Читать книгу: «Родительские дневники»

© Антонова Е. Б., Носырев И. Н., текст, 2015

© Шумкова Е. И., иллюстрации, 2015

© Издательство «Редкая птица», 2015

Предисловие

Когда у нас родились дети, в нашу жизнь ворвалось столько нового, шумного, суетного, радостного, смешного, непонятного и пугающего, что все это требовало хотя бы какого-то осмысления. Тогда мы, два журналиста, начали писать свои «родительские дневники» – чтобы хоть как-то упорядочить в собственных головах те страхи, сомнения и бесконечные вопросы, которые сваливались на нас каждый день благодаря нашим девочкам-близнецам. Ведь это были первые дети, которых мы держали в руках. И мы не очень знали, что с ними нужно делать. Конечно, мы что-то читали и слушали миллиарды советов, которые нам давали все вокруг. И любили своих детей до безумия, отчего совершали еще больше ошибок. Постепенно мы перестали бояться всего на свете. А в какой-то момент нам даже показалось, что мы что-то поняли про то, как нужно растить детей, но тут родился наш третий ребенок, и мы опять начали все сначала.

Перед вами – наши дневники, написанные в период с рождения старших детей до того, как они пошли в первый класс, то есть в то время, когда у нас как родителей и у наших детей всё происходило в первый раз. Мы были предельно честными, когда писали эти дневники, так что не судите нас строго. Ведь мы – просто папа и мама, которые как могут растят своих обожаемых детей.

Катерина Антонова и Илья Носырев

Глава 1
Превращение в родителей

Мама: Когда я забеременела, полной неожиданностью оказалось резко изменившееся ко мне отношение родственников и старших знакомых: надо мной тряслись, как будто я из хрусталя, что было приятно первые пару дней. Потом надоело. Потому что их забота в реальности означала невероятное количество ограничений для меня. Причем ограничения эти навязывались мне агрессивно. И если я отказывалась следовать «заботливым советам» – окружающие обижались долго и громко, с заявлениями типа «С таким отношением о каком материнстве может идти речь!».

Я же не чувствовала в себе никаких изменений: ни фигура, ни мозги, ни соответственно, мое мировоззрение, – не изменились. Мне хотелось того же, чего и всегда: активной, быстрой, шумной жизни. Поэтому свое полуторамесячное заточение на даче в связи с угрозой выкидыша я восприняла как несправедливое наказание непонятно за что. И постоянно нарушала запрет на передвижение по городу. Потому что в моей голове не укладывалось: к врачу съездить можно (и все промолчат, а то еще и похвалят), а в кино или в кафе – нельзя (при упоминании о кафе все вообще смотрели на меня как на преступницу). Полтора месяца казались вечностью. А когда они закончились, я узнала, что у меня будет двойня. На плановом УЗИ на сроке 12 недель.

Я лежала на кушетке в кабинете УЗИ и рассказывала врачу о том, что моя подруга только на третьем месяце, вот на таком же плановом УЗИ, как у меня сейчас, узнала, что у нее будет двойня. «У вас тоже», – сказала врач спокойно. «Нет, говорю, вы не поняли, не у меня, а у подруги моей двойня». – «Я вас поняла, – ответила врач. – Двойня будет и у вас». Потом я смеялась так, что картинка на мониторе тряслась – и я никак не могла рассмотреть ту самую двойню. Когда, наконец, рассмотрела – затихла. Внутри меня плавали два человечка с большими головами. Они шевелили ручками и ножками и были очень маленькими.

Известие о том, что у нас будет не один, а два ребенка, мы с мужем отметили в зоопарке. Особенно порадовала нас табличка на вольере с орангутангами о том, что у человекообразных обезьян рождается «один, редко два детеныша».

Второй неожиданностью было то, что во мне поселился страх. Я стала бояться ездить на легковых машинах – мне казалось, что я попаду в аварию. Я стала панически бояться толпы – заметила, что люди в метро или на улицах не смотрят друг на друга, а воспринимают других как движущиеся объекты и, конечно же, не видят самого главного во всей вселенной – моего живота. Сейчас, когда я родила и опять стала «нормальной», мне кажется, что так и должно быть. Тогда, во время беременности, мне это было дико.

