завизированы сначала референтом, потом руководителем отдела и еще представителем службы безопасности, тоже сотрудником «Интуриста». Никакие изменения в программе не допускались. Свернуть с указанного маршрута при поездке в другой город категорически воспрещалось. В противном случае требовалось в письменном виде предъявить руководству веские причины для изменения маршрута или непредусмотренных в программе остановок, получить на это разрешение, завизированное подписью. Останавливаться на трассе допускалось только на бензоколонках – тогда убогих строений, естественно, без нынешних магазинчиков, кафешек и туалетов. Водители тоже, конечно, имели категорическое предписание не делать ни одной остановки, помимо предусмотренных в путевом листе.

Справедливости ради надо заметить, что аналогичное правило существовало и до сих пор существует в европейских странах – лидерах туристического бизнеса. Разница состояла в том, что такая установка в то относительно спокойное время в Европе не была связана с мерами госбезопасности. Делалось это в Италии, к примеру, исключительно по коммерческим соображениям: экономия топлива, эффективность использования транспорта, быстрота его оборачиваемости – все для бесперебойного управления миллионными туристическими потоками. Сейчас в связи с реально существующей угрозой терактов многие страны вводят или ввели наше советское требование к водителям туристических автобусов: не останавливаться без надобности на трассе следования к конкретному объекту.

2. Пикантные обязанности гида – переводчика

Обычно в программе стояли две экскурсии по три часа каждая. В наши обязанности кроме встреч-проводов в аэропорту и экскурсий входила необходимость присутствия на завтраках, обедах и ужинах, а также обязательное вечернее сопровождение группы в театр или цирк. Но и после этого мы не могли рвануть домой, легкомысленно оставив группу или даже одного-двух человек, если вдруг тому или тем вздумается пойти прогуляться ночью по Красной площади. Оставлять иностранца без присмотра возбранялось, поэтому часто приходилось возвращаться домой на такси, поскольку метро уже было закрыто.

Имелась и еще одна обязанность гида-переводчика. Она состояла в пресечении деятельности фарцовщиков, проституток, подозрительных типов антисоветской направленности, которые как бы намереваются передать через иностранных товарищей какие-нибудь заявления, статьи или, наоборот, получить от них запрещенные печатные материалы враждебного содержания. В случае появления подобных элементов мы должны были немедленно сообщить в отдел или обратиться за помощью прямо на улице – к ближайшему постовому, в гостинице – в службу охраны. Действительно, фарцовые ребята и «бабочки» крутились и мелькали настолько часто и долго вокруг иностранных групп, что откровенно мешали работать. Но мы, гиды, редко обращались в соответствующие органы за помощью, убедившись, что представители этих органов частенько сами были заинтересованы в деятельности как первых, так и вторых. Что касается выявления потенциальных антисоветских элементов, подозрительных попыток установления контактов с иностранцами, так на это мы вообще не обращали внимания, нередко сами предупреждали об опасности скрытой слежки. Ведь и мы были под колпаком, за нами тоже следили, в чем мы не раз убеждались сами или нас иногда предупреждали, например, официанты или дежурные по этажу.

Как бы ни был насыщен день, гидам надо было выкроить время и забежать в особую комнату, чтобы оставить в личном дневнике письменный отчет о проделанной работе. Каждому гиду выдавалась толстая тетрадь в клеенчатой черной обложке, которая хранилась в сейфе полковника Честнейшего. Его кабинет располагался на последнем этаже гостиницы «Метрополь». Фамилию пожилого добродушного полковника не пришлось выдумывать, беру ее в оригинале: такой гениальный парадокс мне не под силу. В обязанность гида входила ежедневная запись в дневнике того, о чем говорили туристы во время, до и после экскурсий.

Особое внимание мы должны были обращать на их отклики по поводу очередного многочасового выступления Хрущева, а потом Брежнева, других руководителей партии и правительства по тому или иному случаю. А таких случаев было множество и, стало быть, речей тоже. Они звучали по радио и занимали столбцы и страницы всех газет. Перед гидами ставилась задача найти подходящий момент и донести иностранным туристам основные тезисы партии, изложенные устно или письменно. На семинарах полковник настоятельно советовал прикладывать все силы, чтобы организовать с туристами обсуждение свежих партийных указаний, доходчиво объяснить им руководящие перспективы и светлые горизонты, только что открывшиеся перед всем многомиллионным советским народом. Приказ начальника, как известно, – закон для подчиненных. И мы в короткий перерыв между экскурсиями или после них мчались наверх в кабинет Честнейшего, получали личные дневники, выслушивая очередной раз наставление излагать как можно подробнее высказывания, отклики и впечатления иностранцев по поводу речи, произнесенной генсеком или членом Политбюро КПСС. Вот уж точно, миссия была практически невыполнимая, даже если кто-то из гидов по дурости или служебному рвению вздумал бы ее выполнить. Но ведение дневника входило в регламент нашей работы, отвертеться от этого не представлялось возможным. Сам товарищ Честнейший был уверен, что каждый иностранец из капиталистической страны суть потенциальный враг и приехал именно для того, чтобы потом, вернувшись к себе, оклеветать нашу страну. На летучках полковник неоднократно повторял, что мы, гиды, сражаемся на передовых рубежах конфронтации с классовым врагом. Наша главная задача как истинных патриотов – разъяснять представителям буржуазии из загнивающих капстран глубинный смысл политики нашей партии. Это как минимум, а максимум – распропагандировать иностранца, перевести его из разряда явных врагов хотя бы в нейтрального субъекта или даже сочувствующего (симпатизанта, говоря по-современному).

В дни длинных речей контроль за этим был особенно тщательным. Нам ничего другого не оставалось, как врать напропалую, выдумывая положительные высказывания своих подопечных о проницательной мудрости и дальновидности советских вождей. Иногда так совпадало, что мы гурьбой вваливались в кабинет к полковнику, и он, радостный, выдавал каждому тетрадь, хищно ожидая добычу. Куда он нес потом нашу белиберду, как ее обрабатывал – неизвестно. Украшал ли он свой отчет вышестоящим товарищам еще большими панегириками, якобы высказанными иностранцами о стране победившего социализма и о ее руководителях? Вполне вероятно наоборот – он делал выводы о наглой ухищренности представителей капиталистического мира, которые за красивой ложью скрывают свои захватнические намерения. А мы, естественно, просто придумывали отзывы наших туристов о речи генсека и, признаюсь, придумывали не всегда положительные.

Предугадывая желания подозрительного Честнейшего, а также для того, чтобы изложенная на бумаге информация казалась достоверней, мы вкрапляли ложки дегтя в общую бочку восхитительного меда, собранного на дискуссионных полях. Наш поклеп с цитатами якобы антисоветских высказываний какого-нибудь иностранного гражданина с выдуманной фамилией был невинен. А что тому сделается? Уедет и все. Зато мы имели уникальную возможность почти легально изложить свои собственные мысли по поводу нескончаемых успехов и достижений в народном хозяйстве, относительно «непрерывно растущего благосостояния советского народа», «всенародного осуждения диссидентов» и т. д. Реальное мнение туристов о трибунных речах так и оставалось чаще всего невыясненным.

Зато своими туристическими впечатлениями люди делились охотно. За редким исключением отзывы были замечательные. Об этом свидетельствовали и похвалы гидам, высказываемые после каждой проведенной экскурсии, слова благодарности, произнесенные за ужином накануне отъезда, слезы на глазах при прощании в аэропорту и многолетние письма и открытки, посланные на конкретное имя гида по единому адресу – Москва, «Интурист», гиду имярек: давать домашний адрес запрещалось по инструкции.

Запрещалось и принимать подарки от туристов – любые, даже мелкие недорогие сувениры, не говоря уже о меховых шапках, французских духах, косметике, транзисторных приемниках, янтарных бусах и т. д., купленных в наших валютных магазинах «Березка» и торжественно врученных гиду от имени всей группы накануне отъезда. Мы должны были немедленно сдать все дары какому-то типу (не помню ни имени его, ни лица), руководителю какого-то отдела. Нам объясняли, что вещи прямиком передаются в детские дома или продаются где-то, а деньги тоже идут сиротам. Это грело душу и примиряло с жесткой инструкцией. Но однажды началась проверка того отдела, куда как бы сдавались все «дары волхвов». И вот тут прошел слух, подтвержденный фактом увольнения руководителя того загадочного отдела по сбору подарков, что его городская квартира и дача были заполнены реквизированными сувенирами, так и не попавшими в сиротские дома.

В редкие свободные минуты гиды собирались в кафе гостиницы «Метрополь» на втором этаже, где в то время готовили лучший в Москве кофе. Замечу, что для меня, кофеманки, он все равно был недостаточно крепким, и я всегда просила двойную порцию. Знакомая барменша приветствовала меня, протягивая чашечку: «Явилась, держи, травись своей маленькой двойной». Мы пили кофе, курили, делились проблемами, рассказывали смешные случаи, в общем, сидели и болтали. Не помню, чтобы у нас были интриги, подсидки, склоки или что-нибудь подобное. У нас было своеобразное братство (жаль, что нет такого же лексического образования от слова «сестра», поскольку 90 % гидов были женского пола). Возраст штатных гидов-переводчиков колебался где-то от двадцати трех до тридцати пяти лет, были и мастодонты – за пятьдесят и даже старше, но они чаще всего выполняли роли референтов или методистов. Говорили, что в руководстве «Интуриста» задержались и те, которые начали работу еще в конце тридцатых годов, а во время войны работали переводчиками в тылу, штабах или непосредственно на фронте.

Любопытно, что перед официальным названием «Интуриста», единственной (кроме профсоюзного объединения «Спутник») советской туристической компании, стояли три загадочные буквы – ВАО. Аббревиатура обозначала «Всесоюзное акционерное общество». На момент образования в двадцатых годах, в нэповские времена, возможно, были какие-то акционеры, но в эпоху развитого социализма государство осталось монопольным владельцем, единственным держателем мифических акций. Кто бы мог подумать, что в постперестроечное время номинальная аббревиатура ВАО вновь обретет фактический смысл, а сотрудники получат возможность купить акции «Интуриста». Правда, мои бывшие коллеги, с которыми я поддерживала связь и после ухода из «Интуриста», со смехом рассказывали, что, имея на руках несколько акций, ни разу за много лет не получили никаких дивидендов. Но это, как говаривал старик Андерсен, совсем другая история. А я возвращаюсь к своей.

3. Извилистый путь к профессии

Попала я в «Интурист» случайно, но это была та самая, применяя философскую категорию, необходимая случайность. Дело в том, что, получив аттестат, несмотря на явные гуманитарные наклонности, поддалась на уговоры родителей («Стране нужны инженеры, дочь») и пошла учиться в технический вуз. Только после его окончания я поступила на вечернее отделение филфака МГУ. Позже защитила диссертацию на кафедре зарубежной литературы факультета журналистики, получила степень кандидата филологических наук, что не имело особого значения для моей основной работы в качестве переводчика в течение более сорока лет.

А началось это так. Я уныло-добросовестно после окончания института отрабатывала три обязательных года по специальности, согласно полученному диплому инженера. Окончательно убедившись, что это не мое, стала искать любую возможность сменить работу. И вот как-то в газете «Вечерняя Москва» мне попалось на глаза объявление, что в «Интуристе» открыт набор на курсы гидов-переводчиков. Требования: диплом о высшем образовании (любого вуза) и знание иностранного языка (любого). У меня было и то и другое. Здесь надо пояснить.

Дело в том, что на последнем курсе института мы узнали о распоряжении Министерства образования набрать в нескольких московских технических вузах специальные группы и быстренько, но результативно обучить их иностранным языкам. Напомню, что в те времена наши экономические связи с «третьими странами, стоящими на пути развития», как они назывались в печатных изданиях и речах, были весьма обширными. Советский Союз посылал своих специалистов в Египет, Алжир, Тунис, Мали, Индию, Анголу, Мозамбик, Афганистан, страны Латинской Америки (в первую очередь на Кубу) для сооружения плотин, электростанций, заводов, строительства дорог, мостов, аэродромов и т. д. Как стало позже известно, часто это была практически бескорыстная помощь, где политические и партийные интересы намного перевешивали коммерческий аспект договоров.

Для более эффективной работы наших спецов, скорейшего внедрения их в среду обитания, уменьшения проблем общения с местными коллегами, не в последнюю очередь и в целях сокращения расходов на переводчиков пришла в министерские головы замечательная мысль – снабдить знаниями иностранных языков советских инженеров. Отбирали в группы со всех факультетов очень тщательно, по анкетам, где ответ на определенные пункты (например, пресловутый пятый пункт о национальности) имел значение гораздо большее, чем явные или скрытые способности к языкам. Группы были небольшие (по 6–10 человек максимум). Набирали только лиц мужского пола, во всяком случае, в нашем институте. Я попала как исключение, по особой рекомендации заведующей кафедрой иностранных языков, поскольку всегда первой сдавала так называемые тысячи: зачеты по французскому (моему школьному) языку. Не знаю, существует ли эта система проверки знаний сейчас. В качестве зачетов нам надо было делать переводы статей из иностранных специализированных журналов объемом не менее одной тысячи знаков каждый раз. Так это действо и называлось – сдавать тысячи. Я делала эти переводы с удовольствием, легко и быстро, сдавала задолго до срока. Еще со школьных лет меня больше всего интересовало изучение иностранных языков, и самым любимым был урок французского языка.

В нашем институте по министерскому указу были созданы группы английского, французского, арабского и испанского языка – вот туда меня и зачислили. Это определило мою профессиональную и даже личную судьбу на десятилетия вперед, да и вообще на всю жизнь.

Всем студентам, зачисленным в спецгруппы, перенесли защиту дипломов на год. Мы закончили обучение в вузе позже остальных сокурсников, сдали госэкзамены по иностранному языку, получили соответствующее свидетельство. Но главное было не в этой справке, а в том, что мы действительно к концу обучения вполне прилично могли объясняться на испанском языке. Надо сказать, что почти все выпускники не только нашего, но и других московских инженерных вузов, окончив курсы иностранных языков, разъехались по странам и континентам, где успешно работали по своей специальности. Потом многие продолжили обучение в Академии Внешторга, выучили еще один язык и уже отправились на работу за рубеж в статусе главных инженеров, финансовых или генеральных директоров совместных предприятий, торговых представителей, а то и консулов.

Как и все в моей группе, я на всю жизнь останусь благодарна нашим педагогам – Зинаиде Львовской и Аиде Сафьян. Молодые выпускницы иняза, они взялись за дело с потрясающим энтузиазмом, вдохновением и упорством. Наверное, им удалось активировать у технарей правые гуманитарные полушария, вскрыть невостребованные до той поры творческие резервы, заставить работать воображение, интуицию, внушить уверенность в собственные силы. Многие из нас, я в том числе, привыкшие к сугубо формальному, обезличенному общению в учебных заведениях, вдруг встретили Учителя! Нас покоряла эрудированность педагогов, завораживала и увлекала за собой влюбленность в испанский язык, в самый процесс обучения. Испанский язык преподносился в контексте всей культуры и истории испаноговорящих стран как важнейшая составляющая национального характера, ментальности, привычек и традиций народа. Учебников фактически не было, и в качестве учебных пособий нам предлагали произведения латиноамериканских или испанских прозаиков и поэтов, классиков, статьи и стихи Хосе Марти, пламенные речи Фиделя Кастро и Че Гевара. Диалоги мы разыгрывали не только и не столько по набившим оскомину топикам: знакомство, магазин, поликлиника, гостиница. С самого начала мы пытались, пусть коряво, но с большим энтузиазмом, обсуждать прочитанное, спорить, не опасаясь, что нас тут же прервут и начнут исправлять ошибки. Мы высказывали свое мнение по проблемам, которые нас реально интересовали. Нам давали задания написать реферат по любой теме, которая была интересна конкретно для каждого.

В книжных магазинах не имелось ничего на испанском языке, и мы шли в библиотеку иностранных языков – знаменитую «Разинку». Она располагалась тогда в самом центре, на улице Разина, в двух шагах от Красной площади (рядом со строящейся на тот момент гостиницей «Россия»). Я и до сих пор помню свои рефераты: о знаменитой аргентинской поэме «Мартин Фьерро», о красоте порта Вальпараисо в Чили, о мифах и легендах майя, о творчестве поэтов – лауреатов Нобелевских премий Николаса Гильена и Габриелы Мистраль.

