Читать книгу: «Верба надежды»
Об авторе
Иосиф Циммерманн – журналист и прозаик, много лет посвятивший исследованию истории советских немцев, переселенцев эпохи Столыпинской реформы, судеб простых людей в XX веке. Родом из Аккемира, он вырос среди рассказов старших, пахнущих пылью дорог, печным теплом и тихим упорством степных жителей.
Окончив курсы рабочих корреспондентов и позже факультет военной журналистики, Иосиф Циммерманн печатался в региональных и центральных изданиях, работал в газетах, вел очерковую и исследовательскую работу, собирая устные истории, письма, семейные предания, которые могли бы исчезнуть, не будь записаны.
В центре его прозы всегда – человек, его путь, его корни. Автор тонко чувствует связь поколений, уважает труд, память и внутреннюю честь тех, кто жил «тихо, но крепко».
Его книги – это попытка вернуть голос тем, кто был незаметен в учебниках истории, но чьим трудом и сердцем держалась земля.
Верба надежды
Весенние торжества шли своей привычной чередой: сначала – Наурыз, потом – Пасха, а следом – и Радоница. В конце апреля, накануне родительского дня – так в народе называют Радоницу – на местном православном кладбище было достаточно многолюдно. Из близких и дальних уголков области съехались потомки тех, кто захоронен в здешней земле. Объединенные памятью, они сообща приводили место вечного покоя в порядок: выправляли покосившиеся ограды, красили их, вырывали бурьян, сажали цветы на могилах.
В тот день на несколько часов близлежащий аул Котибатыр – в памяти многих все еще село Шевченко – наполнился непривычным для этих мест людским оживлением…
Но уже спустя сутки соцсети взорвала страшная новость, подкрепленная фото- и видеодоказательствами: кресты срезаны, памятники повалены, мраморные плиты расколоты. Захоронения оказались поруганы с такой пугающей, бесчеловечной жестокостью, что взглянуть на них без боли и содрогания было невозможно.
– Мұны біздікілер жасаған жоқ, – в один голос твердили белобородые аксакалы. – Точно не наши. Приезжие виноваты. Мы раньше, все национальности, жили душа в душу…
Вандалами оказались несколько детей, которым едва исполнилось по десять лет.
– Откуда в них столько злости? – спрашивали люди. В одном порыве им вторили шумным шелестом вновь распустившихся листьев ветвистые вербы – вековые свидетели этих мест. За свою долгую жизнь они еще не видали подобного варварства…
***
Село Золотухи Полтавской губернии преобразилось к великому празднику, словно крестьянская хата к весеннему свадебному застолью. Великою вулицею, усыпанной золотистого цвета песком, неспешно шли сільські жінки в чистых вышитых фартуках и белоснежных платках, завязанных по-старинке – «под подбородок». Их лица, загрубевшие от солнца и полевых забот, с морщинами – словно тонкая вышивка времени, – светились покоем и умиротворением, напоминая лики икон в красном углу горницы.
Чоловіки в свежевыстиранных сорочках да парубки с расстегнутыми воротами и закатанными рукавами шли обособленно. Над ними витало облако табачного дыма из люльок.
Селянин Даниил Алексеевич Пилипенко и его супруга Лукея, окруженные пятью детьми – сыновьями Самсоном и Степаном, дочерьми Дарьей, Анастасией и Натальей – в праздничных одеждах тоже спешили на богослужение. Время подгоняло. Последние месяцы семья усердно готовилась к переселению, и уже завтра им предстояло отправиться в дальнюю дорогу – из Полтавы в Киргизскую степь.
В это Вербное воскресенье их ожидала особенная, торжественная литургия. Звучали гимны, воспевающие Христа как Царя, а священник читал Евангелие о Его торжественном вхождении в Иерусалим. В завершение службы освящали и окропляли святой водой принесенные прихожанами вербные веточки – символ победы жизни над смертью и обновления.
Наталья Пилипенко (в замужестве Симоненко) с дочерью Нюрой
Не успел Даниил выйти из церкви, как почувствовал легкий, скорее дружеский, хлест веткой по спине. И тут же услышал за спиной голос свата Евдокима Михайловича Симоненко:
– Верба хльость – бий до сліз, буде здоров’я!