Почти так же дико, как то, что я (и не только я, а мои еще не рожденные тогда дети и все мои родственники) стали зависеть от моей физиологии. Этот перевертыш казался злой шуткой: то, что всегда было подчинено мне – мое тело, сейчас полностью подчинило меня себе. Подобная зависимость от собственной физиологии была удивительна и отчасти унизительна. Беременность с точки зрения ощущений была приятна только в одном: когда дети были уже довольно крупные, я очень чувствовала их шевеления. Это было волшебно. Но все равно сохранялось ощущение, что я – персонаж фантастического фильма, в котором внутри одного человека поселились еще два и живут какой-то своей жизнью. Илюша, в которого я во время беременности влюблялась все больше, однажды мне сказал: «А ты понимаешь, что ты сейчас инопланетянин?» – «Почему?» – спросила я. «Потому что у тебя сейчас три сердца», – развеселился он.

Беременность длилась и длилась. Все меня хвалили, мол, доносила двойню до 35-й недели! Молодец! До 36-й! И без сохранения! «Ну ты герой!» – говорили мне, а я понимала, что моей заслуги в этом нет никакой, просто работают мои превосходно здоровые гены. Никакого ощущения «чуда, происходящего внутри», у меня не было. Поэтому когда врач позвонил мне на 37-й неделе и приказным тоном велел собираться в роддом с вещами, я обрадовалась очень!

Советский роддом – заведение прекрасное, и мне, как, наверное, всем, стоило больших усилий смириться с театром абсурда, который творился там на каждом шагу – вставаниями в пять утра, чтобы измерить давление, запретом выходить с этажа на лестницу, жуткой этой едой и тюремного вида халатами. Но, говорила я себе, это не суть. А суть – то, что барышни внутри меня затихли и не поддавались моим уговорам вылезать наружу.

Каково же было мое удивление, когда, уже лежа под капельницей перед кесаревым, я почувствовала, что у меня отходят воды! Вот это было настоящее чудо. Я впервые по-настоящему поверила, что дети меня слышат и понимают, раз прорвали пузырь сами и точно перед назначенной операцией.

А через 6 часов, когда и мама, и муж уже были у меня в палате, нам принесли двух туго запеленатых барышень. Они были красненькие и очень маленькие. Мама сказала, что они красавицы. Я как-то в этом усомнилась, но на меня все зашикали – мол, не гневи Бога. Я замолчала. Мне было страшно любопытно: что это такое из меня достали? А из этих малюсеньких пищащих существ правда получатся настоящие люди? А как мы с ними будем жить? Какие у них характеры? Смогу я стать для них хорошей мамой? А если нет – что тогда делать???

Сейчас я не волнуюсь по поводу того, что мы с Илюшей чего-то не поймем или не сможем. Все поймем и все сможем. Просто потому что мы любим их, а они – нас. Сможем. У нас просто нет другого варианта. Это же не работа, которую можно не сделать или вообще плюнуть на нее и уйти. Это же НАШИ дети, которые в нашей жизни – навсегда. Поэтому – сможем. Куда денемся?

Папа: Когда я узнал, что вместо одного ребенка нам дадут двоих, я обрадовался. Это же надо – двое – за те же девять месяцев, за то же самое количество усилий и волнений!

Я так обрадовался, что, спеша на свидание, которые мы с Катей запланировали после УЗИ, захлопнул входную дверь дома на английский замок. Внутри остались все ключи – в том числе от калитки нашего участка. Пришлось брать собственный дом штурмом, выломав узкое окно под самым потолком ванной и спрыгнув плашмя на пол. Любовь, как говорится, требует жертв и романтических поступков.

Живот женщины, беременной двойней, – это практически аквариум, только непрозрачный: внутри, булькая, плавают две рыбки. Мы договорились, что та, которая справа и постоянно тычет ногой изнутри, – Маша, а та, которая слева и спокойная, – Лида.