Конечно, больше всего нас интересовала Куба, впрочем, как многих тогда, совершенно далеких от изучения испанского языка. «Куба – любовь моя», песня на слова Евтушенко, чуть ли не ежедневно звучала по радио. Мы изучили весь победный путь «барбудос», мы восхищались их мужеством, они стали нашими кумирами. На уроках мы читали газету «Гранма» – она уже стала продаваться в киосках, а вскоре появились и первые кубинские издания художественной литературы латиноамериканских авторов. Нам не надоедало говорить и спорить, нам никогда не было скучно. Высокая мотивация, интерес, молодой задор, юмор, непринужденность, дружеская атмосфера, искреннее отношение педагогов к нам обеспечивали успешное и интенсивное продвижение нашей речевой деятельности. Разговорились в конце концов все, даже природные молчуны. Иностранный язык для нас становился прежде всего средством межличностного общения, а не формальным набором грамматических конструкций.

Забегая вперед, скажу, что такой подход к освоению иностранного языка стал у меня концептуальным как при изучении других языков, так и в моей работе преподавателем. В последнем случае я всегда старалась применить метод личностного, строго индивидуального подхода к каждому ученику (речь идет не о репетиторстве, но о групповом обучении), отрабатывая модели общения в ситуациях, максимально приближенных к реальным. Именно это и давало результаты, приносило не только эффект, но главное – эффективность.

В середине семидесятых судьба дала мне потрясающий шанс освоить методику профессора, академика Галины Александровны Китайгородской, в основу которой как раз и был положен принцип личностного подхода к ученику, направленность учебного процесса на раскрытие его резервных творческих способностей. Я уже была готова к восприятию этого метода и до настоящего времени остаюсь адептом Школы Китайгородской. К проблеме изучения иностранных языков, теории и практике, к разнообразию и различиям существующих методик и учебников, к интересной и сложной проблеме полиглоссии (знание многих языков) я еще вернусь. Позже, а пока продолжу сказание про начало моего пути толмача.

4. Студенческое братстство и клуб ча-ча-ча

Итак, набранные из разных факультетов, мало или совсем не знакомые прежде люди уже через неделю-другую стали друзьями. Мы общались не только во время уроков, ежедневно по пять-шесть академических часов, но и после. Мы часто собирались на чаепития у наших педагогов, засиживались за полночь, ездили на дачные шашлыки, ходили в походы. А традиция собираться 9 мая и вместе отмечать священную минуту молчания продолжалась долго и после окончания института, когда некоторые ребята приходили уже со своими женами. Мы ходили на Красную площадь и вместе с многотысячной ликующей толпой приветствовали и Фиделя Кастро, и Че Гевару, рядом с которыми стоял наш первый космонавт Юрий Гагарин.

Ребята из моей группы, которые жили в общежитии, где расселили и латиноамериканских студентов, организовали клуб «Ча-ча-ча». Там, современно выражаясь, мы тусовались и оттягивались до утра, танцуя сальсу и мамбо, пели уже разученные мексиканские или кубинские песенки, чаще всего хором орали «Гуантанамера, гуахира гуантанамера» – неофициальный гимн Кубы, написанный на стихи Хосе Марти. И, конечно, мы говорили и говорили на смеси русского и испанского, расширяя свою лексику, повышая скорость устной речи, разрывая легко, как лесную паутинку, пресловутый психологический барьер общения на иностранном языке. Нашими собеседниками были парни и девушки из Перу, Уругвая, Эквадора, Кубы, других стран Латинской Америки. Все они считали себя революционерами, состояли в национальных компартиях (других тогда просто не принимали ни в советские вузы, ни в высшие комсомольскую или партийную школы – ВКШ и ВПШ соответственно). Но они же, молодые ребята и девчонки, умели танцевать, петь, многие – играть на гитаре, отбивать ритмы на маленьких барабанах или маракасах. Нам всем было весело и интересно. Общение шло легко и просто. Днем мы учили испанский, а они – русский.

Дело в том, что в нашем институте наряду с кафедрой иностранных языков была организована и кафедра русского языка как филиал кафедры Университета Патриса Лумумбы (сейчас РУДН – Университет дружбы народов). Пройдя годовой или более курс обучения русскому языку, иностранные студенты поступали в различные высшие учебные заведения Москвы, других городов, а потом, если позволяла политическая обстановка в их странах, возвращались к себе или оставались в Союзе, часто по причине женитьбы на русских девушках.

Всей группой мы стали членами Общества дружбы со странами Латинской Америки и не пропускали ни одного интересного мероприятия, проходившего в знаменитом Доме дружбы с зарубежными странами на Воздвиженке (сейчас – Дом приемов правительства РФ). Сколько вечеров мы провели в этом прекрасном особняке, слушая лекции и выступления часто на испанском языке без перевода о политике и экономике, истории, литературе, народных традициях той или иной страны Латинской Америки. В Москву приезжали писатели и поэты, политические деятели, партийные лидеры, как действующие, так и бывшие, вынужденные покинуть свою страну после очередного военного переворота: в то время Латинская Америка называлась журналистами «пылающим континентом». Сколько было выпито кофе и выкурено сигарет за спорами в кафе полуподвальчика Дома дружбы! Мы продымили старинный особняк Арсения Морозова сверху донизу. Здесь же, в 1964 году, мы присутствовали на учредительном собрании Общества советско-кубинской дружбы, которое открывал Че Гевара.

Летом Дом дружбы организовывал выездной молодежный лагерь для иностранных студентов. Несколько путевок предоставлялось советским активистам различных Обществ дружбы. Как-то меня тоже пригласили. Я с радостью поехала в Абхазию, в живописное местечко Эшеры. Лагерь назывался «Летняя латиноамериканская школа», но приехали туда и «революционеры» из стран Северной Африки – Египта, Алжира, Туниса, Эфиопии, Сомали. Наши латины по примеру московского клуба «Ча-ча-ча» сотворили и там нечто подобное с тем же названием. Заведение пользовалось бешеным успехом. И если днем все сидели паиньками под тенью субтропических деревьев, внимательно слушали и записывали тезисы лекций очередного важного профессора, приехавшего из Москвы или Ленинграда, то с позднего вечера до утра лагерь гудел, звенел, пел и плясал: работал клуб «Ча-ча-ча». Устраивались праздники, карнавалы, спортивные матчи.

Запомнилась футбольная встреча между командами ребят из Латинской Америки и африканцами. Азарт у игроков, будущих инженеров – механиков и строителей, агрономов, учителей и врачей был невероятный. Голкипером у африканцев, по-моему, стоял внук эфиопского императора (или короля?). По полю среди других бегали «просоветские» вожди африканских племен, арабы, бывшие повстанцы, активисты борьбы за независимость, участники освободительных движений. Неумело, но напористо, агрессивно играл сомалиец, троцкист по убеждениям. Как мне позже рассказывали, вернувшись на родину, он организовал некий молодежный отряд для борьбы с богатыми буржуинами, сначала на суше, потом на море, где экстремальная группа занялась пиратскими набегами. Удачно пасовал или сам забивал гол Педро, сын тогдашнего председателя компартии одной из стран Южной Америки, а на трибуне за него болела сестра Исабель. Увлеченность игрой позволяла забыть политические разногласия, оставить на время беспокойство за судьбу своей страны, где правила военная хунта или жесткая диктатура и где по возвращению из СССР многим грозила тюрьма. У меня до сих пор лежит где-то большой пакет с профессиональными фотографиями, сделанными тогда и на футболе, и на лекциях, и на ночных дискотеках.

Однажды, много лет спустя, в Швеции, в пригородной электричке я встретила участника того матча, Мигеля из Панамы, с которым я была знакома еще и до летнего лагеря, в Москве. Он учился на медицинском факультете. Я помогала ему какое-то время в усвоении русского языка. Он и другие ребята из нашей клубной компании бывали и у меня дома в гостях. Но мы не виделись уйму лет. И вот, еду в Стокгольм в офис «Аэрофлота» на работу. Лениво смотрю по сторонам и вдруг замираю: среди бледных скандинавских лиц вижу смуглого черноволосого парня. Стараюсь рассмотреть его. Благородный характерный профиль, похожий на индейского вождя-касика, кажется мне знакомым. Мигель?! Но я все еще не верю. Случай один на миллион. Встретиться через столько лет, в одно и то же время, в чужом и для него и для меня городе, в одной электричке, в одном вагоне, на соседней скамейке.

Поезд приближается к конечной станции, сейчас мы разбежимся, и меня будет грызть досада и любопытство. Что я делаю? Встаю и как бы случайно задеваю его книгу, которую он держит на коленях, а сам дремлет. Книга падает, и на обложке я вижу название «Педиатрия. Раздел ранней диагностики послеродовых заболеваний» – на чистом русском языке, что называется. Я ему на этом же языке и говорю: «Привет, извини, Мигель». Он поднимает книгу и смотрит на меня. Не буду описывать его ошарашенный взгляд, радость узнавания, радость встречи. До конца пути и после, на вокзале, мы говорили, перебивая друг друга вопросами, переходя с русского на испанский и наоборот.

Я в двух словах рассказала, что нахожусь здесь с мужем – работником совместной шведско-советской фирмы, сама работаю в представительстве «Аэрофлота», нередко и переводчиком, когда приезжают наши делегации. Да, язык выучила на курсах при Стокгольмском университете. Мигель сказал, что он тоже ходит на городские курсы, но признался, что шведский дается ему с трудом, а без знания языка не устроиться на работу по специальности. Он пока не может вернуться к себе: обстановка в стране неблагоприятная. В Швеции он получил статус политического беженца, ему дали муниципальное жилье и неплохое социальное пособие. Латиноамериканцев здесь сейчас много: из Чили, Аргентины, Парагвая, Боливии, Никарагуа и даже из обычно спокойного Уругвая. В этих странах тоже то госпереворот, то революционные вспышки оппозиции, жесткое подавление, аресты, пытки, ссылки. С советской визой в паспорте и дипломом московского учебного заведения лучше пока не появляться. В разговоре мы перескакивали с одной темы на другую, каждый вспоминал какие-то особенно запомнившиеся ему моменты нашей тогдашней беззаботной жизни.

Мигель напомнил мне один случай. Как-то он с друзьями, постоянными членами клуба «Ча-ча-ча», внушительным составом приехали ко мне в гости домой в Черемушки. Раздвинули стол, приставили еще один – кухонный, но все равно мест едва хватило. Как всегда, много говорили, смеялись, пели, спорили. И вот, когда пришло время пить чай, моя мама подогрела воду в электрическом самоваре, принесла и поставила его на консоль раздвижного стола, где сидел мой брат, недавно вернувшийся из Байконура с космического полигона. В силу своей службы на космодроме «Байконур», имея так называемый допуск к секретным делам (о которых в нужное время сообщали все газеты и радиостанции), он не имел права встречаться с иностранцами. А тут приехал к сестре и увидел их, иностранцев, живьем.

Увлеченный разговором, он облокотился двумя нехилыми руками о конец стола, и самовар, поднятый, как на трамплине, перевернулся. Кипяток вылился брату на грудь, руки и колени. Без оханья и стенаний, наверняка испытывая жуткую боль, он криво улыбнулся, медленно стянул рубашку и хрипло вопросил парня-рассказчика: «Что замолчал? Что дальше? Чем там дело кончилось?» Но все разом замолкли, застыли, глядя, как вслед за тканью рубашки сползает тонкими полосками красная сморщенная кожа человека. Вызвали скорую, брата увезли в больницу в ожоговое отделение. Гости остались сидеть притихшие, подавленные случившимся. И тогда именно Мигель, это я вспомнила, нарушив тягостное молчание, сказал, что теперь понимает, почему русские выиграли войну. Остальные, отойдя от ступора, тоже принялись выражать восхищение мужеством советского человека, а Исабель со слезами на глазах призывала немедленно всем ехать в больницу…

С Мигелем простились там же, на стокгольмском вокзале: каждый спешил по своим делам. Намечали, конечно, встретиться, посидеть в кафешке, поговорить спокойно и подробно о житье-бытье, но не случилось…

5. В переводчики пойду, пусть меня научат

Однако вернусь к началу, то есть к тому, что однажды я увидела объявление в газете о наборе в «Интурист» на курсы гидов-переводчиков. Я представила документы, сдала тест по испанскому языку и меня включили в группу, где кроме двоих «испанцев» был один «финн», одна «японка» и два «итальянца». Для всех лекции велись на русском зыке, а на семинарах мы уже разделялись по языкам. На курсах, кроме довольно серьезного изучения основных музеев Москвы, включая Кремлевские, в программу, конечно, входило изучение основ марксизма-ленинизма, несмотря на уже пройденный обязательный объемный курс по этой «науке» в высшем учебном заведении каждого из претендентов.

После цикла лекций в том или ином музее надо было сдать зачет или экзамен на иностранном языке. Оценивались степень владения языком, быстрота речи, объем активной лексики, ну и конечно, знание жизни и творчества русских (в Третьяковской галерее) или иностранных (в Пушкинском музее) художников, подробное описание конкретной картины по указанию экзаменатора. В соборах, включенных в программу посещений для иностранцев, надо было уметь рассказать о фресках, иконостасе, о традициях разных иконописных школ на Руси, особенностях православных канонов и т. п. Научные сотрудники того или иного музея, искусствоведы, выслушивающие наши ответы, были очень придирчивы, нетерпимы к ошибкам в датах или фактах.

После изложения на русском мы должны были повторить рассказ на иностранном языке. Экзаменатора со знанием финского языка на тот момент не нашлось. В этой роли был наш куратор, опытный гид-переводчик испанской группы. Наш сокурсник бодро, без пауз и заминок рассказывал на финском языке про непростого художника Врубеля. Мы с завистью слушали бойкую речь, за которую наш будущий коллега получил пятерку от испанского переводчика. Потом горячий финский парень со смехом признался нам, что он просто без остановки спрягал длиннющие финские глаголы.

Мы изучили музеи Кремля, Красную площадь, Третьяковскую галерею, музей Пушкина, музеи-соборы Загорского монастыря (теперь Троицко-Сергиевской лавры), соборы Владимира и Суздаля. Главное – мы выучили назубок содержание экскурсии по Москве с заездом в Новодевичий монастырь, на Ленинские (Воробьевы) горы, на ВДНХ, другие туристические объекты, включенные как обязательные в методические пособия. По окончанию курсов каждому выдали сертификат, удостоверяющий звание гида-переводчика, и приняли в штат сотрудников Интуриста с соответствующей записью в трудовой книжке. Определили месячный оклад: 70 рублей тем, кто все экзамены сдал на «отлично», остальным – по 65 рублей на нос.

Раз в год все интуристовские сотрудники имели право на покупку с большой скидкой красивой импортной одежды в знаменитой секции № 200 ГУМа: один костюм или платье и одну пару обуви. Вероятно, перед принятием такого решения где-то в высших инстанциях со всей большевистской прямотой признали, как минимум, три очевидных факта присутствия определенного отсутствия. Первый – на советском рынке присутствует дефицит вообще и отсутствуют качественные товары в частности. Второй – у гидов с рабочим графиком в 12–14 часов отсутствует время на поиски дефицита. Третий – при существующих зарплатах отсутствует возможность приобрести качественный товар. Решающий фактор: для выхода к капиталистам с агитацией за советскую власть надо быть модно и добротно одетыми. В итоге мы, интуристовские толмачи, были некоторым образом приобщены к партийно-чиновничьей элите, прикреплены к той закрытой секции – месту, где социальные контрасты смягчались в свете скромного обаяния советской буржуазии. Но вещи там действительно были классные, в основном из Великобритании, особенно ценились костюмы и платья из очень модного тогда джерси. А кожаные английские лодочки на шпильке я донашивала еще годы спустя после ухода из гидов.

В те времена, о которых я рассказываю – впрочем, и потом, вплоть до перестройки – по всем учреждениям, на всех производственных предприятиях регулярно устраивались политинформации. На них подробно обсуждали речи генсеков, последние директивы партии и тому подобное. Мы, гиды-переводчики, «авангард борьбы с капиталистической пропагандой», как нас называли руководители «Интуриста» с высокой трибуны общего собрания, в обязательном порядке кроме выслушивания политинформации от старших товарищей-коммунистов должны были сами делать солидные доклады по страноведению. И это уже было намного интересней, во всяком случае, мне.