Даниил, поддавшись веселому настроению, сразу ответил свату тем же. Он слегка стегнул того вербной веточкой, приговаривая:
– Верба б’є, не я б’ю, за тиждень – Великдень! Буде здоров’я!
Рядом весело хохотнули Лукея и Марфа – две сватьи, стоявшие в обнимку, как родные сестры. Щеки их порозовели от весеннего ветра и общего веселья, а в глазах плясали огоньки радости. Словно и правда в эти минуты, среди вербных веток, колокольного звона и предвкушения праздника, все тревожное уходило прочь – а оставались только жизнь, улыбки и здоровье.
Вот чего-чего, а здоровья им требовалось с лихвой – и в теле, и в душе. С тем, что затеяли, да с тем, что предстояло пережить, – одного желания было мало.
Семья Симоненко тоже собиралась покидать родное Золотухи. Их ждал тот же путь – долгий, непростой, но, быть может, полный надежд.
Разойдясь по хатам, сватьи Лукея и Марфа, будто сговорившись, сняли со стен иконы и заховали их себе за пазуху. Туда же бережно положили и освященные в церкви вербные веточки – как оберег и память о родной стороне, которую им предстояло вскоре покинуть.
Буквально в последние минуты перед отъездом в семье Пилипенко разгорелся настоящий бунт. Старшая дочь, Дарья, наотрез отказалась уезжать. К тому времени она уже служила в доме пана из польской шляхты. Ни уговоры, ни слезы, ни даже строгие отцовские приказы не смогли ее переубедить. Только позже, будто в исповеди, открылась истина: Дарья была по уши влюблена в сына хозяев. Неожиданно для всех, богатый землевладелец вовсе не возражал против их официальной помолвки…
на переднем плане Дарья Пилипенко в старости
Одновременно, в соседней Левенцовке, малоземельный Антон Павлович Глузд с супругой тоже собирали свои нехитрые пожитки. Помимо пары малолетних детей, под их кровом в то время жили взрослые сыновья – Леонтий и Дорофей. Первый был холост, а у Дорофея с молодой женой Федосией уже подрастала двухлетняя дочь Евфимия – веселое, цепкое дитя. В дороге она почти не будет слезать с дедушкиных рук – то от усталости, то от страха перед неизвестностью.
Так уж повелось в селе, что их семью издавна, в шутку и с доброй иронией, обычно приветствовали короткой фразой:
– Мати глузд!
Что означало – «иметь здравый смысл». Но в это Вербное воскресенье, у плетней хат все чаще перешептывались по-иному. На типичном новороссийском говоре то там, то сям раздавалось:
– Глузд сьихав с глузду!
А это уже значило – Глузд с ума сошел.
– Сказився Антоха… – цокала языком старая Ковтунша, выглядывая из-за тюлевой занавески.
– Воно ж глянь: хату не продали, хазяйство не пристроили… Куды ж, питаю, зібралися? – отвечала ей соседка, перекликаясь через плетень с противоположной стороны улицы.
– Та он же мовит: степи там казенные да воля большая…
– То хіба ж з порожніми руками у степі воля?!
– А може, й на лучше. Тут на всіх дітей землі точно не буде…
И все равно головой качали – мол, не по-хозяйски все это, глупо и рискованно.
А Антон Павлович, как назло, шагал по двору уверенно, с прямой спиной. Слышал все, но не обращал внимания…
С царской милостью его высокопревосходительство, министр Петр Аркадьевич Столыпин, облегчил участь переселенцев – на каждую семью выделялось по одному товарному вагону поезда. Из их мест в тот день, в далекий и полный неизвестности путь, уезжали четырнадцать семей – таких же малоземельных, бедных крестьян, как Даниил Пилипенко, Евдоким Симоненко, Антон Глузд и даже совсем неимущий Колбасюк. Годы бесправного батрачества на пана оставались в прошлом. Мечта и надежда сопровождали их, сияя путеводной звездой на горизонте.