За те месяцы, пока живот твоей жены тихо растет, привыкаешь к ее беременности настолько, что когда выясняется, что нужно ехать в роддом, удивляешься: «Зачем это? Вроде и так все в порядке». И когда мы с Катиной мамой отвезли ее в роддом, на меня накатило ощущение безмерного удивления и неожиданного одиночества. Вот он, «день икс», и я сижу в роддоме под дверью операционной. Самое скверное в ситуации, когда ты ждешь, пока твоей жене сделают кесарево, это то, что ты не можешь ни к чему быть готовым. Сперва врачи долго тянут: «Доктор, уже делают операцию?» – «Нет, пока только палату моют». – «А сейчас?» – «Сейчас пока обезболивание будут делать». – «Ну что, уже делают?» – «Да нет, пока инструменты только готовят». И только ты расслабишься и подумаешь, что еще полчаса можно сидеть спокойно, поскольку от тебя ничего не зависит, как тут же нянечка пробегает мимо, неся на руках… ОРУЩЕГО! ВСЕГО В КРОВИ! МАЛЕНЬКОГО И СМОРЩЕННОГО! ТВОЕГО РЕБЕНКА!

Крик был так пронзителен, что звенели баночки рядом со столиком. «Это Маша», – понял я. Затем другая нянечка пронеслась с другим ребенком, почему-то совершенно безмолвным и даже с закрытыми глазами.

– Почему она молчит? – испуганно прошептал я.

– Спит! – весело отвечала медсестра. Девочку положили на столик, дали ей подышать кислородом из трубки и включили музыку. Лида проснулась и издала ленивый звук: мол, хотели плача, так вот вам плач. А потом улыбнулась.

– Веселая девушка будет! – пообещала медсестра.

Выяснилось, что, когда нетерпеливая Маша, не дождавшись начала операции, начала прорывать пузырь в животе, Лида попросту дрыхла, дожидаясь, пока за нее сделают всю работу. Эта разность характеров у наших детей проявляется и спустя годы: Лида невозмутима, как каменная стена, а по утрам ее даже пушкой не разбудишь, Маша плачет по каждому поводу и встает вместе с жаворонками.

Когда жена лежит в роддоме вместе с двумя детьми, поневоле начинаешь ощущать себя маленькой надземной частью айсберга. Оказывается, ты отец большого семейства – но пока никто об этом не знает, а главное – ты сам этого не можешь представить. Потому что ездить в роддом смотреть на двух красных карапузов, спящих в прозрачных кувезах, – это совсем не то же самое, что вставать к ним ночью каждые полчаса и, склоняясь в молитвенной позе над кроватками, совать обеим по бутылочке. Поскольку дети спали плохо и, как правило, своим криком будили друг друга, пришлось выучиться этому «кормлению по-македонски», с двух рук одновременно. Помню, как однажды, чтобы их убаюкать, я полтора часа подряд, без остановки пел им песню Псоя Короленко про еврейскую свадьбу.

После того как в нашем доме появились две деревянные кроватки с глазастыми карапузами, жизнь наша полностью перестроилась. Исчезла прежняя свобода маневра: захотел – поспал, захотел – съездил в кафе, с друзьями посидел. Шалишь, брат: а посиди-ка ты дома, а не поспи-ка ты полночи, пока жена отсыпается, а поработай-ка ты дома под яростный крик в два голоса. Однако надо сказать, появление детей мобилизует: за первый год их жизни я, неожиданно для самого себя, сумел написать текст диссертации, к которому до этого безрезультатно приступал не один год.

Итак, у нас началась действительно взрослая жизнь. Что это такое? Для себя я сформулировал это предельно кратко, всего в нескольких пунктах. Взрослая жизнь – это время:

– когда знакомых выбираешь преимущественно среди людей, у которых дети того же возраста, что и у тебя;

– когда время твоего возвращения домой определяет уход няни;

– когда работа становится единственным местом светской тусовки, обмена новостями, отдыха и – что любопытнее всего – самой работы;

– когда ясно, что одно малопонятное слово из языка детей содержательнее, чем вся переписка всех взрослых блогеров мира за год, а политика и культура – детский лепет по сравнению с настоящим детским лепетом;

– когда начинаешь следить за тем, что говоришь, и б о дочки понимают и запоминают все гораздо быстрее и крепче, чем кто-либо вокруг;

– когда боишься окосеть из-за постоянной необходимости держать в поле зрения двух девочек, разбегающихся в разные стороны со скоростью пули;

– когда жизнь приобретает новый и прекрасный смысл, какого раньше не было.