В свободные дни я снова, как в студенческие времена, забиралась в Библиотеку иностранных языков и перекапывала все, что могла найти по выбранной стране (а их, испаноговорящих стран в Латинской Америке, как известно, более двадцати). Иногда мне удавалось выудить из загашников такие материалы, которые давно и, казалось, навсегда, были объявлены секретными, но здесь остались неизъятыми из фонда, то ли по причине лености проверяющих, то ли по причине незнания языка. Не единожды случалось и так, что выбранные темы докладов и даже уже написанные не рекомендовались к публичному прослушиванию ввиду неактуальности – такое было объяснение.

К примеру, меня заинтересовали легендарные, в определенном смысле, личности экс-президента Аргентины Перона и его жены Эвиты, тоже ставшей президентом страны и любимицей народа. Я собирала материал, приготовила статью-эссе. Меня остановили: перонизм и все, что с ним связано, оказывается, был у нас давно осужден и заклеймен, выработано общее мнение на все времена, и тема была закрыта. А хотелось знать больше о странах, из которых приезжали туристы. Нередко с ними приходилось проводить время дольше и встречаться чаще, чем с собственной семьей.

Да, были такие длительные туры по столицам СССР. Тогда неделю за неделей надо было решать множество объективных проблем, относящихся к нашему советскому сервису – скорее, к отсутствию оного. Были и субъективные проблемы, которые неизбежно возникают в группах людей мало знакомых, разных по возрастному и образовательному цензу, общественному статусу, разных национальностей (разных стран Латинской Америки), но в силу обстоятельств связанных необходимостью сутками находиться вместе.

И здесь становится особенно важным личное умение гида-переводчика создать благоприятную атмосферу для объединения разрозненных индивидуумов в некое гармоничное мини сообщество. Гиду приходится быть и сценаристом, и режиссером, и актером, чтобы добиться этого. Необходимо было пытаться избежать отторжения, как самого себя, так и кого-либо другого из «стаи». Если это удавалось, то поездка превращалась в интересное приключение, а уж если нет, то жалобы, истерики, обиды, постоянное недовольство и прочее отравляло тебе жизнь не только на этот месяц, но и могло вызвать далеко идущие последствия. Руководитель группы, представитель нашего контрагента, к примеру, мог не полениться и написать «телегу» в референтуру «Интуриста» о возмутительном поведении гида, его непрофессионализме, равнодушии к людям и тому подобное. Такой официальный отзыв о работе означал неприятный разговор «на ковре» в кабинете высокого начальства, а иногда грозил увольнением. Бывали такие случаи. Но зато когда тебе удавалось, штампярно выражаясь, завоевать доверие масс тем, что ты честно стремишься сделать все возможное, чтобы устранить конфликты и решить проблемы, то эти массы откликаются тебе самой искренней дружбой. И потом проходят годы, а на твое имя в «Интурист» все еще идут и идут письма от людей, лиц и имен которых часто уже и не помнишь.

6. Польза первого «блина комом»

После окончания курсов, едва я успела провести две обычные туристические группы с недельным пребыванием в Москве, как меня послали в командировку в Ленинград для работы на Международном конгрессе социальной защиты. Обычно на такие мероприятия направляют переводчиков с опытом. По-видимому, все опытные были уже заняты на тот момент, поэтому в состав дежурных переводчиков включили меня. Мы должны были в любой момент помогать общаться иностранным и советским коллегам. Нас рассадили в холле зала заседаний за столиками для переводчиков, где имелись соответствующие надписи: испанский, французский, английский и т. д. В перерывах заседаний сюда могли обратиться участники конгресса или журналисты с просьбой организовать встречу, перевести беседу, объяснить иностранцу какие-то бытовые вещи и т. д. И там со мной случилась небольшая анекдотическая история – лингвистический казус, который послужил мне практическим примером выражения «ложный друг переводчика». На ошибках учатся, так накапливается опыт. Мы с коллегами никогда не боялись вместе посмеяться над своими ляпами в переводе, именно потому, что становились профессионалами.

Так вот, подходит к моему столику небольшая группа участников конгресса из Латинской Америки, просят пригласить для беседы господина Иванова (фамилия условная). Я его нахожу. Беседа начинается. Иностранцев интересует, как проходит прием на работу реабилитированных: помогают ли им в трудоустройстве, какая организация делает это, какое значение имеют профсоюзы и служба безопасности? Вопросы следуют один за другим, и постоянно слышится термин «реабилитированные», да еще рядом со службой безопасности. Я, дитя своего века и своей страны, понимаю первое только в смысле «человек, вернувшийся из лагерей», а второе – как КГБ. В то время тема реабилитации осужденных по политическим статьям оставалась в нашем обществе еще довольно актуальной. Я перевожу. Товарищ Иванов, тоже дитя времени, напряженно молчит, напуганный вопросами, в которых ему явно чувствуется провокация. Кажется, он вместе со мной напрочь забывает, что Конгресс посвящен социальной защите трудящихся, не в последнюю очередь защите от несчастных случаев на производстве и восстановлению (то бишь, реабилитации) рабочего человека. Товарищ Иванов начинает говорить о разоблачении культа личности, о руководящей и направляющей роли партии во всенародном деле строительства социализма и далее в том же духе. Конгрессмены, окружив его кольцом, вежливо выслушивают всю тираду, а потом снова просят меня перевести заданные вопросы.

И тут я, наконец, дурья башка, включаю мозги и интуицию, врубаюсь в контекст и понимаю, о чем, собственно, идет речь: о трудоустройстве инвалидов, получивших травмы на производстве. Иванов облегченно вздыхает, потом, открыв клюв, распустив перья и закатив глаза, без запинки шпарит давние заготовки. Рассказывает о надежной системе охраны труда во всех отраслях народного хозяйства, контроле безопасности на рабочих местах, восстановлении трудоспособности после производственных травм, выплате пособий в случае получения инвалидности, профилактических мероприятиях – внедрении производственной зарядки, развитии спортивных профсоюзных клубов, обязательной всеобщей диспансеризации, наличии многочисленных профсоюзных здравниц и так далее. Конгрессмены уходят вполне удовлетворенные. Мы с товарищем Ивановым тоже. На прощание он дружески хлопает меня по плечу и заговорщически подмигивает, как подельнику, с которым только что провел удачную аферу. Но по большому счету он рассказывал о том, что действительно было в то время на всем огромном пространстве Советского Союза – государстве рабочих и крестьян.

Для меня первая работа в качестве переводчика, а не гидаэкскурсовода, была очень полезна. Я на практике осознала основной принцип перевода диалога: внимательно выслушать собеседника, не отвлекаться от контекста и переводить только когда есть уверенность, что понимаешь смысл высказывания, а не отдельных слов. Кстати, этот принцип не относится исключительно к профессии переводчика. Он целиком применим к практике общения на родном языке. Но в этом случае, к сожалению, приходится слишком часто наблюдать, начиная с простого бытового уровня и до уровня парламентских дебатов, различных телевизионных ток-шоу и пр., как непонимание вопроса (намеренное или неосознанное) приводит к разногласиям, спорам и вязкой бессмысленной полемике сторон. Оппоненты говорят, не слушая друг друга, грубо перебивая, а более хамоватый громко перекрикивает этот «ток». Нас не приучают слушать (несовершенный вид глагола) собеседника, чтобы услышать (совершенный вид) то, ради чего тот начал, научно выражаясь, свою речевую деятельность.

7. Простые советы бывалого

Когда у меня спрашивают, как научиться говорить на иностранном языке, я советую всегда одно и то же: сначала надо научиться слушать и стараться услышать. Это же я внушала своим ученикам, когда приходилось работать преподавателем. Обязательно с полным вниманием надо слушать вопрос, поняв который не трудно будет сформулировать ответ. При недостатке лексики можно удовлетвориться простыми «да» или «нет», а дальше употребить тот же глагол, что и в вопросе: делать, есть, пить, читать и т. д. Собственно, таким же образом ребенок лет до двух учится своему родному языку. Он внимательно слушает вопрос, понимает и отвечает «да» или «нет» вполне убедительно, даже и не вербально, а движением, жестом, взмахом головешки, мимикой, улыбкой, смехом или откровенным ревом. Потом в один прекрасный день взрослым придется удивиться, как их ребенок, до того произносящий лишь подражательные «гав-гав» и «мяу-мяу», вдруг выдает целую фразу, точно скопированную от папы, мамы, бабушки или няни. А это не вдруг. Это два года слушания родной речи, это обитание в среде языка, усвоенные на слух модели общения. Прерогатива слушанья над говореньем была открыта много веков назад древними философами. Недавно я напала на одно мудрое изречение Плутарха: «Научись слушать, и ты извлечешь пользу даже у тех, кто говорит плохо. Природа дала два уха и один язык».

Безусловно, самым эффективным способом изучения иностранного языка оказывается погружение в среду этого языка. Но поехать в страну изучаемого языка не всегда и не для всех доступно. На занятиях в аудитории погружение сделать трудно, но возможно. Надо попытаться, пусть искусственно, но непременно искусно создать для этого условия. Эффект погружения оправдает усилия и приведет к эффективности.

Мне повезло со шведским языком. Я изучала его в Швеции; он звучал целыми днями по радио и телевидению, я слышала разговор соседок по дому, попутчиков в транспорте, покупателей в магазинах и посетителей в кафе – язык звучал везде и повсюду. Вдобавок я привыкала к зрительному восприятию, к письменной шведской речи, не упускала случая пытаться прочесть и понять вывески и названия магазинов, мастерских и прачечных, школ и других учреждений. Открывая почтовый ящик, я доставала рекламные листки, объявления, уведомления и тоже старалась определить, о чем они, к чему относятся. Кроме того, вечерами я смотрела кассеты с запрещенными у нас американскими фильмами, взятыми напрокат в видеосалоне. В то время в Швеции иностранные фильмы не дублировались, а шли с титрами. Я наловчилась быстро прочитывать текст внизу кадра, а потом так же быстро находить перевод какого-нибудь ключевого слова в раскрытом на коленях словаре. Все эти самостоятельные занятия были мощным дополнением к урокам на курсах при Стокгольмском университете, куда я записалась в первый же месяц моего пребывания в стране.

Одним словом, при таком полном вовлечении в язык, имея сильнейший интерес и мотивацию, прогресс освоения шведского языка шел колоссальными темпами. Через три месяца я уже работала в нашем представительстве «Аэрофлота» в информационной службе (на телефоне). Странно, но говорят, что кроме Александры Коллонтай, первого посла Страны Советов в Швеции в двадцатые годы прошлого века, в дальнейшем ни одного нашего дипработника высокого ранга со знанием шведского языка не появлялось. А ведь давно для всех иностранцев обучение шведскому языку не требует денег, оно бесплатно. Расходы на популяризацию языка и культуры Швеции идут из королевской казны.

Прогресс в разговорном испанском языке и без выезда в Испанию у меня тоже стал очевидным, как только я с головой погрузилась в работу гида-переводчика, а группы туристов пошли одна за другой. С каждым днем, с каждой группой, с каждым индивидуальным туристом набирался опыт общения, опыт профессиональный, опыт жизненный тоже. Уровень владения устной речью, владения языком рос стремительно, причем языком живым, настоящим, современным, пополняя запас того, что мы изучали по текстам классиков, учебникам и словарям, часто составленным бог весть когда.

Это сейчас магазины, библиотеки и Интернет завалены предложениями учебников и учебных пособий, электронными средствами обучения, рекламой скоростных методов обучения, типа пресловутого двадцать пятого кадра (не верю!), а также словарями толковыми, синонимическими, фразеологическими, тематическими. Я уж не говорю о том, что сейчас, при наличии финансовых средств, иногда не слишком крутых, есть возможность поехать в страну языка. А в то время, о котором я пишу, ничего такого не было. Страны Латинской Америки и города Испании были для меня, да и для большинства моих коллег, лишь экзотическими, волнующими воображение названиями на географической карте мира.

Тем приятнее было получать комплименты от иностранцев, носителей языка, по поводу твоих знаний. Выяснив, что гид никогда не был в испаноязычной стране, они еще больше удивлялись правильности произношения и солидному лексическому набору. В самом деле, тогда гиды «Интуриста» (и то далеко не все) редко выезжали за рубеж в качестве переводчиков, сопровождающих немногочисленные группы советских туристов, профсоюзные делегации или артистов цирка в гастрольных турне. Срок таких поездок обычно был коротким, не больше недели-двух. Ни о какой стажировке, повышении квалификации языка за пределами Союза вообще речи не шло.

Пожалуй, на этом и закончу небольшое отступление от основного повествования, которое, впрочем, и дальше будет выстраиваться без строгого хронологического или логического порядка. Оно следует определенной цепочке ассоциативной памяти, а звенья этой цепочки не всегда скрепляются точными датами. Память своевольна, непредсказуема. Какую-то мелочь может хранить всю жизнь, неизвестно зачем и почему, а события, казалось бы, намного более значительные, возьмет да задвинет в дальние уголки. Но оттуда я тоже постараюсь вытряхнуть какие-нибудь интересные истории.

8. Туристы из латинской америки. Аргентинцы

С первого же сезона в Интуристе меня, как салагу, стали направлять работать с аргентинскими группами, которые у наших «стариков» не были в фаворе. Большинство моих опытных коллег считали аргентинцев не в меру капризными, чересчур требовательными: они, мол, пересмешники, перебивают рассказ гида, во время экскурсии задают много двусмысленных вопросов, никогда не приходят в назначенное время, ломая график поездок. Ну, что касается пунктуальности, то, ясное дело, это не самая сильная сторона аргентинцев, да не только их. Если вам приходилось вести дела с латиноамериканцами, наверняка вы запомнили слово «маньяна» – завтра, которое произносится с доброй улыбкой в ответ на ваше суетное предложение или просьбу срочно сделать что-то именно сегодня, сейчас. Но что правда, то правда: у аргентинцев, в самом деле, амбиций гораздо больше, чем у соседей по континенту.

Возможно, для того имеются некоторые основания. В Аргентине свыше 85 % населения – выходцы из Европы, люди образованные, начитанные. Обладая мощными природными ресурсами и традиционно развитым сельским хозяйством, Аргентина всегда жила лучше, чем большинство других стран Латинской Америки. В годы Второй мировой войны Аргентина снабжала зерном и мясом обе воюющие стороны и вполне себе приумножила благосостояние. Примечательно, что в каждой группе туристов всегда находился человек, и не один, который с неизменной гордостью не забывал сказать, что радио Аргентины первое на всем Американском континенте сообщило о капитуляции Германии.

По взаимной договоренности между «Интуристом» и аргентинскими фирмами питание у их соотечественников было усиленное и дороже по смете, что логично. Всем европейским и латиноамериканским туристам мясные блюда подавались один раз в день, а аргентинцам мясо готовили и на обед, и на ужин. Делалось это как раз потому, что в Аргентине мясо – один из самых доступных продуктов.

Аргентинцы очень гордятся не только своим отличным мясом, но и футболом, кожаными изделиями и, конечно, аргентинским танго. Родившись в бедных портовых кварталах Буэнос-Айреса, танец быстро стал перемещаться в салоны буржуазии, выходить на улицы и площади, а потом и вовсе в один момент предстал неким символом демократии. С некоторых пор установлен и международный праздник аргентинского танго. Не менее символическое значение приобрела спустя почти полвека после написания поэма Хосе Эрнандеса «Мартин Фьерро». Так зовут героя поэмы, простого пастуха, гаучо аргентинской пампы, от лица которого и ведется рассказ. Аргентинский ковбой куда круче техасского: он виртуозно владеет лассо и ножом, прекрасный наездник, а еще он певец, пайадор, всегда готовый придумать и исполнить новую песенку, достав из-за спины свою верную спутницу-гитару. Южноамериканская поэма Эрнандеса о бедном гаучо не менее знаменита, чем североамериканская «Песнь о Гайавате» Лонгфелло и тоже переведена на десятки языков мира.

Когда-то брендом национальной культуры Аргентины считалось кино. Фильмы этой страны пользовались неизменным и заслуженным успехом во многих странах, включая нашу, где обожали актрису и певицу Лолиту Торес. Спустя годы аргентинский кинематограф уступил свою славу телесериалам, которые тоже нашли тысячи поклонников по всему миру. Совершенно особой гордостью аргентинцев с шестидесятых годов стал их соотечественник Че Гевара. Для тех, кто не знает: приставка «че» при обращении к лицам мужского пола, приятелю, другу – чисто аргентинская традиция. Но в случае с пламенным революционером приставка навечно вошла в состав имени.