Федосея Глузд в старости
Везли с собой весь нехитрый деревенский скарб: молотки, пилы, косы, грабли и лопаты. Каждый хранил и берег пуще ока посевное зерно, семена овощей и картофель. У кого-то нашлась собственная сеялка, у другого – небольшая молотилка.
Взрослых свиней зарезали заранее, посолив в дорогу сало, а из мяса накоптили колбасы. На развод брали с собой лишь поросят.
Из другой живности везли все, что могли. Проходя вдоль длинного клубящегося дымом состава, готового вот-вот тронуться, сквозь гудки паровоза слышались редкие фырканья и ржание лошадей, мычание коров и телят, блеяние коз, кукареканье петухов и кудахтанье кур.
Большую часть вагона семьи Пилипенко занимал корм для скота. Никто толком не знал, как долго они будут в пути, а животину кормить нужно было постоянно. После зимы сена почти не осталось. Даниил, вместе с сыновьями, нарезал охапки свежей вербы – той самой, что росла повсюду и была под рукой.
– Яка-не-яка, а корміжка, – сказал отец, вытирая лоб. – І кози поїдять, і кобилка кору пообгризає…
К концу их многодневного пути от многочисленных вербных вязанок останутся, как говорится, ножки да рожки. Но даже их хозяйственный мужик не оставит в вагоне.
– Дивіться, степ та й годі. Ні деревця, ні кілочка, – скажет Даниил, выгружаясь со своим хозяйством на одной из станций новопроложенной в этой степи железной дороги Оренбург – Ташкент. – Буде чим перші дні вогонь розвести.
Вскоре они узнали, что станция называется Аккемир, а прилегающее к ней село – или, точнее сказать, небольшой аул – Илекский.
Своим ходом, на телегах, переправившись через брод, караван переселенцев направился на юг вдоль реки Илек.
Они уже знали, где им разрешили поселиться: годом раньше ходоки из их селений в Полтавской губернии во главе с представителем земельного комитета побывали в этих краях и договорились, кто, где и сколько земли займет.
Вереница телег прошла несколько верст. В устье притока они задержались у небольшого, отдельно стоящего и даже на первый взгляд очень зажиточного хутора. Их заметили, и сам хозяин лично вышел на дорогу, чтобы поприветствовать многолюдный обоз.
Из его слов переселенцы узнали, что здесь обосновалась семья выходцев из Самарской губернии. Он представился как Гаврилов, а свой участок земли назвал Отрубной. Мужчина пояснил, что его постоянный дом все же находится в селе через реку – Золотоноше, а земли и хозяйство – по эту сторону.
– Одним словом, отруб, – развел он руками. – Так принято у нас в Поволжье. На хуторе живут, а на отрубе только работают и держат хозяйство.
После непродолжительной беседы колонна двинулась дальше, вскоре свернула налево и поднялась к верховьям мелководной реки Котибар.
Они миновали совсем крохотное, еще только строящееся село Киевское – несколько хат с пахнущими свежей глиной стенами и крытые колючей чилигой да камышом. Позже его переименуют в Леваневское.
Чуть дальше дорога вилась между холмами и вывела переселенцев к более крупному поселению. Название его – Котирбатырский – звучало непривычно и тяжело ложилось на новоросские языки. Переселенцы переглядывались, пытались повторить вслух, да все неловко выходило. Неудивительно, что вскоре его переименовали в Шевченко – ближе, роднее, понятнее.
Телеги скрипели. Сухая степь пылала под солнцем. Где-то вдали замирал крик коршуна. Пахло полынью и пылью, надеждой и тревогой. А впереди – новая жизнь.
Когда переселенцам на берегу слияния речушек Котибар и Илек отведут положенные по столыпинским реформам участки собственной земли, они расставят по их контуру отметки – колышки из тех же привезенных с собой вербных веток. И случится настоящее божье чудо природы. Большинство из этих веток пустят корни на благодатной и плодородной земле. Они приживутся и потянутся к небу. Начнут облагораживать равнину, даря тень и прохладу в знойное время года. А зимой станут защитой от снежных вьюг и буранов.