Вот ради этого смысла, собственно, и вся затея. У меня случился момент истины через полгода после рождения близнецов, когда, отправившись играть в баскетбол на площадках МГУ (мое любимое времяпрепровождение в течение десятка лет), я случайно обнаружил в сумке, в кармане, где я обычно храню документы, маленький розовый носок. Как он туда попал, до сих пор остается загадкой – но вот уже три года я постоянно ношу его с собой.

Глава 2
Третий после двойни

Мама: Когда мы с Илюшей задумали родить еще ребенка, я не волновалась насчет себя: во время первой моей беспроблемной беременности двойней ни одно из моих опасений по поводу собственного хилого здоровья не оправдалось. И спина, которая болела с 13 лет, выдержала, и вся репродуктивная система сработала на ура, и гуляла я со своим нереально большим из-за двойни животом по два с половиной часа в день (и догуляла до 37 с половиной недель, то есть полностью доносила однояйцевых близнецов). Так что в своем организме я была уверена на сто процентов.

Мы не думали: а как же мы справимся?! Казалось, что если выдержали два бессонных года с двойней, то нам в принципе – море по колено. Мы просто очень хотели еще ребенка. Мальчика. Очень. Сначала захотела я – насмотревшись на фотографии только что родившегося племянника, – потом Илюша.

Позже мне объяснили, что у меня случился абсолютно нормальный очередной гормональный взрыв, которым объясняется появление вторых детей у большинства женщин (не случайно обычная разница между старшим и младшим – от трех до пяти лет).

Девочкам, когда я забеременела, было два года восемь месяцев. Они были шустрые, избалованные, домашние умненькие дети, которые постоянно, как и положено близнецам, конкурируют друг с другом за все: от любви многочисленных родственников до драного шнурочка, который мог и может вызвать двойную истерику на полчаса. Мы тогда спали все вместе – в огромной, надставленной тремя досками икейской кровати, и перед сном у нас был и есть традиционный час вечернего бешенства. Девочки скакали по кровати, визжали, смеялись и прыгали на нас. Мы с Илюшей знали, что это плохо и неправильно, но в девчонках в этот момент было так много брызжущего детского счастья, что не хотелось это прекращать ради какого-то абстрактного «режима».

Девочкам мы о моей беременности сказали в тот же день, когда сами узнали. После первого же прыжка Лиды или Маши на мой живот вечером перед сном – с перепугу объяснили все попроще: что у мамы в животе растет детеныш, поэтому прыгать теперь на маму – нельзя. Нам пришлось повторить это раз 158, пока девочки запомнили и поняли, чего нельзя и почему нельзя, зато мы избежали легенд об аисте, магазине и капусте, и Маша с Лидой теперь более или менее адекватно представляли себе, откуда берутся дети – из маминого живота. Как они попадают в мамин живот, мы пока не рассказывали.

Единственной проблемой во время второй беременности стало то, что я начала мгновенно уставать. То есть еще минуту назад я была в порядке, а сейчас – как будто из сети выключили. Хорошо, когда этот момент приходился на часы работы няни – тогда я быстро уходила в свободную комнату и засыпала. Но если няни к моменту моего «отключения» уже не было, приходилось тяжело, потому что неподъемным становилось любое дело: даже просмотр мультиков с девочками (и звук у телевизора слишком громкий, и сюжет тупой, и вообще оставьте меня в покое!!!).