Приезжали аргентинские группы обычно недели на три, а то и на месяц, чтобы успеть посетить не только Москву и Ленинград, но и другие столицы республик Советского Союза. Конечно, я тоже замечала не всегда комфортный характер аргентинцев, но они меня сразу покорили своим чувством юмора – то, что я ценю в общении больше всего. Это верный признак отсутствия тупости, а значит можно найти общий язык (кроме испанского), найти компромисс, договориться. Чаще всего аргентинские группы состояли из сыновей и внуков выходцев из России первой волны эмиграции. Они уезжали в страну хлеба и мяса в начале двадцатого века, спасаясь от безработицы, голодухи, а многие и от черных погромов, резни, геноцида. И до сих пор еврейская и армянская диаспоры одни из самых многочисленных в Аргентине.

Туристы, сами уже далеко не молодые люди, обычно везли с собой в Союз адреса деревень, сел, местечек, зачастую давно не существующих на Украине, в Белоруссии, России, Армении, откуда когда-то уехали их бабушки-дедушки или родители. Прямо в аэропорту они начинали атаковать просьбами связаться с их родственниками по указанному адресу, расспрашивали, как туда доехать, как вызвать их в Москву, как узнать их телефоны и т. д. Практически это никогда не удавалось сделать, не только по причине того, что установление таких связей жестко пресекалось известными службами. Возможно и потому, что сами фамилии, указанные в адресах, вызывали недоумение, к примеру, когда в каком-то поселке близ Урюпинска пытались обнаружить Хосе Марию Гонсалеса. А такие фамилии, например, как Портной, Сапожник, Ювелир, Часовщик и тому подобные нашим чекистам казались, наверное, кличками агентов, работающих под прикрытием.

Но дело-то было лишь в том, что беженцы, добравшись до аргентинской земли обетованной, пытались прежде всего побыстрее найти работу, зажить нормальной жизнью. Поэтому при ответе на вопросы офицера погранично-таможенной службы глава семейства, не зная испанского языка, упорно повторял свою профессию, ремесло, умение делать что-то конкретное. В конце концов, у многих так и остались эти чудные фамилии. Как-то у меня чуть ли не вся группа состояла из таких «портных». Когда приходилось, как положено, подавать список группы в «Аэрофлот» или в гостиницу, начинался хохот у одних, а у других (сотрудников службы безопасности) резко повышалась бдительность.

Надзор за иностранными туристами из капстран осуществлялся по всему маршруту. Под особое внимание в определенное время попадали как раз группы из стран Латинской Америки. Это объяснялось тем, что часть работников советской внешней разведки вместе с коллегами из многих стран мира все еще были заняты поисками бывших фашистов, укрывающихся в Аргентине, Мексике, Парагвае, Колумбии, Боливии. Агенты «Моссада», израильской разведки, яростной, неутомимой, целеустремленной, доказали всему миру, что возмездие за холокост настигает неотвратимо.

Знающие люди мне намекнули, что каждая аргентинская группа находится в зоне внимания у нашей службы госбезопасности. Естественно, где, когда и кто из «старших братьев» будет рядом, никто из гидов не знал.

9. Реальные проблемы и казусы

Как-то после долгого путешествия, разместившись в придорожном мотеле, мои аргентинцы, как всегда, собрались в холле на вечерние посиделки, на совместное распитие чая мате. Давно прошли времена, когда этот травяной чай был не более чем традиционным напитком индейского племени гуарани. Но у аргентинцев чаепитие «эрба мате» превратилось почти в сакральное действо. Приносят термосы с уже готовым настоем травы, наливают дымящийся чай в бомбилью – сосуд не только в форме маленькой тыквы, но и сделанный из этого же плода, высушенного и выдолбленного изнутри. В тыквенную чашечку вставлена широкая трубочка с серебряным или золотым мундштуком. Кто-то первый отпивает, передает другому. Кипяток один-два раза, не больше, подливается в термос, потом снова заваривается свежей травой. Бомбилья идет по кругу, все приобщены к этому действу: определенная аллюзия «трубки мира» у индейцев. Пьется настоящий мате без сахара и очень крепко заваренный – «амарго» (горький), наверное, что-то вроде тюремного чифиря. И это круто во всех смыслах. Слабый, спитой мате называется «кларин» (светлый). Есть одна из множества пословиц, посвященных этому напитку, в которой степень бедности соотносится с крепостью мате: «Он так беден, что пьет кларин».

И вот сидим мы, пускаем по кругу бомбилью, делимся впечатлениями, как всегда спорим о чем-то, но мирно, без фанатизма – устали. Неожиданно к нам подходит чело век и просит меня узнать, нет ли у кого-нибудь пассатижей. Честно говоря, я и по-русски тогда не знала, что такое пассатижи, а уж на испанском и подавно. Но всегда, если не знаешь точного перевода слова, термина, можно передать смысл понятийно, описательно. Человек мне в двух словах сказал, что это инструмент, применяемый обычно в слесарном деле. Я без труда перевела. Тут же послышался добродушный смех, посыпались шутки. Аргентинцы, как было сказано, народ с большим чувством юмора, стали предлагать: женщины – пилочки для ногтей и маникюрные ножницы, мужчины – штопоры и перочинные ножички. Но человек настаивал, что ему нужны именно пассатижи. Я пытаюсь доказать, что все уже поняли, о чем идет речь, но у них нет с собой никаких слесарных инструментов, объясняю, что обычно туристы вообще никогда не берут их в поездку за рубеж. Человек, явно раздосадованный и даже несколько смущенный, берет лист бумаги, рисует этот самый инструмент. И вдруг один из группы радостно откликается, встает из-за стола и вместе со странным человеком, в полночь интересующимся пассатижами, отходят сначала в дальний угол холла, затем скрывается за дверью гостиницы. Оказывается, как мне объяснил потом аргентинец, что это был некий пароль, на который надо было отреагировать подходящим образом. А с аргентинцем, у которого оказались «пассатижи», мы за долгий месяц поездки подружились, и он, не таясь, сказал, что является членом регионального отделения международной антифашистской организации, которая помогает обнаруживать бывших нацистских преступников и сообщать об этом агентам заинтересованных спецслужб.

Не один раз в работе с аргентинцами мне приходилось убеждаться в специфических особенностях их характера, но всегда выручало, еще раз повторю, чувство юмора. А у аргентинских евреев – впрочем, как и у советских, да хоть и африканских, наверное, – это чувство остается превосходным. К тому же, при всей своей гордыни, аргентинцы не лишены и самоиронии. Вот один анекдот, который со смехом рассказал мне кто-то из группы: «Вопрос: знаете, какой самый удачный бизнес? Ответ: купить аргентинца по его настоящей цене, а продать по той, какую он себе сам назначил». Смех, юмор, шутки помогали «переводить стрелки» с ситуации проблемной и серьезной на компромисс, приемлемое решение, находить вариант обойти трудности.

10. Туалеты – это серьезно

Проблем, как было сказано, тогда было более чем достаточно. К примеру, проблемными оказывались плохо вымытые клозеты и ванны, отсутствие туалетной бумаги, редкая смена полотенец и постельного белья, грязные автобусы, некачественное питание в ресторанах и еще уйма других.

Проблема с туалетами становилась особенно острой при продолжительных автобусных турах. Как я уже упоминала, остановки на трассе были запрещены, кроме заправочных станций. Там не только заправлялись, но и, говоря простонародно, оправлялись, во всяком случае, надеялись это сделать. Я-то знала, что надежды не оправдаются. Каждый раз повторялась одна и та же сцена. Останавливаемся на АЗС, люди выскакивают из автобуса и трусцой направляются к дощатому строению, на расхлябанных дверях которого грозно растопырились черным крупные буквы русского алфавита «М» и «Ж». Стены сияют свежеокрашенной голубой краской, наложенной на предыдущие давние слои. Почему-то всегда стены общественных уборных красили именно в этот цвет – метафора чистоты и свежести морского бриза. Но контраст между небесно-голубыми стенами снаружи и «декором» внутри был ошеломительным. Я всегда оставалась сидеть в автобусе, уныло наблюдая через окошко за происходящем, зная, что будет дальше.

А дальше происходило следующее. Обнаружив на первой-второй остановке совершенно кошмарный по грязи туалет, туристский народ уже не спешил выходить и бежать к «М» и «Ж». Контроль мужественно берет на себя лидер группы. Остановка. Все прилипают к окошкам и ждут сигнала. Лидер выходит, направляется к уборной, как обычно выкрашенной в голубенький веселый цвет надежды, заглядывает туда, а потом делает узнаваемый сигнал своим соотечественникам. Мимика и жесты красноречивы, эмоциональны и легко дешифруются: «Ужас! Не выходить! Не входить!» А на третьей остановке отважный первопроходчик, приняв всю полноту ответственности за порученное дело, уже и не будет заглядывать внутрь уборной. Он выйдет из автобуса, сделает два-три шага к заветным дверям, сделает вдох, уловит тошнотворный смрад и подаст друзьям по несчастью уже знакомые сигналы.

В конце концов, дело решалось просто, если, конечно, удавалось уговорить водителя. Нарушая инструкцию, он останавливал автобус на обочине у леса. Гурьбой вываливалась вся группа, и мальчики шли налево, девочки – направо. Это была моя идея, как понимаете, далеко не оригинальная. Мы здесь к такому были привычны, а они – как-то не очень. Но, вернувшись из леса, аргентинцы, ржали, как необъезженные мустанги, шутили, как говорится, на грани фола, и все были довольны. Однажды попался или очень вредный, или очень бдительный водитель: ни в какую не хотел останавливаться на дороге. Я его упрашивала, уговаривала, тем более что одна пожилая сеньора предупредила о своем недуге – недержании. Я и водиле сказала об этом, но тот упирался. Тогда эта почтенная дама устроилась у задней двери, и «водичка» побежала по ступенькам. Все тактично отвернулись, а шофер, яростно взревев, почему-то обругав меня, наконец-то остановился.

11. О политических дискуссиях в узком кругу

Кроме бытовых проблем, приходилось подключаться и к решению проблем совсем иного свойства и характера, а именно вступать в дискуссии на социально-экономические и политические темы. Часто не было возможности избежать этих утомительных споров. В силу профессиональной деятельности, пафосно выражаясь, социальной роли гида как единственного в конкретный момент представителя страны, куда приехали иностранные туристы, приходилось, вопреки своему желанию и настроению, втягиваться в спонтанно возникшую дискуссию, высказывать свое мнение, обсуждать серьезные мировые проблемы.

Каждый переводчик знает, что всегда наступает такой момент, когда по окончании официальной части, будь то деловые переговоры, встречи в общественных организациях, посещения индустриальных объектов или после регламентированных по времени экскурсий, он остается один на один с бизнесменом, туристом, специалистом – не важно. И тому (тем), оказывается, интересно узнать личное мнение гида по многим вопросам. Избежать этого бывает весьма затруднительно.

Особенно частыми дискуссии стали в период нашей перестройки. Субъектом споров часто становился Горбачев, его личность, его деятельность. Гласность крепчала, но Горби, как его называли иностранцы, повышая собственные рейтинги в зарубежных поездках, внутри своей страны терял популярность, авторитет да и уважение. В те времена я уже больше работала с итальянцами, и они, эмоционально влюбленные в чету Горбачевых, не могли принять мой скепсис, принять мои объяснения нарастающего недовольства главным перестройщиком. Они обожали первую леди – Раису Горбачеву. В центре Флоренции, недалеко от вокзала, в честь нее даже был открыт магазин модной одежды «Raissa».

Во времена перестройки большинство россиян и мы, гиды, стали жуть как политизированы, поднаторели в спорах, наслушавшись речей различных лидеров многочисленных партий. Мы уже почувствовали вкус свободы и независимости, не боялись высказываться прямо и откровенно.

А в далеком 1967 году неожиданно и без подготовки мне пришлось вступить в политическую дискуссию. Это была моя первая группа из Аргентины. Июнь, тепло, солнце светит, зеленые парки, чистые улицы, никаких пробок. Прогуливаются веселые группы москвичей и приезжих, все спокойно, стабильно. Мы посетили Красную площадь, осмотрели Кремлевские соборы. Радостно-возбужденные, под большим впечатлением от увиденного и услышанного, туристы готовятся с удовольствием приступить к обеду. Одни перед тем поднялись в номера – переодеться, умыться, другие – чтобы позвонить в свое консульство, узнать новости. Возвращаются взволнованные и сообщают, что Израиль начал бомбежку на Синае, захватил Голанские высоты, западный берег реки Иордан. В военный конфликт включились другие арабские государства; СССР помогает Египту и готов разорвать дипотношения с Израилем. В общем, началась война, которая войдет потом в хронику событий под названием Шестидневной.

Тут же, за обеденным столом, возникают жаркие споры, а меня просят рассказать о событиях, подробностях. А где, как и что я могла узнать? Аргентинцы получали какие-то сведения по звонкам в свое посольство. А наши газеты весьма скупо освещали эту войну. Я сказала только то немногое, что успела услышать по радио: СССР официально осудил эту войну и разорвал дипотношения с Израилем. Моя группа, аргентинцы еврейского происхождения, была, конечно, на стороне своих собратьев по далекой исторической родине. Поскольку другого оппонента кроме меня с советской стороны у них не было, все вопросы по поводу нашей позиции, несогласие с ней и даже гнев – все было обрушено на мою голову, бедную в смысле знания и подготовленности к ведению подобных политических диспутов.

А в моей голове крутились более актуальные для гида вопросы: почему на каждый стол на четыре персоны подали только одну бутылку вина, а не две, как положено? Почему на десерт, вместо включенных в меню мороженного и фруктов, дали только кофе? Почему вместо заказанного гарнира – картофеля фри – опять дали какое-то синее пюре? Воровство тогда в ресторане любой гостиницы было в порядке вещей, приходилось постоянно следить за соответствием заказанного и исполненного. Я старалась вспомнить, предупредила ли водителя, что подавать автобус надо не к 15:30, а на полчаса раньше. А то не успеем сходить в музей, отдохнуть и прийти на ранний ужин, чтобы потом не опоздать в Большой театр на «Лебединое озеро». К слову сказать, в среднем только за один сезон работы в «Интуристе» гидам приходилось смотреть этот балет и еще «Жизель» по нескольку раз! С тех пор мне ни разу не захотелось пересмотреть эти спектакли. Издержки профессии.

Так вот, вместо того, чтобы решать обычные проблемы гида, мне нужно было включаться в эту заморочку: обсуждать начавшуюся войну в Израиле. Я медлю, группа наседает. Я – представитель страны, которая осудила войну, и от меня ждут объяснений. Мало того, что они завалили меня вопросами. Они еще выставили портативные магнитофоны, которые я увидела тогда впервые, и стали записывать мои ответы и мнения по поводу происходящего в стране, которую я на карте-то ни разу не видела, и вообще не очень интересовалась, признаться, историей арабо-израильских взаимоотношений. Это сейчас мы уже кое-что знаем, но и сегодня – кто твердо скажет, что полностью разобрался в их взаимных притязаниях? К слову сказать, очевидно, что после недавнего «дарения» американским президентом Голанских высот Израилю противоречия будут только нарастать. И до сих пор пока не видится оптимального решения арабо-израильского конфликта, как он по-прежнему незатейливо называется, несмотря на весь ужас бомбежек, терактов и жестоких перестрелок с обеих сторон. Я уж не говорю о простых людях, но даже главы правительств и иже с ними все еще ломают головы над этой проблемой.

А теперь представьте молодую девчонку, один на один с иностранцами, обремененную массой инструкций, методических указаний, рекомендаций, да и просто вездесущим страхом гражданина тоталитарного государства. Но аргентинцы меня разозлили своим наскоком, и я начала говорить. Я шпарила без остановки, вдохновляясь собственной патетической речью, излагая методическое пособие на тему «Мир во всем мире – основа политики Советского Союза». Туристы притихли, то ли загипнотизированные моим полемическим задором, то ли чтобы избежать лишних шумов при записи на магнитофон. Но вероятнее всего, слушатели моей спонтанной речи поняли, что ничего вразумительного я им не скажу. Тем не менее, они меня благодарили! Уж не знаю, за что. К моменту отъезда этой группы из Союза война кончилась триумфальной победой Израиля. Аргентинцы радовались, как будто они вместе с Моше Даяном занимали высоты и десантировались на иорданской земле. На прощальный ужин один из них, съездив в посольство, привез бандонеон – оригинальный вид гармоники. На следующий день мне пришлось самой отвозить инструмент в посольство: в связи с ранним рейсом сеньор не мог сделать это сам. В ресторане был устроен аргентинский вечер танго под музыку Пьяццола. Нашлась, конечно, пара, прошедшая специальный курс обучения искусству этого танца, и я впервые увидела и навсегда полюбила настоящее аргентинское танго. Хотя, надо сказать, сам композитор называл свои вариации «танго нуово» (новое танго), что у многих соплеменников, борцов за чистоту традиций, долго вызывало неприятие. Ну, это так, к слову.