Девочки в мои обстоятельства не входили и входить не желали. Они требовали того, к чему привыкли: внимания, одобрения и обычного попустительства с моей стороны. Ведь так было, пока я работала: я успевала настолько соскучиться по детям за день в редакции или за компьютером, что ни о каких наказаниях с моей стороны просто не могло быть и речи. Когда же, забеременев во второй раз, я уволилась и села дома, ситуация изменилась, к огромному неудовольствию детей и моему: кому же охота превращаться из доброй феи в строгого полицейского! А я становилась не просто строгой – свирепой. В ответ девочки начали ныть. Не «начинали», а именно «начали», то есть это стало не разовым явлением, а вошло в привычку. Спасение от этого у меня было и есть только одно: бросить все и заняться исключительно детьми – рисовать, читать, гулять, песни петь, что угодно делать, но – быть с ними, не отвлекаясь ни на секунду. Тогда нытье сразу прекращается.

Страшно мне стало за эту беременность дважды. Первый раз, когда узистка на тринадцатой неделе срока в течение пяти минут не могла найти внутри меня «плод». Она молчала, хмурилась, вздыхала, произносила загадочные фразы про «нетипичную картину» и «Людочка, посмотри, что это такое», чем почти довела меня до коматозного состояния. Я успела вспомнить все патологии внутриутробного развития, задать 50 вопросов, услышать наконец сакраментальное: «Я не вижу у вас признаков беременности», буквально вырвать у врача узи-датчик, поводить им по своему животу и, увидев на экране монитора что-то вроде скелетика, прокричать: «А вот это – не оно?!» – «О, да, – облегченно выдохнула врач, – надо же, как он уплыл далеко!» Еще через пять минут она сказала мне, что все в порядке, «плод» развивается соответственно сроку и чтобы я перестала наконец плакать.

Второй раз меня накрыло, когда мы с маленьким Борькой вернулись домой. Нас вдруг стало в комнате очень много, и у меня взорвался мозг: а как мы справимся с девочками и еще одним? Что мы натворили? Зачем?? Чем мы вообще думали??? Я хочу обратно!!! У мужа в глазах была та же паника. Но тут заорал Борька, девочки разлили свое вечернее молоко – и как-то уже стало не до страха.

Папа: – У мамы в животе ребёныш, – таинственно говорит Маша. Девчонок это поражает: они привыкли, что дети укомплектованы по двое. А тут еще таинственный братик какой-то нарисовался. Но братика они ждут – настораживает только способ его появления на свет: надо же, сидит в животе, а потом в один прекрасный день выпрыгивает.

– Ой! А у меня в животе тоже детеныш! – вскрикивает Лидусик. – В колясочке!

К кесареву готовили бесконечно: мы пришли к 6 вечера, а начали операцию только после 9. Доктор был тот же самый, что и в первый раз – в таких делах рисковать не хочется.

– Хорошая у вас работа, – с воодушевлением говорила Катя, пока он пихал ленту в аппарат вроде сейсмографа, загогулинами записывающий ритм сердца ребеночка. – Вы даете новую жизнь…

– Хорошая… – согласился доктор. – Это уже шестое кесарево за сегодня. Плюс две ночи подряд меня поднимали на экстренную операцию…

Мы как-то сразу сникли – у меня закралась мысль: «А не дрогнет ли рука после шестого кесарева?» Слава Богу, не дрогнула. По традиции, совершенно неожиданно, нянечка вынесла мне моего сына и сунула в руки:

– Ну, папаша, пообщайтесь!

Борька, несмотря на сморщенное личико, был явной копией Маши и Лиды: те же щеки, тот же рот и подбородок. Наша порода! Помню, как сказал Кате, когда она сетовала, что девчонки похожи на меня, а не на нее: «Смотри, Катя, вот в чем разница между информацией и материей – ты из своей материи их девять месяцев лепила, а моя информация только один раз постаралась. А результат?»

Затем нянечка принесла еще одного, чужого ребенка и положила дышать кислородом. Вслед за тем врачи стремительно испарились, и следующий час я просидел с Борькой на руках в почти полном одиночестве, слушая вопли второго ребенка на столике. Я понимал, что никому сейчас не до нас, что объем работы у врачей такой, что они приносят и кладут детей как пирожки или кирпичи: никто ведь не спрашивает у пирожка, не скучно ли ему тут в одиночестве? Но оставлять сына лежать одного мне не хотелось.

За стеклянной стеной соседнего бокса какая-то женщина в измазанной кровью рубашке готовилась рожать: тужилась и кричала. Самое ужасное, что отвернуться не получалось: так уж стоял единственный стул, на котором можно было сидеть. Увы, несмотря на все свое отвращение к концепции партнерских родов, я таки стал свидетелем того, как дети появляются на свет – даже против своего желания. Зрелище, скажу я вам, весьма неромантическое.

Когда Борьку наконец увезли в палату для новорожденных, мы с Катиной мамой поехали домой. Я был совершенно неживой от стресса и летней духоты. Дома ко мне прибежали девчонки, повисли на руках. Я показывал им фотографии Боречки.

– Как моъковка! Весь къасный, – задумчиво отметила Лида. Потом мы с ними пошли наверх – укладываться спать. Пока они прыгали по мне, я постепенно отходил от полуобморочного состояния. Только благодаря девчонкам, думаю, я в тот вечер спасся от инфаркта.

За те пять дней, пока Катя была в роддоме, они как-то повзрослели. Захожу как-то вечером в спальню, а Лида с Машей сидят на кресле, и одна другой говорит:

– Все у тебя будет, Маша: и песни, и куклы, и снег…

Было полное ощущение, что одна подруга утешает другую в кафе и обеим по 30 лет…

Или прыгают-прыгают по кровати, а потом вдруг задумаются о проблемах бытия.

– Маша, ты откуда родилась?

– Я… (подумав) из яйца…

– Из какого яйца – простого или морского?

– Из прочного!

Что имелось в виду – тайна.

Они звонили Кате в роддом. Говорят:

– Мама, а ребёныш уже вылез?

Они думают, что он может как-то родиться, оставшись при этом внутри… Наверное, залезает и вылезает, как кенгуренок из сумки.

Борьку девчонки восприняли как большую игрушку: тянули его за руки и ноги, трогали нос и уши, хотели взять на руки. Меня все это пугало, я пытался их отогнать. Катя поступила мудрее – объясняла им, что можно, а чего нельзя. В результате Маша взяла над ним шефство: стоит рядом с колясочкой и изо всех сил его укачивает.

– Снёт и снёт, – однажды возмущенно сказала Маша про Лиду, которая утром продолжала спать, пока сама Маша встала с восходом солнца и успела переделать кучу дел. Вот Борька первое время именно этим и занимался: «снёт и снёт». По сравнению с девчонками он на удивление спокойный ребенок.

С самого начала затея с третьим ребенком казалась мне исключительно привлекательным безумием. И я старался не думать, что придется заново проходить по той же лыжне: не спать ночами, учить Борьку ходить, говорить, кидать мячик. Но результат меня порадовал: наверное, чтобы понять, что такое дети, нужно быть родителем и девочек, и мальчика. Потому что Борька – совсем другой: упитанный, гораздо плотнее, крепче и сильнее Маши и Лиды, какими они были в его возрасте. Он с первого дня поднимает и поворачивает голову, а если его положить на живот, ползет, загребая ручками и ножками. Словом, я не разочарован результатом – наоборот, очарован.

Сил, правда, требуется теперь гораздо больше. Учусь их экономить – если нет никакого дела, впадаю в спящий режим, как компьютер: сплю в автобусах, иногда даже стоя. А вагон метро стал моей избой-читальней: где еще можно остаться наедине с книгой, как не здесь? Я все чаще соглашаюсь с кем-то сказанной фразой: «Счастье – это когда все дома и когда все спят».

Глава 3
Почему и зачем болеют родители

Мама: Родители болеют, чтобы отдохнуть. Мне скажут: говори за себя! Говорю: я болею, чтобы отдохнуть. То есть когда я понимаю, что жизнь в доме не остановится от того, что я полдня проваляюсь на диване с книжкой, а я вот-вот начну орать на всех уже совсем по любому поводу, я позволяю себе сказать фразу: «Я плохо себя чувствую, мне надо полежать». Оправдаюсь сразу: я делаю это крайне редко и никогда не применяю болезнь как форму наказания или сведения счетов.