Возвращаясь к тем далеким теперь дебатам, первым в моей жизни с иностранцами, признаюсь, что с тех пор мне пришлось более внимательно следить за хроникой политических событий, быть в курсе и держать руку на пульсе, как любили выражаться в то время.

12. Шампанское и соленые огурцы

Ну, еще одна история с другой аргентинской группой, история скорее смешная. Как-то после длинного путешествия по столицам союзных республик прилетаю в Ленинград с группой человек в тридцать. Северная столица – последний город в нашем маршруте. Рано утром вылет сначала в Мадрид, потом в Буэнос-Айрес.

Устала до предела. Во всех городах нужно было переводить с утра до вечера: местных переводчиков испанского языка (кроме Ленинграда) тогда нигде не было. А еще куча проблем по пути, на остановках, в гостиницах и мотелях. У меня всего час с небольшим на отдых, потом долгий прощальный ужин с разговорами, обменом впечатлениями, спорами и т. д. Мечтаю добраться до номера, плюхнуться на кровать и поспать. Но надо написать (как тогда требовалось) список группы с паспортными данными в двух экземплярах для «Аэрофлота», расплатиться по чекам с гостиницей, отдать список номеров подносчикам багажа, перезвонить в автобазу, уточнить и подтвердить время подачи автобуса к гостинице в аэропорт. И не последнее дело, конечно, – заказать меню торжественного ужина, на который всегда выделялись по смете дополнительные финансы. Да, дорогие мои коллеги, современные гиды-переводчики, вы счастливчики: проблемы, кроме сугубо профессиональных, решаются без вашего участия. А в наше время вся ответственность по всем пунктам обслуживания иностранных туристов лежала на нас, бедолагах. Пардон за старческое ворчанье.

Итак, преодолевая накопившуюся за месяц усталость, бреду к метрдотелю, чтобы заказать ужин. Он флиртует, обнимая какую-то блондинку, – занят, стало быть. Почувствовав, возможно, мой напряженный взгляд на своем позвоночнике, поворачивается, не снимая довольной улыбки, направляет меня к старшему официанту.

Подхожу, вижу парня, на физиономии которого типичное выражение: плохо скрытое брезгливое презрение к надоевшим клиентам и вполне прозрачная надежда получить чаевые или что-нибудь украсть, не додав заказанное. Вдобавок человек явно подшофе. Икая и слегка покачиваясь, он записывает огрызком карандаша на клочке бумаги меню, уверяя, что все будет по первому разряду. Я диктую: салат оливье (который, как известно, во всем мире проходит под названием «русский»), шпроты (почему-то их очень любили все иностранцы) и соленые огурцы. На горячее бефстроганов (коли уж рядом с дворцом Строганова проживаем), на десерт кофе и мороженое (и тогда, и сейчас очень ценимое зарубежными гостями). Из напитков шампанское и красное сухое вино, только не холодное.

«Да, не забудьте, пожалуйста, – повторяю я уже на выходе из ресторана, – соленые огурцы, обязательно».

Дело в том, что лидер группы, сеньор Фортунато Перусин, за время нашего длинного путешествия стал большим поклонником советского шампанского и соленых огурцов. Кроме того, будучи итальянских кровей, он считал себя большим знатоком вин и всегда требовал, чтобы красное сухое вино подавалось комнатной температуры, ни в коем случае не охлажденным. Сомневаясь в моторной памяти официанта и в записях, сделанных на истлевающем в его потных руках клочке бумаги, возвращаюсь и повторяю заказ еще раз, снова упирая особо на соленые огурцы и напитки не охлажденные, имея в виду красное вино. Официант, слегка протрезвев, переспрашивает удивленно: «Шампанское и соленые огурцы?» Я злюсь, прикидывая, что времени на отдых не остается, рявкаю: «Да, шампанское и соленые огурцы».

Приходим в банкетный зал ресторана. Сдвинутые четыре стола накрыты белой накрахмаленной скатертью, расставлены приборы, разложены индивидуальные, не бумажные, а льняные салфетки, сверкают красивые хрустальные бокалы разной величины и рюмочки – все как и полагается на торжественном ужине. Посередине стола стоят три вазы изумительного, чуть ли не императорского фарфора, доверху наполненные солеными огурцами. Между ними – бутылки шампанского, несколько бутылок красного сухого вина и бутылка водки: всегда найдется любитель русского национального напитка.

Все очень красиво, и аргентинцы, предвкушая ужин а-ля рюс, в радостном возбуждении рассаживаются за стол и начинают ждать блюд. А их все не несут. Предлагается открыть шампанеллу и выпить за удачную поездку, за исполнение мечты побывать на родине предков и так далее. Сразу три элегантно одетых портеньо (так себя называют жители столицы – Буэнос-Айреса) смело берутся за горлышки бутылок и… хрясть. Шампанское, нагретое, как потом мне объяснили, специально, мол, по вашему заказу, бурной теплой струей пены, покрывает элегантные костюмы смельчаков, разливается на крахмальные скатерти, брызги достают роскошных нарядов дам, попадают на лицо, в глаза и носы. Открывают бутылку с водкой. Подтверждая звание горячительного напитка, водка тоже оказывается теплой. Зато красное вино, почему-то разлитое в кувшины, холодное, а чтобы не согрелось, не дай бог, до комнатной температуры, кувшины доверху заполнены льдом. В общем, все сделано ровно наоборот.

Перусин, раздувая ноздри и топорща усы не хуже, чем у Сальвадора Дали, согнувшись и грозно наклонив лысую голову, идет на меня. Он похож на быка, я – на тореро в последней схватке, но у меня нет бандерилий. Из оборонительного оружия только речь. Лучшая оборона – наступление, и я первой бросаюсь в атаку, вопрошая: «Вы хотели ужин по-русски? Вот он и есть. Разве вы не знаете, что у нас холодная страна и мы все напитки пьем теплыми? Да, и водку, и шампанское тоже. Да, мы все напитки закусываем солеными огурцами, когда нет черной соленой икры. А вино холодное, так как сегодня жара, а нам известно, что в жарких странах летом вино охлаждают и пьют вместо воды». От моей наглости Перусин сникает, а понятливые, с неисчерпаемым чувством юмора аргентинцы начинают хохотать во весь голос.

Сохраняя злость и ярость, бегу к официанту, к метрдотелю и кричу на них, кричу так, как не делала никогда прежде. Я угрожаю тут же написать, куда следует, что они отвратительно обслуживают, невнимательны к заказам, пренебрегают своими обязанностями. Кричу убедительно, хотя, честно сказать, ни тогда, ни после не знала, куда следует сообщать о плохой работе в ресторанах. Напоследок я перехожу на свистящий змеиный шепот и говорю, что если через десять минут не будет ужина, я звоню начальнику «Интуриста» Бойченко. Эту фамилию знали все. Появляется монументальная фигура метрдотеля. Официант, протрезвев от испуга, клянется, что ему был сделан заказ только на шампанское, вино и соленые огурцы, больше ничего. Бешеная от досады, прежде всего на себя, едва сдерживая слезы, упрашиваю метрдотеля и шеф-повара, тоже появившегося на наши крики, подать хоть что-нибудь из дежурных блюд. Дежурным блюдом оказываются как раз бефстроганов, салат оливье (кто помнит, он всегда был дежурным блюдом), а с кофе и мороженым вообще не было проблем.

В конце концов, вечер прошел на высоком эмоциональном уровне. Утром, провожая группу, я искренне испытывала некую сентиментальную грусть, зная почти наверняка, что этих людей, с которыми целый месяц колесила по городам и весям СССР, делила хлеб-соль, радости и беды, больше никогда не увижу. По-моему, то же самое чувствовали и аргентинцы. А Фортунато Перусин, сбросив, наконец, напряжение и груз ответственности, расслабился так, что дал слово: каждой следующей группе из его агентства он будет рекомендовать только меня в качестве сопровождающего гида-переводчика. Ну, это было уже совершенно лишним…

А в общем, этот нелепый и смешной случай тоже пошел на пользу. Он еще раз заставил меня строго держаться простого правила, о котором раньше было сказано. Хочешь, чтобы тебя поняли, – убедись в этом. И не только когда говоришь на иностранном языке, но и на своем родном, русском.

13. Армения – родина аргентинцев

Самой запоминающейся оказалась поездка с аргентинцами тамошней армянской диаспоры. У них была определенная цель – посетить историческую родину. Аргентинские армяне (или все-таки армянские аргентинцы?) специально приехали на празднование 1700-летия существования христианства на армянской земле, религии, которая чуть ли не впервые в мире здесь была провозглашена государственной. Армяне, где бы ни проживали, никогда не забывают об этом, справедливо гордятся. Руководству армянской общины аргентинской столицы путем длительной переписки удалось договориться о встрече с Католикосом армянской церкви Вазгеном Первым в Эчмиадзине, его резиденции. Эчмиадзин для армян – это как Мекка для мусульман. Хоть раз в жизни армянин должен преклонить колени в Кафедральном соборе, основанном еще первым епископом Григором Просветителем, причисленным к лику святых. А слово Эчмиадзин означает «сошествие единородного», то есть Иисуса Христа.

Армяне везли с собой на историческую родину многочисленные дары. На таможне их досматривали долго и тщательно, задавали массу вопросов, требовали подробно описать ввозимые предметы. Мне разрешили пройти к контролерам, чтобы переводить ответы и объяснения руководителя. К дежурным офицерам таможни добавились чины старшие по званию и, видимо, по статусу. Группа на несколько часов задержалась на таможне и погранконтроле. В конце концов, разрешение на ввоз всех чемоданов, баулов, сумок, коробок и ящиков было получено. В отдельной декларации указали стоимость и солидный вес серебряной потиры – главного предмета дарения. Пришлось заплатить довольно крупную сумму таможенной пошлины.

Только потом выяснилось, что основная часть золотых и серебряных изделий, украшений для храма из драгоценных камней так и не была обнаружена. Все предметы небольшого размера, но наибольшей ценности, провезли фактически контрабандой, распределив понемногу среди членов группы. В то время у иностранцев-мужчин при путешествиях в употребление стала входить сумка, которую они надевали на пояс под брюки. При прохождении таможни им надо было лишь показать выпирающий живот и объяснить, что там наличная валюта. Тогда таможня наивно верила этому и не проводила досмотра, как непременно сделала бы это сейчас. Женщины заложили брюлики и драгоценные каменья в лифчики, а цепочки, крестики и кольца просто надели на шею и руки. Вещи для личного пользования, как известно, налогом не облагаются. Так и проскочили таможенный барьер, а потом не раз вспоминали, как нервничали, боялись, что не удастся передать привезенные дары в Эчмиадзин, дары, которые собирали не один год по всей Аргентине. Это были добровольные пожертвования членов армянской диаспоры, сборы от организации и участия в благотворительных концертах, базарах, вечерах и т. п.

Состав группы подбирался очень тщательно: желающих было более чем достаточно. Каждый хотел принять участие в этом знаменательном паломническом туре на давно покинутую, но никак не забытую родину, быть посланником важной миссии.

Группа состояла из людей высочайшего уровня образования и культуры. Благородного вида мужчины с лицами, где каждая черта, выражение глаз, посадка головы, сияние высокого лба под копной все еще густых, с проседью волос – весь образ говорил о благородстве и достоинстве, о чистоте помыслов. Таких людей – «лица необщего выражения» – не часто встретишь. Еще в аэропорту, когда мы вместе томились несколько часов, они поразили меня своей непохожестью на обычных туристов. Эта непохожесть проявлялась и дальше во время нашего путешествия. Никогда не было суеты при посадке в автобус, претензий в гостинице или ресторане. Не было вала надоевших типичных вопросов среднестатистического туриста относительно того, что мы едим и пьем, какая зарплата рабочего и инженера, сколько стоит мясо и хлеб, как часто мы ходим в ресторан, правда ли, что нам нельзя без разрешения партии выезжать за границу, других подобных вопросов. Вообще люди в этой группе оказались не слишком разговорчивыми, но в их молчании не было затаенной агрессии, неприязни, враждебной иронии. Они были просто молчаливы и созерцательны. Они спокойно и внимательно слушали мой ритуальный треп (на экскурсии по Москве до вылета в Ереван), отработанный до автоматизма, на тему как хорошо жить в свободной стране строителей коммунизма. И я точно помню, что именно с этой группой мне расхотелось четко следовать методическим указаниям. Вечером у нас зашел вполне доверительный откровенный разговор о жизни их там и моей, нашей – здесь.

К вечеру следующего дня мы уже размещались в центральной гостинице Еревана. От своих друзей, московских армян, я столько наслышалась о необыкновенной красоте этого города, о потрясающей картине живописных гор, о домах из розового туфа, что почувствовала определенное разочарование, прибыв из аэропорта поздним вечером и не обнаружив обещанных красот. Рано утром я поднялась на самый верх гостиницы, где, мне сказали, варят настоящий армянский кофе на песке. Вышла на балкон, и тут-то меня ждало настоящее чудо. Лучи яркого солнца, брызнувшие из-за священной горы Арарат, превратили серый и тусклый камень домов на площади в сияющую нежно-сиреневым и розовым драгоценность. Меня погружал в себя этот почти мистический свет, завораживали незатейливые звуки журчащих фонтанов и фонтанчиков, волновал чувственный аромат выпеченного хлеба и свежезаваренного кофе, будоражащие запахи пряностей, зелени, фруктов и овощей, которые везли на тележках крестьяне, направляясь к рынку. Вскоре на открытой высокой веранде гостиницы собралась вся группа, и мы, очарованные странники, с молчаливым восхищением смотрели, как восходит солнце над древней столицей.

В Эчмиадзине нас ждали. Мы шли по дорожке, обсаженной гранатами, к дверям монастыря. Молодые мужчины, монахи в длинных черных одеяниях, рыхлили землю, поливали розы, подвязывали тяжелые цветущие ветки гранатов. Они едва поднимали головы от своей работы, не потому что она была так уж тяжела, а следуя монастырскому канону – не разглядывать, не смотреть на мирян впрямую. Но простое любопытство брало верх, и самые юные, мальчишки еще совсем, все-таки успевали метнуть взгляд горячих черных глаз на редкую делегацию. Приезжие армяне тоже смотрели на них с интересом и отеческой нежностью. Мы вступили под своды священного для всех армян храма, и аргентинцы устремились к человеку с седой окладистой бородой, копной волос, аккуратно уложенных на голове волнами. На загорелом или смуглом лице сияли добротой и радостью глаза. Глава армянской церкви Католикос Вазген Первый обратился к своим аргентинским соотечественникам с приветствиями на армянском языке и жестом пригласил их принять причастие.

Потом аргентинцы стали вынимать из баулов, пакетов и ящиков свои дары. Здесь были огромные напольные свечи и подсвечники, серебряный потир, золотое кадило, еще уйма церковной утвари, сделанной на заказ с любовью и трепетом. Выслушав от Патриарха сдержанные слова благодарности, лидер группы, а затем и другие начали вытаскивать из поясных сумок небольшие, но увесистые мешочки. Я с удивлением смотрела, как развязываются тесемки и оттуда на серебряном подносе появляется россыпь драгоценностей, вырастает сверкающая горка из колец, сережек, браслетов, цепочек. Сюда же посыпались и отдельные камни – бриллианты, изумруды, рубины. Католикос с истинно патриаршим величием и достоинством снова сдержанно, но искренне поблагодарил гостей и, не прикасаясь сам к драгоценным каменьям и золотым изделиям, тихо подозвал стоящего в стороне монаха. Тот забрал поднос и унес его куда-то вглубь храма. К дарам был приложен список тех, кто принимал участие в организации поездки, делал взносы и пожертвования, активно участвовал в благотворительных вечерах и концертах, сборы от которых шли на покупку золота, серебра, свеч и т. д.

Когда закончилась официальная часть церемонии, Вазген пригласил нас в комнату, которую открыл ключом, висевшем у него на поясе. Он пояснил, что сейчас покажет нечто особенное. Довольный, что заинтриговал всех, Католикос подошел к деревянному шкафчику, оглянулся на притихших людей, лукаво, почти по-детски, улыбнулся и, повертев в замке ключом, широко в обе стороны распахнул дверцы. Общий тихий стон и протяжный выдох «О…» были вполне оправданы. Внутри шкафчика на стенках, обитых синим бархатом, сверкали, переливались буквы армянского алфавита, сделанные из драгоценных камней. Все молчали в восторженном оцепенении, молитвенно сложив руки. У многих увлажнились глаза. Первосвященник, объяснил, что коллекция еще не закончена: не все тридцать восемь букв армянского алфавита сделаны, а потому дар аргентинских армян как нельзя кстати пойдет на благое дело.

Напомню, что армянский язык включен ЮНЕСКО в список древнейших из живых языков. Он объявлен достоянием человечества. Церковь в Армении называется или апостольской, по причине основания ее двумя апостолами, или григорианской, по имени первого епископа. Именно Святой Григор Просветитель позвал переводчиков еще в конце второго века, чтобы перевести Библию с греческого языка и латыни на армянский. Многотрудное дело было успешно завершено. Всех, кто переводил Священные книги, причислили к лику святых. В Армении много веков существует праздник переводчика.

Принято считать, что идентификация армянского народа определяется тремя основными факторами: христианство, письменность, семья. При войнах, набегах, прочих опасностях, включая природные катаклизмы, армяне защищали храмы, спасали книги и женщин, уверенные, что именно в этом есть залог продолжения существования нации, народа.

На другой день нас повезли в Гегард (иногда произносится Гехард) – один из многих старинных храмовых комплексов, сохранившихся в Армении и мире с ранних веков христианской веры. Гегард означает «копье» и назван так в память о том копье, которым, по легенде, один из римских легионеров пронзил тело Христа. Копье было привезено среди других священных реликвий из Иерусалима апостолом Фаддеем, долгое время хранилось здесь, в монастыре. Сейчас оно находится в Эчмиадзине.

Монастырский комплекс состоит из многих каменных сооружений, построенных в разное время, начиная где-то с десятого-одиннадцатого века. Но есть и более древние подземные помещения, служившие для молений, собраний и жилья. Они выдолблены в скале, откуда вынималась порода, а строители спускались вниз, уходили под землю, чтобы сохранить пока непринятую в других странах преследуемую религию и рукописные книги. Вот в один из таких пещерных храмов нас и повели. Но сначала мы должны были подняться вверх на гору. По пути на горной тропинке видим дерево, почти без листьев, зато на всех ветках висят платочки, ленточки, шарфики, косынки. Это старинная народная традиция. Завязав свое незатейливое подношение на ветке дерева, человек или благодарит Господа за уже содеянное добро, или обращается с мольбой сотворить благо. Тут не только женщины, но и мужчины начали срывать с себя галстуки, шарфы, вытаскивать из сумочек все, что можно завязать на ветке. Мы стоим, сосредоточившись на своих желаниях. Входим в храм. Сопровождавший нас монах рассказывает об истории храма, о его строительстве, первых обитателях. Потом просит нас отойти к стене: сейчас будет исполнен хорал, и он очень хочет, чтобы мы послушали. Мы прижались к стене, ждем.

И внезапно сверху, оттуда, где свод, сужаясь, уходит к небу, которое едва просвечивает бледно-голубым лоскутком, на нас обрушивается мощное песнопение старинного армянского псалма или гимна – не знаю, как точно сказать. Полифония голосов нисходит к нам, касается выщербленных временем каменных стен, а потом, оттолкнувшись от них, вслепую, но очень верно, как будто сквозь позвоночник, проникает внутрь каждого, растекается по всему телу, где наша душа пока присутствует. Многие плачут. К финалу пения уже все становятся на колени, закрывают руками лица, мокрые от слез.

Но это еще не все. Нас ждет еще одно потрясение. Мы смотрим вверх, на хоры и деревянную лестницу, по которой должны сейчас спуститься исполнители. Все в нетерпении жаждут от всего сердца поблагодарить за песнопение, за очищение души, за истинный катарсис, испытанный сейчас. А сверху спускается один, всего один маленький и худенький монах в длинном черном одеянии; на голове – клобук, вернее, таги – убор, характерный только для служителей армянской церкви. С робкой, смиреной улыбкой он объясняет, а я перевожу, с трудом уняв спазмы в горле, что пел только он один. Здесь нет хора, а звуковой, акустический эффект – это гениальная придумка строителей-архитекторов. Сделано это затем, чтобы у врагов, приближающихся к пещерному храму, создавалось впечатление многочисленности его обитателей, а стало быть, защитников. Секрет создания такого эффекта, само собой, потерян. Многие современные инженеры-акустики и архитекторы пытались копировать, получалось иногда что-то подобное, но в полной мере восстановить это искусство полифонического звучания так и не смогли.

Мы спускались с горы, а со стороны оставленного за спиной храма слышались печальные звуки армянского дудука. Мы оглянулись: все тот же маленький худой монах стоял у дверей храма и прощался с нами, даря нам эту мелодию, где был заключен голос всего многострадального и любящего армянского народа.

После этой поездки я еще пару раз в перестроечные времена была в Ереване, но такого ошеломляющего впечатления уже не случилось: слишком суетными, скорыми и деловыми были те посещения с новыми русскими бизнесменами и их партнерами.

С середины семидесятых годов групп из Аргентины становилось все меньше, а вскоре и вовсе закончились. Жесточайшая инфляция, политический террор, безработица и стремительное обнищание народа пригнули очень сильно страну и людей. Последствия были долгими и суровыми. В тюрьмах были расстреляны, умерли под пытками или просто пропали без вести от пятнадцати до тридцати тысяч оппозиционеров очередной военной хунты. Ладно, хватит, не буду углубляться в дебри национальной политики и экономики, тем более что Аргентина в настоящее время снова, кажется, на подъеме.

14. Венесуэла: Боливар, красавицы и нефть

Не часто, но приезжали к нам туристы из Венесуэлы. Как-то мне выпало работать с группой молоденьких венесуэльских девчонок красоты неописуемой. Недаром же не один раз на международных конкурсах девушки из этой страны получали корону «Мисс Мира». Мои девчушки были наивные, не слишком обремененные (да и в силу малого возраста) образованием, но эмоциональные, искренние и непосредственные, мечтающие о большой любви и лучше с первого взгляда.

Так и случилось в день и час их приезда в Москву. Проходя паспортный контроль, едва вступив на советскую землю, одна из моих смуглых черноволосых красавиц с первого взгляда влюбилась в молодого пограничника, настоящего доброго молодца из русских народных сказок, белокурого и голубоглазого. Весь вечер в гостинице девочки серьезно и с большим энтузиазмом обсуждали этот казус мгновенной влюбленности своей подруги. Главная героиня и ее окружение принялись уговаривать меня поехать завтра же в аэропорт, чтобы дать возможность влюбленной красавице еще раз встретиться с русским мачо. Я поддалась уговорам, вполне понимая бесполезность такой поездки. Так оно и было. Во-первых, никого из вчерашней смены пограничников на паспортном контроле не оказалось: они работают через сутки. Но венесуэльская девушка не теряла надежды и быстро настрочила записку, я перевела текст. Там было предложение о встрече в ближайшее время в любом месте Москвы. Я передала записку начальнику смены с просьбой вручить адресату, имени и фамилии которого мы не знали: пришлось составлять устный портрет. Серьезный начальник сделал вид, что понял, о ком идет речь, взял записку и удалился. Конечно, для меня было совершенно очевидно, что записка никогда не дойдет до советского пограничника, но девочка из Венесуэлы всю неделю, без шуток, ждала ответа. В день отъезда в аэропорту она обходила не один раз все пограничные будки, где сидели ребята в зеленых фуражках, и заглядывала в окошко, стараясь идентифицировать своего избранника, чем вызвала, в конце концов, подозрения. Ко мне подошел дежурный по смене и попросил выяснить причину столь повышенного интереса иностранной гражданки к служащим на границе бойцам Советской армии.

Запомнилась мне эта группа еще по одному поводу. В составе группы среди молоденьких девушек оказался один пожилой мужчина, человек молчаливый, немного болезненного вида. Назовем его Родригес. Он обратился ко мне с просьбой связаться с «Совфрахтом» (департаментом Министерства торгового флота), поскольку у него есть очень выгодное предложение о сотрудничестве, а именно: заполнять советские танкеры, которые разгружаются у берегов Кубы, нефтью в одном из венесуэльских портов. Таким образом можно было бы исключить пустопорожний траверс на обратном пути. «Это очень выгодно, – повторял сеньор Родригес. – Грек Онасис заработал свои миллионы именно на умелом фрахте».

Сеньор передал мне бумаги с печатями и подписями, где было сформулировано официальное предложение от венесуэльских нефтяных компаний, а также рекомендательное письмо от главы соответствующего министерства. У Родригеса имелся даже список с телефонами, именами, фамилиями наших ответственных работников из департамента экономического сотрудничества со странами Латинской Америки. Мне показался несколько странным приезд посредника с таким важным протокольным поручением в составе обычной туристической группы. И все-таки я дозвонилась в «Совфрахт». К моему удивлению, венесуэльцу назначили встречу.

Разговоры-переговоры в министерских стенах длились долго. В процессе диалога двух сторон я убедилась, что возможность исключить порожние рейсы грузовых судов – тема исключительно важная и актуальная. Появившаяся перспектива наполнить танкеры нефтью в Венесуэле явно очень интересовала наших спецов. Но переговоры застряли на проблеме оплаты портовых рабочих. Советским товарищам показалось, что тарифы, указанные в предварительных сметах на оплату венесуэльских докеров, завышены по сравнению с теми, что были приняты для других стран того же региона. А Родригес упорно доказывал, что такие цены оправданы: это объясняется тем, что у них средняя почасовая оплата рабочих во всех отраслях выше, чем в других странах Латинской Америки. «Венесуэла, благодаря нефти, вообще имеет уровень жизни выше многих стран на нашем континенте, не считая, конечно, США и Канады», – устало трындел седой дядька, выпивая очередную чашку кофе. И без того худой и бледный, он к концу переговоров, кажется, еле дышал.

Переговоры зашли в тупик. Все были определенно раздражены упертостью венесуэльца. А я про себя размышляла: но если аргументы венесуэльца справедливы, то почему министерская братия, сидящая за столом переговоров, обложившись толстыми справочниками и инструкциями, не принимает его доводов, не знакома с информацией о дифференцированных тарифах? Они упирались не меньше, чем их визави, настаивая на своем. Меж тем сеньор Родригес к концу третьего часа переговоров пустил в ход последний козырь: он вдруг объявил себя коммунистом, видимо, надеясь хоть этим расположить к себе советских партнеров. И наши люди, наконец, согласились подписать так называемый типовой протокол о намерении и подготовить вариант коммерческого соглашения – основу будущего контракта. Но даже и тогда венесуэлец гнул свое, не сдавался и надоедливо твердил о необходимости учесть в общей цене будущего контракта особые тарифы на работу местных докеров.

Все. Мы покинули министерство. Старикан был очень расстроен. Я проводила его в гостиницу «Метрополь», намереваясь тут же отправиться домой. Но Родригес был слишком взволнован, чтобы идти спать. Ему хотелось еще раз обсудить переговоры. Пришлось остаться. Мы сидели в холле, снова хлестали кофе, а он все булькал, теперь уже только мне, о справедливости своих требований, сожалел о том, что советские специалисты не согласились с ним и могут потерять такое выгодное предложение. Я лицемерно сочувствовала и непатриотично думала только о том, как бы поскорее попасть домой и завалиться спать, так как на завтра в программе стояла поездка во Владимир и Суздаль, а на следующий день в пять утра надо сопровождать группу в аэропорт. Но мы все сидели, а усталый сеньор продолжал вяло молоть ту же тему.

Неожиданно от стойки ресепшена к нам подошла девушка и подозвала меня к телефону. Беру трубку. Голос представляется сотрудником протокольного отдела министерства, где мы проторчали несколько часов. Как и положено служивому такого отдела, он начинает с формальной просьбы извиниться перед венесуэльским товарищем за некоторое непонимание с советской стороны. Но теперь, мол, советская сторона, разобравшись в проблеме, убедилась, что венесуэльский коммунист прав, и она (советская сторона) готова подписать договор на предложенных условиях. Да, они проинформированы, что завтра группа едет в старинные русские города. Они не хотели бы помешать знакомству с замечательной русской историей. Они так же знают, что группа послезавтра вылетает ранним рейсом из Москвы, поэтому они готовы сейчас, если товарищ Родригес не возражает, подъехать к гостинице с документами и подписать их в неформальной обстановке. Я быстро перевела это Родригесу. Тот не только не возражал, но был несказанно рад.

Мне пришлось задержаться еще на два часа: сначала ждали людей из министерства, потом подписывали договор, потом ужинали, а потом, когда чиновники ушли, сеньор Родригес попросил меня задержаться еще немного. Он поднялся в номер и вернулся с конвертом в руках: большой набор открыток с видами Венесуэлы. Мне оставалось только поблагодарить за сувенир, подняться и направиться к выходу. Не тут-то было.

Дед не просто вручил мне коллекцию, махнул ручкой на прощание и все. Нет. Он сел и стал неспешно доставать одну открытку за другой (а их было около тридцати штук) и подробно рассказывать, что на ней изображено, где находится, когда построено и т. д. Моргая сонными глазами, я реагировала на каждую цветную фотографию фразой из стандартного набора, который имеется у каждого переводчика: «Потрясающе! Великолепно! Удивительно! Не может быть! Никогда бы не подумала!» И все-таки, несмотря на усталость, некоторые открытки меня зацепили по-настоящему. Две-три с видами знаменитого, самого высокого в мире водопада «Анхель», где-то около тысячи метров высотой, и, конечно, красочные фотографии с портретами и жанровыми сценками местных индейцев ямомама, живущих в дебрях Ориноко и Амазонки.

Но окончательно забыть о сне меня заставил рассказ Родригеса о некоем русском казаке из семьи эмигрантов начала двадцатого века. Он много лет работает гидом-проводником и переводчиком в национальном парке недалеко от Каракаса, столицы Венесуэлы. Его очень ценят не только туристы, но и венесуэльские ученые, так как он знает сельву лучше, чем аборигены. В то время я не могла проверить эти данные или хоть что-нибудь почитать об этой удивительной истории. Сейчас, делая эти записки, я заглянула в Интернет. Действительно, был такой человек, прожил там всю жизнь, умер сравнительно недавно. Среди дремучих дебрей есть расчищенное место, там могила, холм, на нем православный крест и надпись: «Анатолий Федорович Почепцов». Чуть ниже годы жизни: 1926–1986. Семья донского казака добралась до Южной Америки, вырастила сына, который полюбил венесуэльскую сельву и здесь нашел свое счастье, свою судьбу. Что и говорить, загадочна русская душа.

Чтобы закончить венесуэльскую тему, напомню, что это одна из пяти-шести стран Латинской Америки, которая считает Симона Боливара своим национальным героем-освободителем (имеется в виду от испанского владычества). И как в других странах, здесь много улиц и площадей, названных именем великого борца за свободу, много памятников. Но только в Венесуэле, Боливарианской республике, национальная валюта названа в честь героя боливаром. Более того, один из президентов современной уже Венесуэлы, сократив множество нулей на национальных венесуэльских купюрах, оставил старое название, добавив слово «фуэрте» – «сильный, крепкий, твердый», как хотите переводите в контексте с соответствующим денежным знаком или с самим Боливаром. Теперь новая венесуэльская валюта так и называется – боливар фуэрте.

15. Падре Доменико. Реальность и мистика

Из Панамы туристы или вообще не приезжали, или вкраплялись в сборную от Латинской Америки. Тем удивительней была целая группа из этой страны, возглавляемая падре Доменико, которая однажды прибыла в Москву. Оказалось, что группа пожилых панамок – это прихожанки небольшой церкви на окраине столицы Панамы (столица имеет одно название со страной). Падре – итальянец, получив сан в молодые годы, был направлен с миссией за океан в далекую и непонятную страну. Там он и служил в католическом приходе, к моменту приезда в Москву уже более двадцати лет. Как-то он предложил своей пастве совершить паломническую поездку в Европу по святым местам. Маршрут разрабатывал он сам. Подивитесь теперь широкому кругозору скромного католического священника, который включил православную Россию в программу паломнического тура в то время, когда ни о каком, даже минимальном сближении двух самых больших ветвей христианства и речи не было. Его обширным познаниям в области теологии, культуры, литературы, истории стран, народов и государств приходилось изумляться каждый божий день. Признаться, не часто среди обычных иностранных туристов встречаешь эрудированного человека, не стандартного, не клишированного мнения о земных проблемах, открытого к пониманию и восприятию всего интересного, нового. Падре Доменико как раз был таким. На наших вечерних посиделках я не столько «чичеронила» («чичероне» на итальянском означает «излишне говорливый гид, экскурсовод», по имени знаменитого оратора Цицерона), сколько слушала. Бабульки мои были прелестницы. Тихие, со смиренной улыбкой, готовые восхищаться всем, даже плохо сваренными щами, предполагая, вероятно, что так и положено по рецепту типичной русской кухни. Я их не переубеждала. Совсем неожиданно оказалось, что в составе группы была и мать Мигеля – студента, обучающегося на тот момент в Москве, моего знакомого. Помните, я уже рассказывала о встрече с ним в пригородной электричке Стокгольма? Мир тесен, точно. Мать специально поехала в Москву, чтобы повидаться с сыном, и попала в мою группу.

На прощанье мы с падре обменялись сувенирами. Ему очень нравилось мое незатейливое колечко из сердолика. Он как-то сказал, что это его любимый камень, предпочитаемый также и высшими иерархами католической церкви. Я с радостью отдала ему колечко, а он подарил мне маленький крестик. Но я тогда не была крещенной, и крестик пролежал у меня в шкатулке много лет, пока не надела его, имея уже на то право. Как и положено, я не снимала цепочку много лет, пока она сама, неизвестно почему, вдруг соскользнула у меня с шеи. Цепочку я сразу обнаружила: она упала на землю прямо у моих ног, а вот крестик, как ни искала, так и не нашла.

Многие женщины суеверны и даже склонны к мистике. Я не исключение. Когда потерялся крестик, подаренный падре Доменико, мне сразу пришла мысль, что с ним что-то случилось. К сожалению, так оно и оказалось: падре Доменико умер. Об этом мне сказал Мигель во время нашей неожиданной встречи в Стокгольме. До конца жизни итальянский священник так и служил в маленькой приходской церкви недалеко от столицы Панамы, несмотря на неоднократные «престижные» предложения римских сановников. Не спрашивая у Мигеля дату смерти падре Доменико, я сама назвала год и месяц, уверенная, что это случилось одновременно с потерей крестика. Мигель, удивленный моей осведомленностью, подтвердил. Он сказал, что падре Доменико все прихожане помнят до сих пор: «Такого священника у них не было, да и будет ли. Уже третий сменился, а все не то».

16. Бразильская Мадонна и Белла Ахмадулина

Наша испанская группа обслуживала редких туристов из Бразилии. В то время португальских переводчиков в «Интуристе» не было, и работать с гражданами этих стран приходилось нам, испаноговорящим гидам. Оказалось, понять португальский не слишком трудно, так же как бразильцам – испанский. Да и вообще особых проблем с бразильцами не было. Они в отличие от аргентинцев, например, не очень интересовались политическими, социальными или экономическими проблемами Страны Советов, не задавали каверзных вопросов и не стремились найти противоречий в рассказе гида о великих победах страны развитого социализма и некоторых неприятных реалий, видимых, что называется, невооруженным взглядом. Бразильцы (во всяком случае, те, с которыми мне довелось общаться) были толерантны к миру и людям. Мир и события они воспринимали, как мне показалось, не умозрительно, а скорее на чувственном уровне. Поездка в Европу из Америки связана с большими расходами (в первую очередь, затраты на авиаперелеты). Поэтому оттуда обычно приезжала публика довольно обеспеченная, если не сказать богатая.

Рискуя прослыть снобом, сознаюсь, что с иностранными туристами, теми, которые достигли определенно высокого уровня в смысле финансов и материального благополучия, работать куда легче и проще, чем с людьми малого или среднего достатка. Эти, как правило, начинают долго выяснять, почему в наших ресторанах намного дороже, чем у них, а качество питания и обслуживание намного хуже. Почему, чтобы поменять полотенце, нужно доплачивать, хотя в их туристическом ваучере было указано о ежедневной смене белья в гостинице? Почему, если они заходят в ресторан и хотят выпить кофе, их заставляют сделать полный заказ обеда (ужина)? Эти и другие вопросы, на которые тогда ни я, ни мои коллеги не смогли бы ответить быстро и внятно.

Так вот, с одной бразильской парой я очень подружилась. Они приехали индивидуально, не с группой. Жена была испанкой по происхождению. Общение шло замечательно, а если муж не совсем понимал, жена ему переводила. Они не привыкли обедать у себя днем в бразильскую жару. В Москве жары не было, а привычка осталась. Я тоже спокойно могла обходиться без обеда, и мы после завтрака почти до самого вечера отправлялись бродить по Москве. Помимо обычных туристических объектов, рекомендованных к показу, я их водила по улицам старой Москвы, водила на рынок, в часовые и портняжные мастерские, в обычные магазины, а не только в «Березку». Вечером мы ходили в Большой театр, на концерты в зал Чайковского или сидели в ресторане и говорили обо всем на свете. У них не было детей, и они мне как-то сказали, что относятся ко мне как к своей дочери. Конечно, я была очень тронута этим признанием. Расставались мы с неподдельной грустью. Потом какое-то время мы переписывались, опять же через почтовый адрес «Интуриста». Я оставалась в этом смысле законопослушной гражданкой Советского Союза, строго соблюдая инструкцию не давать своих личных координат мест проживания. А вдруг, и правда, не заметишь, как начнется переписка уже не с простыми туристами, а с секретными агентами какого-нибудь ЦРУ. Когда я ушла из «Интуриста», связь оборвалась. Может, они и писали, но, естественно, никто мне писем не передавал.

Ну да ладно, я хотела рассказать маленькую лирическо-комическую историю, немного связанную с той бразильской парой, вернее с сувениром, который они мне подарили: небольшой образок с ликом Богоматери в золотом ободке на голубом фоне из эмали. Я таких красивых раньше никогда не видела. Для этой ладанки я специально купила серебряную цепочку и носила образок не снимая. Носила бы и дальше, пока однажды не попала на концерт Беллы Ахмадулиной.

Здесь требуется пояснение. Где-то с конца семидесятых поэты уже перестали (не по своей, конечно, воле) выступать в больших аудиториях, типа Политехнического института, Ленинской аудитории на журфаке МГУ, а то и на стадионе. Но тяга к поэзии еще оставалась в советском обществе, в любом случае несравненно больше, чем в нынешние времена. Поэтов стали приглашать в заводские клубы, актовые залы учебных вузов или НИИ, библиотеки. Набивалось множество народа и пришлого, и местного, то есть работников данного предприятия или организации. Я с радостью и благодарностью приняла приглашение моего брата на вечер Беллы Ахмадулиной у них в НИИ. Выступление было назначено на час раньше окончания рабочего дня. Некоторые под этим предлогом отвалили домой. В зале остались истинные любители поэзии Беллы Ахатовны, я среди них. Конечно, были и случайные люди, к примеру, мой брат и его друзья-коллеги. Они намечали после пищи духовной отправиться в ближайшее питейное заведение и вкусить леща с пивом, пригласили меня составить им компанию. Технари обещали быть смирными и смиренными, послушно досидеть до конца выступления.

Но им не пришлось терпеть и скучать. Все слушатели небольшого зала сразу попали во власть того волшебного голоса Ахмадулиной, который проникает вглубь души и сознания, который поразил меня давно и навсегда, с первого слушания ее стихов в Политехническом. И на этот раз зал оказался завороженный голосом Поэта. Белла читала стихи без перерыва в течение часа, потом еще почти столько же по просьбе присутствующих. Когда она закончила выступление, член местной профорганизации преподнес ей традиционный букет цветов. Я подошла к сцене, стояла и смотрела на уставшее, но по-прежнему прекрасное лицо; в воздухе медленно и нехотя угасало эхо ее мистического голоса.

Белла Ахмадулина, моя любовь, мой кумир, была так близко. Я не могла уйти просто так, я должна была что-нибудь подарить ей, хоть малость, за то огромное счастье, что она дала лично мне. Но у меня с собой ничего не было достойного, кроме маленького бразильского образка с Мадонной. И я без колебаний срываю цепочку с ладанкой, беру клочок бумаги, пишу слова благодарности, просьбу о встрече и номер своего телефона. Я тогда сочиняла стихи и надеялась получить возможность показать их ей. Вот какие у меня были нескромные желания и глупые амбиции. Брат, заметив мой порыв, пытается удержать меня, уговаривает не делать этого, чуть ли не заламывает руки, шипит что-то на ухо. Я знаю, что это совсем не потому, что ему жалко золотой образок. Душит его совсем не жаба, а стыд за меня, за мою прилюдную импульсивность.

Так было и в детстве, так было и в тот вечер тоже. Мы почти ругаемся, я отбиваюсь, он обзывает меня гоголевским почтмейстером, наивной до глупости и просто дурой. А в это время Белла покидает сцену. Я вырываюсь из нехилых рук братана и бегу к двери, за которой скрылась Белла. Но мой стремительный бег прерывает крепкий молодой парень. Он стоит между мной и заветной дверью. Не знаю, кто он. Вроде такой распространенной сейчас службы, как личная телохрана, тогда еще не было. Я лепечу что-то о своем впечатлении, о своих чувствах, о своем желании передать вот эту записку. Парень милостиво соглашается. Я, окрыленная, возвращаюсь. Брат со своими корешами ждут меня, топчутся у выходной двери в нетерпении идти пить пиво. Я отказываюсь, объясняя им, что мне срочно надо домой, так как мне может позвонить Белла Ахмадуллина, я буду ждать ее вызова.

Брат мой не ленился, звонил из пивного бара и, хохотнув, спрашивал, позвонила ли мне Белла. В тоне вопроса была явная издевка и сарказм. Я прождала до глубокой ночи. Как вы догадались, никакого звонка не случилось. Вероятней всего, парень-телохранитель, получив мою записку, вообще и не думал передавать ее, наверное, выбросил, даже не заметив, что там завернут бразильский золотой образок с Богоматерью. Не менее вероятно и то, что вообще, получая записки с просьбой о встрече от какой-то очередной неадекватной, мягко говоря, поклонницы, Белла никогда не отвечала. И правильно делала, кстати. А в нашей семье, охочей всегда ёрничать, так и застрял вопрос, который не один год задавался мне при определенных обстоятельствах: «Ты дома? Не приедешь? Не можешь? А, понятно, все вызова ждешь от Беллы Ахмадулиной».

17. Сборник стихов и вред курения

Из Колумбии в разное время у меня было два индивидуальных туриста. Один, Роберто Ариас, приехал в Москву с каким-то официальным визитом, куда его не требовалось сопровождать. Меня позвали позже показать ему Москву, провести экскурсию – рядовой случай. Я бы и забыла о нем, но в моей домашней библиотеке хранится альбом со стихами его дочери, Глории Инес Ариас, о которой он говорил с потрясающей нежностью, любовью и уважением. На момент выпуска альбома девочке едва исполнилось восемь лет. Именно поэтому стихи приводили в изумление: они были не по-детски философские, печальные, иногда до трагической ноты, странные для столь юного возраста. Альбом был издан в Боготе, столице Колумбии, в количестве тысячи экземпляров с нумерацией на каждом. Мне достался № 171.

Две первые страницы альбома занимали восторженные отзывы о стихах юного дарования, всего около двадцати, где выражалось признание несомненного и незаурядного таланта автора. Роберто очень хотел, чтобы я прочитала, а по возможности и перевела стихи его дочери. Я сделала и то, и другое. Так у меня и лежат они много лет вместе – оригинал и мой русский перевод нескольких стихов (поэтический, не подстрочник). Конечно, хотелось бы знать о творческой судьбе колумбийской девочки (давно уже взрослой). Я бы с радостью отдала ей ее стихи в русском переводе и экземпляр под номером 171 ее первого альбома.

Другой колумбиец, Хуан де Ривас, приехал индивидуально с очень конкретной целью – сделать операцию по удалению легкого. Почему он, весьма небедный владелец сети магазинов строительных материалов, выбрал для этого далекую страну СССР, а не Америку или Канаду, не знаю. Заработал себе Хуан хроническую эмфизему по причине долголетнего курения крепкого местного табака, не менее трех пачек сигарет в день. Одно легкое едва справлялось с дыханием, второе фактически уже не функционировало, требовалось срочное удаление. Мы поехали в Ленинград в какую-то известную клинику, наверняка к известному хирургу. Мы сидели в садике, окружающем клинику, ждали, когда нас позовут. Хуан, полузакрыв глаза, молчал, слышалось только его тяжелое дыхание. Я встала, взяла сигарету, извинилась и хотела отойти подальше от старого курильщика, когда внезапно раздался хриплый надрывистый шепот: «Сеньора, пожалуйста, не уходите, покурите здесь, рядом… Мне так хочется вдохнуть… дым… хотя бы вдохнуть дым… пожалуйста». Зависимость от курения, возможно, не менее тяжкая и устойчивая, чем наркотическая, трудно поддающаяся лечению, особенно когда у зависимого нет желания, воли или сильнейшей мотивации отказаться от привычки.

Помню, Швеция, которая еще с середины семидесятых годов одной из первых стран в мире выдвинула в качестве национальной программы борьбу с курением, сразу разработала целый ряд мероприятий и привлекательных предложений для стимуляции не начинать курить или бросить. По всем городам и деревенькам в почтовые ящики вкладывали листовки, брошюры с описанием вреда курения, подробным перечнем заболеваний, ведущих к летальному исходу. На рекламных щитах висели баннеры и плакаты с призывом бросить курить, во всех магазинах, лавочках, рынках и бутиках можно было за копейки приобрести яркую майку с надписью «No smoking generation» («Некурящее поколение»).

Собственно, на тот момент эта установка воспринималась как национальная идея Швеции. По всем школьным учреждениям демонстрировался специально сконструированный прозрачный стеклянный манекен, наполненный каким-то жидким реагентом. Стеклянный парнишка беспрерывно курил, а ребята могли воочию наблюдать и слышать объяснение присутствующего врача, как, где и почему меняется цвет жидкости, а главное, каков печальный итог грозит в результате этих изменений. Студентам, бросившим курить (добровольные контролеры должны были подтвердить этот факт), могли снизить плату за обучение, повысить стипендию, наградить абонементом на посещение спортклуба или бассейна. Рабочим, сотрудникам частных компаний или состоящим на государственной службе тоже предлагались приятные бонусы за отказ от курения. Кроме того, в короткое время количество дворовых спортплощадок, гимнастических тренажерных залов, расчищенных беговых дорожек и лыжных трасс значительно увеличилось. Меня особенно вдохновляло, что дорожка, лыжня и каток были совсем рядом с моим домом, освещены всю ночь – беги, катайся и скользи когда хочешь. Рядом, за углом был и бассейн – плавай на здоровье. Я бегала, скользила, каталась и плавала, но курить не бросила, хотя, честно, снизила до минимума количество сигарет.

Каюсь, что я так надолго оставила моего бедного Хуана в садике перед клиникой, где его ожидал консилиум эскулапов, советских светил-пульмонологов. Мы надели халаты, шапочки, бахилы и нас сопроводили к операционной. Хуан попросил сначала посмотреть реальную операцию по удалению легкого, которую через пару дней предполагалось сделать ему самому. Мы уже хотели войти, как дверь операционной открылась, вышел санитар, в руках у него был большой таз, а там лежало нечто большое, кровавое, еще как будто дышащее горячей болью, но уже явно обреченное. Этот момент я помню и до сих пор, получив сильнейший шок от увиденного. Я впервые в жизни бухнулась в обморок. Меня заменили ленинградской переводчицей. Ночным поездом я вернулась в Москву.

18. Столетний юбилей вождя

Профессия гида-переводчика, безусловно, привлекательна тем, что она дает возможность встречать интересных людей, много ездить по городам и весям. Так однажды я оказалась в Ульяновске и Казани. Среди стольких путешествий эта поездка мне очень памятна. Был канун столетнего юбилея Ленина. Весь Советский Союз лихорадило от постановлений по случаю юбилея вождя мирового пролетариата. Где только хоть раз ступала нога «великого кормчего», образовывались музеи, мемориалы, открывались памятники и т. д. Но даже и там, где его ноги никогда и не ступали, все равно требовалось провести торжественные мероприятия в полном соответствии с указаниями партии и правительства. Наверное, на эти мероприятия выдавались деньги из госбюджета и партийной кассы. Существенный финансовый удар, конечно, приходился на местную казну каждого города, удостоенного чести войти в историю под девизом: «Здесь был Ленин». Маленькие старческие кошельки таких городов трещали по швам. За годы до того и годы после окончания юбилейных торжеств население там испытывало несладкие последствия этой всеобщей бурной радости по поводу того, что сто лет назад родился, проживал или учился гениальный вождь всех времен и народов. Праздновать дату должны были во всем прогрессивном мире все дружеские нам партии, страны, организации.

И вот я встречаю группу революционных профсоюзных деятелей из нескольких стран Латинской Америки. Они приехали сразу по окончании какого-то международного конгресса в Праге специально, чтобы посетить памятные места, связанные с жизнью и деятельностью молодого Ульянова (Ленина). Парни как на подбор высокие, красивые, сильные – из Чили, Уругвая, Кубы, Мексики. Все наполнены революционным энтузиазмом, все поддерживают кубинские лозунги «Венсеремос!» («Мы победим!»), «Патрия о муэрте!» («Родина или смерть!»). Не раз они плечом к плечу шли вместе с тысячной толпой демонстрантов в своих странах и громко выговаривали известный теперь на весь мир лозунг: «Пуэбло унидо хамас сера бенсидо!» («Единый народ никогда не будет побежден!»). Однако при схожести целей их мнения относительно тактики, а иногда и стратегии борьбы расходились значительно. Известные в своих странах революционеры, они спорили, как мальчишки, азартно, яростно, с утра до самого вечера, иногда до ночи. Чилийцы хотели мирного пути, у них уже обозначился лидер – Сальвадор Альенде. У кубинцев, естественно, примером истинного революционного борца, кроме Хосе Марти и Фиделя Кастро, служил неистовый Че Гевара. Мексиканцы следовали заветам «друга молодежи» Троцкого. Уругвайцы хотели всего понемножку, но точно без кровопролития.

Споры если не стихали, то переходили в другую область, когда в ресторане или на улицах они встречали красивых местных девчонок. Весь политический задор трансформировался в здоровую пылкость молодых «мучачос» (ребят), готовых тут же влюбиться, объясниться, пойти на свидание, целоваться до полуночи, а может и того больше.

Надо еще раз сказать, что латинос – это особый склад характера, особый темперамент, это внутренняя готовность к страстному чувству. И здесь уж ничего не поделаешь. И когда мы пошли на запланированный вечер в местный молодежный клуб с оркестром, с танцами, мои парни были в своей стихии, сразу завладели всеобщим вниманием, пользовались бешеным успехом. От мексиканца хотели услышать песню с припевом «Ку-ку-руку, палома», от кубинца «Гуантанамеру», уругвайцу сами спели в ритме блюза наше, родное: «Мы бредем по Уругваю, ночь хоть выколи глаза, и никто кругом не знает, когда кончится гроза». Я перевела, уругваец был растроган этой песней о его родине. Чилиец, выпив немного водки, которой нас угостили в отдельной комнате с надписью «Посторонним вход запрещен», попросил гитару и очень эмоционально спел одну из протестных баллад Виктора Хары, известного тогда на всю Латинскую Америку музыканта. А потом все уже просто отплясывали нечто похожее на румбу, самбо, ча-ча-ча и еще что-то в том же ритме. Вечер удался на славу. Вообще все было здорово, не только в этот вечер, но и на всех встречах.

Единственное, что их, да и меня несколько озадачивало, так это скудная кормежка в гостиничном ресторане. Проще говоря, вставали мы из-за стола, как бы строго следуя указаниям диетолога – несытые, с острым желанием еще чего-нибудь пожевать. А ничего не было. Через день-два такой диеты я отправилась сначала к метрдотелю, потом к шеф-повару, потом к директору ресторана. И они, каждый по очереди, честно и откровенно сказали, что на складах в городе ничего нет, а в городской казне не осталось денег на закупку продуктов. Все ушло на строительство грандиозных мраморных мемориалов. К примеру, в бывшем Симбирске, где Ленин «был маленький с кудрявой головой и бегал в саночках по горке ледяной», над домиком семьи Ульяновых выросла пирамидальная гора мрамора, стекла, хрусталя, уральских самоцветов и прочая, и прочая. Еще что-то грандиозное построили в Казани, а уж статуй и бюстов наваяли, а памятных досок навешали! Мы все это видели: нам давали по две экскурсии в день, возили и возили по всем достопримечательным местам, куда Казанский Кремль с его историей даже и не вошел. Но я как-то не сразу нашла связь между скудным питанием и юбилеем вождя.

Вот я и обратилась к работникам пищеблока, чтобы они постарались накормить братьев-революционеров из Латинской Америки. Стремясь доказать тщетность столь дерзких желаний, директор ресторана при мне стал звонить то одному, то другому начальнику продовольственных складов. оворил он громко, специально, чтобы я слышала. Он упрашивал отпустить из запасов хотя бы вареную колбасу, если не мяса, объяснял, что у него здесь и сейчас важная делегация сторонников и друзей Фиделя Кастро. Вслед за этим я выслушивала ответы начальников на другом конце провода. Они уже не говорили, а возмущенно орали во весь голос: полки давно пусты, и скрести по сусекам бесполезно, все уже вычищено. Иногда, не переставая орать, кто-то из них добавлял, что революционеры должны быть людьми стойкими и понимать, что социализм строится не в богатстве и изобилии, что империализм еще силен и изворотлив. Оставалось только восхищаться красноречием начальников, их подкованности в деле классовой борьбы, искренней убежденности в правильности партийного курса вообще и продовольственного снабжения в частности. И все-таки на утро у нас на тарелках появились долгожданные тонкие бледно-розовые кусочки вареной колбасы, а на ужин под слоем риса, типа плова, кто-то обнаружил пару кусков мяса, типа баранины.

В последний день пребывания в Казани у нас, согласно программе, состоялась встреча с товарищами из райкома комсомола и обкома партии. Было много речей, некоторые довольно длинные, где снова и снова говорилось о великой роли основателя марксизма-ленинизма, влиянии нашей революции на весь ход мировой истории и т. д. Я толмачила без напряга, поскольку в давно установленных пределах, как и весь советский народ, знала наизусть житие пролетарского вождя. Как обычно, очередная речь выступающего с трибуны, заканчивалась партийной речевкой, которую с энтузиазмом подхватывал весь зал: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить». Для доказательства тезы, выдвинутой век назад, потребовался бы независимый математический ум наподобие Пеллермана. Но таких не находилось. Гипотеза была принята без доказательств и превратилась в аксиому. Никто не совался в эту мистическую область.

В ночь перед вылетом из Казани в Москву вся наша компания отправилась гулять к Кремлю – единственно ярко освещенному месту во всем городе, где стоит памятник великому татарскому поэту Мусе Джалилю. Выпал первый снег и продолжал идти, вызывая восторженную радость латиноамериканцев. Для многих это был первый в жизни снег, который они видели. Взрослые парни, поднаторевшие в революционных теориях и практиках, забыв на время о предстоящих битвах на своем «пылающем континенте», веселились как дети. Они ловили губами снежинки и пробовали их на вкус, хохотали, упав на скользкие плиты монумента, собирали снег в ладони, чтобы потом, незаметно подкравшись, засунуть его за воротник друга и чтобы друг тут же подпрыгнул и закричал от неожиданного холода на шее и сам пошел в атаку, зажав снежок в руке. Дивный вечер, незабываемый…

Спустя три года, в сентябре 1973-го, мои друзья чилийцы Хесус и Диего, кубинец Пачеко, входящие в отряд телохранителей президента Сальвадора Альенде, погибли при штурме правительственной резиденции дворца «Ла Монеда» во время переворота, организованного военной хунтой под командой Пиночета. Сам народный президент был убит в своем кабинете. На огромный столичный стадион были загнаны десятки тысяч сторонников Альенде и среди них – легендарный бард Виктор Хара, как всегда с гитарой в руках. Его били, пытали, сломали пальцы на руках, а потом убили, выстрелив десятки раз в изувеченное пытками тело.

Об этом я узнала из газет и телерепортажей шведских журналистов – в то время я уже находилась в Швеции. По телевизору в день военного мятежа шел прямой репортаж с места событий. В газетах печатались полные списки погибших. И я нашла среди них имена ребят, которых я сопровождала в путешествии по ленинским местам. Может быть, перед гибелью им на мгновенье вспомнился тот ноябрьский вечер в Казани, беззаботная радость, легкая, как тающая на ладони снежинка. Может быть, этот вечер вспоминал и уругваец Рубен Вильяверде, которого по возвращению на родину за слишком радикальные выступления надолго посадили в тюрьму на острове, который издевательски назывался Исла де Флорес – Остров цветов. О его судьбе я прочитала позже в Москве, в маленькой заметке «Комсомольской правды». А вот мексиканец Альберто сделал удачную карьеру, стал профсоюзным боссом. Он мог не один раз с доброй улыбкой вспомнить поездку по ленинским местам и себя, молодого, горячего и наивного, готового сражаться за счастье мексиканского народа, как герой Панчо Вилья.

Как-то много лет спустя я встретила Альберто, уже известного лидера профсоюзного движения Мексики, на одном мероприятии в Доме дружбы, но посчитала неуместным подходить и напоминать о себе. Еще один член нашей группы, кубинец Хосе, тоже наверняка не мог забыть свою первую поездку в СССР, поскольку посещение святых ленинских мест сразу повысило его личный революционный статус. Вскоре он получил направление в Москву в консульство, где и пребывал долгое время. Точно, что он не ностальгировал по поводу снега, поскольку имел полную возможность играть в снежки не менее трех месяцев в году.

19. Кубинские туристы – герои сафры

Коли зашла речь о кубинце, расскажу обещанное – почему гиды не особенно любили работать здесь, в Москве, с кубинскими группами, зато обожали ездить на Кубу, сопровождая туристов и делегации из СССР. Тогда существовал некий бартерный обмен: мы поставляли кубинцам наших туристов, а они нам – своих, а еще сахар, ром, сигары (про оружие и ракеты не знаю, там были свои расчеты). В нашем отделе, как я уже говорила, для гидов заранее составлялся график работы с туристами с Острова свободы, чтобы каждый получил равное количество выходов, не смог отказаться. При нашем искреннем, восторженном отношении к Кубе и к кубинцам вообще, в конкретной работе с их группами, нам приходилось решать дополнительные и весьма своеобразные проблемы. Объясню.

Кубинские туристы состояли в основном из крестьян, победителей в социалистическом соревновании по рубке и уборке сахарного тростника – сафре. Это были молодые загорелые девушки и парни, веселые, непосредственные и, мягко говоря, малообразованные. Они обожали своего Команданте, Фиделя Кастро, верили ему беспредельно, единодушно и горячо поддерживали все его начинания. Не дрогнув отстаивали на площадях, выслушивая многочасовые речи лидера, страстно кричали «Венсеремос» в заключение митингов. До приезда в Москву эти ребята никуда не выезжали за пределы своих деревень, где была простецкая хатенка, отсутствовал туалет, ванная и прочие блага цивилизации. Впервые оказавшись в европейской гостинице, они впадали в истерику (девушки) и в ярость (юноши), так как на каждом шагу им приходилось решать проблемы, далекие от точного и твердого взмаха мачете над тростником. А именно: как подняться на лифте на нужный этаж, как спускать в унитазе, как пользоваться телефоном, телевизором, а в ресторане – вилкой и ножом. Они приезжали в Москву усталые, с большим недосыпом: заслужить звание героя сафры трудно. И ребята отсыпались здесь, в туристической поездке. Собрать их вовремя на завтрак, обед, ужин или к определенному часу в автобус на экскурсию, вечером – на дружескую встречу в заводском клубе (обязательное мероприятие в программе) и т. д. было практически невозможно. Девушки-мулатки, удивляя и забавляя прохожих, с утра и до вечера ходили в бигудях на голове. Такая была фишка, чтобы все видели: девушка себя холит и лелеет, следит за собой и рассчитывает на внимание противоположного пола. А противоположный пол, как только усаживался в автобус, начинал раскуривать сигары. Весь день приходилось сидеть и вдыхать вместе с ними «гавану пуру» (крепкие гаванские сигары). Они не вынимали сигару изо рта, размочаливая ее до слюнявого обрубка, а потом раскочегаривали новую, возможно, позиционируя себя, как сегодня сказали бы, любимым Команданте. Молодых борцов за урожай сахарного тростника мало интересовали художники-передвижники в Третьяковке или импрессионисты в Пушкинском. Они засыпали в автобусе под мой голос, бубнящий в микрофон второй час об истории Москвы, истории государства Российского и великих достижениях зрелого социализма.

Единственным местом, где кубинская молодежь проявляла искренний интерес, внимание, а во взглядах сверкала мужественная слеза, был Мавзолей. Замечу, что в те времена посещение этой «пирамиды Хеопса», сакрального места для советских людей, входило в программу практически всех иностранных групп, независимо от классовой принадлежности ее участников, мировоззрения, пусть и буржуазного, независимо и от вероисповедания. Нередко приходилось выстаивать очередь, чтобы попасть внутрь. Советские граждане из других городов добровольно включали в программу своего пребывания в Москве это мероприятие. Каждый готов был отстоять иногда час и более, чтобы посмотреть на мертвеца, который все еще был «живее всех живых». Очередь начиналась чуть ли не у Боровицких ворот, шла через Александровский парк, вытекала на Красную площадь и здесь змеилась до самого входа в Мавзолей. Для иностранцев путь к цели сокращался. Старт им разрешалось начать на рубеже Исторического музея, но в пик сезона и эта привилегированная очередь могла растянуться намного дальше; тогда приходилось мелкими шажками идти с полчаса, а то и больше. Гиды в первый же сезон работы быстро усваивали опыт старших коллег: доводили группу до караула № 1, не заходили внутрь, а туристам объясняли, что их будут ждать на выходе. Смотреть на мумию – не очень приятное зрелище даже один раз в жизни, хоть и впечатляющее. А десяток раз за одно лето – это уже удовольствие для мазохистов. Мы ими не были.

Определенные трудности с кубинцами возникали и во время приема пищи. Герои сафры ничуть не ценили ресторанные навороты типа котлет по-киевски или судака по-польски. Они предпочитали простую углеводную пищу без подливок, соусов и сложных гарниров. Зарезервированные билеты в Большой театр пропадали: не находилось любителей классического балета.

Были и еще проблемы, напрямую связанные с жутким дефицитом на Кубе самых простых вещей: зубных щеток, расчесок, косметики и парфюмерии, бритвенных принадлежностей, не говоря уже о кофточках-юбочках. Революционная вера молодых кубинцев в бескорыстную помощь большого брата – Советского Союза – была столь велика, что мы, советские гиды, не могли не подтверждать этого какими-то реальными действиями на своем микроуровне. Когда кубинские девчонки с детской непосредственностью просили попользоваться губной помадой, тушью, тенями для глаз и пр., было понятно, что обратно мы свою простенькую косметику не получим. С той же наивной беззаботностью они просили принести для них что-нибудь понарядней для предстоящей встречи с молодежью в заводском клубе. Часто и вовсе приходилось откликаться на конкретную просьбу: дать немного денег для того, чтобы они смогли купить незатейливые сувениры – значки, марки, матрешку (тогда они стоили недорого). Короче говоря, работая с кубинскими группами, гиды часто несли определенные материальные потери. Зато мы скромно, без пафоса, но вполне реально лично поддерживали, как могли, веру в интернациональную дружбу. Такое у нас было советское воспитание. Можете иронизировать по этому поводу, но что было, то было.

Кубинцы говорят на весьма специфическом испанском языке. Речь быстрая, с проглатыванием окончаний, с множеством лексических кубанизмов. Впрочем, в каждой латиноамериканской стране, несмотря на признанный испанский язык в качестве государственного, параллельно существует разговорный народный, который существенно отличается от литературного. Но даже и литературный испанский язык латиноамериканские авторы обильно украшают словечкам, выражениями, фразеологизмами, идиомами той конкретной местности, о которой идет повествование. Вспомните хотя бы «Сто лет одиночества». Недаром в наших изданиях этого произведения делается масса объяснительных сносок, а однажды мне попался экземпляр книги, где и вовсе в конце да вался понятийный словарик.