Болезнь вообще, на мой взгляд, часто является для взрослых способом избежать чего-либо нежелательного. Я знаю людей, которые заболевают, когда слишком устают – это их форма приведения себя в порядок. Поболел два дня – и опять огурец-молодец!

А у одной моей близкой родственницы болезнь давно превратилась в форму шантажа окружающих: когда кто-то делает что-то не так, как ей нужно, в ее жизни сразу появляются «скорая», сердечный приступ, далее – по всем известному списку. К минусам ее стратегии надо отнести тот факт, что когда она действительно заболела и попала в больницу, никто в это не поверил и два дня к ней никто не приходил. А в остальном шантаж болезнью работает безотказно. Со взрослыми. С детьми – не проходит. Подтверждение тому видела неоднократно на своих детях. Когда эта моя родственница приезжает к нам и начинаются бесконечные ее «Я не слышу! Говори громче!», дети просто через какое-то время разворачиваются и перестают ее замечать, потому что им становится неинтересно. Они хотят отклика, взаимодействия, прямой и быстрой реакции. Они хотят играть. Все время. Каждую минуту. Играть разнообразно, весело, активно. Поэтому они все время ищут товарища для игр. Тот, кто все время болен или занят, им не товарищ и быстро выпадает из их жизненного круга.

Болеть для взрослого – это легко. А общаться с детьми – тяжело. Я это очень хорошо понимаю. Мне тоже легче включить своим детям мультик, чем сесть порисовать с ними. И я чаще включаю мультик, чем читаю им книжку. И все время ругаю себя за это. За то, что боюсь, что моя жизнь закончится, если я целиком и полностью посвящу себя детям. За то, что все время хочу уйти куда-то: на работу, в кафе с подругой, в кино с Илюшей, в магазин, но – не с ними. За то, что мне ужасно хочется иногда заболеть. Ужасно. И чтобы меня все жалели и ничего от меня не требовали. Я вот так же хотела попасть под машину, когда шла в музыкальную школу – чтобы все сокрушались надо мной и не заставляли бы заниматься. Сейчас мне до остервенения хочется иногда стать на 10 кг меньше, надеть длинное, в пол, платье, туфли на каблуках, накрасить ногти и сесть в кафе – с подругой, кофе и сигаретами – часа на три, чтобы поговорить ни о чем. Или одеться попроще, сделать кофе покрепче и засесть на ночь в редакции писать статью, которую потом выберут лучшим материалом номера. И не думать в этот момент, что, пока я тут растрачиваю свою жизнь, мои дети с чужой им, нанятой за деньги теткой делают непонятно что и растут похожими на няню, а не на меня.

По себе знаю: болеть – это способ полегче прожить свою жизнь, не вкладываясь в нее на сто процентов и все время оправдывая свою душевную лень и равнодушие плохим самочувствием. У меня так. Поэтому я и решила однажды, что я здорова как лошадь. И знаете что? Я на самом деле стала меньше болеть, особенно когда появились дети. Потому что если я сейчас, когда они совсем маленькие, буду мучиться головными болями, – что со мной будет к их 16–17 годам? Ведь привычка болеть, как и любая другая привычка, со временем только прогрессирует! А я хочу прийти на их выпускной самой красивой, стройной и веселой мамой, с которой они захотят познакомить своих друзей, а не истрепанной грымзой с непрокрашенными волосами и несчастным выражением лица, которой они будут стыдиться.

Папа:

Моя слабость – простудные заболевания… Двусмысленная такая фраза: может показаться, что мне нравится болеть. В действительности болеть я ненавижу – чувствуешь свое тело подлым предателем. У меня хороший иммунитет ко всем болезням – кроме респираторных. Для них я с детства легкая мишень: как только накапливается усталость, так я сразу заболеваю ОРВИ. И это при том, что я регулярно занимаюсь спортом, играю в баскетбол, хожу в тренажерный зал. Да вдобавок еще и на природе живу.

До того, как у меня появились дети, я маски не носил, как бы тяжело ни болел. Теперь надеваю даже на работу – видимо, появилось чувство социальной ответственности. Интересно, что человек в медицинской маске заставляет людей шарахаться, в то время как болеющий гриппом, с красными глазами и дышащий жаром, но не носящий никаких масок коллега вызывает искреннее желание пообщаться, похлопать по плечу, посочувствовать – словом, стать объектом заражения. Логика абсурда.

Лида, увидев меня в маске:

– Пап, ты чего такое надел? (всматривается, задумчиво) Глазки и ушки вижу, а рОта не вижу…

Когда я болею, мне главное – отлежаться в берлоге, чтоб никто не трогал и не нагружал заданиями. Но это нелегко.

Лежу на кровати, на спине. Под слоем плотной ткани дышать тяжело. Подползает Маша, неожиданно:

– Я тебе сейчас искусственное дыхание буду делать!!!

Выяснилось, что это фраза из мультика про Незнайку на Луне.

– Маша, ты чего кашляешь?

– Надо, – сурово отвечает Машутик.

Пока Катя со своей мамой везут Машу к доктору, рассказываю Лиде про микробов. Ей ужасно интересно:

– В Машу попал твой микъобик и она заболела?

– Да.

– А микъобики, они какие бывают?

– Всякие: синие, зеленые, красные.

– А Маше какой микъобик попал?

– Думаю, что синий.

– А я думаю, что къасный, – возражает Лида и задумывается. Перед ее мысленным взором явно проплывают вереницы микробов, которыми, как она неожиданно узнала, буквально наполнен этот мир.

Почему-то все – Катя, ее мама, няня – свято верят в то, что если один ребенок заболел, то непременно заболеет и другой. Мои предложения хотя бы кормить детей разными ложками из разных мисок с кашей встречаются скептическим хмыканьем.

К нам в гости приезжает Максим Владимирович – политолог, журналист. У него есть удивительный дар: несмотря на серьезность своих профессиональных занятий, он умеет (а главное, любит!) ловить мух руками. Когда он у нас на даче, не нужно вешать никаких липких лент. В глазах детей он теперь герой: ведь он спасает нас от микробов, которых мухи несут на своих крыльях, как авиабомбы. Ловля Максимом Владимировичем мух превращается в любимый сюжет сказки, которую я рассказываю им на ночь. Еженощно сюжет обрастает новыми подробностями в духе гонконгских боевиков: сперва Максим Владимирыч побеждает трех мух-хулиганов, напавших на него, когда он с авоськами идет из магазина. Затем мухи жалуются Бабушке Пчеле, которая приходит к нему на работу в редакцию и устраивает погром. Потом, когда все остальные антагонисты побеждены, появляется супербосс – Навозный Жук. Прелесть этих сказок в том, что каждый раунд боя можно показывать на пальцах, пока дети лежат по бокам от меня: например, сомкнутые мизинец, большой и безымянный – это мордочка Бабушки Пчелы, два других пальца – ее усики. Нечто вроде японского театра теней. Дети засыпают как раз к приходу Навозного Жука, убаюканные нудной повторяемостью сражений с насекомыми.

И снова подхватил какую-то неприятную штуку вроде гриппа. Дома лежит маленький Борька, а девчонки рисуют за столом.

Отлеживаюсь в другом доме, чтобы никого не заразить, но тоска по семье такая, что периодически надеваю маску и маячу под окном.

– Пап, ты чего на улице? – грустно спрашивает Лида. – Ночь уже, луна пролетает, а ты все на улице… Иди домой!

Выздоравливаю. Прихожу к детям в спальню и гляжу, как они прыгают по кровати. Лида носится с железной коробочкой из-под чая в руках. Во время очередного прыжка оступается и наносит мне сокрушительный удар по черепу. О, мой грипп, ты показался мне в эту минуту цветочками! Отругана мамой, успела поплакать и вновь успокоиться. Снова бегает радостная по полу, но видно, что чувство вины за обиженного папу периодически ее покалывает. Поворачивается ко мне, лежащему на кровати, и говорит: