Читать книгу: «Ал-Гебра»

Мужчину с женщиной возьми в кольцо;

Его в квадрат равносторонний заключи.

Затем все это – в треугольник,

Чтоб каждою вершиной он касался сферы;

Так возникает Камень; коль не ясно это,

Законы геометрии познай, и все поймешь.

Михаэль Майер «Убегающая Аталанта»

Вместо введения

Ал-гебра – от араб. اَلْجَبْرُ аль-джабр «восполнение».

Люцид- пространство между описуемым и неописуемым миром, синоним астрала.

Пролог

Я аккуратно завернул очередной трофей в лоскут из мешковины, перетянул шпагатом и положил к остальным в коробку, сделанную из книги со странным названием «Многомировая интерпретация Хью Эверетта». Затем подошёл к зеркалу, из него на меня смотрело вроде бы и моё лицо, но что-то в нем не хватало. И тут меня накрыла очередная волна нестерпимой боли, от тесноты своего тела, я начал метаться по комнате, рвал на себе одежду, бился головой об дверной косяк, изо рта вырывались невообразимые дикие звуки. Ничего не помогало, в отчаянье я схватил стеклянный графин и разбил его об угол стола, в руке осталось лишь горлышко со скалящимися острыми краями. Я вновь подошёл к зеркалу и провёл острым краем от виска вниз по лицу, словно пытаясь срезать маску, которая, как мне казалось, скрывает под собой настоящий лик, и как будто сразу немного полегчало, наваждение отступило. Кто я сейчас? Я ещё или уже не знаю, моё прошлое не имеет значения, я становлюсь другой личностью, и мне нет дела до истории того, чьим было это лицо прежде. Но кое-что я желал бы оставить, – это воспоминания, как всё это началось. В моей голове оно явно будет лишним, а на бумаге пусть себе останется, тем более, что легко вспомнить сны, а вот вспомнить во сне реальность, гораздо труднее. Может быть когда-нибудь новой личности станет интересно, как она зародилась.

Глава 1

В тот день я проснулся раньше обычного, предчувствие того, что что-то должно произойти, не давало мне спать, как тогда в детстве, когда моя мать уехала к отчиму на Дальний Восток. В этом году она снова не приехала, хотя обещала, я прождал все лето, боялся уходить далеко от общаги и всё думал, что она может приехать неожиданно, а меня не будет. Я подошел к окну и прижался лбом к стеклу, шел дождь. Одиноко. Как хочется хоть на миг испытать то, что называют материнской заботой. Что это вообще такое? Я бы многое отдал за то, чтобы почувствовать её. Я оделся и поплелся в свой техникум, он находился в соседнем здании. Придя в аудиторию, по обыкновению развалился на парте и продремал практически до обеда, изредка сквозь дрёму пробивался нудный бубнёж преподавателя.

– Пошли, давай, хватит спать! – толкнула меня Света Усольцева. – А то в столовку потом не пробиться будет.

Я на автомате побрел за ней, в столовой стоял ужасный гул и суета, студенты толкались, кричали, всем нужно было поговорить, как будто на занятиях не выговорились. Мы сели за свой столик у окна. Ужасно хотелось, чтобы все заткнулись. И вдруг наступила резкая тишина, только цокот её каблучков разрушал это затишье, пока она шла, не торопясь, в облегающем чёрном платье, тёмных очках, а на ногах ярко красные туфли на высоких шпильках. Толпа расступалась перед ней словно волны океана перед яхтой. Минуя всех и не обращая ни на кого внимания, совершенно спокойно подошла к тому месту, что было отделено от основной части столовой непрозрачной перегородкой, где обедали преподаватели, и как только она зашла за неё, тишины как не бывало, столовая взорвалась гамом студенческой жизни.

– Какой круп! – сказал Колесов, возвращаясь к своей котлете.

– Тоже мне, конюх нашёлся, – проворчала Усольцева.

– Ну, почему? Буфера у неё тоже что надо, – облизывая сметану со своих губ, возразил ей наш «Дон Жуан» Димка Ашкинази.

– Вид явно аморальной особы, – не успокаивалась Усольцева.

– Да что ты о морали, Света, знаешь? – Ашкинази попытался развернуть дискуссию с Усольцевой, явно имея в запасе пошловатый аргумент.

– У меня есть пример эталона морали. И это моя мама, и, если бы вы знали мою маму, то знали бы, какой должна быть безупречная женщина.

– Жаль, – сказал я.

– Чего жаль? Жалеешь, что не знаком с её мамой? – выковыривая из пюре не раздавленную картошку, спросил Ашкинази.

– Жаль, что мне эта аморально-прекрасная особа не даст,– ответил я.

– Нечего тут жалеть, тебе просто повезло, – вмешалась Усольцева.

– Тоже мне, везение…

– Когда такая тварь обходит тебя стороной, – это настоящее везение, – продолжала Усольцева, заметно нервничая.

– Света, ведь ты её даже не знаешь, а говоришь такие плохие вещи,– возразил я.

– Интуиция, Игорюша, – она положила мне в тарелку свою котлету и, вставая, чтобы унести поднос с посудой, добавила, – элементарная женская интуиция.

Это был первый раз, когда я увидел её. Как оказалась, она приехала заменить преподавательницу алгебры, которую две недели назад убила собственная семилетняя внучка. В день её юбилея на глазах гостей и родных, девочка случайно выстрелила бабушке прямо в голову из ружья отца, да так, что, по слухам, от головы нечего и не осталось. Поминальный обед организовали как раз в столовой нашего технаря, но этот день мне запомнился не столько панихидой по заслуженной учительнице, удостоенной ордена трудовой славы, а тем, что у меня возник конфликт с Бесом.

– Здравствуйте, меня зовут Виктория Игоревна. Я ваш новый преподаватель алгебры, – войдя в аудиторию, представилась она довольно низким, как в народе говорят, прокуренным голосом, но вместе с тем приятным.

Затем уже у своего стола она сняла свои солнцезащитные очки. На её лице открылся шрам, который начинался от линии роста волос на лбу, проходил практически рядом с левым глазом, пересекал щеку, затем опускался мимо краев губ и заканчивался под подбородком. Этот шрам и холодный взгляд голубых, практически синих глаз придавали её лицу несколько зловещий вид, между тем, я решил, это очень необычно и привлекательно. Виктория Игоревна окинула нас презрительным взглядом, и в какой-то момент наши глаза встретились, и показалась, что на мне она задержала свой взгляд, по спине пробежали мурашки. Она была прекрасна, и для педагога выглядела слишком юной. Большие глаза, изящные дуги бровей, чувственно очерченные губы были столь идеальны, словно сама природа хотела показать, какую красоту она может создать, учитывая каждую мельчайшую деталь, а какой славный носик и просто милые ушки! Её лик был словно из моих грёз. А фигура?! Фигура – просто мечта! Столь грациозных линий, изгибов и выпуклостей я не видел никогда в живом воплощении, грудь не была большой, но её упругость ощущалась даже сквозь одежду, особо выделялись аппетитные ягодицы, которые вызывали желание их укусить, словно налитый соком спелый фрукт. «Эх…» – подумал я, глядя на всю эту красоту. Так я всю пару просидел, любуясь и мечтая.

После занятий за техникумом, возле котельной, где мы обычно курили, разговоры были только о новом преподавателе, о её необычном шраме, пацаны обсуждали прелести её фигуры, а девчонки же старались как бы незаметно методами "фи" и кривлянием губ уменьшить её очарование в наших глазах. Но это не мешало им впоследствии осыпать её комплиментами, как только появлялась такая возможность, но мне доставляло нескрываемое удовольствие абсолютное игнорирование со стороны Виктории Игоревны этого притворного девчачьего подхалимажа. Тут же на нашем пяточке я узнал, что ей двадцать семь лет, что она приехала из Москвы, но, откуда у неё шрам, никто ничего не знал. Буквально через неделю у меня произошел очень неудобный инцидент с Викторией Игоревной. Она как обычно сухо объясняла новый материал, и ей было всё равно, слушаем мы её или нет, написала формулы на доске и, прохаживаясь между рядов, пыталась объяснить их смысл нам, которым вообще было не до алгебры. На мою беду она остановилась возле моего стола прямо таки задом, который притягивал меня, словно магнит желанием его потрогать. Неведомая сила потянула меня на всеобщее внимание, и я стал изображать, как я её цапаю за попу, пацаны ржали, а девчонки закатывали глаза, но всё же хихикали. Вдруг! Вдруг, Виктория Игоревна сделала шаг назад, а я, не заметив этого, увлеченный гримасами своей физиономии, не успел убрать руку. Её округлые ягодицы прижались к моей ладони, и я от неожиданности сжал их, да так и застыл. Вся группа затихла в ожидании развития дальнейших событий. Я поспешно убрал руку, но по-прежнему ощущал в них тепло женского тела. Вопреки всеобщим ожиданиям скандала, математичка спокойно закончила лекцию, затем села за свой стол. Я выдохнул, решив, что всё обошлось, расслабился и повернулся к Штейнеру, что сидел сзади. Мы начали шутить над произошедшим. В какой-то момент я почувствовал сзади на своих плечах чьи-то руки, краем глаза я видел рукава чёрного платья Виктории Игоревны, её руки больно придавили меня, я повернулся. Виктория Игоревна по прежнему сидела за своим столом, но очень пристально смотрела на меня, и когда наши глаза встретились, мне стало весьма не по себе. После занятий я решил извиниться перед ней, чтобы избавиться от неприятного ощущения, и, дождавшись, когда все покинут аудиторию, вошёл. Она сидела за столом, листая какую-то толстую с ободранной обложкой и дореволюционным шрифтом книгу.

– Виктория Игоревна, простите меня, пожалуйста, я больше так не буду, – пролепетал я.

Хотя я старался произнести эту фразу спокойно, голос предательски задрожал.

– Простить за что? – не отвлекаясь от книги, спросила она.

Я растерялся, не зная, что сказать. Она посмотрела на меня и добавила.

– Это ты про то, как схватил меня за жопу?

Я был столь ошарашен её грубоватым вопросом, что потерял ход своих мыслей и…

– Да! – вылетело у меня самопроизвольно.

В душе надеясь, что на лице Виктории Игоревны, появится улыбка, и ситуация разрешится сама собой, я стоял опустив голову в знак раскаянья, но её взгляд был непреклонно холодный, а плотно сжатые губы не собиралась растягиваться в добродушной улыбке.

– И как тебе жопа математички? Тебе видимо она не понравилась, раз ты намерен больше не трогать её? – выдержав длительную паузу, спросила она.

– Нет, нет, вы не так поняли! У вас хорошая жо…, ой задн… – в моей голове всё перепуталось, мне казалось, что я теряю контроль над собой.

– Задница, – помогла она.

– Да! – вновь выпалил я и тут же густо покраснел.

– Что да? Я так и не поняла, будешь меня ещё трогать за жопу или нет, или зачем ты тогда пришел?

Она встала со стула и, смотря мне в глаза, ждала моего ответа. В одночасье я, вдруг, стал таким маленьким, а Виктория Игоревна сверху вниз смотрела на меня, и хотя это было не возможно, ведь я был значительно выше её, но мне представлялось это именно так. И тут случилось самое ужасное. Я был готов ко всему, но от себя такого я никак не ожидал, – у меня потекли слезы. Я почувствовал себя нашкодившим ребёнком, который получает взбучку от матери, и ему нужно сейчас прижаться к ней и разрыдаться, чтобы она пожалела.

– Ладно. Расслабься, что-то я перегнула, я прощаю тебя, – сказала моя мучительница благодушным тоном.

Виктория Игоревна опустилась на стул, закинула ногу на ногу и как ни в чём ни бывало, вернулась к чтению своей книги.

Стоя как статуя, я был психологически раздавлен, и никак не мог сдвинуться с места, я боялся сделать шаг, так как не чувствовал ног. Она подняла на меня свои пронзительные глаза, и уголок её губ едва заметно приподнялся, предполагая скрытую, но все-таки улыбку.

– Иди, что стоишь? Что-то ещё потрогать хочешь?

В весьма подавленном состоянии, я направился к двери, вытирая остатки слёз кулаком. Всё моё существо желало как можно скорее выбраться из происходящего морального кошмара.

– Стой, Красовский!

– Мне понравилось, как ты меня схватил, рука у тебя такая ухватистая, – сказала она и очень странно на меня посмотрела.

В общаге все только и говорили о моём поступке, весть быстро разлетелась, и все пацаны приставали с вопросами типа: «Упругая ли у математички задница?». Мне было очень неловко от таких расспросов, особенно после преподнесённого мне от неё урока, я, как мог, уходил от ответа, говоря, что не успел даже дотронуться. Но я-то знал, что ягодицы у роковой преподавательницы алгебры весьма и весьма упругие и очень приятные на ощупь. Это знание не дало спать мне всю ночь, и даже когда я уснул, мне приснилась Виктория Игоревна. Будто она стоит ко мне спиной, а я расстегиваю длинную заднюю молнию её платья, под которым нечего нет, и вот, когда моя рука опустилась до копчика, вижу, что у неё змеиный хвост с огромным стальным шипом, который она вонзает мне в низ живота. В ужасе я проснулся весь мокрый от пота. Мой сосед по комнате, Серёга Плотников, смотрел на меня выпученными глазами.

– Ты чё так кричишь во сне, будто тебя математичка самого за кое-что схватила? – спросил он меня, и довольный рассмеялся над своей шуткой, потом добавил, – Тебя, кстати, Бес со своими дружками ищет, вчера полдня у общаги крутился.

На следующий день Виктория Игоревна пересадила меня за другой стол, то ли опасалась ещё одной подобной выходки от меня, то ли чтобы меня держать в поле зрения. Теперь моей новой соседкой по парте стала Ирка Залеская, она хоть и подкармливала меня домашними пирожками, но постоянно доставала рассказами о своих женихах. Последние солнечные деньки манили выйти на улицу, и мы в перерыве между парами пошли с Иркой на крыльцо нашего технаря. Ирка мне рассказывала про Андрея, который пригласил её в кино на выходные. Она выложила про него всё, что знала сама, якобы узнать мое мнение на счёт того, встречается ей с ним или нет. На самом деле всё было уже решено. Независимо от моего совета сценарий развития ситуации был очевиден: Ирка будет с ним встречаться, и, скорее всего, она с ним переспит на первом же свидании, ну а потом вскоре они расстанутся, так как у неё появится кто-то лучше этого Андрея. На ступеньках стоял Алёша Чалых, один из компании Беса, и делился своими подвигами на районе с первокурсниками. Самая обычная обстановка. Но тут сердце моё забилось, я ощутил непонятное волнение и только затем увидел Викторию Игоревну, которая шла на занятие, как обычно в огромных чёрных очках, и, естественно, всё внимание студентов переключилось на неё. Когда она уже поднялась по ступенькам, Чалых ехидным тоном, обращаясь как бы куда-то в сторону, спросил:

– А можно я тоже за что-нибудь подержу? – и, подло улыбаясь, ждал реакции окружающих.

В этот момент чувство вины сжало мою грудь, ведь если бы не тот инцидент, не было бы и такого мерзкого вопроса со стороны этого подонка. Виктория Игоревна остановилась на секунду, развернулась и подошла ко мне, и, вручив свою сумку и очки, направилась к Чалых, который стоял на ступеньку ниже и потому выглядел одного с ней роста.

– А почему и нет. Сможешь? – обратилась она к нему и с вызовом глядела в глаза нахала.

Чалых несколько стушевался, отвел взгляд в сторону и попытался выкрутиться, дабе не осрамиться и не потерять свой авторитет.

– Да, кое чё могу, у меня и специальный инструмент есть для этого. Хочешь, могу тебе дать его подержать? – вызывающе нагло заявил Чалых.

Довольный самим собой, он сплюнул в сторону. Тут Виктория Игоревна довольно эротично подобрала пальцами подол юбки, так, что стала видна кружевная кайма её чулок, и все присутствующие замерли в ожидании, что последует дальше.

– Эту яичницу что ли? – и пнула его в пах.

Чалых согнулся и взвыл от боли, не успев опомниться, поймал от неё апперкот и позорно упал на колени, брызгая кровью из носа. Ирка зааплодировала и все подхватили. Виктория Игоревна подошла ко мне, на её лице не отражалось никаких эмоций, ни даже признаков волнения, она лишь моргнула мне, забрала свои вещи и вошла в здание техникума.

– А ведь такое могло произойти и с тобой. И то, что этого не случилось, я нахожу весьма и весьма странным… – сказала Ирка, обращаясь ко мне.

Тут мой тёзка Масков, здоровый парень, хоккеист с последнего курса сказал, обращаясь к Чалых.

– Иди, умойся, Яичница!

Смех толпы снес напрочь с Чалых ореол опасного пацана с района, а прозвище Яичница крепко к нему приклеилось.

Осень брала своё, и темнеть начало раньше, а на меня напала хандра. Я, привалившись на парту, по сути, дремал, пока Виктория Игоревна что-то там преподавала, а Ирка как всегда прогуливала. С моего нового места был интересный ракурс по направлению преподавательского стола. Было хорошо видно её ноги, и я в течение всей пары мог на них пялиться, где-то в душе надеясь, когда в момент смены ног будет видно под юбкой чуть больше обычного. Я слышал, как она даёт задание, и группа притихла, пытаясь его решить, я же всё рассматривал её ноги. И тут они раздвинулись, волнение начало нарастать, я заметил, как рука Виктории Игоревны скользнула под крышку стола, она приподняла юбку, и моему взору открылись красные кружевные трусики. У меня бешено забилось сердце, я не мог оторвать глаз от увиденного, пока она вновь не опустила юбку. Я поднял глаза, Виктория Игоревна смотрела на меня, и в её взгляде не было доброго заигрывания, это был скорее холодный взгляд хищника, изучающего свою жертву. Уже когда все выходили из аудитории, и я был у самой двери, меня окликнул её низкий голос.

– Красовский, подойди ко мне.

Страх, что она повторит прошлую процедуру допроса, овладел всем моим телом и говорил мне: беги, беги. Но даже страх не смог противостоять её просьбе, мне пришлось на ватных ногах вернуться.

– Я знаю, как ты долго этого хотел, и решила сделать тебе маленький сюрприз, надеюсь, тебе понравилось.

Я хотел, ответить, но она прикрыла мои губы пальцем и сказала.

– Не надо слов, просто иди, и никому не рассказывай.

Всю следующую ночь стоило мне только зарыть глаза, как тут же появлялись её красные кружевные трусики. А потом в кресле, что мы сперли с Плотниковым из ДК, я увидел Викторию Игоревну, она сидела и смотрела на меня тем же прожигающим взглядом, что на прошлом занятии, я протёр свои глаза и больно ущипнул себя, но видение никуда не исчезло. Я собрался удостовериться в реальности моей галлюцинации, но тут в комнате зажегся свет, и появился взъерошенный Серега Плотников.

– Там такая жесть сегодня случилась, – начал он, – мы с дискотеки девчонок провожали и обратно с Русланом идём, вдруг, смотрю, мужик себя бензином облил и поджёг, и главное орет: “Отпусти! Уйди!” А кому орет? Никого рядом нет. Может, права моя бабка, когда говорит, что бесы в человека вселиться могут и заставлять делать с сами собой вещи всякие.

– Какие бесы? Ты что, поди с ума сошел? Черти ему всякие мерещатся, или напился до горячки, – возразил я.

– Может и так, но все одно жутко. Может, самогонки? У меня там запрятано.

Я согласился. Серега достал из чемодана под кроватью бутылку деревенского самогона. У меня оставалась с ужина вареная картошка. Порывшись в съестных запасах, я нашел ещё большую луковицу, которая также сгодилась в качестве закуски, разлил по кружкам самогон, в полном молчании мы выпили. Каждый был погружен в свои мысли. Плотников, видимо, думал о человеке, который себя сжёг, я же о Виктории Игоревне. На следующий день стало известно, что человек, совершивший акт самосожжения, не был ни сумасшедшим, ни сектантом, а одним из значимых людей в городе. Это был некий Крестов, который являлся директором спиртзавода, и облил он себя спиртом, а не бензином, как решил Плотников. Вчера у него родился второй ребенок, и говорили, что он был счастлив по этому поводу и ехал с роддома домой, чтобы обрадовать своих родителей.

Алгебра была последней парой, Виктория Игоревна, войдя в аудиторию, объявила, кто хочет, может идти домой, только без шума и очень тихо, остальные пусть сидят и занимаются своими делами, но без галдежа. Осталось человек пять, среди них я. У меня не было никакого желания идти в общагу, где меня мог поджидать Бес со своими дружками. Осталась Ирка, у которой было свидание после пар. Вид у Виктории Игоревны был уставший, она села за свой стол и о чем-то задумалась.

– Виктория Игоревна, вам нездоровится? – спросила её староста Ленка Мальцева.

– Всё хорошо, Лена, я просто не выспалась.

– У неё есть парень – шепнула мне на ухо Ирка.

– С чего ты взяла – спросил я её, ощутив, внутреннее беспокойство.

– Когда я провожу ночь с парнем, особенно новым, я тоже потом квелая целый день,– с видом знатока ответила она.

Я понял, что во мне закипела ревность.

– Кстати, ты слышал, что произошло с Виктором Крестовым? – уже не шепча, спросила она.

– Да. Это несправедливо.

– Причем тут справедливость?

– Как причем? У него жена только родила, он директор завода, член КПСС, награды у него есть, и он, кстати, ребёнка утопающего спас. А тут раз, и сгорел. Несправедливо.

– А по мне, так он не просто себя сжёг, видимо грешок за ним какой-то – возразила Ирка.

– Все-то ты в людях плохое хочешь найти. В партию бы его не приняли, если что плохое за ним числилось, – возразил я.

– У меня опыта побольше, чем у твоей партии. Бывает, начинаешь с парнем встречаться, он весь такой джентльмен, культурный, а как своё получит, в раз меняется, начинает из него такое вылазить, что офигеваешь, где он в себе это хранил в таком количестве. И все «суси-пуси» куда-то деваются, и понимание как след простыл. Так и охота иной раз врезать чем-то тяжёлым по башке, пока спит да слюни на подушку пускает после того, как своего добился! – Ирка со злостью стукнула ладонью по парте.

– Зачем сразу по башке? Ты поговорить не пробовала? Может, у вас недопонимание, объясни, что тебе надо, и он поймет, что не прав.

Я затылком почувствовал взгляд и понял, что Виктория Игоревна слушает наш разговор. Это меня смутило, я замолк и уткнулся в учебник, а Ирка начала рисовать в тетради прекрасного принца. Пара закончилось, и все разошлись. С окна второго этажа был виден вход в общежитие. Да, меня там явно караулили. Я решил переждать в технаре, и сел на стул в вестибюле, надеясь, что бесовской компании скоро надоест подпирать стенки общаги, и они уйдут восвояси. Вскоре меня одолела дрёма.

– Ты подойди, объясни, что они не правы, – услышал я голос Виктории Игоревны, – Или до утра так сидеть будешь?

Я не знал, что ответить, хотя попытался, и, наверное, был похож в этот момент на рыбу, которая глотает воздух.

– На, держи сумку с продуктами, я тут по дороге на работу успела в гастрономе урвать кое-что, пойдем, до дому меня проводишь, а то меня совсем покинула жизненная сила.

Мне ничего не оставалось, как повиноваться. Спускаясь по ступенькам крыльца технаря, я чувствовал спиной что Бес и его дружки видят меня. Некоторое время мы шли молча.

– Был один человек, рисовал картины, любил животных, даже мяса не ел, заботился о людях свой страны, в общем, окружающие в нем души не чаяли. Но случилось так, что он умер от отравления. Справедливо? – спросила она.

– Наверное, нет – ответил я и пытался придумать весомый и умный аргумент, но не успел.

– Его звали Адольф Гитлер.

– Ну, это уже меняет картину, он был ужасным человеком, фашистом и убийцей ни в чем не повинных людей.

– Видишь, как дополненные сведения изменили твое отношение к человеку, а если бы ты узнал о Крестове что-то ужасное, поменялось ли бы твоё мнение относительно справедливости его смерти?

– Всё-таки такая смерть, как самосожжение, думаю, перебор, это…

– А если бы, например, ты узнал, что он насиловал и убивал детей? – сказала она, перебив меня, и внезапно остановилась.

Я замолчал, Виктория Игоревна держась за меня, закрыла глаза, и мне показалось, что она вот- вот упадет, и я уже было собрался её ловить.

– Жизненных сил не хватает, – сказала она, открыв глаза, и пошла дальше.

Мы зашли в частный сектор, где фонари светили через один, а то и через два. Не самый приятный район, я периодически оглядывался, дабы убедиться, не направился ли за мной следом Бес со своими дружками.

– А у вас есть парень? – спросил и сам испугался вопроса, слова сами вылетели без моего разрешения.

– Что значит в твоём понимании наличие парня, как это проявляется?

Она повернулась ко мне и убрала рукой волосы с лица, как бы демонстрируя свой шрам.

– Это человек, который заботится о вас, думает о вас, – и, смущаясь, добавил, – и любит вас.

– Хм. Тогда получается, что в данный момент жизни у меня есть такой парень, и это ты, – прищурив один глаз, она посмотрела на меня, ожидая моей реакции.

– Вы шутите, Виктория Игоревна!

– Игорь, я абсолютно серьезно. Или ты против? – она впервые назвала меня по имени, – и давай договоримся, вне моей работы не будешь меня звать по имени отчеству, я просто Виктория, – она улыбнулась.

– Хорошо, Виктория.

Я боялся закричать от радости. Она взяла меня под руку.

– Пошли, мой парень, вон, мой дом уже видно.

Мы подошли к калитке, и я растерянно остановился, не зная, входить или ждать, когда меня пригласят.

– Заходи, не бойся.

Это был старенький дом с печным отоплением, без воды, который Виктория снимала, так как не хотела жить в общежитии, которое ей предоставил наш техникум. Во дворе нас встретила собака, по-видимому, она выполняла скорее декоративную функцию, так как виляла хвостом и радостно вертелась возле меня.

– А как зовут собаку?

– Собаку зовут, Пёс, – ответила Виктория, пытаясь найти в своей сумочке ключи от дома.

Мы вошли в дом, в прихожей сушилось на протянутых веревках бельё.

– Разувайся и проходи, сумку с продуктами оставь в кухне, хотя постой…

Она сняла бельё и протянула мне.

– Заодно брось в комнате на диван, потом разберу, что куда.

Сверху оказались красные кружевные трусики, и мой взгляд невольно застыл на них.

– Да, это те самые, на которые ты попался, как рыбка на крючок, – улыбаясь, сказала она.

Я вошел в комнату через кухню и положил белье на диван, на него же и сел. Комната была небольшой, помимо дивана, из мебели был маленький столик, шкаф и чёрно-белый телевизор «Горизонт» на ножках, на полу лежал выцветший и местами сильно протертый палас, еще одна дверь, которая была плотно закрыта, вела, видимо, в другую комнату. Виктория не торопилась, она чем-то занялась на кухне, а я не знал, чем себе скрасить ожидание. Мое внимание привлекла книга, лежащая на столе. Я взял её в руки, хмыкнул, – она была на английском языке. Название мне ни о чем не говорило:

– «Journeys out of the Body» Robert A. Monroe, – кое-как прочитал я.

Но английский мой был слишком слаб, и я положил её на место.

– Игорь! – позвала меня Виктория.

И я мигом побежал на кухню, где уже ждал нехитро накрытый стол.

– Хозяйка из меня так себе, готовить – не мой конёк, как впрочем, и все остальное. Бедному моему мужу придется и готовить, и стирать, и любить меня. Садись, ешь, давай.

На тарелке были макароны и порезанная варёная картошка, обжаренная с жареным луком, она подвинула ко мне банку со сметаной.

– Ешь со сметаной, – так вкуснее будет.

Я робко сказал: «спасибо», и мы приступили к ужину. Ничего вкуснее я не ел! Возможно, мне так показалось от долгой студенческой жизни впроголодь, то ли от того, что еда была приготовлена её руками.

– Спасибо! Было очень вкусно. Но мне, наверное, пора?

– Нет. Я тебя не отпущу, уже поздно, а твои недруги ждут тебя.

– Вроде я их не видел.

– Завтра узнаешь, что они тебя ждали. Или ты не хочешь остаться?

– Что вы, очень. Очень хочу.

– Вот и славно иди в комнату, можешь посмотреть, что там случилось с магнитофоном, пока меня ждешь. Он на окне.

На подоконнике стоял «Романтик», однокассетный советский магнитофон. Поломка нашлась сразу, в штепселе оторвался провод, и я с помощью перочинного ножа всё наладил. Вставил первую попавшуюся кассету, и заиграла незнакомая, но очень красивая музыка.

– Это Клаус Шульце, – композитор из ФРГ, а альбом называется «Трансефер» – услышал я голос Виктории сзади и повернулся.

Она стояла в голубом халате, скрестив руки на груди, без макияжа, с зачёсанными назад волосами, придерживаемыми ярко-синим ободком. Её шрам не казался чем-то инородным и зловещим, и мне показалось, что мы с ней знакомы тысячу лет.

– Красивая музыка, как и ты…, – попытался я сделать комплимент.

– Это хорошо, что ты так думаешь, а то из-за потери жизненных сил я боялась, что выгляжу просто ужасно. Давай, что ли в карты поиграем.

Я согласился, и мы, усевшись на диван, начали играть в дурака. Для меня были самые сложные моменты в игре, когда она добирала карты. Виктория накланялась в мою сторону, в этот момент из-под халата была видна её грудь, отчего я не мог сосредоточиться и потому, видимо, творил что попало.

– Ты не играешь, ты пялишься на мои сиськи! – весёлым тоном крикнула Виктория.

Я остолбенел, ну что можно сказать в такие моменты, когда тебя ловят с поличным.

– Пялишься? – прищурив глаза, спросила она.

– Как мне удержаться, если они сами на меня смотрят?

Она раскрыла халат и обнажила грудь, отчего моё сердце бешено забилось, а дыхание участилось. Я смотрел, как загипнотизированный удавом кролик. Два плотно налитых шарика с коричневыми сосками вызывающе направленными прямо на меня, казалось, чего-то ждали. Она начала их раскачивать, и я заметил сбоку у левой груди шрам. Я видел подобный раньше, у моей тёти внизу живота был такой от удара ножом.

– Можешь потрогать, и я пошла спать. И ты тоже! – сказала она смеясь.

Когда об этом грезишь – это одно, но тут я стушевался, видимо заметив мою нерешительность, Виктория взяла мои ладони и положила на свою красивую грудь. Я возбудился, фейерверк гормонов вспыхнул в моей крови, мне хотелось накинуться на неё, сорвать тонкий халат со столь желанного тела и овладеть им.

– Прости, совсем нет жизненных сил, может, в следующий раз, – она поцеловала меня, – спать!

Виктория намеревалась было встать с дивана, но я не желал останавливаться, притянув её, я страстно впился в её губы, проникая языком в её рот. Буря страсти овладела мной. Надо это сделать! И только эта мысль пришла мне в голову, Виктория надавила мне ладонью чуть ниже живота и резко встала.

– Я сказала, спать!

Мне показалось, что она что-то сделала, так как моё возбуждение резко прошло.

– А что бы ты лучше заснул, и моя грудь не мешала этому, расскажу тебе про одну игру. Когда ляжешь, закрой глаза и представь, что твоя голова там, где ноги, а ноги, где голова. Почувствуй, что за твоей головой не стена, а дверь в мою личную комнату.

Когда уже был застелен диван, и я предвкушал, что мы хотя бы ляжем вместе, но Виктория пожелала мне спокойной ночи и скрылась за дверью, ведущей в другую комнату или, как она её назвала, личную комнату. Защелкнулся замок, лишив меня шанса пойти за ней.

Утром меня разбудил запах свежезаваренного кофе и жареной колбасы.

– Доброе утро, мой парень! – сев на край дивана, сказала Виктория.

– Доброе утро, Виктория Игор… !

– Спасибо, – она потрепала меня по голове и, поднявшись с дивана, продолжила,– Сейчас быстро завтракаешь и на учебу. Не дай бог опоздаешь, мне выговорят, что я тебя заманила, совратила и вообще попортила моральный облик молодого комсомольца.

– Откуда они узнают? – мне так неохота было вставать из такой уютной и благоухающей постели.

– Все уже знают.

– А ты, не пойдешь разве? – спросил я, надеясь прийти вместе с ней, чтобы все увидели нас вдвоем и обалдели.

– У меня сегодня только одна пара, после обеда. А вечером я занята.

Виктория накормила меня завтраком, после мы выкурили по сигарете, и пришла пора мне уходить. На прощание она одарила меня страстным поцелуем, запрыгнув на меня и обхватив ногами. Я хотел продолжения и никак не мог оторваться от её губ, но она, уже стоя на полу, меня силком оттолкнула.

– Все, все, оставь на следящий раз, а то всю страсть истратишь, и стану не интересной тебе.

– Ты всегда будешь мне интересной.

– Ох. Если б мне только жизненных сил, я бы с тобой такое сделала! Ну, всё.

Виктория проводила меня за дверь, дав шутливого пинка, а собака по кличке Пёс, виляя хвостом, проводил меня до калитки.

Всю дорогу до техникума в моих глазах стояла картина, как я стоя держу Викторию, она обхватила меня руками за шею, а ногами за бедра, из-под разреза халата видны её груди. Но какие ей нужны жизненные силы и вообще, что это такое?

Глава 2

Виктория была права, – бесовская компания действительно следила за мной, когда я её провожал, это стало ясно, как только пришел в курилку. Ко мне сразу подбежал Колесов с вопросом, как училка в постели. После этого случая Виктория меня домой не приглашала, максимум во двор, где мы долго целовались, курили или просто болтали. Она всегда говорила, что с удовольствием бы меня пригласила, но всегда ссылалась на усталость, занятость и отсутствие жизненных сил. Что она имела в виду под последним, мне так и не удалось выяснить ни у неё самой, ни в библиотеке. Ирка же мне сказала, что у Вики, возможно, проблемы по женской части, и скорее всего она их скоро решит, все женщины так делают.

– Даст она тебе, не переживай, – сказала она как-то ни с того,

ни с сего.

– Почему ты решила, что я переживаю? И зачем всё опошлила? Я ведь её люблю, только она не знает об этом, я ей ещё не говорил.

Ирка посмотрела на меня, как на идиота, и снова сказала:

– Говорю тебе, даст, – и добавила, выкидывая бычок в клумбу, – а если нет, то я тебе дам в знак утешения.

От этих слов я подавился дымом аж до кашля, и в этот момент подошла Мальцева.

– Там в профкоме билеты в театр дают бесплатные, никто не берёт, а спектакль хороший. Сходи хоть ты, возьми, все одно в общаге просидишь, ничего не делая весь выходной.

– С чего ты решила, что я ничего не делаю?

– Не знаю, просто так ляпнула, мне сказали народ собрать, вот и пытаюсь. Ну, возьми, пожалуйста, – последние слова она умоляюще протянула.

– Ладно, возьму, уговорила, – сжалившимся тоном произнес я.

– Спасибо. А лучше возьми два, – и тут же скрылась в толпе студентов.

«И эта знает», – подумал я, хотя идея взять билет и на Викторию мне понравилась, прекрасный повод побыть с ней на людях. Я поднялся в профком и взял два билета. «Она, конечно, может не пойти, да и я вряд ли пойдёт, но хоть старосту выручу», вертелось в голове. Войдя с билетами в нашу аудиторию, где Виктория сидела и проверяла работы, одновременно закусывая большим красным яблоком, я не заметил Петухова, который что-то искал под своим столом, и радостно сообщил:

– Виктория, в субботу мы идём в театр.

– О, отлично! Спасибо, сто лет не была в театре. Что может быть лучше театрального буфета?! – она улыбнулась, протянула мне яблоко, – на, раздели со мной сей плод змеиный.

Я надкусил яблоко в месте со следами её губной помады. К вечеру билетов в профкоме не было, в основном их забрала наша группа.

– Теперь я знаю, через кого надо билеты распространять, – сказала мне Мальцева и заговорщицки подмигнула.

В назначенное время я стоял на крыльце театра и ожидал Викторию. Позади меня толпилась вся наша группа и другие студенты, и я слышал их рассуждения по поводу, придет она или нет. Она появилась как из ниоткуда. В своих неизменных очках, в белой болоньевой куртке, под которой было чёрное платье, в красных чулках и в коротких сапожках на очень тонком и высоком каблуке. Прическа, явно сделанная, для похода в театр, маленькая красная сумка и красный платок не шее, делали все это киношно-нереальным. За спиной я слышал гул восхищения, но мне стало стыдно, ведь я стоял в дешевом совковском костюме и куртке купленной ещё три-четыре года назад. Виктория подошла ко мне, глазами показала, чтобы я её поцеловал в щёку, и на ухо мне сказала.

– Ни о чем не переживай, всё просто отлично, – потом спросила,– Как я тебе?

– Ты, ты восхитительна, ты прекрасна!

– Ах, оставьте, прошу вас не надо! – изображая актрису, закатывая глаза и делая известный театральный жест закрыв лоб тыльной стороной ладони, ответила она на мои комплименты.

Мы сдали одежду в гардероб и направились в зал, я спиной чувствовал стадо сокурсников, что они идут за нами, шепчутся и шуршат пошлыми шутками.

– Обними меня за талию, а когда будем входить в проём двери, возьмёшь меня за попу и как бы подтолкнёшь, – не смотря на меня, шепотом сказала Виктория.

– Зачем? – смущаясь, спросил я.

– Надо! Делай, что говорю. Или боишься её трогать после того раза?

Я сделал, как она велела, сзади послышался грохот от того, что кто-то упал, как потом выяснилось, это бы толстяк Бардин. Сам спектакль прошел без приключений. Провожая Викторию до дома, мы шли через парк и обсуждали постановку. В какой-то момент, она остановилась, и подняла голову к небу.

– Смотри, какие сегодня яркие звёзды.

В свете луны она выглядела как сказочная волшебница. И от переизбытка чувств, я набрал воздуха в грудь и сказал:

– Виктория, ты самое прекрасное, что было в моей жизни, и я хочу отдать тебе её! Отдать тебе своё сердце! Свою жизненную силу!

На последней фразе она резко посмотрела на меня, глаза её сверкнули, а губы сжались.

– Ты точно мне сам предлагаешь свою жизненную силу?

– Да.

– Что да? – Вика немного повысила голос, – скажи полную фразу!

– Я предлагаю тебе свою жизненную силу и сердце.

– Наконец-то! Сердце оставь на потом, а вот силу я, пожалуй, возьму сейчас.

Виктория приблизилась ко мне вплотную и, пристально демонически смотря на меня, начала расстегивать ремень на моих брюках. О, боже, неужели прямо здесь?! Мое тело, казалось, не выдержит такого сильного возбуждения. Виктория опустилась ниже, и, в предвкушении удовольствия, я запрокинул голову, мне никогда не было так приятно. И когда я уже был готов экстазу, я ощутил резкий удар, словно острое жало огромного шершня вонзилось мне в живот чуть пониже пупка. Дикая боль, и тело свело судорогой, я не мог ни пошевелиться, ни закричать. Широко раскрытыми глазами, устремленными наверх, я увидел, что усеянное звёздами небо разлетелось на мелкие кусочки, как разбитое стекло. Мой испуганный разум пытался собрать всё на место и восстановить небо, но небесные осколки непослушно вставали в хаотичном порядке и начали вертеться, как в калейдоскопе.

– Ну, вот мы и пришли, – услышал я голос Виктории, которая завела меня в дом.

Она держала меня под руку, потому что мое состояние оставляло желать лучшего. Мне казалось, душа покидает моё тело, а в некоторые моменты наблюдал за происходящим со стороны, будто мое сознание находилось в вне моего разума.

– Сейчас ляжешь на диван, и всё будет отлично, – успокаивала она меня материнским тоном.

Виктория помогла мне разуться и проводила до дивана. Я сидел как пьяный, пока она меня как маленького раздела и уложила в постель, затем сняла с себя халат, оставшись в одних уже знакомых мне трусиках, легла рядом и обняла меня. Моё тело наполнилось теплом расслабления, веки сами собой опустились, и я провалился в бездонный колодец глубокого сна.

Мой авторитет в техникуме резко поднялся, все уже знали о моих отношениях с Викторией. Конечно, в их головах рисовались красочные сексуальные картинки, но, к моему огорчению, все обстояло несколько иначе. Да, мы целовались, ласкались и тискались в постели, но в святая святых она меня не пускала, иногда, как она это называла, брала у меня жизненную силу. Это мне и нравилось, и в тоже время я всегда боялся этого момента, так как за первоначальное ощущение удовольствия приходилось платить острой болью и дальнейшими побочными эффектами в виде странных причуд мозга. Это было похоже на наркотик.

Девчонки на фоне моего успеха с преподавательницей тоже начали проявлять ко мне усиленный интерес, особенно Ирка. Однажды я лежал на диване и упорно ждал, когда Виктория приляжет рядом, но она игнорировала мои безмолвные призывы, сидела обнаженная по пояс у окна. На подоконнике стоял осколок зеркала, Вика наводила макияж.

– Ты слышал когда-нибудь о люциде? – вдруг спросила она.

– Что ещё за люцид?

– Вот есть материальный мир, а есть идейный, правильно?

– Если я правильно помню из курса философии, то да, и между ними стоит вопрос первичности.

– Оставим первичность. Я о том, что между ними. А между ними эфир, я так и называю его люцидом, миром, где идея обрела форму, но еще не материализовалась.

– Но ведь идейный мир сам по себе абстрактен, и он не может переходить в состояние, которое затем перейдет в материальное, – ответил я ей, удивившись сам тому, что сказал.

– Закрой глаза и представь с помощью идеи-мысли в мозге-материи яблоко.

Я сделал так, как она просила, и представил большое красное яблоко.

– Представил? А теперь, скажи, как это яблоко возникло? Из каких частиц сделана эта картинка в твоей голове?

– Я тебя не понимаю, – сказал я.

Поднявшись с дивана, я подошел к ней сзади.

– Для меня – вот материя, – я взял одну её грудь в правую руку, а вот идея, – и левой рукой взял другую грудь, – а между ними та, которую люблю.

– У тебя одно на уме! Хотя, если упаковать твою мысль в правильную философскую обёртку, получится очень даже ничего. Но сейчас ты должен одеться и приготовить кофе, а то через час фарцовщик подъедет.

Я смутно представлял кто это, и мне самому хотелось кофе, но я не как не мог отпустить её груди.

– Все хватит! Отцепись! Я ему о важном, а он только сиськи мацать!

– Ну, приедет фарцовщик и что такого?

– Я о люциде, о новом мире, где всё возможно, и я хочу, чтобы ты думал об этом.

Она встала и начала одеваться, а я пошел варить кофе.

Приехал фарцовщик на такси с сумками, и его звали Слава. Он начал доставать из сумок джинсы, рубашки туфли и кроссовки. Начался примерочной кошмар, Виктория заставляла меня надевать то одно, то другое. В итоге она купила костюм, куртку, пару джинс, кроссовки, ботинки, несколько рубашек и два свитера. Под конец она достала пачку денег, я отродясь столько не видел, и рассчиталась со Славой. Мое появление в новых вещах в техникуме не могло оставить девчонок равнодушными. И хотя мне было неудобно перед Викторией за купленные для меня вещи, она заверила, что я ещё с ней смогу рассчитаться. Плюс ко всему пропал Бес, прошел слух, что у его отца пропала большая сумма денег, а денег было у него немало, ведь он был заведующим торговой базой. Говорили, что он подозревал в хищении своих детей: Беса, еще одного сына и дочь.

В общем, у меня все было хорошо кроме одного, мне очень хотелось настоящего секса.

На октябрьские праздники общага опустела, все разъехались по деревням, остались только я и сосед по комнате, Серёга Плотников. Он поссорился со своей подругой в деревне и решил её таким образом наказать. С Викторией я должен был встретиться завтра, а сегодня был свободный день, который я решил посвятить философии, чтобы лучше понимать, о чем она мне говорит. Потому лежал и читал книгу «Что такое материя и каково её строение», взятую в библиотеке техникума. В комнату с шумом и смехом, ввалился Плотников с Иркой и её подругой Оксаной, с тремя бутылками вина и авоськой со всякой снедью. Книгу пришлось отложить. Стол был выдвинут на середину комнаты, и мы бурно принялись отмечать годовщину революции. Алкоголь расслаблял, Ирка начала недвусмысленно шутить, а Серёга тискался с Оксаной, затем они и вовсе ушли в другую комнату. Ирка, недолго думая, полезла целоваться, по ходу дела снимая с себя юбку и стягивая колготки, и мой мозг выключился. Поцелуи со вкусом алкоголя, и вскоре Ирка на мне скачет, как монгольский всадник. Я уже близился к финалу, и тут дверь резко открылась. На пороге стояла Виктория, выражение её лица не предвещало ничего хорошего. Когда она подняла очки, в глазах читалась ярость, как у дикой кошки. Шрам на лице стал синим, ноздри вздуты, а уголок сжатых губ нервно дёргался. Она в одну секунду оказалась возле кровати, я никак не успел среагировать. В этот момент у Ирки были закрыты глаза, она была вся в удовольствии, когда Виктория, схватив её за волосы, сняла её с меня и швырнула с такой силой, что та отлетела к стене и, ударившись головой, потеряла сознание. Виктория крепко схватила меня за хозяйство левой рукой, и тут я заметил, что во второй руке у неё нож, который она успела взять со стола, и, поставив его лезвие под самый корешок, сквозь зубы сказала:

– Я тебя за язык не тянула, когда ты мне сердце своё предлагал. Я тебе поверила, а ты из-за похоти своей с этой шалавой трахаешься!

Я мигом протрезвел, и пытался что-то сказать.

– Молчи, пока совсем не убила!

Рисковать я не стал.

Она посмотрела на мое хозяйство, беспомощно сжатое в руке.

– А знаешь, я, наверное, его сейчас тебе отрежу. Это значительно упростит и укрепит наши отношения.

Ирка начала приходить в себя и застонала, чем отвлекла разъярённую Викторию, которая, услышав стон, отпустила мой детородный орган и подошла к ней, села на корточки, взяла за горло и приставила нож к центру груди.

– Я сейчас этот нож воткну в твое блятское сердце и свалю всё на того идиота, – она показала на меня кивком головы.

Ирка плача умоляюще смотрела на меня. Мой порыв помочь ей был пресечен на корню.

– Сиди, где сидишь!

Я почувствовал её руки сзади на своих плечах, которые буквально пригвоздили меня к кровати, не давая возможности подняться, хотя я отчетливо видел, как Вика держит Ирку.

– Запомни, дрянь, – она вновь обратилась к Ирке, – что моё,– не трогай! Никогда! Поняла?

И не дождавшись ответа, ударила её по лицу кулаком, в котором был зажат нож, разбив ей губы в кровь. После Виктория встала, поправила юбку и, брезгливо пнув Ирку, указала на дверь.

– Собирай свои вещи и беги отсюда, дрянь.

Когда Ирка кое-как поднялась, стало видно, что она наделала от страха лужу. Быстро собрав свои вещи, она так с голым и мокрым задом выбежала из комнаты. Виктория швырнула нож обратно на стол, и я подумал, что самое время начать извиняться. Но она так на меня посмотрела, что я понял, мне лучше молчать.

– В следующий раз соберёшься потрахаться, сообщи мне заранее, что с тобой делать: убить или отрезать хотелку твою.

Развернулась и ушла.

На следующий день, когда Виктория вошла в аудиторию, все поняли, что её лучше не трогать. Она села за стол и метнула ненавистный взгляд на Ирку, у которой нижняя губа распухла и посинела. Ирка тут же собрала свои вещи и пересела к Петухову.

Виктория со мной не разговаривала, как я не пытался, она не проронила ни слова. Я ходил, провожал её каждый вечер до калитки, иногда она молча давала нести мне сумку, но потом также молча забирала её, и на этом всё. Однажды, когда мы с Плотниковым лежали и мечтали о том, чтобы поесть, так как деньги у нас кончились, а есть очень хотелось, в дверях появилась Виктория. Плотников сразу вышел из комнаты, и она закрыла за ним дверь. Вид у неё был уставший, сама бледная и глаза тусклые, так она выглядела, когда нуждалась в моей жизненной силе. Вика дала знак, чтобы я лег на кровать и разделся. В этот раз часть, когда было приятно, была очень быстрой. Моё тело очень долго не могло отойти от судороги, сковавшей до боли все мышцы. Она сидела рядом на кровати и ждала, когда мне станет лучше. Убедившись, что все нормально, без слов положила на тумбочку два червонца и ушла. Вскоре появился Плотников, я ему дал червонец, чтобы купил пельмени, другую еду, а, самое главное, вино и сигареты. Вскоре он вернулся, и мы, наевшись пельменей, сели на подоконник и, попивая винцо, курили.

– В очереди, пока за вином стоял, слышал, что начальника нефтебазы, вон той, что у моста, сегодня ночью собственная жена зарезала, потом отпилила ему уже мёртвому голову и бросила в кабинет первого секретаря обкома. Её арестовали, а она всё твердит, якобы в неё демон вселился, и это он всё сделал, – поделился очередной жуткой историей Серёга и добавил, – А в газетах снова ничего не напишут, как и про те смерти.

Я надеялся, что Виктория уже простила меня, но напрасно, она по-прежнему со мной не разговаривала, хотя я так же упорно продолжал провожать её до дома. И, вот, в очередной раз, проводив её до калитки, я возвращался в общагу. Под ногами хрустел снег, и я думал о том, что скоро Новый Год, и надо как-то мириться с Викторией, но каким образом? Ни одной умной мысли по этому поводу. В унынии и задумчивости я брел по заснеженной улице и уже у самой общаги услышал злобный окрик.

– Стоять, Красава!

Это был Бес, про которого все забыли за время его отсутствия. Я рванул к двери общежития, но её перед моим носом захлопнул увалень из его банды. Против восьми человек у меня не было никаких шансов.

– Ну, что, Красава, пришло время за козла ответить!

И тут же у меня полетели искры из глаз, потом я ощутил во рту вкус крови, запах грязного снега, последнее, что я видел, были яркие безмолвные и бесстрастные звёзды на угольно-черном небе. Очнулся уже в больничной палате с пробитой головой, поломанными ребрами, с выбитым зубом в придачу с двумя громадными фингалами. И это перед самым Новым Годом! Врачи, конечно же, зашили голову, починили ребра, но меня оставили лежать, так как сотрясение было слишком сильным, и головные боли не проходили. В палате я был один, тоска грызла душу, а одиночество рвало сердце на куски. Я полулежал на подушке, за окном кружились редкие снежинки. Стало ужасно жалко себя, и слеза невольно покатилась по щеке, и как только она упала, оставив мокрое пятнышко на больничном пододеяльнике, так в коридоре послышался звук шагов. Что-то сегодня не по графику сестра идёт температуру мерить. Дверь открылась, и появилась Виктория с авоськами. Она тут же подбежала ко мне и, кинув авоську с продуктами на свободную койку, подняла одеяло, принялась меня осматривать и ощупывать.

– Как ты? Всё цело? – и, не дожидаясь ответа, продолжила, – Прости меня, я не сразу узнала, староста ваша только час назад сказала. Так я занятия отменила, и к тебе.

Она хотела меня обнять, но надавила на больные ребра, я невольно застонал.

Виктория отстранилась и вновь начала извиняться, но я её перебил:

– Это ты меня прости, что я предал тебя, пожалуйста.

– А ты выбрал?

– Я оставляю это право за тобой.

– Хорошо. Я прощаю тебя, но вынуждена тебя предупредить, что у меня есть очень весомые причины не отдавать тебя никому, и в случае если это повторится, я, наверное, предпочту тебя прибить, чтобы ты уж тогда никому не достался.

Она улыбнулась и одарила меня долгим поцелуем. Выкладывая принесенные фрукты и другую еду, Виктория, как ни в чём не бывало, продолжила разговор.

– Я купила, что первое попалось, лишь бы быстрей до тебя добежать. Ты пока перекуси, а я к главврачу сбегаю на разведку.

Я был так рад, что Виктория пришла ко мне и простила, сразу стало легче не только душевно, но и физически. Я с любопытством начал смотреть на то, что она принесла. Особо есть не хотелось, к тому же болела челюсть, поэтому я выбрал большой яркий апельсин, очистил, вдыхая насыщенный цитрусовый аромат, который наполнил всю палату, и не успел я его доесть, как Виктория вернулась.

– Всё! Послезавтра я тебя забираю!

Её фраза «я тебя забираю» меня так растрогали, что я еле сдержал слёзы, Виктория, чтобы меня не смущать, взяла меня за руку и отвернулась. Она просидела со мной до самой ночи, а утром, как только можно было пройти в палату, уже поила меня куриным бульоном.

– Ты уже придумал, как отомстить этим уродам?

– Месть – это как-то не хорошо, не по-советски, есть ведь закон, суд. А если я их с Плотниковым, как он предлагает, по одному буду вылавливать, то чем я буду лучше их?

– Я тебя умоляю! Закон и суд имеют к нашей реальности такое же отношение, как дракон или единорог. И то и другое есть продукт коллективного мифотворчества, причем скорее явится единорог, чем будет справедлив суд.

Её аргументы были более убедительны. Но я пытался не сдаваться.

– И что ты предлагаешь, самосуд?

– Да!

– Тогда все сильные засудят слабых.

– Сила в нашем веке – понятие очень относительное. Человек может быть физически силен, но у его оппонента пистолет, и все они, по сути, равны, а если оппонент может управлять эфирным телом и использовать жизненную силу в люциде, то, вообще, ни сила, ни оружие не помогут.

– Нет, так всё же нельзя, это может привести к хаосу.

– Хаосу! Хаос – это когда тебя избивают, и ты в надежде на справедливость идёшь в милицию, а там папа того урода, что тебя избил, ты в прокуратуру – там его дядя, ты в суд, а там чертова двоюродная родственница. Нет, то, о чем я говорю, это не хаос, – это естественная самоорганизация системы. Я тупо хлопал ресницами, так как понимал, что мне до таких интеллектуальных построений ещё далеко. Виктория видимо поняла, подвинулась ко мне и тихонько на ухо прошептала.

– Потискай меня, пока никого нет, – и расстегнула свою кофту.

Утром следующего дня Виктория, уже забрав какие-то бумажки у врача, и воспользовавшись его же телефоном вызвала такси, которое доставило нас к её дому. Она бережно помогла мне помыться, предварительно нагрев воду на печи в большом оцинкованном тазу, ведь у неё не было ни бани, ни душа.

– Каникулы проведёшь у меня, – сказала она, намыливая шампунем мою голову.

Я был счастлив, что помирился с ней, но внутри меня терзало чувство вины, что из-за низменных сексуальных желаний я предал наши отношения.

– Наверное, ты сейчас думаешь о том, что изменил мне, – словно читая мои мысли, сказала Виктория, – на самом деле это не ты предал, а твоё тело.

Я хотел сказать, что тело и есть я, но вода из ковшика, которой она смывала шампунь с моей головы, помешала мне это сделать.

Тридцать первого декабря Виктория с утра поехала за «дефицитом», я же занялся уборкой в доме, а затем приступил к готовке новогоднего ужина. У меня была припасена бутылка шампанского, и мой мозг рисовал самые романтические картинки, да так ярко, что мне пришлось сделать омовение холодной водой, дабы успокоить своё возбуждение, которому не помешали ни болевшие сломанные ребра, ни пробитая голова. Появилась Виктория после обеда с полными сумками всяких вкусностей и от усталости завалилась на диван, попросив меня разобрать продукты. Там оказались колбаса, сыр и, о боже, кокосовый орех! Я не только его до этого не ел, но и не видел вживую.

– Там в какой-то сумке должна быть книга, называется «От существующего к возникшему», коричневая такая. Принеси, пожалуйста.

Я нашел эту книгу под банкой венгерского лечо фирмы «Глобус», и, пролистав её, пока нёс, чуть не поджарил свой мозг. Страницы пестрели буквально «дикими» формулами и не менее странными графиками. «Ну, это только математик и поймет»,– подумал я. Так что почти до самого «Голубого огонька» Викторию я потерял, пришлось всё делать самому, пока она штудировала эту заумную книгу, делая в ней пометки изгрызенным карандашом, при этом она сексуально мяла свою грудь. Наконец-то её взгляд упал на меня, она виновато улыбнулась и, лихо вскочив с дивана, заявила:

– Так, одеваемся красиво! И весело встречаем Новый Год!

Мы сели за стол, и я уже собрался было открывать шампанское, как Виктория меня остановила.

–Нет! Не сегодня, выпьем его завтра.

Я не стал спрашивать почему, лелея надежду, что, наверное, нас ждет настоящий секс, и она не желает мешать одно удовольствие с другим.

– А у меня для тебя подарок, – объявила она, и вручила мне коробочку, на которой было написано «SONY».

Внутри я обнаружил электронные наручные часы. У меня всегда были проблемы с выражением чувств, особенно радости, к тому же мне стало неудобно, и я протянул коробку обратно.

– Я не могу принять такой дорогой подарок, сам не могу тебе ничего подарить…

– Глупенький.

Вика встала, подошла ко мне и села на колени.

– Ты сам не представляешь, какой ты для меня подарок. Поэтому возьми и не выпендривайся.

Мои ожидания интимной близости не оправдались, причем еще это мягко сказано. Она уложила меня в кровать, а сама села рядом и начала рассказывать про то, как во сне человек может осознать, что он спит, и тогда сон можно строить по любому сценарию, который он только пожелает сам, а там и дверь в люцид откроется. Затем она резко встала и заявила.

– Я сегодня сплю в своей комнате. Ничего не говори и не думай, – сказала она и ушла в эту запретную комнату, заперев дверь.

Если Виктория там, её нельзя беспокоить, даже если придет конец света. Безусловно, я был весьма расстроен, но в тоже время с меня спал страх ответственности, что не справлюсь, ведь я еще был недостаточно здоров, и, занявшись разглядыванием и изучением подарка, не заметил как уснул. Когда я проснулся, Виктория всё ещё была в своей комнате, я поел прошлогодних салатиков и включил телевизор, предварительно убрав звук. Показывали старый советский фильм, и я, так как не было звука, придумывал диалоги актерам сам и мысленно их озвучивал. Увлёкшись этим занятием, я не заметил, как Виктория вышла из своей комнаты.

– Штаны спускай, – сказала она еле слышно.

Мне показалось, что она сейчас потеряет сознание, вид у неё был как у узника немецкого концлагеря. Неизбежность того, что сейчас придет боль, хотя вначале будет обманчивое блаженство, наложилось на то, что я мог хотя бы психологически подготовиться, ведь её запрет на употребление шампанского означал именно это. Виктория всегда мне запрещала употреблять алкоголь перед днём, когда будет брать мою жизненную силу. Сожаление в ту же секунду сменилось сочувствием к ней, я видел и чувствовал, что ей очень плохо, и только я могу ей помочь. Боль была долгой, казалось, что меня снова и снова острым шилом били в живот, вместо обычного калейдоскопа картинок, я видел лишь фиолетовые вспышки. Проснулся я от боя часов на стене. Странно откуда взялись эти часы, может Виктория повесила, пока я спал. Я быстро соскочил с дивана и вышел покурить, сам не зная зачем, пошел в сторону нашего ДК. Там вовсю гремела дискотека, у меня возникло желание найти Беса, причем не просто найти, а совершить акт возмездия. Войдя в зал, я увидел толпу ритмично дергающихся людей. Я знал, что они танцуют, но музыки не слышал. Я отправился в дальний угол, где обычно кучковалась банда Беса, но кроме Яичницы и еще двоих никого не нашел. Обида и сильная злость наполнили меня, и возникло желание врезать хоть одному их этих подонков, и я без колебаний напрямую направился к ним. Я подошел почти вплотную, но никто из их шайки не обратил на меня внимания. Яичница получил кулаком по лицу, в этот удар я вложил всю силу, на какую был способен, но он даже не заметил этого. В ярости я метелил руками и ногами всех троих, но удары не достигали своей цели, мои кулаки пролетали сквозь их тела, не причиняя никакого вреда. В отчаянье и смятении я остановился, пытаясь понять, что происходит. Я обвел глазами зал. Люди так же дергались под неслышимую музыку. Никому до меня не было дела. Перед глазами несколько поплыло, а когда изображение прояснилось, за спиной Яичницы я увидел Викторию. Она схватила его за плечи и одним рывком вытащила из его тела его же копию, которая болталась у неё в руках, как тряпка на ветру. «Это, наверное, его душа», подумал я. Яичница упал на пол, а в руках Виктории была его душа, и мне казалось, что эта душа видит меня, она кричала от ужаса, извивалась, пыталась вырваться, но Виктория с яростью, оторвала от души Яичницы кусок и брезгливо бросила с зияющей дырой в области паха на пол. Затем всё завертелось, закружилось, и я проснулся. Рядом лежала Виктория и, улыбаясь, смотрела на меня, вид у неё был прекрасный, и она была будто моложе.

– Ну, как, понравилось мстить?

– Откуда ты знаешь мой сон?

– Это был не сон.

– Самый что ни на есть сон, – возразил я, засовывая её руку в халат, чтобы потрогать её грудь.

–Ой! – вскрикнула она, – Новый год же! Давай пить шампанское и танцевать!

Глава 3

Каникулы пролетели в каком-то нескончаемом потоке веселья, алкоголя и удовольствий, никогда раньше я не был так беззаботен и раскрепощён. Были позабыты все тревоги и печали. Я просто наслаждался каждым мгновением. Но, к сожалению, люди весьма неблагодарные создания, и я, конечно, не был исключением. В последний день каникул мы сидели на кухне и курили, потягивая красное вино. Виктория мне рассказывала о люциде, о том какие перспективы ждут человека, который сможет полностью воспользоваться его возможностями, о том, что у людей есть эфирное тело, и именно оно может входить в люцид. Однако меня сейчас интересовало только её физическое тело и то, что находится между её ног, а так же страстное желание войти туда. Пока она говорила свои сверхзаумные вещи, я пытался поцелуями и ласками развести её на секс.

– Да что с тобой такое, вино что ли афродизиак для тебя?

– Я не знаю, что такое афродизиак, просто хочу тебя так, как любой мужчина хочет женщину, хочу просто трахнуть тебя.

Я испугался того, что сказал, но подумал, пришла пора, наконец-то, решиться и решил настаивать на своем.

– Это невозможно, – сухо ответила она.

– Как невозможно, мы с тобой вместе столько времени, ты говоришь, что я тебе нужен, тебе без меня никак, мы спим в одной постели, а ты говоришь, невозможно. Ты не пускаешь меня в себя, но готова убить, если я вдруг под влиянием природы окажусь на другой. Все пары делают это, это жизнь. Или ты до свадьбы бережешь себя, и, возможно, вообще она не планируется со мной? Или девственность бережешь для другого? Ждешь в своей жизни кого-то получше?

– Нет! – четко произнесла она, – и да, ты прав. К чему разговоры? Чем быстрее ты узнаешь, тем лучше. Иди в комнату, я сейчас приду.

Наконец-то свершилось! Я молниеносно снял свою одежду и залез под одеяло, вскоре появился Виктория. Она, не раздеваясь, легла рядом, я запустил руку под её халат, понял, что она без трусиков, счастью не было предела. Я залез сверху на столь желанное тело и медленно, пуговица за пуговицей, начал расстегивать халат, сопровождая путь поцелуями. Она закрыла лицо руками. «Наверное, у неё это в первый раз, и потому не стоит всё делать слишком быстро», решил я. Целуя её груди, затем живот, я опускался всё ниже, продолжая целовать нежную кожу, приближаясь к вожделенному месту. Вот пошла «греха дорожка», я чувствую «клюв сокола», ласкаю его, слышу, как стонет Виктория, и опускаюсь ниже.

Я помню такую структуру повреждённой кожи с детства, когда «залечивал» шрам своей тёти, я ощущал её, когда целовал щеку Виктории, её грудь. Здесь было всё в такой структуре и опускаясь ниже я не нашел отверстие для входа, так как всё было в шрамах, я почувствовал, как она напряглась. Я решил вернуться к «клюву сокола», отдавая ему лаской всё желание, что было у меня. Вика сладострастно застонала, её рука впилась в мои волосы и сильно прижала мою голову, видимо боясь, что я покину это место, она закричала от удовольствия. После разжала пальцы, я поднял голову, она вновь закрыла лицо руками. Я увидел, почему не может быть между нами близости. То место было одним сплошным шрамом, я понял, что эти жуткие рубцы скрывают ужасную трагедию, полную боли и страдания.

– Ну, вот, ты и добился своего, теперь ты знаешь, почему между нами не может быть секса. Потому, что вставить мне некуда!

Вика встала с дивана и закурила.

– Я люблю тебя! – сказал я, пытаясь хоть как-то этими словами выразить сочувствие.

– Вот только жалеть меня не надо. Куда ты меня любишь? – она показала руками на область, где должна была находиться вагина.

– Наверняка это можно как-то исправить…

– Так. Уходи, уходи немедленно! – более хриплым, чем обычно, голосом сказала она.

– Ты говорила, что убьешь меня, если я изменю, а тут выгоняешь.

– Говорила и прошло! Вали к Усольцевой, она на тебя каждую ночь мастурбирует.

– Зачем ты меня к ней гонишь? И откуда ты можешь знать, кто кого хочет?

– Интуиция! Интуиция твари!

– Я люблю тебя! И хочу быть с тобой и более ни с кем!

Я попытался её обнять, но она грубо оттолкнула меня.

– Ну, и дурак! Ты вообще понимаешь, что я тебя использую, я выкачиваю из тебя всю твою жизненную силу, теперь не видать тебе в жизни ни удачи, ни везения. Я просто высасывала из тебя жизнь, я как вампир пью из тебя человеческое счастье и смысл существования. У тебя не будет друзей ни людей, которым ты нужен. Ты будешь пуст, и чтобы ты не делал, люди не заметят тебя, ты просто тело идущие по жизни к своему неминуемому финалу. Я существо, сожравшее твою судьбу.

– Так выпей всё до конца, и, может, это тебя успокоит! – я начал злиться, в теле появилась неприятная дрожь и желание боли, чтобы утихомирить эти странные и пугающие ощущения.

– Ты не понимаешь, что говоришь. Всё кончено, ты мне больше не нужен. Всё, что мне надо, я забрала. Проваливай!

К моему горлу покатил ком обиды, я чувствовал себя ущемлённым и, чтобы не расплакаться и не предстать уж в совсем не выгодном свете перед ней, мне надо было как можно быстрее уйти куда-нибудь. Я оделся, ещё немного постоял на кухне, надеясь, что Виктория остановит меня, но, не дождавшись, оставил часы на холодильнике и шагнул из дома в темноту улицы. Мне некуда было идти, кроме общяги, там я застал Плотникова, который приехал вчера из деревни и раскладывал привезенные продукты. После немого приветствия я завалился на кровать, а он начал рассказывать мне все, что видел и слышал. О том, как пил самогонку с друзьями в деревне, и как они подожгли стог, о том, что автобус поломался, пока ехал, о том, что в новогоднюю ночь в городе убили директора гастронома на улице Ленина. Причем последнего убила его любовница, и, самое ужасное, просто убить ей, видимо, было мало, – она отрезала ему мужской орган и засунула этому бедолаге прямо в рот, а после сама бросилась с девятого этажа. В общем, рассказывал всякую ерунду и сплетни, что наслушался в автобусе и на вокзале. Я слушал его болтовню, не вникая, мне так хотелось остаться одному и порыдать. Плотников посмотрел на меня, и замолчал. Затем достал бутылку самогонки, и мы её приговорили, закусывая жареными яйцами и хлебом с салом. Серёга отрубился прямо за столом, а меня ничего не брало, мысли о Виктории будто отрезвляли меня, ее образ стоял передо мной как наваждение. Я включил магнитофон и до утра слушал одну и ту же песню «Princess of the Dawn» группы Accept, представляя, как я ласкаю её, как глажу ее волосы, пахнущие лавандой, как целую её шрамы. Я размышлял, можно ли любить женщину без секса, или любовь между ней и мужчиной держится только на этом, и что все высокие слова мигом теряют смысл, если один из них не может заниматься этим. Нет, я люблю Викторию, люблю, потому что она есть, потому что моё сердце сейчас болит по ней, а не мой член. Откуда у неё такие шрамы…?

На следующей день начались занятия, первой парой в расписании стояла алгебра. Я решил не идти, то ли страх, то ли обида вперемешку с гордыней, а, скорее всего, всё в совокупности заставили меня трусливо спрятаться в безопасной норе жалости к себе. Я сидел у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло, когда открылась дверь. Думая, это Плотников забыл что-нибудь, я повернулся, но в дверном проеме стояла Виктория. Чёрные очки не давали возможности понять выражение её лица. Она подошла к столу и положила на него часы.

– Ты их забыл, и, видимо, не знаешь, что уже время быть на занятии, – сказав это, она развернулась и направилась на выход.

И тут что-то во мне взорвалось, оковы спали, и гордыня прошла, я побежал за ней и закричал.

– Вика!

Она остановилась как вкопанная, я схватил её за плечи и повернул к себе лицом.

– Вика, я люблю тебя, мне не нужна жизнь без тебя, пусть ты забираешь мою жизненною силу, но знай, что уходя, ты заберешь моё право любить.

– А ты точно слышал, что я тебе говорила, про то как я использую тебя?

– Когда мы шли из театра, и под яркими звездами в темноте ночи я предлагал тебе свое сердце и жизнь, это были не просто слова.

Она подняла очки, глаза были красные и опухшие от слёз.

– Хорошо, я подумаю. А сейчас иди на занятия, десять минут тебе на всё про всё, ждать тебя не буду, а то твои одногруппники всю аудиторию разнесут.

Я оделся и пошел в технарь. У самого входа встретил Яичницу, увидев меня, он испуганно кивнул головой и убежал в другую сторону от технаря. Всю пару я просидел сам не свой, ломая голову, что значат её слова: «Я подумаю». Когда закончилось пара, моим желанием было незаметно выйти из аудитории и добраться до курилки, надеясь, что сигаретный дым хоть немного успокоит мою тревогу.

– Красовский, останься,– услышал я знакомый с хрипотцой голос, который как когти дикой кошки полосонули моё сердце.

Вика некоторое время молча занималась своими делами. Я стоял и ждал, когда все студенты покинут аудиторию. Затем она достала из своей сумочки что-то по звуку металлическое и положила на стол.

– Это твои личные ключи от нашего дома, а это деньги на такси. После того, как окончатся занятия, заберёшь свои вещи из общаги. В общем, ты понял. Сегодня вечером, будь дома, я задержусь допоздна.

Она улыбнулась, я хотел её поцеловать.

– Дома, дома, а то сейчас обязательно кто-нибудь завалится! И так уже слухов более чем достаточно. Иди уже, мне бежать надо, из-за тебя опоздаю.

Я все же быстро успел её чмокнуть в щёку и вылетел в коридор, так как организм от счастья требовал обязательно это дело перекурить.

– Игорь! – окликнула она, – У меня такое было в первый раз, спасибо, – и, увидев мой порыв вернуться к ней, изобразив бровями строгость, добавила:

– Дуй, давай!

Уже на пятачке обнаружил, что сигареты у меня кончились. В углу стояла Ирка, и я направился к ней.

– Уйди! Уйди, а то фурия твоя меня с тобой увидит и сердце мне вырежет.

– Ир, мне бы сигаретку, и всё.

– Ладно, если это всё, держи, за сигарету пойди не убьёт.

– Ты уж извини, что так вышло.

– Ты меня тоже извини за то, что лужу за мной пришлось подтирать, – довольно съязвила Ирка. – Даа… Вика у тебя – класс. Я бы тоже такой хотела стать. Слушай, а ты ведь, говорят, перед новым годом в больничку из-за Беса попал? Я хотела прийти, но староста сказала, что математичка к тебе пошла, отменив все занятия, в общем, чет я струхнула.

– Было дело. Подкараулили, гады. Ну, ничего, мы их с Серёгой по одному выловим.

– Кстати, а ты про Яичницу знаешь?

– Нет. А что с этим идиотом?

– Короче. Попёрлись мы с Янкой на дискотеку первого числа, ну думаем, мож, познакомимся с кем или хотя бы встретим кого. Стоим, мнёмся как всегда, платочки теребим, а напротив нас эти стояли, самого Беса не было, но его любимчики, Яичница, Косой и Санов в углу значит стояли, без него естественно спокойные. Вдруг, слышим крик, шум, суета какая-то, смотрим, а Яичница головой об пол бьётся, чего-то мычит, потом задёргался, и пена изо рта пошла. Те-то два дебила убежали, бросили его. Хорошо, кто-то скорую вызвал, врач приехал, сделал укол сказал, что припадок у него был этот, эпелиптисткий.

– Эпилептический, – поправил я.

– Какая разница. Короче, припадочный он.

Какое странное совпадение моего сна с этим событием, подумал я, надо бы Вике рассказать.

– Ну, а ты как там? Че фурия твоя?

– По секрету тебе скажу, сегодня к ней переезжаю.

– Офигеть! Ну, чё, капец тебе, подкаблучником тебя сто процентов сделает, – и Ирка довольно засмеялась, – Но ты не расстраивайся, у такой женщины – это не зазорно. Эх, мне бы эту жёсткость, как у неё.

– Не, не стану. Как работать пойду, сразу станет ясно, кто в доме хозяин.

– А тебя не смущает, что она настолько лет старше тебя?

– Нисколько. К тому же внутренне я ощущаю себя старше своего возраста.

– Я тоже, пока молодая, нагуляюсь, а потом мужа себе молоденького найду, – она выбросила бычок, подтянула колготки, и добавила, – И пусть думает, что он хозяин в доме.

После занятий я отправился в общагу собирать вещи. Это не заняло много времени. После я вызвал такси, и мы с Серегой начали их загружать в машину, вещей было немного, на три ходки. Нина Ивановна, наша вахтерша, запричитала, не выгнали ли меня из техникума.

– Да нет же, Нина Ивановна, я просто переезжаю, – успокоил я её.

– Куда же ты, милок, переедешь?

Во избежание лишнего разговора, я сделал вид, что не услышал вопроса.

– К Виктории Игоревне он переезжает, – возьми да ляпни Плотников.

Нина Ивановна, прищурив глаза, на меня посмотрела, хитро улыбнулась, подошла поближе и как бы шепотом сказала:

– Ах, ты ж, гусь! Вот же молодец! А эти-то два дурака образованных всё тут ходили, планы строили, кто из них первый на свидание её пригласит.

– Кто же это такие? – спросил Серега, который стоял рядом и подслушивал.

– Известно кто! Евгений, хрен его знает как по батюшке, физрук ваш, и этот историк лысый, Эдуард Амвросиевич. Так им и надо, меньше умничать будут. Университетов поокончали, а девку охмурить не могут, токо ходят и мне советы ненужные дают, как мне работу свою делать.

Я выгрузил вещи, как мог их разложил, по ходу дела наводя порядок в доме. Запретную комнату не трогал, да и она всё одно закрыта была. Вики всё не было, и я занялся приготовлением ужина, в холодильнике было еще много продуктов закупленных нами на новый год, так что хватило на говядину а-ля по-бургундски и на два салата. Я заканчивал мыть посуду, как появилась счастливая и голодная Вика, мы тут же приступили к ужину, добавив ему немного романтики в виде открытой бутылки хорошего вина.

– Ну, вот и распределились обязанности сами собой: ты готовишь и хлопочешь по дому, а я нахожу деньги, – заявила Вика, залпом выпив свой бокал.

– Все же зарабатывать деньги – это мужская обязанность, во всех нормальных советских семьях, – возразил я, – Пойду во вторую смену на завод.

– Так! Не спорь с будущей женой! И, во-первых, я не говорила это дурацкое слово, внушающее плебеям и рабам, что они могу чего-то достичь, – зарабатывать, я говорила – находить. Это все-таки разные слова. Если зарабатывать, то мы вдвоем даже на мясо не заработаем, а мне нужно, чтобы ты ел мясо. Во-вторых, мы ненормальная семья, хотя и одна сатана, – она засмеялась, – А знаешь, наверное, в плане денег ты мне в пятницу поможешь.

Мы легли спать, моя проклятая природа хотела секса. Я вертелся, пытаясь внушить себе, что не хочу, но тщетно. Вика это поняла.

– Когда-нибудь, благодаря люциду, у нас всё получится. Немного потерпи, мой хороший.

И мы слились в долгом и страстном поцелуе, а затем…

Завуч Раиса Ивановна вошла в аудиторию, когда уже все ушли домой, а я застыл в весьма странной позе перед Викой, пытаясь застегнуть заклинившую молнию на её сапоге.

– Как удачно я зашла, застав вас обоих, – менторским тоном объявила она о себе.

Молния, наконец-то, застегнулась, я поднялся, как раз, когда завуч подошла ко мне.

– Красовский, я вижу, на тебя кто-то благотворно влияет, милиция по твою душу не приходит, учителя перестали жаловаться, да и комендант общежития как будто вообще забыл о тебе.

Я замялся, не зная, что ответить, а Вика вообще не обращала на нее внимания.

– Виктория Игоревна, – обратилась она к ней – вы не знаете, что с Красовским? – и, не дожидаясь ответа, продолжила, – Весь наш техникум гудит по поводу морали в отношениях между преподавателями и студентами. Мне лично, как женщине, даже симпатизируют ваши отношения, но, как завуч, я должна как-то реагировать на возмущение общественности. Это мой долг и как коммуниста – помочь вам, комсомольцам, разобраться в трудной ситуации.

Вика на неё посмотрела, улыбнулась и ответила.

– Конечно же, мы с радостью воспримем вашу помощь, уважаемая Раиса Ивановна.

И тут же обратилась ко мне.

– Игорь, подожди меня на улице.

С одной стороны было интересно, о чём пойдёт их разговор, но с другой, я понимал, лучше, сделать, как просит Вика, и вышел. На улице было холодно и ветрено. Пока курил, размышлял о морали, и какое всем дело до наших с Викторией отношениях. Ждать пришлось недолго, вскоре они вместе вышли, и я услышал завершающую часть разговора.

– Это очень похвально, Виктория Игоревна, что вы как дальний родственник взяли шефство над этим юношей, и надо отметить, что плоды вашей заботы в хорошем смысле этого слова, – Раиса Ивановна посмотрела на меня, хитро улыбаясь, – весьма заметны.

Затем они распрощались, а Вика, взяв меня под руку, повела в обратную от дома сторону.

– Пришлось этой грымзе отвалить кучу денег. Да, и запомни, – мы с тобой родственники, я твоя двоюродная сестра. Понятно, что никто не поверит, но будем говорить всем именно так.

– А куда мы идём? – поинтересовался я.

– Ты мне обещал помочь с поиском денег, а завтра пятница. Денег после покупки тебя у советского образовательного учреждения не осталось, да тут не далеко, Восточный микрорайон.

По дороге я ей рассказал про Яичницу, и странное совпадение с моим сном.

– Я же тебе говорила, что это не сон. Твое эфирное тело воспользовалось тем, что его вибрации на тот момент соответствовали частоте люцида, и проскочило туда. И это очень хорошо, первый шаг сделан, эфирное тело запомнило его, теперь тебе будет гораздо легче освоиться в люциде.

Затем она показала мне место, где я завтра ночью буду ждать странную женщину, которая принесёт и оставит что-то возле мусорки.

– Как только она положит сумку, отвернется и пойдёт назад, забираешь сумку и быстро домой. Меня не беспокой, я буду в личной комнате. И смотри, чтобы тебя никто не видел, – она серьёзно на меня.

– Понял?

– Ес, мэм! – изображая американского военного, ответил я.

– Это не шутки! Если ментам попадёшься, беды не миновать. Если что, бросай всё и беги.

В ночь с пятницы на субботу, пропищал будильник на моих японских часах ровно в два часа. Глаза разлепил с превеликим трудом, желания выбираться из-под теплого одеяла не было никакого. Я прислушался, в доме была тишина, из Викиной комнаты не доносилось ни звука. Пришлось вставать. Я оделся потеплее, надвинул по самые глаза шапку и вышел из дома. Пёс удивился, куда же я в такое время направился, высунув голову из будки, но провожать не стал. Я, поскрипывая свежевыпавшим снегом, пошел в сторону Восточного микрорайона. Ждать пришлось довольно долго, и я уже стал замерзать, вдруг, из дома вышла женщина в одной ночной рубашке и босиком с тряпичной сумкой в руках. Она шла как лунатик, но, в тоже время, очень осторожно, периодически останавливаясь и прислушиваясь, выдыхая облачка пара. Подойдя к мусорным контейнерам, она поставила свою ношу на снег, развернулась и пошла назад. Не теряя времени, я, как только женщина достаточно отошла, быстро взял оставленную сумку и, стараясь не попадать под свет уличных фонарей, поспешил домой. На нашей улице меня ждал неприятный сюрприз, я заметил направляющийся в мою сторону милицейский УАЗик. Пришлось спрятаться в огромные колодезные трубы, и ведь, как назло, УАЗик остановился возле них. Из машины вылезли милиционеры, сердце замерло. Они закурили, один направился прямиком к моему укрытию. Спиной я взалжся в стену трубы, желая испариться, как вдруг услышал:

– Ты – на одном, а я на другом, на высоком берегу на крутом!

Это орал в стельку пьяный мужик, двигаясь нестройным шагом прямо на милиционеров.

– На ловца и зверь бежит! – радостно закричал кто-то из стражей порядка, и, обращаясь к тому, который шел в мою сторону:

– Давай, этого «Антонова» грузим, и поехали. На сегодня план выполнен.

С шумом они загрузились в УАЗик и уехали. Я выдохнул, подождал, когда стихнет звук мотора, выбрался из своего укрытия и побежал. Благополучно добравшись до дома, поставил сумку на пол, не рассматривая, что внутри, и выкурил аж две сигареты подряд. Потом я заснул, а открыл глаза, когда Вика, в чем мать родила, выходила из своей комнаты.

– Вставай, будем улов наш смотреть.

Вика принесла сумку в комнату и высыпала её содержимое прямо на пол. Это были деньги, в банковских пачках, я видел такое количество денег только в кино.

Вика посмотрела на меня и спросила.

– Что хочешь?

– Давай дом купим!

– Хорошая идея, она есть у меня в планах, но не здесь и попозже, когда все дела завершу, а пока пожелай что-нибудь попроще. И такое, чтобы внимания не привлекало.

– Тогда я хочу только тебя!

– Хорошо, значит, получишь меня,– эротично погладив своё обнажённое, тело томным голосом ответила она на моё озвученное желание, – но вечером.

– Из вещей что хочешь? Быстро говори не думая!

– Плеер японский…

Я подумал, что про «получишь меня», это она сказала просто так. Хоть и неохота было идти в технарь, всё же пришлось. Вика объявила, что я отсижу её пару, а потом она договорится, и мы вместе с ней пойдем за чем-то важным. Я завалился на парту, Вика периодически меня дразнила, одаривая многообещающими недвусмысленными взглядами. Все было хорошо пока, Ленку Самцову не укусила какая-то муха, и она не решила сунуть нос в чужие дела. Видимо, Ленка долго пыхтела, наблюдая за нашей безобидной, как мне казалось, игрой и, наконец, не выдержала. Она резко встала, с шумом отодвинув стул.

– Виктория Игоревна, я как комсорг группы не намерена больше терпеть ваши аморальные отношения со студентом Красовским. И хотя руководство техникума по неизвестным мне причинам упорно закрывает на это безобразие глаза, я вам сообщаю, что мною будут приняты все меры, для того, чтобы поставить этот вопрос на общем комсомольском собрании техникума.

Вика её спокойно выслушала, рассматривая при этом свои ногти. Когда Самцова закончила, она подняла взгляд, и тут всем стало ясно, зачем она носит черные очки. Её синие глаза в этот момент были глазами зверя, наполненными кровью и яростью. Виктория Игоревна, поправив грудь, встала из-за своего стола и подошла к Ленке. Было видно, что последняя серьёзно занервничала, она то поднимала глаза на Вику, то стыдливо опускала их, она взяла шариковую ручку со стола, и, не зная, что с ней делать снова, положила на стол, затем снова взяла её в руки. В аудитории стояла гробовая тишина.

– Хорошо, Самцова. А теперь встань и подойди к доске.

Ленке ничего не оставалось, как выполнить указания, наверное, она думала, что её будут спрашивать по алгебре, чтобы «завалить».

– А теперь, Самцова, ответь, раз ты такая моралистка, какие эксперименты ты летом на даче с младшим братом проводила?

Самцова покраснела, на лице читались страх и отчаяние, а затем полились слезы. Она, возможно, хотела убежать из аудитории, но не могла, лишь промямлила.

– Как…? Откуда…?

Вика подошла к ней вплотную и что-то прошептала на ухо, Ленка явно испугалась этих слов и затараторила:

– Виктория Игоревна, простите меня, пожалуйста, я больше не позволю себе таких выходок, – отчаянно взмолилась Ленка, вытирая сопли рукавом своей дурацкой вязаной кофты.

– Хорошо, садись, и, впредь знай своё место!

Затем она обратилась ко всем. Даже зная, что меня это не касается, поджилки мои в унисон со всей группой затряслись, а по спине пробежали мурашки.

– Послушайте меня, недоразвитые выкидыши своих разочаровавшихся в вас матерей, вы, которые дрочите каждую ночь, представляя своих пап и мам, вы, которые ещё не всегда могут вытереть себе задницу, не вымазавшись в собственном дерьме, вы, которые боятся собственных фантазий. Я знаю все ваши самые сокровенные мыслишки и все ваши гаденькие, низкие и пошлые мечтания. Если кто-то желает удостовериться в этом, прошу его или её, – она в этот момент посмотрела на Усольцеву, та отвела стыдливо глаза в сторону, – встать, и я расскажу подробно, что он так тщательно от всех скрывает.

Проходя назад к своему столу, Вика остановилась возле Ашкинази, тот умоляюще посмотрел на неё, Вика ухмыльнулась глядя на него и пошла дальше. Ашкинази облегчённо выдохнул и принялся обмахивать своё лицо тетрадью, словно это был веер. Она остановилась у доски и выжидающе смотрела на класс. Все, естественно, молчали. Ирка сообразила первой.

– Виктория Игоревна, мы всё поняли, больше такого не повторится.

– Что вы поняли?

– Мы молчим о ваших делах, вы – о наших.

– Молодец Ира, – она на неё посмотрела и, прищурившись улыбнулась, – а ты сама точно этого хочешь?

– Очень, Виктория Игоревна, – ответила покрасневшая Ирка.

– Хорошо, считай, что ты сдала все свои хвосты по алгебре, после занятий принесёшь мне зачетку.

По окончании пары, когда все вышли из аудитории кроме меня и Ирки, которая приготовила свою зачетку, Вика попросила меня закрыть дверь и смотреть, чтобы никто не вошел.

– Залеская, – обратилась она к Ирке, расписываясь в её зачетке, – ты готова?

И, не дожидаясь ответа, встала со стула, взяла линейку, что лежала у доски, и размаху врезала Ирке по заднице. Я ошарашенный происходящим смотрел на довольную Ирку, у которой по щекам от счастья катились слезы.

– Довольна?

– Да, Виктория Игоревна, спасибо, – ответила Ирка.

– Тогда брысь отсюда.

Ирка вприпрыжку убежала из аудитории, а я, разинув рот, стоял и смотрел на Вику, давая понять всем своим видом, что мне нужны разъяснения.

– У нас, у девочек, такое бывает, – невинно улыбаясь и приподняв плечи, сказала она.

Быстро одевшись, мы с Викой вышли из техникума под завистливые взгляды пацанов и язвительный шёпот девчонок.

– Я наврала, что к зубному тебя повела, а ты что такой серьёзный весь? А?

– Да с Самцовой ты, наверное, жестоко поступила.

– Жестоко? А между тем она нас с тобой на всеобщий позор хотела выставить. Меня бы уволили, тебя отчислили, из комсомола сраного нас обоих бы попёрли, а там газеты, позор, клеймо. И её побуждения ведь были не на основе комсомольской морали, а на ее низменных инстинктах зависти и невыраженных похотливых желаниях. Обыкновенное человеческое: что не могу позволить себе, – не позволю никому.

Вика могла меня убедить во всём, что угодно, немного подумав, я с ней согласился, хотя на душе всё одно скреблись кошки.

– Ты сегодня с утра чего хотел? – спросила она, остановив меня.

– Тебя! – ответил я, даже не думая.

– Вот, и не забивай себе голову ерундой всякой, думай обо мне.

– А куда мы сейчас идём?

– В дурдом! – и она засмеялась.

Мы действительно пришли к психоневрологическому диспансеру, куда зашла одна Вика и через некоторое время она вышла с чем-то завёрнутым в газету. Мы положили это в мою сумку, и пошли домой. Светило яркое солнце, пели птицы, сообщая, что весна не за горами. Дома Вика попросила нагреть воды, чтобы помыться, я пошутил, что с такими деньгами, как у нее это кощунство, и мы могли бы, если не покупать, то снять нормальное жилье.

– Мы и так с тобой на кончике каждого злого языка, но они хоть пока доносы не пишут. А если они увидят, какая хорошая у нас жизнь, тогда начнутся кляузы и анонимки, всё зло от зависти идёт.

Оно и правильно, да и мыться в одной лохани куда приятнее, подумал я.

Сытые, чистые и голые мы лежали на диване. Вика встала и включила музыку, затем она развернула свёрток и достала оттуда шприц и небольшой пузырек.

– Сейчас я тебе сделаю укольчик, и твое утреннее желание исполнится.

– Что это?

– Это не опасно, пока названия не знаешь. Руку давай.

Передо мной стояла Вика и вся светилась, она жестом позвала меня с собой, и, взяв за руку, вывела из дома в цветущий летний сад. Она обняла меня, её руки приятно обжигали моё тело, а её глаза светились страстью. Мы закружились в поцелуе, я заметил, что у Вики нет ни единого шрама. В центре сада возвышался красивый расписной шатер, мы вошли, и Вика легла на ложе, отдавая себя в жертву моим желаниям. Я проник в неё, словно вернулся домой, и в тот же миг шатер ожил, задышал, закрутился, а его купол раскрылся подобно бутону цветка. Мы начали подниматься вверх, моё тело, вибрируя каждой клеткой, дугой изогнулось назад, Вика тоже изогнулась, и наши затылки соединились. Неведомая доселе энергия прошла сквозь меня в Вику и начала циркулировать по нашим телам, превращая нас в огненное колесо с чёрными как смола языками пламени, которое несётся сквозь вселенское пространство, уничтожая всё на своем пути. Сжигая планеты и разрушая звезды, мы неслись все быстрее, пока не взорвались на мельчайшие частицы, которые словно споры разлетелись по необъятной Вселенной.

Я открыл глаза. На мне лежала Вика и целовала меня, на этот раз шрам был на месте, я провел по нему пальцем, и мне показалось, что в этот момент он заискрил.

– Что это было? – спросил я хриплым голосом из-за пересохшего горла.

Вика тут же мне дала приготовленный заранее стакан с яблочным соком.

– Это… Это ты, говоря простым языком, трахнул меня в люциде, ну, и походу дела уничтожили эту долбанную Вселенную. Здесь в этом мире люди занимаются сексом, чтобы создать жизнь, а там где мы были с тобой, секс – для того, чтобы забрать жизнь. Притом, что это звучит страшно, по факту все наоборот: здесь рождаются, чтобы умирать, а там умирают, чтобы жить.

Я мало понимал, о чём она говорит, её тяга в разговорах уходить в глубины философских построений, меня погружала в состояние гипноза, я растворялся в её жестах, движениях губ и потоке речи.

– А как мне овладеть способом входить в люцид, или всегда надо делать укол? – спросил я, целуя её живот.

– Да неужели, ты проявил самостоятельный интерес к тому, о чём я так долго тебе талдычу? – схватив меня за волосы и посмотрев мне в глаза, спросила она вместо ответа на мой вопрос.

– Я бы хотел быть там с тобой и заниматься любовью и днём, и ночью.

– А я думала, что люцид тебя заинтересует, как возможность осуществить месть, а ты вот через что туда зайти хочешь. Очень странно…

– Почему странно?

– Я выбрала тебя, потому что у нас одна частота вибраций, а я всегда считала, что моя вибрация агрессивна и ненавидит всё живое и не способна ни на любовь, ни на всякое проявление добра.

– И давно ты так начала считать?

– С тех пор, как появились мои шрамы.

– Когда ты мне расскажешь, откуда они?

– Уж точно не сегодня, но видимо скоро, – она облизала языком мои губы, потом развернулась, и я подумал, что она хочет жизненной силы, но она просто ласкала, её «сокол» надо мной показал клюв, я поцеловал его. Моё тело вновь завибрировало и растаяло в неге.

Глава 4

Я стоял на пяточке и не заметил, как подошла Ирка.

– Сигаретку дай.

Я протянул ей открытую пачку.

– Ни фига себе! «Мальборо». Клево тебя твоя фур… – она хотела сказать фурия, – ой, Виктория Игоревна, обеспечивает.

Ирка взяла сигарету, закурила.

– Блин, с тобой и так страшно разговаривать было, а после того случая с Самцовой, я вообще боюсь. Как она мысли все наши знает?

– Не знаю. Если честно, я так же как и все был удивлен и напуган.

– Не знаю как все. А я в неё влюбилась, мне быть хоть чуточку быть такой, как она. Пойдём за трубы отойдем, покажу чё.

Ирка оголила попу, поперек которой красовался лиловый синяк от удара линейкой.

– Класс! До сих пор тащусь, – не скрывая удовольствия, похвасталась Ирка.

Но мне больше бросилось в глаза небольшое родимое пятно, напоминающее лилию на её левой ягодице.

– А это что за клеймо, как у Миледи Винтер?

– Бог шельму метит, как говорит моя мама, – смеясь, ответила она.

– Дай ещё одну, а то после Янкиных новостей мне не по себе.

Я дал ей сигарету.

– Представляешь, в Янкином доме, что на Восточном, тётка одна работала в банке. Украла оттуда деньги, притащила их домой, а потом выкинула на помойку. Вот скажи, где справедливость? Она бы их лучше мне отдала, дура, – Ирка выглядела явно расстроенной.

– И что теперь с той тёткой?

– Известно, что, – поедет Сибирь осваивать. Деньги-то так и не нашли, там менты всё облазили, хотели собаку ищейку привезти, так её цыгане украли. Нет, ты прикинь, у ментов собаку ищейку украли! – она залилась таким задорным смехом, что я тоже не выдержал.

Вечером, когда мы с Викой шли домой, я ей рассказал про тётку из банка.

–Ты снова со своей недотраханой подружкой прячешься от меня?

После её фокусов с чтением мыслей я не видел смысла, что-то скрывать.

– Мы просто курим на переменах. Она вообще без ума от тебя, хоть ты её и отлупила, да и чуть не убила.

–Ты же видишь, что мазохистка подружка твоя. Курите, только не более того, а то ей незаконченный секс покоя не даёт ночами. Она не дура, сама на тебя не полезет, разве чтобы меня раззадорить, и вновь огрести. Зациклилась просто на этой ситуации. Так-то девка, в принципе, хорошая, повезет мужу, вот только блятство свое побороть она не сможет. А что касается тётки из банка, так эта тварь живьем котят в печи сожгла на своей даче, я думаю, это достаточный аргумент, чтобы больше не говорить о ней.

– И вовсе не подружка мне она…

Вдруг, к нам подошел мужчина и обратился к Вике.

– Здравствуй, Тори, всё хорошеешь, – он посмотрел в мою сторону и добавил, – смотрю, ты нашла себе батарейку, а как же жертва, что ты ему обещала?

Вика дернула меня.

– Пошли, не слушай этого идиота.

– Тори, самое время отдать ему его жертву, это наш шанс!

– Вика, что это за тип? Я ему щас…

Вика схватила меня под руку и потащила в сторону.

– Не трогай ты его…

– Чего ему надо и почему он так странно тебя назвал?

Меня трясло от ревности, я все же хотел вернуться и набить ему морду.

– Кто это такой?

– Пошли. Потом расскажу…

– У тебя, что я не спрошу: всё потом расскажу!

– Ты к этому еще не готов…

Раньше я не замечал, как развиваются те или иные события, но с некоторых пор я стал видеть себя как бы со стороны. Я видел, как волна конфликта поднимается по нарастающей, видел, что если даже и хотел его остановить, то не смог. Я смотрел, как ругаюсь с Викой, как она пытается сгладить ситуацию, но я не слышу её, я хочу, чтобы только она меня слышала. В какой-то момент я понял, что теряю контроль над собой. И я развернулся и очень быстро пошел в другую строну, оставив стоять озадаченную Вику, она ещё постояла и пошла в сторону дома. Я брел как в тумане, пока ясность сознания не вернулась ко мне. На душе было беспокойно, мне нужна была компания, и я решил зайти к Сереге. Он, как обычно, предложил выпить самогонки, мне чего-то не хотелось, но вот от крепкого черного чая я не отказался.

– Я тут все думал об этих убийствах, – завел старую пластинку Серёга, – и решил поступить как в детективах.

Он полез под кровать и достал рулон чертежного ватмана. Убрав со стола посуду и еду, он его раскатал, и стали видны фамилии, имена и адреса смертей, а также стрелочки, которые как паутина соединяли почти их всех. Я лишь узнал фамилию Крестов и нашей бывшей математички, – Медведева.

– Вот, смотри, – продолжил Серега,– я покопался и выяснил, что почти все, кто был убит примерно одного возраста, и являлись членами одной футбольной команды «Вымпел» при ДОСААФ.

– Что?… И старая математичка Медведева?

– Не спеши. Она мать Алексея Медведева, который был членом «Вымпела» и повесился, будучи в Москве, когда поехал в командировку два года назад.

– И что?

– А то! Наверняка, убийца кто-то же из этой команды. Вначале, я подумал, что это Гусев, потому что он взял фамилию жены и теперь Дураков. Странно же, согласись, зачем одну неказистую фамилию на еще более худший вариант менять, значит, скрыться хочет. Но как оказалось, ему незачем скрываться, ведь он сейчас зам начальника милиции нашего города. Так что на данный момент у меня подозреваемых двое: Никифоров, который уже отсидел в тюрьме, и видимо, имеет опыт, а второй – Домиков.

– Ну, если с Никифоровым понятно, то Домиков почему? – спросил я просто так, особо не желая вникать в расследования новоявленного Шерлока Холмса, так как постоянно думал о Вике.

– У него обида на команду за то, что они его выгнали. За что, пока еще не знаю. Но обязательно докопаюсь до истины. Вот увидишь, лет через десять будешь книжки про меня читать, а, может, и фильм снимут, как я расследую очень запутанные преступления.

Серёга закурил и встал у окна в мечтательной позе. Всё возможно, ведь он правильно сопоставляет факты и выстраивает логическую цепочку. Но на моей душе скреблись кошки, чувство ревности сменилось беспокойством, а на часах уже был третий час ночи. Я распрощался с другом и буквально побежал домой, свет горел, значит, Вика ещё не спала. Сняв верхнюю одежду, я вошел в комнату. Вика сидела в вульгарной позе в кресле, закинув одну ногу на журнальный столик, в расстёгнутом халате, под которым ничего не было. Она пила вино из бутылки и, прищурив взгляд, посмотрела на меня. Я решил ещё поиграть в обиду, чтобы хоть как-то защитить своё самолюбие.

– Есть хочешь? – спросила она, выпустив сигаретный дым.

Я молчу, хожу, раскладываю свои вещи.

– Далеко ходил? – задала она другой вопрос.

Я молчу, листая книгу, делая вид, что ищу в ней что-то важное.

– Хочешь меня?

Я снова молчу, делая задумчивый вид…

Летящую бутылку я, конечно, увидел, вернее её донышко. Затем были яркие круги и звон в ушах…

Я очнулся, когда уже моя голова лежала на Викиных голых коленях, и она обрабатывала мою рану на голове перекисью водорода.

– Вот зачем Вику расстроил… не стыдно тебе? Нагрубил, убежал, я тут жду его, волнуюсь, а он еще и молчит. Извинись, давай!

– Вика, извини, но зачем же так?

– А как я еще должна была?! Я ведь тебя люблю, – она поцеловала меня в губы, – вот теперь весь халат мой в крови и рубашка твоя. Я ведь до тебя никого никогда не любила, мне эти чувства не знакомы, просто так хотелось, чтобы ты понял это.

Эти произнесенные из её уст волшебные слова, заставили меня позабыть все прошлые обиды. Да пусть хоть каждый день бутылками швыряется, лишь бы слушать её признания в любви.

– И я люблю тебя, – прошептал я, пока она бинтовала мне голову.

– Нет еще, нет. Но я знаю, что ты хочешь любить меня. Ладно, отбросим сантименты, я пойду греть воду, надо отмыть тебя от крови.

Я встал, голова немного кружилась, и, подойдя к зеркалу, увидел, что действительно весь в крови, и с перебинтованной головой я выглядел, как раненый партизан из военного фильма.

Утром моё отражение в зеркале стало ещё хуже, правый глаз заплыл.

– Такой распрекрасный ты никуда не пойдешь, поваляешься дома с недельку. Скажу, что ты жуткую простуду подхватил, – сообщила Вика о своем решении, собираясь на работу,– Это тебе для утешения.

Она протянула мне коробку, на которой было написано «Walkman». На третий день моих незапланированных каникул, проснувшись, я увидел Вику, которая смотрела на меня, присев на корточки у дивана.

– Ну, что, проснулся, соня? Дверь за мной закрой, а то девки придут, своруют.

Она встала, надела красный плащ, поправила прическу, покрутилась у зеркала, надела очки, и, захватив зонт-трость, пошла на работу. «Кто меня сворует», – подумал я, и лежал в постели уже просто потому, что не хотелось вылезать из-под одеяла. Вдруг, послышался звук открываемой двери, Я подумал, что вернулась Вика, но в комнату ввалилась Ирка.

– Привет! Я задолбалась ждать, когда фурия твоя уйдет, – сообщила она, с порога снимая куртку и бросая её на пол.

– Я думаю, нам надо завершить начатое, заявила она и, недолго думая, сняла с себя кофту и джинсы.

– Мы же вроде… Вика узнает, ведь нам обоим тогда…

– Да пофиг! – заявила она, стянув с меня одеяло, а себя трусы и лифчик.

Её тело, безусловно, манило, а томные глаза что омут, соблазняли. Тело не обманешь, моя плоть хотела её. Где-то на горизонте сознания был маленький выключатель, нажав на который, я мог всё это прекратить, но как добраться до него? Ведь я действительно люблю только Вику, но почему моё тело так подводит, заставляя идти на предательство. Ирка извивалась на мне словно змея, а я всё пытался найти путь к выключателю, хотя руки двигалась явно не в его сторону. Я закрыл глаза, пытаясь отключить физические, сексуальные импульсы и, наконец, я что-то нащупал. Я скинул Ирку, вскочил с дивана, и что есть силы начал бить кулаками о стену, пока я их не разбил и они не стали алыми от моей крови. Я обернулся, Ирка превратилась в облако тумана, сквозь который начал проявляться образ Вики. Она подошла ко мне, положила руку на центр груди и…

– Ну, что проснулся, соня? Дверь за мной закрой, а то девки придут, своруют.

Она встала, надела красный плащ, поправила прическу, покрутилась у зеркала, надела очки, и, захватив зонт-трость, пошла на работу. «Кто меня сворует», – подумал я, и лежал в постели уже просто потому, что не хотелось вылезать из-под одеяла. Вдруг, послышался звук открываемой двери. Я подумал, что вернулась Вика, и это действительно была она.

– Прости, забыла тебя поцеловать.

Она подбежала ко мне, чмокнула в губы, и сразу назад, у выхода из комнаты она обернулась.

– Ты молодец, ты доказал, что хочешь любить меня так, как этого хочу я.

Вечером я Вике рассказал про странный сон, она ответила, то не странный сон, а люцидный, и что это действительно была она.

–Ты мне не доверяешь?

– Нет.

Я был ошарашен её прямым ответом.

– Я вообще не доверяю людям, пока они люди.

– Но ты же вроде как видишь мысли и потаённые желания.

– Ах, это… Я немного слукавила. Я не вижу мысли, я вижу чужие сны. Потому проверить могу только через них.

– Ведь мы уже достаточно вместе, чтобы меня узнать.

– Ты всё это время остаешься человеком – биологическим. У тебя биологические потребности, и твой мозг нацелен на то, чтобы их обслуживать.

– А как мне стать человеком, которому ты сможешь доверять?

– Давай, я тебе отрежу хозяйство твоё, и всё! Больше биология над тобой не будет властна, ты обретешь свободу, о которой даже не мечтал. Да и к чему он тебе, ведь по-настоящему любовью мы занимаемся в люциде.

Вика встала и пошла на кухню, через минуту она появилась, держа в руке нож, а вторую руку пряча за спиной.

– Ну, что, приступим?

– К чему? – не на шутку испугавшись, спросил я.

– К поеданию ананаса! – весело закричала она и достала ананас из-за спины.

– Шутка у тебя удалась на славу, – сказал я, когда мы его уже доедали.

– Я не шутила.

– Вика…

–Ты лучше скажи, где ты тогда шлялся, когда капризы свои исполнял?

– Да нигде, к Плотникову Серёге в общагу зашел. Он там сыщика из себя строит, всё пытается в этих убийствах разобраться.

– В каких убийствах? Расскажи мне поподробнее…

Я рассказал все, что запомнил из того, о чем говорил Серега.

–Так кто какую фамилию и откуда взял?

– Наш зам начальника милиции был Дураков, стал Гусев.

– А может наоборот?

– Может, и наоборот, какая разница…

– Большая. Большая разница, – и она меня кинулась целовать, – А, давай, шампанского выпьем!

Я открыл бутылку, Вика включила музыку, из магнитофона раздался голос Мирей Матье. Затем мы приняли ванну, усевшись вдвоем в лохань, было тесно, но нам это нравилось, мы продолжали пить шампанское, курить и слушать Матье. И когда я уже совсем расслабился, она, вдруг, спросила:

– Сильно больно?

– …

– Когда жизненную силу твою беру.

– Да, я уже почти привык.

– Хочу, чтобы ты тоже сделал мне больно, так по честному будет.

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас в постели узнаешь.

Добравшись до дивана, мы принялась ласкать друг друга, затем, когда она оказалась сверху сказала:

– Лежи, не двигайся.

Из динамика магнитофона по-прежнему пела Мирей Матье, воздух наполнился вибрацией предвкушения, моё тело возбужденно дрожало.

Oui je crois, qu'on peut bâtir un monde avec des mots d'amour

Oui je crois, que nous ferons ce monde à nous deux chaque jour

Oui je crois, qu'il nous faudra mêler nos larmes et nos joies

Mais je crois, que j'aimerai la vie si je vis avec toi

*

Да, я верю, мы можем построить целый мир словами любви,

Да, я верю, этот мир каждый день будет лишь нашим,

Да, я верю, что нам нужно будет смешать слезы и радость,

Но я верю, что я буду любить жизнь, живя с тобой…

«Mon Credo»  Mireille Mathieu

Вика начала медленно садиться на меня, я видел, как она морщилась от боли, но не прекратила движения. Она шёпотом матюкнулась, её остро заточенные ноготки вонзились мне в грудь, но предвкушение удовольствия заглушало боль. И вот её ягодицы прижались к моим бедрам, затем она открыла глаза и улыбнулась. Я был в ней, мы были одним целым, физически… и катись весь это мир в… главное мне хорошо…. А Вика моя!

Глава 5

Мое вынужденное пребывание дома закончилось, синяк, наконец-таки, сошел с физиономии, но шрам от удара бутылкой на голове всё же остался. На улице вовсю шагала весна, светило тёплое солнце, и уже кое-где пробивалась яркая сочная зелень. Настроение было просто отличное, мы строили грандиозные планы на лето, вернее их строила Вика, а я мечтал, чтобы они поскорее свершились. Мои занятия окончились, а у Вики была ещё одна пара. Я решил её подождать, прогуливаясь по парку. Из динамиков гремела советская эстрада, но она не напрягала, наоборот, придавала жизнерадостный весенний антураж. Я встал на мостик через речушку, которая протекала по парку, и закурил, наблюдая, как вода обтекает большие камни, и думая о странном способе выражения беспокойства у Вики. Её настолько, бывает, переполняют чувства, что, находясь под их властью, она готова прибить меня, как мать, обнимая своего ненаглядного ребенка, стиснув зубы, говорит ему: «Так бы и придушила тебя, так люблю».

– Замечательный сегодня день, и, наверняка, подходит для того, чтобы понять, сколько таких дней ещё может быть, если не совершить роковой ошибки, – услышал я вежливый, но с некоторой долей пафоса мужской голос.

Обернувшись, я узнал того самого мужчину, из-за которого начался весь сыр бор.

– Дмитрий, – он протянул руку.

Я руки ему не подал, показав всем своим видом, что совсем не рад его видеть.

– Что надо? – стараясь выглядеть как можно более нахально, спросил я.

– Вы, по всей видимости, на меня держите обиду за то, что я вас батарейкой назвал? Так простите меня, будьте великодушны, это было не для вас сказано, а для Тори.

– Почему вы так её называете?

– Не знаю, как к вам обратиться, – он вновь протянул мне руку.

– Игорь.

– Видите ли, Игорь, история эта чрезвычайно запутанная и весьма сложная, и моя задача, прежде всего,– спасти, спасти вас обоих.

– Вы не ответили на мой вопрос. Почему вы её называете Тори?

– Так называл её отец, он был специалистом по американской литературе, Тори – звучит на американский манер. Она разве не рассказывала вам о своих родителях?

-.....

– Не утруждайте себя. Вижу, что нет. Странно другое, что вы, смышлёный молодой человек, не поняли, в какую ловушку попали, я хотел бы вас …

Часы издали напоминающий сигнал, что пара уже заканчивается и время Вику встречать.

– Мне надо идти, Дмитрий. Прощайте.

– Давайте с вами встретимся через неделю на этом же месте в это же время, – и практически уже прокричал мне в след, – Она очень, очень опасна!

Я мыл Вику в большой деревянной лохани, которую случайно нашёл на чердаке и сначала хотел выкинуть. Щели между дощечками, из которых она была собрана, были чуть ли не с палец, но Серёга посоветовал намочить её горячей водой. Это, действительно, помогло, древесина разбухла и теперь не пропускала ни капли, так что она сейчас отлично выполняла роль ванны. Вика вдруг спросила:

– А что ты с Бесом не поделил?

Я был удивлён, ведь она не интересовалась моей жизнью, особенно тем, что было до того, как мы с ней встретились. Она никогда не спрашивала, кто мои родители, откуда я родом, о моём детстве. Отчего-то мне всегда казалось, что она и не расспрашивая знает всю мою жизнь.

– Это случилось, во время поминального обеда в технаре по Медведевой, которая преподавала алгебру до тебя. Нас рассадили не по группам, а как попало, к тому же ещё и смешали курсы. Я сидел рядом с Бесом, а с другой стороны от него посадили Колю Дробина с первого курса. Коля жил в нашей общаге, он маленький, щуплый и болезненный, но его не трогали. Он всегда стремился всем помочь, кому с чертежами, кому поможет с курсовыми. Бесу, видимо, было скучно, и он решил до него докопаться. Вначале просто его донимал, потом начал обзывать в женском роде. Коля сидел и молчал, я видел, что он из последних сил сдерживает слезы. Внутри меня вскипел порыв неконтролируемого гнева, и обозвав Беса козлом, я вскочил и со всей дури ударил говнюка, да так что он слетел со стула и опрокинул на себя кастрюлю с остатками компота. Бес, конечно, здоровее меня и опыта в уличных потасовках у него больше моего будет, но, видимо, тут сыграл эффект неожиданности и то, что он опозорился при таком скоплении народа, поэтому драку не затеял, а мокрый и злой, покинул боле боя. Теперь он хочет, чтобы я прилюдно перед ним извинился, я, естественно, этого не сделаю.

– Ты молодец, – сказала Вика и надела мне на нос шапочку из пены.

Я завернул её благоухающее тело в полотенце и отнес в комнату, там поставил на диван. И вот она стоит такая маленькая, голая, без макияжа, с мокрыми волосами, похожая на маленького котёнка, с виду совсем беззащитная и совершенно другая, нежели её видят окружающие. Такой её вижу только я, и этот факт возвышал меня в собственных глазах и радостью наполнял моё сердце.

– Я помогу тебе переломить эту ситуацию, но ты должен полностью довериться мне, каким бы абсурдными тебе не казались мои указания.

– Да сам я с ним разберусь, – я почувствовал легкое ущемление своей мужской гордости.

– Я же тебе не сама его побить предлагаю, с этим ты, конечно, справишься сам, я предлагаю сделать так, чтобы удача была на твоей стороне.

– Если так, то можно. Удача лишней не будет, – согласился я, обтирая Вику полотенцем.

– Вот и отлично! Целуй меня… ниже… ещё…

Я почти уснул, когда Вика спросила, не его ли, Беса, сестра учится на первом курсе, и, получив утвердительный ответ, сказала:

– Прекрасно!

Она повернулась ко мне спиной и начала соблазнительно двигать своей попкой. Я провел рукой по её обнаженной спине, по ходу движения ладони на её коже стали появляться мурашки. Я прижался к ней, и она возбужденно застонала, это означало, что мне можно…

Вечером мы возвращались из техникума, и Вика решила пройтись через парк. Аллея вела мимо беседки, где обычно собирается Бесовская компания. Проходя мимо них, естественно, мы слышали их скабрёзные шутки.

– Скажи ему, что он козёл, – потребовала Вика.

Я немножко позамялся, но её требовательный взгляд заставил меня повернуться в сторону беседки.

– Бес, ты был козлом, и козлом останешься!

– Чё ты сказал?! – услышал я его противный голос.

– Предложи ему в пятницу в девять вечера на стадионе выйти один на один, – шепнула мне на ухо Вика.

Что я и сделал, Бесу ничего не оставалось, как принять мой вызов.

– Смотри, не зассы, а то перед математичкой рисуешься, поди, – сказал он, осматривая Вику липким взглядом.

– Что пялишься, козёл! – дерзко заявила Вика, в ответ на его смотрины.

Видно было, что Бес аж вскипел, сделал шаг в нашу сторону, и остановился то ли из-за того, что в это момент было много гуляющих, то ли потому что Вика всё-таки преподаватель.

– Сам не заочкуй! С толпой ты смелый, а один на один еще и струсишь, – сказал я, загораживая спиной Вику.

Кореша Беса смотрели на него. Я хотел поставить под сомнение его смелость.

– В пятницу и посмотрим, а потом и до тебя доберусь, – намекая на Вику и возвращаясь в беседку, проворчал Бес.

– Пошли, – сказала Вика, взяла меня под руку и запела, – жил был у бабушки серенький козлик…

Пришла пятница. До поединка или, как у нас говорилось, махача оставалось три часа.

– Сегодня сестру Беса назвала овцой, влепила ей неуд и выгнала с занятий. Сказала, что пусть брату спасибо скажет, – как бы между прочим, лежа на диване и поправляя маникюр, заявила Вика.

– Но сестра тут причём?

– Как причём?! Она его сестра, пусть ему выговорит, а он пусть психует и бесится. Бес бесится – смешно!

Я вздохнул, неизвестно ещё, чем сегодняшняя встреча кончится, лишь бы он за нож не хватался. Мысленно я прокручивал сценарии развития событий, и везде исход был печальным.

– А я еще всем объявила, как бы невзначай, что сегодня ты Беса бить будешь. Народу будет тьма!

Это, конечно, приятно, когда твоя женщина в тебя верит, но в данном случае она явно строит иллюзии. Но вслух сказал:

– Да, это давно пора было сделать.

Я был уверен, что Вика пойдет со мной, поддержать и поболеть за меня, но, ссылаясь, на головную боль, она пожелала мне удачи и осталась дома.

– И вспомни, как этот козел смотрел на меня, помни об этом, когда будешь бить ему морду.

Народу собралась, действительно, много. Как ни странно, все поддерживали меня. Серега принес самогон, и я накатил сто грамм для храбрости. Толпа образовала круг. И вот, мы стоим один напротив другого. Я смотрю своему противнику в лицо. Бес долго ждать не стал, а сразу же попытался нанести удар, который я с легкостью отбил, притом он это сделал настолько неуклюже, что чуть не упал. Дальше – ещё чудней. Бес махал передо мной руками, кривлялся и изображал каратиста. Я его ударил раз, и он тут же упал, заревел и начал просить прощения. Решив, что он специально так дразнит, я ударил его сильнее, он не смог блокировать и этот удар, согнулся пополам и еще пуще разревелся под хохот толпы. Короткая драка кончилась всеобщим позором Беса, но своей заслуги я в этом не чувствовал, хотя в целом было весело. С Серегой мы опрокинули ещё по сто грамм за мою победу, и я в приподнятом настроении двинулся домой. Вика усталая вышла мне навстречу из своей личной комнаты.

– Как ты это сделала?

– Ложись, а потом расскажу.

К такому ощущению привыкнуть невозможно, когда боль и удовольствие накрывают одновременно. Этот диссонанс перевозбуждал мозг, от чего мое тело сводило судорогой. В это раз до меня дошло, что источником удовольствия является моё физическое тело, а боль испытывает эфирное, как называет его Вика. Хотя это понимание не принесло облегчения, всё же появилась надежда, что, поняв природу данной боли, я со временем могу от неё избавиться или хотя бы уменьшить.

Я лежал на диване и набирался сил. Вика приготовила кофе и бутерброды с колбасой и сыром, поставила всё на стул и присела рядом.

– Подкрепись.

Она протянула мне бутерброд и чашечку с ароматным кофе.

– А сделала я это очень просто, – я выдернула его эфирное тело, как я сделала тогда с Яичницой, и заняла его место.

– Мне это вообще не понять. Как такое вообще возможно? Так я скоро и в Бога с тобой поверю.

– А смешно получилось?

– Да там все со смеху попадали, особенно, когда Бес как каратист прыгал, но делал это, как девчонка.

– Жаль, что ты его не побил как следует, чтобы всё лицо в кровь, чтобы слышен был треск рёбер, и хруст костей, – кровожадно сказала Вика.

– Жалко его стало.

– Он тебя с друзьями не жалел. Всё это – человеческие условности. Жалость и сострадание являются тем, чем обычно прикрываются люди, которым нужно оправдать свою собственную слабость.

– Я думаю, что человека это и отличает от животного, – Наличие у него моральных принципов.

– Если ты внимательнее приглядишься к людям, то заметишь, они вертят той моралью так, как им выгодно. Будь выше человеческого! Ты ведь мой парень.

Она положила мою руку на шрамы внизу своего живота и спросила.

– Ты ведь не будешь думать о всяческих человеческих бреднях, если, вдруг, придется убить за меня?

И, даже не дав мне подумать над ответом, буквально впилась в меня поцелуем, втянула мой язык, прикусила его, некоторое время придержала в зубах, затем отпустила.

– Блин, больно! – возмутился я.

– Жизнь – это боль, что поделаешь… – сказала Вика, унося посуду на кухню.

Разговоры про убийства, кровь и треск костей заставили меня вспомнить про предупреждения Дмитрия. Я ведь его не дослушал, наверняка, он может рассказать больше, возможно, он знает о происхождении её шрамов.

Дмитрий пришел на встречу точь-в-точь назначенное время. После недолгого исполнения социального ритуала, я сразу его спросил:

– Откуда у Вики на лице шрам?

– Шрамы у неё не только на лице, и вы, наверняка, знаете об этом. Но вы задали в корне неправильный вопрос. Вы должны меня спросить, сколько времени вам осталось жить.

– Зачем спрашивать? Если войны с Америкой не будет, думаю, лет восемьдесят.

– Ох, как вы наивны, молодой человек! – он покачал головой, – жить вам, если вы одумайтесь прямо сейчас, наверно где-то год и то если Тори не решится наконец.

– Вы врач что ли, такие прогнозы ставить?

– В общем-то, да. Психиатр, доктор наук, кстати, и Тори – моя пациентка.

– …

– Я долго её лечил от немотивированной агрессии, и шизоидного бреда сопровождаемого галлюцинациями. В какой-то момент мне даже удалось добиться успеха, принимая прогрессивные методы лечения, но потом всё вышло из-под контроля.

– Вы хотите сказать, что она меня убьёт?

– Можно сказать, что она уже вас убила, по крайней мере, как социальную единицу. Общество как система исключило вас из своего спектакля. Она ещё попользуется вами и через полгода выбросит, если не решится принести в жертву, а вы не сможете оправиться и покинете этот столь дивный мир. По факту она – вампир, а вы для неё – еда.

– Вы говорите какую-то ерунду! Зачем ей убивать меня? У нас прекрасные отношения. Жертвоприношения, бред какой-то…

– Вы же отдаете ей свою жизненную силу, разве не так?

Дмитрий смотрел прямо в глаза, наблюдая, куда падает мой взгляд.

– Именно это вас убивает.

– Я сам предложил ей свою силу.

– Ничего подобного. Тори – отличный манипулятор, и наверняка она с помощью своих приёмов подвела вас к такому решению.

В моей голове промелькнула серия картинок, которые выстроились в логическую цепь, подтверждая слова Дмитрия.

– Вы когда-нибудь думали, почему это сделали?

– А что тут думать? Я люблю её.

– Не говорите ерунды! Я как психиатр довольно долго наблюдал её, и прекрасно знаю, что взаимности вам не видать. Секс – неотъемлемая часть отношений между мужчиной и женщиной, если его нет, то и нет отношений.

– Отсутствие половых органов не значит, что человека нельзя любить.

– Любить можно, любимым быть нельзя. Отношения требуют отдачи, иначе ваша любовь уходит в пустоту, и она иссякнет, но в вашем случае вам это может не грозить, скорее всего, вы умрете гораздо раньше.

– Вы, наверное, ничего не знаете о люциде и о том, что люди могут быть вместе, используя для этого свои эфирные тела.

Дмитрий округлил свои глаза.

– Это я! Я! Я не знаю ничего люциде? А знаете ли вы, что это я познакомил с ним Тори. Если бы не я, она никогда, слышите, никогда бы не попала туда. Именно я умею открывать туда двери!

– Но я был там…

– Это невозможно!

За несколько мгновений он из уравновешенного человека превратился в истеричного мужчину.

– Она просто внушила вам это под гипнозом! И хочу, чтобы вы знали, что раз она рассказала вам про люцид, она непременно вас убьёт!

Мне показалось, что Дмитрий начал меня запугивать.

– Вы мне надоели, – я перешел в наступление, – скажите честно, у вас был с ней роман?

– Игорь, вы ненормальный! Нет! Я просто хочу спасти её, а спасти её я могу только, если сначала спасу вас.

– Чего вы тогда добиться от меня хотите?

– Я хочу, чтобы вы скрылись, уехали в другой город. Вот, скажите, куда вы хотите? А хотите в Ленинград? Я дам вам денег, вас устроят в любое учебное заведение, поверьте, у меня достаточно там связей. А когда вы будете далеко, я придумаю способ, как спасти Тори.

Я задумался, но не над его предложением уехать.

– Вы кричали ей вслед, о какой-то жертве. Кого вы имели в виду, под этой жертвой?

– Как кто? – он удивлённо посмотрел на меня, – Вас! Именно вас она должна принести в жертву Богу!

И тут всё, что он говорил, рухнуло как карточный домик. Советский ученый, психиатр, верующий в бога, – это был предел моего понимания, созданная им картина, вдруг, развалилась и все из-за одной детали, которая была совершенно не к месту.

– Я уже поверил, что вы правда психиатр, доктор наук. Да вы просто сумасшедший!

Он растерянно посмотрел на меня, очевидно не понимая причину столь резкого поворота беседы, я нечего ему не стал больше говорить, просто развернулся и пошел прочь. Я готов был допустить существование параллельной Вселенной или другого измерения по типу Викиного люцида, но Бога – нет, я хоть так и не дочитал «Диалектику природы» Энгельса, но и без этого понимал, что нет никакого доброго бородатого старичка, парящего на облаке над землёю и наблюдающего за людьми.

Резко развернувшись, я удалялся от Дмитрия, демонстративно показывая, насколько мне не важно то, что он мне рассказывал.

– За какие такие достоинства вас она полюбила? Вы никогда не задумывались? – крикнул он в след.

Его вопрос попал в цель, и я тут же постарался заглушить неприятные ощущения, напивая песню:

… Мы делили радости и горе с той поры,

Как встретились с тобой.

Ты как островок в открытом море,

Щедро мне подаренный судьбой.

Островок …

Холодная как лёд Вика залезла утром ко мне под одеяло, она только что вышла из своей комнаты и нуждалась в жизненных силах. Я даже не стал открывать глаза, надеясь, что спросонья меня меньше будут мучить болезненные ощущения. Но мои надежды не оправдались, судорога как удар тока была столь сильной, что я потерял сознание. Вика привела меня в чувства с помощь нашатырного спирта, но когда я открыл глаза, то вместо Вики увидел огромную ящерицу похожую на варана, которая облизывала меня своим черным длинным раздвоенным языком. Я так дернулся в сторону, что свалился на пол вместе с журнальным столиком и стоящим на нем стаканом, который при падении разбился. Через минуту виденье исчезло, передо мной была нормальная Вика, я посмотрел на свои руки, они были окровавлены. При падении я порезался осколками стекла.

– Наверное, с тебя хватит, пора прекращать тебя использовать.

Она неожиданно расплакалась и обняла, при этом вымазавшись в моей крови, затем помогла мне встать, обработала порезы и уложила на диван. В голове было мутно и совершенно пусто, из-за неимоверной слабости не было сил даже пошевелиться. Вика напоила меня теплым молоком, и я вскоре уснул. Проснулся уже вечером. Кое-как поднялся и собрался на кухню покурить, и тут заметил, что дверь в запретную комнату приоткрыта. Любопытство было слишком велико, чтобы проигнорировать такую возможность. Я распахнул дверь и увидел небольшое помещение без окон, в центре которого стояла старая железная кровать с тонким матрацем, рядом находилась тумбочка, на ней я разглядел потухшую оплавившуюся свечу и непонятную железную штуку. Все стены были обклеены фотографиями и рисунками, поверх которых красной краской были нарисованы странные знаки и надписи, они мерцали, будто звезды, и, когда я пригляделся, то понял, что в фотографии воткнуты осколки стёкол от бутылок.

– Сказку про Синюю Бороду знаешь? – услышал я за спиной и испуганно оглянулся.

Вика явно была недовольна, что застала меня в неположенном месте.

– Думал… открыто… зашел, – мямлил я.

– Придет время, узнаешь, а сейчас забудь, что видел. Понял?

– Хорошо…

– И даже, если настежь дверь открыта будет, и я тебя из неё звать буду, никогда не войдешь. Никогда! – она закричала, – Слышишь?! Никогда!

– Да, конечно, Виктория Игоревна, – с перепугу я назвал её по имени отчеству. Это разрядило обстановку.

– Ты мне тут смотри, как Залеская не обоссысь, – Вика вздохнула и ухмыльнулась, – пошли на кухню, кофейку попьём, я в кулинарию сбегала, торт нам купила.

Тут я понял, что боюсь её, боюсь не того, что она может, как говорит горе-психиатр Дмитрий, убить меня. А боюсь, что, не смотря на наши близкие с ней отношения, я её вообще не знаю. Всё то, чем измеряется человек, к ней не подходило. Вика была кем-то иным, созданием, которое мой ум даже не мог представить, нечто таким запредельным, что я раньше относил к сфере невозможного или ко всякого рода религиозным суевериям и сказкам. Будто читая мои мысли, когда мы уже расположились на кухне, а я молча курил, не зная, как и о чем начать разговор, словно мы впервые встретились, Вика села ко мне на колени и обняла.

– Скоро, родной, ты всё узнаешь, я, конечно, могу тебе и сейчас всё рассказать, но опасаюсь последствий. Если ты сейчас все узнаешь, я потеряю намеренье действовать, размякну и раскисну в твоём сочувствии и жалости ко мне. Хотя мне очень бы хотелось стать слабой, свернуться подле тебя калачиком и уснуть в твоих объятьях, подобно маленькой доверчивой девчонке, что наивно верит в добрые небылицы.

Я слушал слова Вики, ее голос был на удивление мягким и добрым, но в меня вселился бес сомнения. Я не мог заставить себя верить тому, что она говорит, но и сказать ей напрямую об этом тоже не мог, так как боялся потерять её. У меня нет таланта, скрывать свою внутреннюю борьбу, все было написано на моем лице. В голове вновь эхом послышались последние слова Дмитрия. «Действительно, почему она меня любит?» – подумал я. Я не красавец Малков, в которого влюблены практически все девчонки нашего технаря, да и вообще не красавец. Талантов у меня нет, родственников со связями тоже нет. Никто кроме участкового мной особо не интересовался, то благодаря Серёге Плотникову, это он меня обычно на что-нибудь подбивал. Конечно, я дружил с девчонками, но они были ровесницами и одного со мной общественного положения. А тут красавица училка взяла да и влюбилась в меня. Да тут явно что-то не так.

– Вода закипела! Ты идёшь или как! – услышал я Вику.

Я забрался в лохань, Вика сняла с себя халат и принялась мне мыть голову, то ли тёплая вода и её руки успокоили меня, а может вид её обнаженного тела, но настроение поднялось, и мысли, одолевающие меня, смылись как с гуся вода. Я открыл глаза. Рядом лежала Вика с открытыми глазами, но я знал, что она спит. Лился странный свет, как будто фотоны увеличились до размеров гороха. Я встал с дивана и шагнул в сторону окна, за которым шёл дождь. Каково было моё удивление, когда, обернувшись, я увидел себя спящего в объятиях Вики. Вначале мной овладела паника, но негромкий голос успокоил меня.

– Ты в люциде, – сказал он.

Голос, его тембр мне был неприятен, хотя при этом внушал доверие и безопасность. Я застыл и стал рассматривать комнату, она начала принимать странные метаморфозы: таяла как мороженое, кресло приняло облик льва, а телевизор стал надуваться, постепенно превращаясь в дирижабль.

– Не стой, ходи, двигайся, – снова прозвучал тот же голос.

Я послушался, и как только я направился в сторону окна, метаморфозы исчезли, и все приняло привычный облик.

– Кто ты? – обратился к голосу.

– Я.

– Как зовут тебя?– переспросил я.

– Меня зовут Я.

Решив больше не спрашивать, а пытался вспомнить всё, чему меня учила Вика, но, как назло, в голове было пусто, и это была очень приятная пустота.

– Подойди к зеркалу, – вновь услышал я неприятный голос.

Я подошел, в отражении узнал себя, хотя в несколько непривычном образе, – в зеркале я был стар и бледен, а в центре живота зияла дыра. Это виденье пробудило во мне давно забытые кошмары, которые мучили меня в детстве, когда из моего живота вылезали отвратительные черви. И хотя я не видел червей, чернота дыры повергла меня в ужас. Я силился кричать, но не получалось, будто мой рот был заклеен и не мог выпустить крик. Теперь я лежал, моё тело одеревенело, и кто-то невидимый стоял позади, и, казалось, ждёт момента, чтобы схватить мою душу. Я подумал, это уже конец. Откуда-то издалека пробивался Викин голос:

– Проснись! Игорь, проснись!

Потом её руки, которые бьют меня по щекам. Я открыл глаза, Вика сидела сверху на мне и была чрезвычайно встревожена.

– Ну, напугал! Ты так страшно стонал, я думала, что всё, загубила тебя. А тебе кошмар приснился.

– Я был в люциде. Там голос какой-то противный, а потом вот проснуться не мог.

Вика встала, пошла, взяла магнитофон и вставила чистую кассету.

– Скажи: Игорь любит свою Вику.

Она включила запись с микрофона, и, хотя мне показалась странной её просьба, я повторил. Вика выключила запись, промотала назад и включила.

– Игорь любит свою Вику, – услышал я тот самый голос, который был в люциде.

– У меня шизофрения! Я читал про подобное, – поставил я сам себе диагноз.

Вика рассмеялась.

– Нет, это твоё «я» с тобой разговаривало, оно всегда привязано больше к физическому телу, иногда даёт дельные советы, но чаще всего просто констатирует очевидное.

– Оно показало мне дыру у меня в животе, – озадачено произнёс я себе под нос.

– Твоё тело начало бояться меня. А дыра… дыра есть, что я могу теперь поделать, это моя вина. Если бы её не было, возможно меня не было уже в живых.

Она накрыла меня одеялом, и мы некоторое время просто сидели на краю дивана и молчали.

– Всё одно похоже на раздвоение личности, – вслух подумал я.

– Нет. Неправильно говорить о раздвоение личности, если уж об этом думаешь. Правильно – две личности, но это совсем не то, что пишут в книгах. Проще говоря, это два эфирных тела живут в одном физическом. Когда они договариваются между собой, то совершенно незаметно для окружающих, кто из них в данный момент командует физическим телом, ну а если это случилось в результате некой аномалии, неподконтрольной эфирным телам, то тут и выходит всё то, что так любят описывать в учебниках по психиатрии.

– Я хочу с тобой быть единым кольцом, – перебил я тему.

– Сначала тебе нужно сил набраться, а то кольца у нас с тобой не выйдет, ложись. Она, обняв меня, повалила на диван, и я погрузился в сладкий утренний сон. Вика ушла на работу, не разбудив меня на занятия для того, чтобы выспался, чему я был рад. Меня заставили вылезти из постели лай собаки и настойчивый стук дверь. Я накинул Викин халат, попавшийся под руку, и пошёл посмотреть, кого там принесло. Принесло Плотникова. Серега ввалился со своей сумкой, на которой был нарисован олимпийский мишка, тубусом и с авоськой. В авоське обнаружились молоко, сметана и творог.

– Держи, Вика велела к тебе отнести, ей химичка из деревни привезла. Отправила к тебе прямо с занятий. Иди, говорит, другу своему отнеси, а то болеет, ему полезно деревенского молока попить, заодно проведаешь.

– Привет, это хорошо, что зашел.

Я изобразил радость его явлению, принял авоську, и мы пошли на кухню.

Пока закипал чайник, мы курили, а Серега увлечённо рассказывал, как живёт общага, кто с кем расстался, кто в кого влюбился. После чая с остатками торта, мне стало веселей, я даже уже был рад по-настоящему, что Серёга пришел в гости. Уловив моё настроение, он вообще разговорился. Переходя к своей любимой теме, а именно к тем убийствам, он открыл тубус и достал свою схему.

– Представляешь, я уже, казалось, был близок к разгадке, как случилось вообще из ряда вон выходящее происшествие, которое все к чертям мне тут поломало. Об этом даже в газете написали, и он достал из своей сумки местную газету и протянул мне. Я собрался было даже прочесть заметку, на которую он указал, но буквы меняли свои места сами по себе или расплывались.

– Серёга, расскажи в двух словах сам, не могу сосредоточиться, у меня всё растекается в глазах.

– Ну, что тут скажешь, пить меньше надо, – сказал он с поддельной строгостью. – Если коротко, Домиков убил Никифорова, а потом покончил с собой. Мало того, что Домиков убил своего бывшего друга горлышком от бутылки, предварительно его связав, так и с собой покончил весьма странным способом. Сперва вырезал себе глаза, а затем размозжил себе голову о наковальню. В газете пишут, что Домиков сошел с ума и решил, что Никифоров желал увести у него жену, но у Домикова жена уехала от него два года назад куда-то в Украину. Короче, всё странно. Выходит, как такового нет убийцы. Но почему они все погибают таким странным образом?

Серёга почесал в задумчивости подбородок.

– Завтра встречусь с одним стариком. Он, когда был помоложе, работал в ДОСААФ, может, что помнит. Остались двое: Гусев, который Дураков, и Гросс, который уехал в Эстонию, по-моему, в Таллинн, и там работает директором детского дома.

Я не любил все эти байки про убийства, но Серёга так увлеченно рассказывал о своем расследовании, что волей неволей слушал его с интересом. В общем, пока я готовил ужин, он ещё много чего рассказал, но, видимо, мой мозг не склонен оставлять в себе такую информацию, и я мгновенно всё забывал. Пришла Вика, мы вместе поужинали, и Серёга пошел к себе в общагу, а я рассказал Вике о его расследовании, но немного по-другому. Я описывал его как сыщика с лупой, который на карачках ищет следы, оставленные таинственным преступником, типа Фантомаса. Вдоволь обсмеяв друга, я уселся в кресло, а Вика присела мне на колени и спросила.

– Ты был в Таллинне?

– Нет.

– А я как раз запланировала туда летнюю поездку, и на это нам нужны деньги. И у меня есть желающий нам их дать.

Она пошла в свою комнату и через минуту вернулась с блокнотом.

– Так, зовут его Владимир, фамилия Мордвинов и кличка «Мордвин». Конечно, какая же ещё может быть кличка советского бандита? – брезгливо отметила Вика.

– Я наслышан о нем, водкой торгует, ему дань спекулянты платят. Говорят, он очень опасен, и у него своя банда. Даже милиция закрывает глаза на дела Мордвина, побаивается соваться, потому что он покровителей своих имеет в Москве.

– Вот и хорошо, что он имеет, а мы его поимеем, – Вика зло улыбнулась – не бойся, и не таких обратно в грязь закапывала.

Через три дня Вика велела сходить на железнодорожную станцию в район старого моста и на другой стороне железной дороги присмотреть место у заброшенного тепловоза, туда будет должен в четверг ночью принести деньги Мордвин и положить их под сгоревшим вагоном, что был рядом с локомотивом. Она отпустила меня с пары, и, с сигаретой в зубах, сунув руки в карманы, я беспрепятственно добрался до указанного места, всё обследовал и двинулся обратно через вокзал. Мне захотелось пить, на вокзале я купил бутылку лимонада и, потягивая прохладный сладкий напиток, сел на скамью возле клумбы.

– И снова здравствуйте, молодой человек – раздался голос Дмитрия, который, не спрашивая разрешения, присел рядом.

– Позвольте спросить, что вас заставило так быстро закончить наш предыдущий разговор?

– Здравствуйте! Мне кажется, вы либо жулик, либо сумасшедший. Простите, что так прямо, но Вика меня научила говорить людям сразу, что о них думаешь, чем лукавить.

– Да, Тори многому может вас научить, всему, кроме того, как защититься от нее.

– Мне незачем от нее защищаться. А вот вы, представившись ученым, ни с того ни с сего заговорили о Боге. Какой же вы после этого ученный? Наверняка ещё и тайно церковь ходите.

– Вы, молодой человек, так говорите, потому что никогда не были в научных кругах и не знаете, что большинство советских ученых верят в Создателя. Безусловно, не в такого, как нам рисуют представители православного культа в образе некоего доброго дедушки с бородой, восседающего на белоснежном облачке где-то в небесах, а в Создателя, как некоего всеобщего разума. Тори я советовал вернуть лишь то, что она ему обещала за своё освобождение от наказания.

– Что ж она такого натворила, что ей освобождение какого-то бога нужно?

– Убийство.

Я в недоумении уставился на него, ожидая разъяснений. Дмитрий достал из своего портфеля старую «Медицинскую газету» и протянул мне. Я развернул, на странице красовался большой портрет Горбачева и ниже его обращение к советскому народу.

– Что вы мне за политинформацию подсовываете? – и уже хотел скомкать эту желтую газету и кинуть в мусорку.

– Откройте на третьей странице.

Я перелистнул и сразу увидел фотографию, на которой узнал Дмитрия, рядом с ним стояла девочка в больничной одежде, глаза её закрывал черный квадрат, но сбоку на щеке я заметил знакомый шрам. Под снимком была подпись: Доктор наук Д. С. Сальнов со своей пациенткой Викторией. Статья называлась «Психофармакология на службе закона», в ней говорилось, что доктору Сальнову удалось изменить поведение малолетней преступницы, которая сожгла своих родителей и сама пыталась покончить с собой.

–Там написано, что мне удалось её вылечить, но это неправда. Вначале, действительно, всё шло очень хорошо, Тори успешно окончила школу, поступила в пединститут, а потом всё вернулась на круги своя. Необходимо вернуть её в клинику, и возобновить терапию, но сделать это надо так, чтобы никто об этом не знал, в противном случае её жизни придёт конец. Только через раскаяние в особых состояниях сознания я смогу ей помочь, а для этого мне нужно специальное оборудование и соответствующее помещение.

– Зачем вы мне всё это рассказываете?

В моей голове всё перемешалось, и я нервно закурил.

– Я хочу, чтобы вы мне помогли.

– Как?

– Я дам таблетки, вы их подложите, а когда Тори тихо уснет, вы позвоните мне. Вот и всё!

Если до этого какая-то часть меня уже готова была согласиться с Дмитрием, то, когда он сказал про снотворные таблетки, во мне всё закипело, и я очнулся, словно вышел из гипноза. Я уже имел жестокий детский опыт, когда по глупости накидал снотворных таблеток своей тёте в чай и тем самым чуть не убил её.

– Знаете что, Дмитрий, возможно, всё, что вы мне сейчас поведали, правда, но я люблю Вику, она совершенно не такая, как вы хотите мне внушить. Я не знаю ваших истинных целей, и сдается, что вам необходимо нас разлучить. Вика сделала для меня столько, что никто ещё не сделал, и вряд ли сделает. Её доброта и забота, куда для меня больше значат, чем её прошлое и ваши слова какими бы умными они не были.

– Крестьянин тоже заботится о своем поросёнке, он к нему добр, кормит и поит, но только затем, чтобы в один прекрасный день воткнуть в него острый нож и пустить на мясо. Только в вашем случае то делается незаметно и постепенно, отрезается по маленькому кусочку.

– Вы мастер запудрить мозги, вы просто завидуете! Если бы всё было, как утверждаете, вы не просили бы моей помощи, а сообщили в милицию!

– Если я обращусь в органы, Тори закроют, и я не смогу ей помочь.

– Так зачем она убила своих родителей, и откуда появились шрамы?

– Насколько мне известно, из тех материалов, что предоставила милиция, Тори в возрасте десяти лет вместе с родителями отдыхала на озере. Что-то в её нестабильной психике спровоцировало поджечь машину, в которой спали родители. Не понимая, что пламя опасно и для неё самой, она стояла и любовалась, как огонь поглощает автомобиль, и когда взорвался бензобак и газовый баллон, находясь слишком близко, получила многочисленные ранения осколками стекла и металла. Это версия милиции и я склонен ей верить, хотя Тори впоследствии утверждала, что с ней это сделали какие-то люди. Работающий с ней следователь всё же доказал, что тот инцидент её рук дело, а мои исследования подтвердили, что её история – вымысел в целях защиты своего эго. Поймите же, наконец, Тори – больная девушка. Я понимаю, что вы её любите, но она опасна не только для вас, но и для себя. Во многом я виноват, ведь благодаря моему методу, она смогла входить в изменённые состояния сознания и посещать то, что мы с ней назвали люцидом. Именно благодаря ему болезнь отступила, но как оказалось, она только притаилась. Рано или поздно Тори убьёт кого-нибудь, её поймают, и тогда мы уже ей ничем не сможем помочь.

Его история вызвала во мне очередной приступ, я начал наблюдать себя со стороны. Я видел, как моё тело встало и зашагало, держа в одной руке газету, а в другой лямку сумки, которая вслед за телом волочилось по земле. Дмитрий что-то говорил в след, но тело его не слышало, оно перешло дорогу, чудом не попавшись под колеса машины, и побрело в сторону новостроек.

– Игорь… Игорь, что с тобой? Тебе плохо? – голос Светы Усольцевой вернул меня в реальность. Моё сознание снова пребывало в физическом теле. Мне действительно было плохо, казалось, что я вот-вот упаду в обморок. Усольцева помогла мне сесть на лавочку. Я хотел закурить, но руки тряслись, и никак не удавалось зажечь спичку, Света, не смотря на свое негативное отношение к курению, помогла прикурить, и я вдохнул дым. После нескольких затяжек мне стало немного легче, но новая информация, впечатанная в мой мозг, вела ожесточенную борьбу с тем, во что я верил, и эта вера не сдавалась под натиском холодной логики Дмитрия. Моя вера в Вику питалась чем-то иным, неподвластным разуму.

– Пойдем ко мне, тут недалеко, я тебя чаем напою.

Почему-то я согласился, и через некоторое время мы были у Светы дома. Она проводила меня в свою комнату и, накидав кучу подушек на кровать, посадила меня на неё. Пока она заваривала чай, я понемногу приходил в себя. Тело расслаблялось, а горячий чай вроде привёл меня в чувство. Я осмотрел комнату. Напротив кровати весел чей-то портрет, любительски выполненный карандашом, внешность показалась мне знакомой, но кто это, я так и не мог вспомнить. Я решил встать и походить по комнате, пока Света ушла переодеваться. На письменном столе лежало несколько книг, подняв томик Стендаля «Красное и черное», я увидел под стеклом своё фото, одно из тех, что сдавали на пропуска. И тут я понял, чей портрет висит на стене.

– Сейчас я приготовлю салат, и мы с тобой перекусим, – услышал я Светин голос и быстро положил книгу на тоже место.

– Игорь! – позвала меня она, – Помоги мне, подержи стремянку я помидоры достану.

Она подтащила стремянку к антресоли в коридоре.

– Давай, я достану.

– Нет, ты не найдешь, лучше держи.

Света быстро вскарабкалась наверх и почти по пояс скрылась в антресоли. Стоя внизу и поддерживая стремянку, мой взгляд устремился под короткий халат, я заметил, что Усольцева без нижнего белья.

– Ты не устал там держать?

– Я, я нее, нет. Не устал.

Она продолжала искать, с грохотом передвигая банки, а мне хоть было и стыдно, но я пялился на её попу и не только. Наконец, была найдена нужная банка, и Света спустилась вниз. Сама ситуация, включив соответствующие физиологические процессы, привела окончательно меня в чувство. За столом она вдруг сказала.

– А, знаешь, ты раньше был добрее, как-то светлее что ли, пока не связался с этой, она тебя всего изменила. И из друзей-то остались только алкаш-Плотников и гулящая Ирка. Посмотри на себя, ведь, это не ты, ты даже как-то постарел, может, даже от того, что эта… старше тебя?

Я был немного ошарашен таким заявлением, но что-либо объяснять или возражать я не хотел.

– Света, я просто люблю Вику и без нее я уже не смогу жить. Так видимо было решено судьбой.

– Глупости всё это! Мы сами хозяева своей судьбы, а ты просто сдался. Все же видят, как эта, – когда она говорила «эта», то брезгливо морщила нос, – тебя на поводке держит.

– Что Вика тебе плохого сделала? У вас вроде не было конфликтов? –спросил я, уже немного злясь, но старался скрыть раздражение в голосе.

– Извини, я вижу, что разговор об этом тебе доставляет неудобство, но я, хоть режь меня, не верю, что твои чувства к ней взаимны.

Мне не хотелось продолжать разговор о Вике, и я просто замолчал. Света встала и собрала посуду в раковину, а я изъявил желание покурить.

– Иди на балкон, он у нас застекленный.

Я вышел на балкон, который и, правда, был застеклен и обит деревом, а также уютно обставлен: тут стоял маленький диванчик и рядом столик. Я сел на диван и закурил, используя вместо пепельницы спичечный коробок. Вскоре появилась Света с накинутым на плечи пледом и двумя чашками кофе. Присев рядом, она накрыла меня пледом и положила голову на плечо. Весеннее солнце и тепло утяжелили веки, дрема завладевала телом, я чувствовал, как Света обняла меня. Что-то снилось… Вдруг Дмитрий прав, и Вика не любит меня, а просто использует… От Светы приятно пахло. И вот моя ладонь лежит на её лобке, я слышу стук её сердца и дыхание. Это дыхание очень опасно, я должен остановиться… Наше губы вот-вот сольются в поцелуе. Лязганье отрывающегося дверного замка заставило Свету вскочить и запахнуть халат.

– Блин, мама…

Я решил, воспользовавшись моментом, уйти быстрее.

– Игорь, знакомься, это моя мама Лидия Викторовна. Мам, это Игорь Красовский, мой одногруппник, помогал мне с чертежами.

Лидия Викторовна, интеллигентного вида женщина с крашеными каштановыми волосами с выразительными зелеными глазами и привлекательной фигурой была, в отличие от Светы, высокого роста. Я обратил внимание на её стройные ноги и длинную шею. Она мило мне улыбнулась, наклонив голову в сторону, словно пытаясь меня разглядеть с другого ракурса, и пожала руку.

– Очень приятно Игорь, вы уже уходите? Я пирожные как раз по дороге купила.

– Спасибо, Лидия Викторовна, но мне, действительно, уже надо бежать, а то меня ждут.

Я вылетел пулей из квартиры, и, не дожидаясь лифта, побежал по лестнице, словно боясь, что некая неведомая мне сила вернёт назад. Да что за день такой?! Дмитрий мне наговорил такого, чего я не хотел знать, Светка пристала, чуть до интима не дошло, а ведь дошло бы, если бы не ее мама. Вернувшись домой, я застал Вику в кресле.

–Ты где был?– спросила она строгим учительским тоном.

Я решил рассказать ей правду, но не всю. Я не стал говорить, что встречался с Дмитрием, а про Светку к своему стыду выложил всё до мелочей. Я видел, как по мере моего повествования у неё задергался уголок губ, глаза её стали красными. Боясь последующей бури, я просчитывал, куда бежать.

– Есть хочу, – сказала она.

В данный момент это были самые нужные слова, это была дверь к моему спасению. Не задавая никаких больше вопросов, я смылся на кухню, переводя дух, и занялся приготовлением ужина в надежде, что как только Вика утолит голод, её гнев растает, как мартовский лёд. Мы в молчании поели и, как полагается, после ужина, включив телевизор, завалились на диван. Шла программа «Время», специальный корреспондент из Америки вел репортаж о том, как лишённые совести американские полицейские избивают молодых студентов, таскают их за волосы и как пинают женщин, которые пытаются остановить этот беспредел шизофренической власти. Вика лежала и смотрела на свои ногти, ударяя ими друг о друга.

– Завтра эту Усольцеву при всей группе опозорю, в халате она без трусов лазит, сучка, – как бы сама себе сказала Вика.

– Вика, ты что? Не надо…

–Тебе кого, её или меня жалко? Я тут сидела, ждала, переживала, умирая от голода, когда в это время ты её лобок наглаживал. Тебе она важнее меня?

– Но, она же не виновата, накажи меня!

– Офигеть, «Матросов»! А зачем мне тебя наказывать? Я не хочу портить то, что принадлежит мне. Почему ты её так жалеешь? – закричала она.

– Просто жалко…

– Жалко? А меня тебе не жалко? – она вскочила с дивана, скинув с себя халат, – Меня тебе не жалко?!

…Я вижу себя со стороны: я стою возле шкафа и смотрю, как беспомощно пытаюсь оправдаться.

Вдруг Вика поворачивается ко мне и говорит:

– Ладно. Я пожалею её, если ты её накажешь сам.

Я очнулся. Вика повернулась ко мне, уже лежащему на диване, и продолжила:

– Завтра ты всё расскажешь Петухову, как Усольцева тебя заманила в дом, как гарцевала перед тобой без трусов.

– Он всем расскажет…

–Так это и есть наказание. Или так, или по-моему. Тема для обсуждения закрыта.

Она довольная легла на диван под музыку начала фильма о Шерлоке Холмсе. Полночи я не мог заснуть, переживая, что мне предстоит сделать, а всю вторую половину ночи за мной во сне гонялась гигантская собака Баскервилий, на которой восседала смеющаяся Вика. На следующий день я сделал всё, как велела Вика, и к обеду про Усольцеву знала не только наша группа, но как минимум половина студентов технаря. К моему изумлению, когда об этом узнала Света, она не стала рыдать или закатывать девичьи истерики, или кричать, что это не правда, а, напротив, подтверждала сей факт, добавляя пикантные подробности и некоторые даже преувеличивая. И в обед, как всегда, села за столик рядом со мной. Все ели молча, чувствовалось напряжение, Ашкинази, даже не доев свою порцию, что для него совсем не свойственно, встал из-за стола и вышел из столовой. И как только мы остались вдвоем, Света спросила:

– Ты чего такой напряженный?

– Извини, я вынужден был так поступить, мне очень стыдно, – пытался я оправдаться.

– Разве виновата собака, если хозяин натравляет её на кого-либо? Она лишь послушно делает то, что велит ей собачья преданность, – сказала Света, как вылила ушат холодной воды.

– Света, я всё мозгами понимаю, но мной движет …

– Похоть, – вставила она.

– Нет. Я не это сказать хотел…

– Да не заливай, я же помню, как на этом самом месте ты на неё смотрел в первый раз и что ты хотел. А ты, между прочим, понравился моей маме, она даже привет тебе передавала.

С этими словами Света встала и, захватив свой поднос, ушла.

Подбежала Ирка, которая, по всей видимости, дожидалась, пока я не останусь один.

– Она ещё легко отделалась! Меня Виктория Игоревна, как ты помнишь, чуть на нож не насадила. Если Усольцева давит на тебя, ты скажи, – я помогу, поговорю с ней, – сказала она, внимательно наблюдая за выходящей Светой.

– Да не нужна мне помощь, по крайней мере, в этом.

Я нервно побросал посуду на поднос, и так оставил его на столе.

Глава 6

Настал день нашей с Викой операции по изъятию денег у Мордвина. Мы сидели с ней после занятий в аудитории, и я повторял, что и как должен делать. Неожиданно открылась дверь, и вошла Света.

– Тебе чего, Усольцева? – спросила её Вика.

Она подошла к столу и, открывая сумку, начала говорить.

– Вначале я хотела поступить, как вы, Виктория Игоревна, но подумала и решила, что, сделав также, я ничем не буду отличаться от вас, поэтому я просто отдаю это вам.

Света достала газету, данную мне Дмитрием и которую я забыл у неё в комнате. Я понял, Вика узнала газету и имела представление, что в ней написано, но не подала виду, а лишь аккуратно сложила её и отдала мне со словами, обращёнными к Свете:

– Что ж, это хороший поступок, – отдавать назад вещи, забытые в пылу страсти и вожделения, учитывая, что сама каждую ночь мечтаешь, как мой молодой человек входит в твоё лоно.

Вика подошла к ней вплотную. Света стоически не отступала, и дальнейшее было для меня вне всякого понимания. Я думал, что Вика её ударит, но она одной рукой за затылок притянула Свету и впилась в её губы страстным поцелуем, при этом другой рукой крепко сжав её ягодицу.

Затем отпустила и, как ни в чём не бывало, стала собирать свои вещи. Моя ошарашенная одногруппница стояла с округленными от удивления глазами. Она стерла с губ Викину помаду и ещё некоторое время рассматривала красный след, оставшейся на её руке, смущенно улыбнулась и вышла из аудитории.

– Я лишь доделала то, что ты не смог,– сказала Вика, хватая меня под руку. Мы пошли домой, а я все ждал, когда меня спросят про злосчастную газету, но, похоже, её совсем не волновала данная тема, или она делала вид. Я же решил не трогать эту тему, пока все не уляжется. Ровно в три часа ночи я ждал Мордвина в условленном месте. Ночь была холодная, и моросил дождь. Наконец, я увидел крупную фигуру, медленно движущуюся в мою сторону. Меня чрезвычайно раздражала эта медлительность, я постоянно озирался по сторонам, – нет ли кого, и заметно нервничал. Наконец, мужчина подошел к назначенному месту и встал с опущенной головой, держа обеими руками сумку с деньгами. Похоже, Мордвин очень не хотел с ними расставаться и никак не мог поставить их в нужное место. Я не выдержал, подбежал к нему, выхватил из его рук сумку, и в этот момент он поднял голову и посмотрел на меня, издав звук, похожий на мычание коровы. Я, крепко прижимая к себе ношу, уже бежал, прыгая через рельсы, шпалы и рытвины, лишь его мычание стояло в моих ушах. Это мычание прекратилось, только когда я закрыл за собой входную дверь дома, бросил сумку на пол и завалился на диван. Обсуждалось, что сегодня Вика не будет брать мою жизненную силу, поэтому я просто ждал, когда она выйдет из своей комнаты и ляжет рядом со мной, но вскоре уснул. Через какое-то время сквозь сон я почувствовал, как накатила волна удовольствия, а следом знакомая резкая боль вывела меня из состояния сна, и я сразу понял, что-то пошло не так, раз Вике потребовалась моя жизненная сила. На этот раз я осознал, что могу шевелиться, хотя всегда моё тело в этот момент сковывал паралич. Решив воспользоваться возможностью, я тут же посмотрел вниз, в область живота – источника боли, и в туже секунду горько пожалел об этом, но было уже поздно. Вика остервенело грызла острыми зубами мой живот, выдирая из него куски плоти, рыча и чавкая от удовольствия, а острыми звериными когтями она пыталась разорвать мое нутро, чтобы добраться до самого вкусного. Почувствовав мой полный ужаса взгляд, она подняла глаза, белые с красными вертикальными зрачками, как у дикой кошки. Все её лицо было в крови, и в нём не было ничего человеческого. Я, воспользовавшись замешательством монстра, вырвался, вскочил с дивана и побежал прочь из дома, но не успел, – у двери уже стояла она.

– Куда же ты, мой гаденыш?

Я кинулся назад в комнату, надеясь сбежать через окно, но она пресекла мою попытку, возникнув из ниоткуда, и окровавленной рукой схватила меня за горло и легко подняла вверх, прижав к стене.

– Хочешь любить меня? Люби такой, какая я есть! Любишь меня такую?

– Я просто тебя люблю, независимо от того, как ты выглядишь, но, пожалуйста, не делай… так… – прохрипел я, задыхаясь.

Вика непомерно широко улыбнулась, показав острые зубы.

– Посмотри назад, как ты умираешь.

Я перевел взгляд на диван, мое тело дёргалось в конвульсиях, лицо приобрело багровый оттенок, вены вздулись, пальцы корчились и неестественно выгибались, казалось, что они сейчас сломаются. А Вика, другая Вика сидит на этом теле, но пристально смотрит на меня, прижатого к стене. Затем она встала, на какой-то миг слилась со своим двойником, вынула из тумбочки пузырёк с голубой жидкостью, наполнила им шприц и ввела содержимое в мое агонизирующее на диване тело. Она отпустила меня и крепко поцеловала взасос, я чувствовал её острые зубы и вкус собственной крови.

– Ты же подарил мне свою жизнь и сердце, – её длинные острые ногти вонзились в мою грудь, – или уже передумал?

Вика ушла в свою комнату, а я, который лежал на диване, успокоился и уснул. Та Вика, что пожирала мою плоть, взяла за руку, и мы пошли к зеркалу, и не просто пошли, а вошли в него. Шумный город, где все толкаются и снуют. Меня держит за руку теплая женская ладонь, мне неудобно идти, обувь спадает с моей правой ноги. Вика садится передо мной на корточки и застегивает сандаль, и тут я понимаю, что я совсем маленький, лет шести в шортах и белой рубашке. Вика снова взяла меня за руку и куда-то потащила сквозь людскую массу.

– Отпусти! Не хочу! – закричал я – Ты не моя мама!

И тут же больно получил от неё по заднице, она лупила и приговаривала:

– Не твоя мать? Не твоя? Ах, ты маленький капризный гаденыш! – и продолжила свою экзекуцию.

Я разрыдался не столько от боли, сколько от обиды. Вика хотела обнять меня, но в этот момент мне удалось быстро юркнуть в толпу и сбежать.

Я оказался на площади, на который были установлены типичные советские плакаты. На них изображены люди с квадратными лицами и лозунги. Я прочел: «Нельзя разорвать кольцо, не разорвав время», «Если умрет один, то умрет и второй, и кольцо не станет вечным», «Огненное кольцо – основа единого духа и бессмертия». По площади двигались люди с одинаковыми лицами и блеяли как овцы. Все они шли по спирали, вокруг черного столба, и периодически столб забирал того, кто уже подошел близко к нему, и уносил вверх, разрывая на мелкие кусочки. Мне стало страшно, и я побежал домой. Где он, мой дом, я не знал, но ноги несли меня сами. И вот, я стою перед крыльцом дома, дорогу преградил улыбающейся мужик отвратительной наружности с ярко-красными прожилками по всему лицу, с шакальими глазами и свиным пяточком вместо носа.

– Стой, – сказал он, – вставай на колени и будь мне покорен, покуда я добр к тебе и к матери твоей.

– Ты кто?

– Я твой папа!

– Мой папа погиб, не ври мне…

– Я твой второй папа, я лучше прежнего.

И он схватил меня за ухо и начал его отрывать, потом пытался оторвать другое ухо.

Я закричал:

– Мама! Мама!

Кочерга рассекла голову мужика на две части, потом ещё и ещё, пока от головы не осталось ничего, кроме грязной кисельной массы.

– Веришь теперь, что я твоя настоящая мать? – выбросив запачканную мозгами кочергу, сказала Вика.

Она стояла в белом свадебном платье с кровавыми пятнами, что делало её похожей на гриб.

– Да!

Я бросился её обнимать, ведь только настоящая мать способна на такое.

Я перестал быть ребенком, а обнажённая Вика стояла на поваленной колонне, на территории разрушенного древнего города. Она была прекрасна, её глаза блестели словно сапфиры, а улыбка на лице сияла счастьем. Она обняла меня, и мы поднялись ввысь, стремительно отдаляясь от Земли, которая становилась все меньше и меньше. Викино тело дело благоухало и манило, я ласкал её грудь, бедра и ноги. Наконец, я вошел в неё, белый как снег огонь наполнял меня снизу и начал подниматься к макушке. Вика поцеловала меня, и огонь устремился в её рот и начал движение по кольцу внутри наших эфирных тел, и чем быстрее я входил в неё, тем сильнее разгонялось кольцо огня с языками белого как молоко пламени, и вот уже нет нас, – есть только… Кто я? Как зовут меня… Вика, Игорь или Раах… Да хоть сам Флогистон! Не имеет значения, – я кольцо огня… я зародыш Вселенной… я создатель миров и любовь… сейчас я лишь вспоминаю будущее… я вернусь, если смогу завершить процесс…

Когда я очнулся и открыл глаза, то увидел Вику. Она стояла голая перед зеркалом и нервно красила ресницы, на полу лежали деньги и сумка. Наши взгляды встретились через отражение в зеркале.

– Нам хватит? – спросил я, пытаясь начать разговор.

– А что толку? Ты всё испортил. Как тебя прибить охота, еле сдерживаюсь.

Она закурила и села в кресло. Я попыталась встать, но не тут-то было, не смог.

– Лежи, пришлось порядком взять у тебя жизненной силы, и все из-за твоей спешки. Потом пришлось найти тебе хоть какой-то резерв в люциде, чтобы ты не помер.

– Да что я сделал?

– Зачем ты подошел к нему, зачем дернул сумку и разбудил его?! Мне пришлось потратить море энергии, чтобы обезопасить нас, теперь жизненной силы нет ни у меня, ни у тебя! Все планы к чертям собачим!

Вика встала, пнула кучку денег и пошла на кухню. Оттуда начал раздаваться звон битой посуды и мат. Я вздрагивал от каждого удара и звука её голоса, она разошлась не на шутку: ломала и крушила всё, что попадалось ей под руку. Потом наступила тишина, Вика появилось со станком тёплого молока, руки были в ссадинах.

– Выпей вот. Я сейчас в аптеку схожу да и поесть что-нибудь куплю.

Она оделась, включила мне телик и вышла из комнаты, а через минуту вернулась, села рядом взяла меня за руку.

– Прости, ну вот такая я на самом деле, какой ты меня видел, именно так всё и есть. Ладно, живы будем, не помрём.

Я хотел что-то сказать, но не успел, она поцеловала меня и быстро ушла.

На следующий день, когда я всё же встал, чтобы проводить Вику на работу, заглянул на кухню и увидел, что она в прямом смысле разгромлена.

– Не фига себе!

– Ну, я же девочка, – изображая неловкость и смущение, ответила она.

Попрощавшись, я попросил Вику, чтоб она передала Сереге Плотникову мою просьбу прийти помочь, так как один я тут не справлюсь. Серёга появился приблизительно через час, и мы приступили к реставрации помещения, некогда являющимся кухней.

– Блин, ну у тебя Вика конечно даёт! У нас в деревне есть деваха Клава, она тоже нет-нет, да как что-то подобное отчебучит. Муж её из дома убегает, боится, но Клава-то под два метра роста, а твоя мелкая и худая.

– Да кто её знает, откуда она силы берет, – ответил я.

– А может она вампир? – спросил Серега рассмеявшись.

– Ну, я же еще живой…

– По тебе не скажешь.

Он рассмеялся и тут же замер, уставившись на газовый баллон.

– Это тоже она сделала?

Указал он пальцем на вмятину в газовом баллоне со свежесодранной краской.

– Видимо.

Внутри меня даже была гордость за Вику.

– Я думаю, твоя женщина и тепловоз смогла бы остановить, а то тут сам Мордвин пытался, и что-то у него не получилось.

– Можно поподробнее?

– Ты че, не знаешь? Даже в местных новостях проскочило. Мордвин напился и среди ночи пошел на железную дорогу, а там тепловоз, а он бежит на него с распростёртыми руками, будто поймать хочет, машинист по тормозам. Ну, куда там остановить тепловоз с составом угля? Слухи ходят, что после его самоубийства все бандюки в городе какой-то общаг ищут. Я вначале хотел со своим расследованиям это связать, но он никак в компанию «Вымпела» не лезет.

Мы привели кухню в относительный порядок, а то, что не подлежало ремонту, вынесли во двор. Вскоре появилась Вика. Серега заметно сразу зажался, видно было, что он её побаивается.

– Держите мальчишки,– сказала она нам, ставя на стол бутылку коньяка, – сейчас я что-нибудь приготовлю. Я, конечно, не могу готовить, как мой будущий муж, – она посмотрела на меня, – но с полуфабрикатами справлюсь.

Меня ободрило её хорошее настроение. Серёга тут же открыл бутылку, и мы с ним выпили, отчего на душе появилось приятное тепло, а шкворчание жарящихся котлет, вид Вики в халате, создавало атмосферу домашнего уюта. Вечером, когда Серега уже ушёл, и мы лежали в постели, пялились на нудные похождения принца Флоризеля по телевизору, Вика вдруг сказала:

– Сделаешь завтра одно доброе дело, заодно прогулявшись по свежему воздуху?

– Конечно, а что нужно сделать?

– Сходить к Усольцевой домой.

– Зачем? – удивился я.

– Компот помочь ей с антресоли достать.

Я смотрел на Вику удивлёнными газами. Она смотрела на меня, вид у неё был серьёзный. Но через полминуты её глаза заблестели, и она залилась смехом.

– Ой, видел бы ты свою физиономию, словно кот нашкодивший, – потом, успокоившись от смеха, продолжила, – она вчера резко убежала с занятий и забыла сумку. Надо ей отнести, в сумке ничего особенного кроме книги, и именно из-за неё я никому доверить это не могу.

Она встала и принесла Светину сумку, достала оттуда самиздатовскую книгу, больше похожую на стопку бумаги и протянула её мне.

– Лолита, автор Владимир Набоков, – прочитал я.

– Если кто узнает, что она её читает, начнутся разборки, припомнят приключения с тобой и всё такое, а там прощай комсомол, а с ним и карьера. Хотела сегодня отдать, но она не появилась, а завтра воскресенье. Будет девочка вся на нервах.

Я удивлённо смотрел на Вику, не ожидая от неё такой доброты по отношению к Свете.

– Что? Она поступила, благородно, исправив твою ошибку и вернув проклятую газету, надо ответить тем же.

Я позвонил в дверь, но не услышал звонка и решил, что он не работает, тогда постучал в дверь, но она открылась сама, так как видимо не была закрыта. Но только я вошел, как она захлопнулась и автоматически закрылась. Подозрительная тишина меня насторожила. Я прошел в зал, там никого не оказалось, так же как и на кухне. Комната Светы была пуста. Заглянул в кабинет её отца и удивился беспорядку, – все было разбросано, большинство книг на полках отсутствовало, и повсюду валялись бумаги. Затем подошёл к дверям ванны, но и там никого не было, постучал в уборную, послушал в ответ тишину. Вышел на балкон и думал, что делать, может сразу милицию вызвать, как услышал, что кто-то плачет. Я забыл про спальню, когда я вошел туда, то увидел Лидию Викторовну, сидевшую на полу в одной блузке и нижнем белье, перед ней на стуле стояла бутылка водки и целая куча таблеток. Она то ли меня не заметила, то ли ей было все равно. Я решил уходить, но её горький плач остановил меня. Мне так стало её жалко, что я подошёл к ней сел рядом крепко-крепко обнял её. Мама Светы уткнулась в моё плечо и продолжала рыдать. Я как мог пытался её утешить, но мои слова не оказывали никакого эффекта. Наконец, она подняла на меня глаза.

– Он бросил меня. Бросил ради своей молодой практикантки… бросил меня, как поношенную вещь… я вещь, ненужная вещь… старая. Я хочу умереть…

Тут я понял назначение всех этих таблеток и принялся её утешать, говоря, что она красивая и ещё молодая женщина, что она обязательно встретит хорошего человека, что у неё замечательная дочь Света.

– Я правда красивая?

– Да! – ответил я, уверенно смотря прямо в её заплаканные глаза.

Она встала, ничуть не стесняясь того, что на ней нет юбки, пошла умылась и вернулась с двумя рюмками.

– Игорь, милый голубоглазый мальчик, давайте выпьем.

Лидия Викторовна налила нам обоим водки. Она села рядом и вновь слезы покатились по её щекам. Я чувствовал, как в центре моей груди разгорелся пожар, словно маленькое кольцо огня, бешено вращаясь, раскалило мое тело так, что даже мозг почуял жар. Я обнял заплаканную женщину, прижал к себе и поцеловал в соленую щеку, потом в другую. И наши губы сомкнулись. Блузка слетела, за ней лифчик. Я уже без рубашки целую женское тело, которое красное от жара и всё дрожит и трепещет. Меня обжигает горячий шепот:

– Целуй меня, мальчик, целуй, умоляю… бери меня … бери всё, что пожелаешь…

Я вошёл в неё, и она подобно голодному зверю, добравшемуся до свежей плоти, кусала и целовала моё тело, при этом она стонала и всё шептала:

– О, мой мальчик… люби меня…люби сильнее…

Мы оба достигли финиша одновременно, покрытые потом и тяжело дыша, просто лежали и смотрели друг на друга. В это время я не хотел думать о последствиях и давать оценку произошедшему, я лишь гладил каштановые локоны и любовался зрелой женской красотой, словно рассматривая картину Рембрандта.

– Какой ты ласковый. Ты спас меня, – прошептала она мне на ухо.

– Вы прекрасны, – шепотом ответил я.

Лидия Викторовна встала, посмотрела на себя обнажённую в зеркале.

– Я ведь и правда ещё ничего себе, и в постели, оказывается, могу ещё кренделя вытворять.

Она мне улыбнулась, надела халат и продолжила.

– Вставай, мой спаситель, а то Светланка придет, не дай бог. Она за отцом побежала, дуреха, думает уговорить его вернуться.

Я оделся. Лидия Викторовна пригласила меня на кухню, где мы перекусили и допили водку. Потом мы просто болтали, и у нас не было больше никаких даже намеков на что-то эротичное. Свету я так и не дождался, потому оставил сумку в её комнате на столе и пошел домой. На полпути до меня дошло все содеянное, начались угрызения совести, чувство вины было столь сильным, что я возненавидел себя. У меня не было никаких сомнений, что мне или моему мужскому хозяйству сегодня придет конец. Так мне и надо, подумал я, приняв неизбежность наказания. Как всегда обнаженная Вика сидела на кухне и красила ногти на ногах, умудряясь при этом ещё и курить.

– Привет! – робко сказал я.

– Привет, мой мальчик, – сказала она, особенно акцентируя «мой мальчик», не глядя на меня.

Все, было ясно, Вика знает, и мне конец.

– Вика так вышло…

– Нормально всё вышло, – перебила она меня.

– Вика, я изменил тебе.

– Нет, это не было ни изменой, ни растратой жизненной силы.

– ?

– Ты же действовал не по зову члена, а по зову огня в груди твоей.

– Откуда ты всё знаешь?

– Мой глупый мальчик, – она с явным удовольствием, даже с ехидством произнесла слово «мальчик», – я ведь часть того огня, мы ведь кольцо, ты что, не знаешь этого?

Она подошла, выдохнула мне в лицо сигаретный дым, затем обняла и добавила:

– В этом случае ты не терял жизненную силу, а приобрел её, что для меня очень даже кстати.

– Вика, а ты правда меня любишь?

– Так. Не поняла, что за вопросы,– она надела халат и строго посмотрев на меня ожидая от меня продолжения

– Ну, за какие такие качества ты меня любишь? Я не красавец спортсмен, не вундеркинд, и вообще среднестатистический.

– Откуда это в твоей башке? Хотя, погоди, догадываюсь, это горе-психиатр Сальнов эту глупость тебе в мозг инфицировал, эту обывательскую философию? – сказала она и села на стул.

– Он просто сказал то, о чем я боялся думать.

Вика закурила сигарету и ничего не говорила, я стоял перед ней и чего-то ждал, пауза была мучительно долгой. И я ждал, что Вика вот-вот сейчас в меня что-нибудь запустит. Она выкурила сигарету и, наконец, прекратила эту пытку:

– Я не знаю, что тебе сказать. Тем более после всего, что у нас с тобой было. Если б ты меня спросил в самом начале нашего знакомства, то наверно я и сама бы задумалась. А сейчас мне очень хочется тебе врезать вот этой вот хреновиной,– она взяла в руки ключ от газового баллона,– Но я сдерживаюсь, наверное только потому, что люблю тебя. Я не могу объяснить свои чувства, и даже не знаю, называется ли это чувство любовью или ещё как, но то, что я запала на тебя, это точно. Я думала, пройдет, но нет не прошло. Да, Сальнов прав, ты мне нужен для корыстных целей и я так и планировала, но зацепил ты меня, и эти вещи, которые с нами происходят в люциде, со мной тоже ведь впервые. Нет, я читала про что-то подобное, про кольцо и про слияние, но я думала, то просто средневековые метафоры. А сейчас понимаю, уже точно без тебя не смогу, – она замолчала и посмотрела на меня, – хотя надо проверить. Но скажу еще вот что. Хочешь – верь, хочешь – нет, это твое дело, но тебя я никому, пока жива, не отдам.

Мне стало неловко за мой вопрос, я подошел к ней и опустился на колени, начал целовать её руки.

– Ну, вот сказала бы, что не люблю тебя, чтобы ты сделал? – и тут же сама ответила, – То же самое, что и сейчас, – ползал бы предо мной на коленях и целовал бы. Потому, что ты меня любишь, и я точно знаю, никто никогда меня не будет любить так, как ты. И потому можешь не бояться, что я тебя брошу, хотя… нет, бойся. Бойся всегда!

Глава 7

Объявили посадку на вечерний московский поезд. Я протянул два билета проводнику, и мы заняли свое купе. Пока Вика расправляла постельное белье, я смотрел на перрон из окна, наблюдая, как бегут до своего вагона опаздывающие пассажиры. Вскоре очень плавно перрон поплыл, поезд тронулся, направляясь в столицу. Воспользовавшись тем, что к нам в купе пока никто не подсел, мы занялись этим делом прямо под раскачку вагона, а после я завалился на верхнюю полку. Вика легла в низу и ещё читала, сквозь дрему я слышал, как ночью на мелкой станции к нам завалились с оханьем и причитаниями бабка с внучком. Она попросила Вику поменяется с ним местами, а то он еще маленький и может упасть, Вика ответила, что она инвалид, и ей нельзя лазать по полкам. Я про себя ухмыльнулся, и под успокаивающий стук колес снова уснул. Проснулся от того, что от «маленького» внучка, который весил в три раза больше меня, несло грязными носками. Вика готовила бутерброды на завтрак и уже сходила к проводнику за чаем, а бабка, не затыкаясь, твердила о своем внучке – Алёшеньке, которого везет в город, чтобы он там после восьмого класса поступил в училище на железнодорожника. Потом рассказала о его матери, о её муже алкаше, потом о тётке Зине, что живет от неё через две улицы, потом про корову, которая неожиданно сдохла. Всю эту информацию она выливала с заискивающей улыбкой в приторно-бабульском тоне.

– Вставай, лежебока, завтракать пора, – позвала меня Вика.

Я слез со своего ложа, довольный тем, что она за мной ухаживает, и принялся уплетать чай с бутербродами.

– Ваш братик? – спросила бабка.

– Мой муж! – сухо ответила Вика.

–Такой молоденький?! – бабка удивлено воскликнула с придыханием.

– Я думаю, вы не в ту сторону едете, женщина, – прозвучал тон, который обычно я слышал во время алгебры.

– Как не в ту? А в какую же ехать-то мне? – выпучив поросячьи глаза, спросила удивлённая бабка.

– В сторону кладбища,– ответила ей Вика, глядя прямо в глаза.

Бабка замолчала, зато проснулся внучек и начал ныть, то есть ему охота, то в туалет, то он устал, то почему тётя Глаша его дебилом называет. Кое-как к вечеру они заткнулись и легли спать. Я не мог уснуть, болела голова, жирный Алёша лежал на одеяле, другой конец которого свисал почти до стола. Вагон сильно качало, за окном ночь и мелькающий свет фонарей. В этом свете я заметил, как Викина рука схватила конец одеяла, и, как только вагон качнуло, с силой дернула вниз. Жуткий грохот, жирный ревёт белугой, бабка причитает. Вика сочувственно:

– Бедный малыш, теперь точно дебилом станет, это я точно знаю.

– Да что вы такое говорите?! – взвыла бабка.

– Знаю, что говорю, я, когда в дурдоме лечилась, у нас половина дебилов лежало как раз от того, что со второй полки в вагонах падали.

Испуганная бабка, схватив своего Алешу, быстро поспешила из купе, столкнувшись на выходе с проводницей, которая прибежала на шум. После недолгих объяснений проводница пересилила их в другое купе. Вика облегчено вздохнула, потом пнула ногой мою полку.

– Эй, молоденький, а ну-ка слезь ко мне …

Поезд всё ехал сквозь леса и горы изредка мелькали убогие деревеньки и станции. Вика лежала и читала книгу на английском языке про какого-то индейца Яки, я же сидел и делал ей массаж ступней. Наконец она отложила книгу в сторону и спросила:

– Что не так?

– С чего ты решила, что что-то не так?

– Ты всегда мне делаешь массаж ног, когда тебя что-то терзает.

– Я видел, как ты жирного стянула…

Вика рассмеялась.

–Тебе что этого вонючку жалко стало, или ты расстроился, потому как хотел сделать это сам?

– Да дело даже не в нем.

– Так в чем же, говори, не зли меня.

– Я всё думаю, как Мордвин погиб, что он видел, пытаясь обнять тепловоз, и виноват ли в этом я.

– Я могу тебе сказать, что он видел. Он видел сон и в этом сне он был ещё ребенком и бежал навстречу своей маме. Что касается второй части твоего инфантильного вопроса, то ты не только виноват, но и, по сути, ты его убил.

Я застыл от её слов и её серьёзного тона, она продолжила:

–Я завладела его телом, пока он спал, – это самый управляемый способ. Ты поторопился, и Мордвин проснулся и он увидел тебя, мне пришлось истратить весь запас жизненной силы, чтобы его разум вновь погрузился в сон, заманив его туда приятными картинками.

Вика посмотрела на меня, дала другую ногу для массажа и добавила:

– Я – пуля, но курок – ты.

Я молчал, пытаясь переварить услышанное.

– А ты так же и в моё тело могла бы вселиться?

– Почему могла бы? Я делала это.

Я не поверил и решил, что это её очередная шутка, дабы запугать меня.

– Ты не заметил, как из твоей жизни исчез Бес?

– Ну, он упал где-то на стройке и теперь валяется как овощ…

– Он не упал, это ты его столкнул, вернее твое тело.

– Я не помню такого.

– Помнишь, я тебе таблетки давала от похмелья после гулянки в ресторане «Эндимион», так это было сильное снотворное.

– А где тогда находилось моё эфирное тело? Ты же говорила, что оно от физического не может находиться далеко.

– Оно преспокойненько дрыхло в моём. Короче, я разузнала, что Бес прячет самодельный пистолет в вечно строившемся многоэтажном доме, он был очень удивлен, увидев меня, то есть тебя, ведь как раз направлялся туда за ним, намереваясь отомстить тебе за унижение, но полет с седьмого этажа навсегда оборвал его планы.

– Вика… Ты знаешь, я люблю тебя, и хотя мне не понятны многие вещи, происходящие в моей жизни, я считаю, что любовь важнее, но раз ты сегодня такая разговорчивая, можно ещё один вопрос?

Она подобрала ноги под себя и обняла их руками.

– Это поезд меня так в транс вводит! Ну, да, спрашивай, конечно. Я разве тебе запрещаю меня спрашивать?

– Знаешь ли, твои реакции…

Она рассмеялась.

– Да, то бывает, но, тем не менее, ты же жив. Давай, спрашивай.

– Я про то, что в газете написано, которую Сальнов дал.

– А ты как думаешь сам?

– Я не хочу верить в это.

– Ты разлюбишь меня, если это правда?

– Разлюбить не смогу. Что же это за любовь получится грошовая? Я же тебя не за что-то люблю, а люблю, потому что люблю.

– Я знаю, и меня это тревожит, твоя любовь сделала тебя податливым мне, вначале мне это и было нужно, – она прищурившись смотрела на меня, – Но всё равно, приятно это слышать от тебя. Правда это или нет, видишь, для тебя не имеет ведь значения. Чтобы успокоить твой разум, скажу, что это неправда. Хотя в эту ложь верят и верили все близкие мне люди, Сальнов смог убедить в этом на некоторое время даже меня. Я очень долгое время считала, что это моих рук дело. До сих пор в это верит моя тётка Ева, с которой ты скоро познакомишься, и моя покойная бабушка. Мне слишком долго пришлось жить с этим, пока Сальнов не совершил опрометчивую ошибку. Пытаясь переделать мой мозг, он сам того не понимая, открыл мне проход в люцид. Я научилась заходить в него, когда захочу, входить в людские сны и, как ты знаешь, управлять телами. Мне всё равно, что он тебе наговорил, но я надеюсь, что ты не поддашься. Он пообещал КГБистам создать идеального убийцу, но я смогла убедить его в том, что из его экспериментов ничего не выйдет, попросту скрыв от него правду. Видимо этот тип догадался, что я всё же кое-что могу, и пустился на мои поиски.

– Я ведь сразу хотел ему морду набить, зачем ты меня тогда остановила?

– Это может привлечь внимание к его персоне, а, следовательно, всплыть может и моя история, но нас с ним объединяет именно то, что мы оба не хотим огласок. По сути, рассказывая тебе это, я ставлю и тебя под удар, потому хочу, чтобы ты уяснил одну вещь, – если со мной что-то случится, ты «включаешь» дурочка, типа ничего не знаю, ничего не говорила, и она меня молодого использовала, а там сочинять можешь, что угодно.

– Вика, но ведь с тобой не должно ничего случиться!

Её слова взбудоражили и разволновали меня, хотелось вскочить и делать какие-либо движения, но Вика схватила меня за руку и потянула к себе.

– Всё тихо, тихо. Иди сюда, у меня там что-то аж горячо стало, сделай Вике приятное… – и как бы для себя добавила – Да, с твоей щенячьей преданностью определенно нужно что-то делать.

В Москву мы приехали ближе к ночи, и, к моему удивлению, нас встречали на вокзале Викина подруга Зина и её друг асоциального вида Вася, длинный худой с папиросой в зубах и в кепке точь-в-точь, как рисовали хулиганов в журнале «Крокодил».

– Сейчас к Зинке поедем, погуляем, а завтра уже к тётке, – сказала Вика.

И мы пошли грузиться в белый «Москвич» Васи, который стоял неподалеку, на вокзальной площади. Для Василия автомобиль определенно был маловат, и его ноги едва помещались, но под шутки мы кое-как загрузились, и маленький «Москвич», кряхтя и чихая, повез нас вглубь ночного еще не знакомого мне города. У Зины был уже накрыт стол с закусками и спиртным, все за исключением Вики пили, Василий играл Высоцкого, я расслабился и привык к новой компании и на некоторое время уснул. Вика разбудила меня, и мне показалось, что Зинка с Васей на меня как-то странно сморят, особенно Вася, в его взгляде было что-то хитрое, злое.

– Пора нам прогуляться по набережной, проветриться, столичным воздухом подышать, быть в Москве и не видеть её ночью – это преступление, – заявила она.

Ее тут же поддержала Зина. Мы шли вдоль реки Москвы, Вика дала мне свою сумку. Затем, крикнув нам: «Догоняйте!», наши спутницы бросились бежать по набережной.

– Давай за ними, – толкнув меня вперед, вскрикнул Василий и припустил за девушками.

– Поймаю, убью! – громко закричал он.

– Не догонишь! – кричала Зина.

Я закинул Викину сумку на плечо и побежал следом. Мы бежали за ними, и все выглядело, как в кино, когда молодежь гоняется друг за другом.

– Милиция! Милиция! Помогите! – услышал я Викин голос.

Василий повалил визжащую Зинку, а я подбежал к Вике, которая стояла, и будто, не видя меня, все кричала:

– На помощь! Милиция!

Недоумевая, что вообще происходит, я хотел её встряхнуть, взяв за плечи, но тут же очутился на земле. Кто-то сильно заломил мне руки, что я закричал от боли. Постовые были крепкие ребята и совершенно не слушали то, что я пытался им донести. Нас доставили с Василием в отделение и начали процедуру оформления. Я не мог поверить в абсурдность ситуации, ожидая, что сейчас девчонки скажут, что они пошутили, просто слегка выпили и решили так развлечься, и нас тут же отпустят. Но Зина серьезно заявила, что мы напали на них, а я отобрал у её подруги сумку. Я кричал, что мы только сегодня вместе приехали и как бы с Викой являемся парой, с мольбой смотрел на Вику, надеясь, что она прекратит этот ужас. Она лишь вскользь брезгливо посмотрела на меня.

– Да я знать не знаю его, товарищ лейтенант, первый раз вижу эту рожу противную. Он мне вообще насилием угрожал, – заявила она, мило улыбаясь милиционеру, который всё записывал.

– Какая она тебе Вика? Это Галька, подруга моя! Совсем от водки крыша поехала, алкаш! – возмущалась в мою сторону Зина.

–Тише, тише, товарищи, сейчас разберемся, – сказал милиционер, – только документики предъявите, пожалуйста.

Зина достала из кармана два паспорта и протянула ему. У нас с Василием, который сидел в углу и молчал, документов не оказалась.

–Так. Васнецова Зинаида Петровна… хорошо, и Тулькина Галина Ивановна отлично. Дежурный! – крикнул он, и как только в двери появился кудрявый милиционер с кучей ключей, дал ему указание:

– Этих – в КПЗ до выяснения. А я с девушек сейчас возьму заявление и, наверное, сам их довезу, чтобы снова проходимцы всякие на них не напали.

Он хитро посмотрел в сторону Зинки, они обе ему заискивающе улыбнулись, а внутри меня все закипело, я крикнул:

– Вика!

Меня не удостоили даже взглядом, разум отказывался воспринимать такую реальность, где всё происходило по неизвестным мне правилам.

– Пойдем!

И меня вытолкнул кудрявый в коридор, Василий шёл впереди, напевая Мурку. Нас завели в вонючую камеру, где уже было человек пять: кто спал, кто травил анекдоты, на нас никто внимания не обратил. Абсолютно потерянный, я сел на лавку, рядом присел Вася и спросил:

– А ты давно Галку знаешь?

Я посмотрел на него как на пришибленного.

– Какую Галку? – закричал я, заставив тем самым обратить на нас внимание, – Какую Галку? Ты же сам её Викой называл.

– Ну, называл и че? Она, то Галка, то Вика, я чё должен все её имена помнить? Ты лучше скажи, откуда у неё бабла столько? Колись, и мы вмиг отсюда выберемся.

– Не знаю я.

– Да всё ты знаешь, только, дурак, не понимаешь, что теперь только я твой единственный друг на всем белом свете. На этапе сам поймёшь.

– На каком этапе?

– Как на каком? На том самом, по которому нас с тобой не в столь отдаленные места отправят. А там вмиг урки злые порешить могут. Но ты не боись, я с тобой. Так что ты думай, а я пойду с братвой покумекаю.

Василий пошел к группе, что травила анекдоты. Не успел он отойти, как ко мне подсел парнишка моего возраста.

– Что-то походу этот фраер тебя грузит, – сказал он, глядя исподлобья на Василия.

– Да ну его, молчал, когда допрашивали, а теперь мне что-то объяснить хочет, наверное, успел опыта уже набраться.

– Да он не сидел ни разу, зуб даю. Я на таких насмотрелся. Сам-то как сюда попал?

Я ему рассказал милицейскую версию.

– Фигня какая-то. Явная подстава, если что, ничего им не говори. Что спрашивают, говори: не помню или не было такого. Скорее всего, условным отделаешься.

Я вообще ни на что не надеялся, я ждал Вику.

–Теодор в народе, а мамка Пашкой назвала, – парнишка протянул мне руку для знакомства.

– Игорь, везде одинаково.

Он засмеялся, потом невесть откуда у него появилась сигарета, и мы её раскурили. Теодор, он же Пашка, пошёл спать, я не мог сомкнуть глаз, меня всего трясло, и тревога не давала уснуть или хотя бы расслабиться, чтобы выйти в люцид. Всю ночь я промаялся, утром принесли баланду, есть ее не стал и отдал Пашке, Василий свою порцию съел. Вскоре Василия повели на допрос, часа через два он пришел.

– Всё хана нам, по полной нам накатают. Ох, жалко тебя, молодой такой. На зоне и убить могут, а если и не убьют, жизнь всё одно поломают. Так ты что подумал?

– О чем?

– О Галкиных делишках, наверняка у нее ещё денег полно. Давай я помогу тебе, а ты мне. Я с ней разберусь, а деньги поделим и на Кавказ: море, девчонки, вино.

Я поймал Пашкин взгляд, он слышал наш разговор, и на его лице была улыбка, он показал взглядом на Василия и помотал головой, давая понять, что тот вешает лапшу. Меня на допрос так и не вызвали. Обедать я не стал, а на ужин выпил лишь помойный чай. Я снова провалялся всю ночь в тяжелых думах, как Вика могла со мной поступить, может она правда Галька какая-то. Нет, не может такого быть! Что-то заставило её так поступить. Может, Василий тут замешан, он все подстроил? Надо бы с Пашкой крепче скорешиться, и прижать этого Васю… Я вроде бы даже заснул. Меня разбудил дежурный и повел к следователю. Им оказался мужчина с моложавым лицом, но уже с абсолютно седыми волосами, он читал заявления Зины и Вики, которая Галя, и рассуждал вслух.

– Странно тут всё. Откуда у советской рабочей с ЗИЛа десять тысяч рублей?

– Нигде у нас эти девицы не проходят? – спросил он лейтенанта, что нас оформлял, который сидел у окна за столом и перебирал папки.

– Нет, я проверил. Она заявила, что родственники скинулись на автомобиль, так как она скоро замуж выходит. Да если бы где проходила, сразу бы запомнилась, – у неё лицо с одной стороны пописано, шрам видно от ножа.

– Ну-с, гражданин Красовский, сразу повинную писать будете или начнете мозги нам тут пудрить? – обратился ко мне следователь.

– Да что с ними тут тянуться, оформляем по полной, конец месяца, у нас план, – вмешался лейтенант.

– А мне вот всё же интересно, ты знал что, у неё такая сумма? Откуда? Кто навел?

Мой первый порыв был все рассказать, как познакомился с Викой, и что, скорее всего, Василий во всём виноват и её заставляет поступать так со мной, возможно, он её шантажирует. Может он с Сальновым заодно… Но я вспомнил, как Вика говорила, что ей нельзя светиться в милиции, и решил воспользоваться Пашкиным советом:

– Я ничего не помню, товарищ следователь, пьяный был, до сих пор с похмелья трясёт, – ответил я, пытаясь изобразить недалекого человека.

– А в том, что напал на гражданку с целью ограбления, сознаешься?

– Нет. Не было такого.

– Ну, да ладно! Недельку тут посидишь, протрезвеешь, всё мне расскажешь и во всем сознаешься, даже в убийстве Улофа Пальме. Дежурный! Уведи!

Уже на выходе я слышал, как лейтенант следователю говорит.

– Светленькая такая ничего, но вторая… от нее холодом нечеловеческим несет…

– Пошли уже, начитался опять чего-то, в ресторане нас ждать не будут.

Следующий день нас никуда не вызывали, все отделение болело с похмелья после проводов на пенсию Семеныча. Мне же хотелось плакать, но я понимал, тут совсем не то место, где можно избавиться он накопившихся чувств.

– Эй, артист, на выход, – обратился к Василию дежурный.

Василий вышел. Пашка тут же подсел ко мне.

– Всё отпустят вас, нутром чую. Ты если что, вот, маляву по адресу передай.

Он сунул мне завёрнутую бумажку и картонку от пачки сигарет, на которой был записан адрес, не успел он мне это отдать, как дежурный вызвал меня. В кабинете на стуле сидела Зина.

– Ну, вот ваш, забирайте,– сказал ей следователь, широко улыбаясь, – если надо будет ещё воспитательную работу провести, завсегда обращайтесь, тем более за такие, – он прикрыл папкой толстый конверт, – письма, так скажем.

И он довольно засмеялся. Я, ничего не спрашивая, первым вышел из здания отделения милиции. У входа стояло такси, за лобовым стеклом рядом с водителем я узнал Василия, а на заднем сиденье Вику. Я остановился, еле сдерживая слезы обиды, Вика вышла из машины и направилась навстречу.

–Ты за что меня так кинула в натуре?

– Что?! Ты за три дня уже облатнился, словно десять лет на лесоповале провел, – она рассмеялась, как будто я рассказал смешную шутку.

Мне было совсем не до смеха.

– Да это я. Я все подстроила, чтобы твой инстинкт самосохранения наконец-то включился. Ты ешь из рук моих и не думаешь, что я и отраву могу тебе дать.

Я обиженно отвернулся пробурчав:

– И пусть отрава, даже если и знать буду, всё одно съем.

Она толкнула меня локтем в бок и сказала:

– Вику целуй.

Я на самом деле этого и ждал, и когда «съел» всю её помаду спросил:

– Сейчас куда едем?

– Сейчас едем к тёте Еве, там нам обоим…

Вика загадочно подняла глаза к небу глаза и рассмеялась, садясь в машину. Такси высадило Зину и Василия у Зининого дома, а мы покатили дальше.

– Вик, а если бы милиционеры не взяли денег, я бы там и остался? – спросил я.

– Милиционеры не берут взяток только в двух случаях: если мало или если много. В первом, потому что выслужится ценнее той суммы, что предлагают, а во втором, уверенны в том, что это подстава.

Поднявшись на третий этаж, Вика остановилась перед массивной дверью без номера и позвонила. Вскоре она открылась, и моему взору предстала высокая, стройная белокурая женщина бальзаковского возраста, которая осмотрела меня с ног до головы, и, не взглянув на Вику, но, в тоже время, к ней обращаясь, произнесла:

– Ледяная, я замок не меняла, могла бы и своим ключом открыть, – и, даже не поздоровавшись, удалилась вглубь квартиры.

Мы зашли в прихожую, сняли обувь, и Вика повела меня в комнату, которою назвала своей. Она оказалась просторной и светлой, здесь стояла кровать, стол, было много книг. Я поставил наши сумки на пол рядом с кроватью, вновь появилась тётя Ева.

– Ужин на кухне. Ледяная, это твоё? – спросила она у Вики, глядя на меня.

– Моё. Всё моё.

– Хм… Ну, надо же.

И вышла.

– Почему она тебя Ледяной называет?

– Пойдем «мой», помыться тебе надо, а то казематами весь провонял.

Я залез в ванну, которая была значительно больше нашей лохани, и Вика принялась меня отмывать.

– Ледяная – это моя настоящая фамилия по отцу. После известных тебе событий она и покойная бабка предпочитали меня звать по фамилии, после я взяла фамилию матери. Тётку Еву не бойся, она прямолинейная и не любит всяких реверансов, но не злая. Тебе завтра с ней до вечера придётся побыть, мне с утра надо до врачей, давно не была, а там хоть за деньги, хоть без них, все одно торчать до последнего. Я уже лежал в постели, когда Вика принимала ванну, несмотря на усталость, мне её хотелось. Она вошла в комнату в смешной ночнушке почти до пола и легла рядом. Я прижался к её попе, осторожно намекая на свои желания недвусмысленными движениями.

– Чего ты там канючишься? Можешь делать с моим телом, что хочешь, теперь тебе нет надобности просить. Теперь просить буду я.

– Что же ты хочешь попросить?

– Иногда я буду просить, чтобы ты экономил жизненную силу.

– Да, любимая, какой вопрос! Я ради тебя готов терпеть годами, – прижимаясь лицом к её мокрым, пахнущим лавандой, волосам, я шептал уже возбужденный до предела.

И она задрала свою ночную рубашку, оголив свою сексуальную попу. Я старался делать это как можно тише, но кровать предательски скрипела.

Утром Вика ушла, а я сладко понежился ещё какое-то время в постели, но решил, что пора вставать. Не успел я умыться, как тётя Ева позвала меня завтракать. Она пожарила яичницу с колбасой и, дождавшись, когда я приступлю к кофе, предложила покурить.

– Я очень люблю сигареты с кофе, – сладостно выпуская дым вверх, сказала она то ли мне, то ли потолку, на который пристально смотрела.

– Я до Вики вообще кофе и не пил. Не представлял, что его можно вкусно готовить.

– Любишь Ледяную?

– Люблю.

– Спишь с ней, в смысле секса?

–…

– Если спишь, то поймешь, о чем я, – сказала она потолку.

– Да.

– Чудно! Я вот совсем целая, а мужика, чтобы любил, так и не нашла. А она нашла. Ты вообще в курсе, как у неё это случилось?

– Ну, она мне рассказывала.

– То есть она рассказала, как убила своих родителей?

– Этот вариант мне излагал Сальнов.

– Ах, Дмитрий Анатольевич, прекрасный человек, обходительный, учтивый и главное – умный. Он так много мне объяснил о моей жизни. Как жаль, что я такая дылда, а то, может, что с ним у меня и сложилось. Его история – правда.

Она встала и оголила бедро, демонстрируя шрам.

– Это мне она ножницы всадила, пока я спала. Якобы за то, что я во сне с её папой, который был уже мертв, неприличными вещами занималась. Да я и подумать об этом не могла, да и мало ли что присниться может. Ты не подумай, я не хочу тебе ничего плохого про Ледяную говорить или настраивать тебя против неё, но ты должен знать, что она не совсем нормальный для общества человек. Конечно, если ты её любишь, то возможно всё выглядит иначе, но вот я сомневаюсь, что она может любить вообще кого-то, она ведь никогда не дружила с мальчиками. Мало того, она их всех люто ненавидела. Я честно просто была в шоке, когда увидела тебя с ней. Просто сюрреализм какой-то!

Она замолчала и закурила вторую сигарету и, задумчиво рассматривая выпускаемый ею дым, спросила:

– У тебя какие планы на сегодня?

– Мне письмо надо передать вот по этому адресу, – я показал адрес данный мне Пашкой.

– А это по прямой ветке метро и там сразу, я тебе объясню, и ты это успеешь. А сейчас мы с тобой в Третьяковскую галерею сходим, это моя культурная программа для нас. Был когда-нибудь в картинной галерее?

– Нет, но примерно представляю, что это такое.

– Вот и отлично, собирайся.

Сам-то я собрался быстро, но тётю Еву пришлось ждать ещё час. Наконец она появилось в платье изумрудного цвета, и без того высокая, она надела туфли на каблуках зеленного же цвета, а завершала композицию зелёная шляпа. Я еле сдержался, чтоб не рассмеяться.

– Здесь недалеко, поэтому прогуляемся.

Я, шагая с ней рядом, чувствовал себя мальчишкой, которого взрослая тётя ведет на прогулку. В галерее мы очень быстро прошлись по залам, пока она не остановилась у картины, на которой была изображена группа девушек. Картина называлась «Русалки».

– Постой, прочувствуй эту картину, посмотри на лица этих девушек, проникнись атмосферой.

Я попытался сделать то, о чем она просила. И в тот момент, когда мне это уже начало надоедать, я услышал, как кто-то поёт в моей голове. По коже пробежали мурашки, стало жутко холодно.

– Чувствуешь? – спросила тётя Ева.

– Да, особенно холод.

– Я так же себя чувствую, когда Ледяная рядом, и дело даже не в фамилии её отца, хотя она ей больше подходит. А ты что чувствуешь, когда она рядом?

– Я чувствую, что люблю её и мне всегда жарко, если она рядом. Даже зимой стоит ей покинуть постель, как я тут же замерзаю.

– Чудно. Наверное, правда, любовь. Это хорошо,– она облегчённо вздохнула.

– А вы её ненавидите? – спросил я, набравшись смелости.

– Ненавижу? Нет. Я не могу её ненавидеть. Она родной мне человек. Но часть меня не может, несмотря на прошедшие года, смериться с её поступком. Хотя Дмитрий Анатольевич всё объяснил мне и моей маме, её бабушке, мы так и не приняли её. Мама моя всегда считала, что человек может выбирать между добром и злом. Если он совершил зло, значит, он этого хотел, и никакие неврозы или бесы тут не причем. И я с ней полностью согласна. После трагедии мы её не бросили, помогали, лечили, дали образование. Я всегда готова её помочь. Но, чтобы любить в обычном понимании, нет …я не смогу.

Мы подошли к метро, тётя Ева мне объяснила, как добраться до адресата и как пользоваться метро. Я, правда, немного поплутал, но потом разобрался с направлениями движения поездов. Старый двухэтажный дом спрятался за большими домами и был практически незаметен. Я поднялся по деревянным ступеням, которые жутко скрипели и были пошарканы до половины, и постучал в дверь. Открыла кудрявая пышная дама с папиросой в зубах и синяком под глазом.

–Тебе хого? – спросила дама, не вынимая папиросы.

– Мне письмо от Пашки передать.

– Хокого Пашки, нахрен? – она уже почти начала закрывать дверь.

– Теодора.

Она вынула папиросу.

– Семён! Семён, тут к тебе.

Вышел Семён по пояс голый, весь в наколках.

– Чего тебе?

– Я отдал ему послание Пашки.

Он его прочитал, выгнув бровь.

– Ну, малец, красавец! Ну, ведь настоящий вор, теперь можно не бояться, – и обращаясь ко мне, – Пошли, по стопарику.

Я пытался уклониться, но он настоял. На кухне ещё сидело пару человек, под стать Семену, которые радостно восприняли эту весточку от Пашки. Я уже было напрягся от такой компании, но после пары выпитых стопок, меня не стали больше задерживать, и Семен проводил меня до двери.

–Ты если что уясни, ты Теодора друг, а это значит, ты и мой друг, если кто обидит, или попадешь в ситуацию, – обращайся.

С Викой мы встретилась возле подъезда.

– Ты куда это ходил?– строго спросила она, приподняв очки.

– Я же рассказывал тебе про Пашку, вот письмо относил.

– Тоже мне филантроп. Вот надо оно было тебе!

– Обещал помочь человеку.

– В твоей жизни есть только один человек – это я!

Я обнял её и поцеловал.

– Это бесспорно, ты моя альфа и омега.

– То-то!

На Викино удивление дома нас ждал ужин, любезно приготовленный тётей Евой.

–Ты ей явно понравился, – она на меня посмотрела искоса, – или ты её как маму Усольцевой пожалел?

– Что ты?!

Вика довольно рассмеялась и шлёпнула меня по пятой точке.

– Расслабься. Шучу. Пошли на кухню ужин ужинать, а то тётя, поди, заждалась.

Мы прекрасно сидели. Ели, пили, травили байки. Вика выглядела весёлой. Они с тётей Евой буквально не могли наговориться, мне казалось, что они обе хотят обняться и разревется от счастья. И я даже ждал, что это вот-вот произойдет. И все к тому шло, пока Вика не сказала:

– Завтра Игоря на озеро повезу…

– Писец! – воскликнула тётя, бросив со всего маху тарелки на пол, которые несла в раковину, – Вот зачем тебе это нужно? Зачем ты все время откатываешь назад? Я уже думала, что всё. Ну, чего тебе надо?! У тебя есть образование. Есть этот мальчишка, что смотрит на тебя с ягнячьей преданностью. Есть квартира, вот – она развела руки, указывая на то, что вся эта площадь такая же её, как и Викина.

– Оставайтесь, живите, женитесь, ребенка усыновите. И всё! Всё!

– Я не могу так. Я должна дойти до истины, – возразила ей Вика, медленно повышая голос.

– Всё, нет! Нет больше сил. Как прав был Дмитрий Анатольевич! Ох, как прав. Себя не жалеешь, хоть парня пожалей, – указывая на меня пальцем, крикнула тётя.

Я решил вставить слово.

– Молчи! – в два голоса крикнули на меня две разъярённые женщины.

Мне пришлось замолчать и нервно закурить.

– Я не для того терпела унижения и ненависть близких мне людей, чтобы всё бросить. Я дойду до конца. И мне всё равно, верит мне кто-то или нет, я вершу свой суд!

Хриплый Викин голос был столь подавляющим, мне показалось, что застыл даже воздух. Тётя беспомощно помахала руками, потом бросила снятый с себя фартук и ушла в свою комнату, громко захлопнув дверь.

– Спать иди, – Викин взгляд дал понять, что надо делать именно то, что она говорит.

Я, наверное, лежал уже часа два в постели, когда пришла Вика.

– Спишь?– спросила она

– Нет, жду тебя.

– Сходи к тётке в комнату, проверь, как она там, а то что-то тихо больно. Как бы сердце у неё опять не прихватило, она же умирать будет, а на помощь не позовёт. Я бы сама могла, но это точно ничего не облегчит.

Я, хоть и нехотя, но всё же встал, оделся и пошел в комнату тёти Евы. Для приличия постучал, ответа не последовало, я даже начал опасаться того, о чем говорила Вика. Тихонько приоткрыв дверь, я увидел тётю Еву, которая укутавшись пледом, свернулась калачиком на кровати. Комната выглядела, как будто время в ней остановилась в годах так пятидесятых. Я осторожно подошёл поближе, она лежала с открытыми глазами и тихо плакала. Чувство сострадания и жалости нахлынуло на меня, я погладил по её по голове, затем вытер ей слезы. Она взяла мою руку и прижала к своей щеке.

– Как же вас свело вместе? Прям добро и зло… – она посмотрела на меня, –берегись её.

– Вы не переживайте, всё будет хорошо, и у вас тоже. Вот увидите!

– Спасибо. Завтра в холодильнике возьмёте бутерброды, как на озеро это проклятое поедете.

Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я вернулся к Вике.

– Жива?

– Да. Расстроилась просто, но вроде успокаивается уже.

– Расстроилась она, дылда бестолковая, – злобно шепнула Вика.

– А что за озеро?

– Завтра увидишь. Давай обними меня, я спать хочу.

Вика положила мне голову на плечо, я её обнял, и она тут же уснула. Проснулся я от того, что её лобок щекотал мне нос, и от приятных ласк, «клюв сокола» был весь в предвкушении и ждал ответных прикосновений. Лаская и ублажая Вику, я растворился в прекрасной неге. Удовлетворившись, Вика не стала продолжать наши игры, она резко встала.

– У меня просьба, – побереги силы, пока я в Таллине не завершу все дела. У меня идея просто грандиозная, после ее воплощения понадобится очень много твоей жизненной силы.

Я согласился, хотя очень хотелось продолжения, и спросил как бы в шутку, пользуясь моментом:

– А ты выйдешь за меня замуж?

– Само собой. Странный вопрос. В следующем году, когда тебе восемнадцать исполнится. А сейчас собираемся, мы едем на озеро, – сказала она, повернувшись ко мне спиной, чтобы я помог застегнуть ей лифчик.

Я пошел на кухню, открыл холодильник и, действительно, обнаружил там бутерброды, приготовленные тётей Евой аккуратно завёрнутые в бумагу. А на столе стоял термос с чаем. Я их сложил всё в свою сумку, и мы с Викой пошли к метро. Добрались до вокзала, где сели на электричку, приехали на предпоследнюю станцию и ещё полчаса ждали маленький автобус, который нас высадил у самого края леса.

– Теперь пешком, – сказала Вика.

Мы направились вглубь леса по узкой тропинке и минут через двадцать подошли к небольшому озеру. Вика села на бревно, сняла обувь и заплакала. Я подошел и обнял её, она сделала знак, чтобы я молчал. Затем достала из своей сумки бутылку коньяка и передала мне. Я вернул открытую бутылку, Вика сделала пару глотков и закурила.

– Вон там, на том бугорке, позади которого овражек с кустами, стояла наша машина.

Она показала рукой в сторону холмика, на вершине которого не было травы, и сделала ещё глоток.

– А вот здесь расположилась компания молодых людей, спортсменов, – она показала в противоположную сторону, – они приехали в Москву на сборы и бурно отмечали день рождения одного из членов своей команды уродов. Воспитанностью эта компания не отличалась, так как большинство были детьми чиновников и партийных шишек. В какой-то момент моему отцу, который свято верил в людей и в то, что доброе слово может изменить любого, – Вика на меня посмотрела, погладила мои волосы, – ты, кстати, похож на него, с такими же наивными глазами… Так вот, он пошел и сделал им замечание, чтобы не ругались матом, так как у него ребенок, то есть я. Но один из них просто ударил его. Удар пришелся в висок, отец упал и – умер. Подбежала наблюдавшая за ними мама, и я следом. Мать начала кричать, чтобы вызвали милицию, но, кто вызовет, ведь кроме этих выродков больше никого? Понимая, что свидетелей оставлять нельзя, от нас решили избавиться. Меня заперли в багажнике машины, откуда я слышала, как сопротивлялась и кричала мама, когда её насиловали всей толпой, а после придушили. Им показалось этого мало, это лишь разбудило в них истинную людскую сущность, когда возникает иллюзия ненаказуемости. Они вытащили меня и положили на деревянный стол, который стоял, где мы сейчас сидим, сорвали с меня всю одежду. Они насиловали меня во всё, что им хотелось. В один момент один из них засунул свой маленький вонючий отросток в мой рот, и я со всей силы его укусила. Он полосонул меня ножом по лицу, потом по груди, а, посмотрев на свой окровавленный орган, заорал:

– Сука зубастая! Мелочь острозубая! Тварь, сейчас ты почувствуешь каково мне!

И принялся буквально вырезать куски моей плоти, воткнув мне нож во влагалище. А я уже смотрела на происходящее сверху. Никто из компании даже не пытался его остановить, они только ржали. Ржать – это любимое занятие дегенератов, именно по ржачу я узнаю их в любой массе людей, они всегда ржут по поводу и без повода. Затем, закинув тела моих родителей в нашу машину, они бросили туда и меня, потому как решили, что я умерла. Я, смотря на это откуда-то сверху, кричала своему телу: «Спасайся!» И маленькому истекающему тельцу девочки удалось открыть дверь в тот момент, когда облитая бензином машина вспыхнула, а тело скатилось в овраг. Дальше я уже не помню. Говорят, меня нашел кто-то из местных, которые пришли на дым. Этих ублюдков, конечно же, видели, на них завели дело. Но потом вмешались сверху и, несмотря на то, что один из них даже признался, и свалили всё на меня. Якобы я ненормальная и подожгла своих родителей, пока они спали, а травмы я получила в результате взрыва. И чем больше я пыталась доказать, что это не так, тем сильнее меня лечили. Ну, ты эту версию уже знаешь. Врач этот, урод Сальнов, воспользовался ситуацией и смог ставить на мне свои опыты. А я поняла, что справедливость всегда проигрывает власти, особенно если она в руках сволочей и тварей. Я выстроила свой план мести и строго ему следовала, в моём плане только один не запланированный момент – это ты. Чувства, которые я испытываю к тебе, никогда и ни к кому я не испытывала, и те вещи, что сотворила в люциде с нами судьба в виде огненного кольца, это не входило в мои планы. Совсем не входило.

– И ещё одна печальная деталь, – моя месть не приносит должного удовлетворения, кроме меня и того кому мщу, никто не знает, почему это происходит, так как нет свидетеля. И потому я устроила тебе дурацкую проверку с милицией, теперь я прошу тебя стать свидетелем моего суда.

В моей голове друг сложилась вся картина, и эта картина была настолько эмоциональна и по силе превосходила возможности моего мозга, что потерял дар речи. Вика поднесла к моим губам бутылку конька, я пил и не чувствовал, что пью спиртное, я глотал его словно воду. Вика сняла с себя всю одежду и вошла в озеро по самую грудь. Она повернулась ко мне, по её щекам катились слезы.

– Иди ко мне, мой маленький.

Я разделся, вошел в прохладную воду озера и приблизился к ней. Вика обняла меня и принялась страстно целовать, она отходила всё дальше от берега, увлекая меня за собой. Потом, крепко обняв меня, потянула под воду, я целовал её живот, и у меня начал заканчиваться воздух, я сделал попытку подняться, но Вика с силой удерживала, крепко вцепившись в меня и навалившись сверху. Я пытался кричать, но вода наполнила мой рот, хотел оттолкнуть её, но руки словно приросли к Викиным ягодицам. Я перестал сопротивляться, я умирал и видел свое беспомощное тело, что лежит под водой у ног девушки, которая плачет… Зачем она держит его, если это причиняет ей такие мучения? У меня больше было сострадания к ней, чем к собственному телу. В её слезах ощущалась боль, страдание и тщетность этого мира. Мне было безумно хорошо, я поднимался всё выше и выше, но полностью раствориться в неге мешало ощущение, что я забыл и оставил внизу что-то важное. Я пытаюсь сказать, что мне очень страшно и холодно, и я хочу есть. Но слова не получаются, я только кричу, но, кажется, слишком тихо. Но, наконец, я ощущаю приближение чего-то родного. Кто-то бережно берет и поднимает меня, прижимая к себе, даря тепло и уют. Я чувствую на губах знакомый вкус, – это молоко, долгожданная амброзия, которая не только дает ощущение сытости, но и приносит покой в новом непонятном мне мире. Знакомое мне лицо смотрит на меня, ласково улыбается и целует. Но, чьё же это лицо? Вика! Я глотнул воздух, легкие изнутри раздирало, Вика перевернула меня на бок, я закашлялся, выплевывая воду с отвратительным вкусом тины. Было дико холодно, Вика растерла меня остатками коньяка и обтерла рубашкой, хотя сама была без одежды, и ее губы посинели. Она одевала меня и плакала.

– Курить, – еле-еле прохрипел я.

После сигареты я почувствовал себя более живым, но говорить не хотелось. Вика натягивала на себя одежду, вытирая слезы. Мы дошли до остановки, и вот пустой автобус повез нас до станции, оставляя за собой клубы пыли, будто пытаясь скрыть все, что было, и оставить позади. Слезы у Вики высохли, она убирала со своей одежды репьи. Я решился спросить:

– Ты меня утопить хотела?

– Да.

– Зачем или за что?

– Чтобы тебя, дурака, от себя спасти.

– Не надо меня спасать, я отлично всё понимаю и готов приять от жизни всё, лишь бы быть с тобой. Я люблю тебя!

– Я тоже тебя люблю и потому спасти хотела, но не смогла.

Она отвернулась к окну.

– Вика! Но ты могла меня убить. И разве это любовь – топить?

– Слушай, что ты истеришь?! Живой – значит, люблю. Надо было так. В свидетели тебя посвятила.

Она посмотрела на меня, хлопая ресницами, и в моей голове послышалась песня русалок, а её синии глаза …

Вика била меня по щекам, я понял, что она злится.

– Не раскисай, держись. Нам пора, надо быстрей на станцию!

Она что-то говорила ещё, но мой мозг не хотел воспринимать. Уже забравшись в электричку, я вспомнил про бутерброды и термос, достал их из сумки. Чай, конечно, уже остыл, но хоть не совсем холодный и сладкий. Вика заметно воспрянула духом при виде еды.

– О, дылдыны бутеры! Что-что, а бутерброды у неё класс.

Вика положила мою голову себе на колени, и я задремал. Добравшись до вокзала, мы приобрели билеты до Таллина, потом весьма усталые поехали к тёте Еве. Там нас ждал горячий ужин, который мы с большим аппетитом уплетали, правда сама тётя к нам даже не вышла.

– Вот чем ты ей понравился, очень мне знать интересно? Я уже ревную, – сказала за столом Вика, – ведь завтра снова ты с ней останешься, мне надо будет результаты из больницы забрать.

Глава 8

Утром я пошел проводить Вику до метро. Возвращаясь, я сделал небольшой круг по окрестностям, у дома на лавочке выкурил сигарету и нырнул в подъезд. Ключей у меня не было, поэтому, когда мы уходили, дверь решили не закрывать, чтобы при возвращении не будить звонком тётю Еву. Я беззвучно вошел в квартиру, по всей видимости, она уже проснулась, так как дверь в её спальню была открыта, и направился в нашу с Викой комнату. Я несколько удивился, обнаружив там тётю, которая держала в руках и изучала наши билеты.

– Доброе утро, – сказал я.

– Ой! Игорь! Напугал!

Она поспешно бросила билеты и схватилась за сердце, показывая испуг.

– Извините, не хотел, но так вышло.

– Пойдем, я тебя сейчас оладушками со сметаной накормлю, – она взяла меня под руку и повела на кухню,– Я сегодня на дачу уеду, меня не будет долгое время, так что передай Ледяной, когда уезжать будете, все окна пусть закроет и дверь, главное, дверь на два замка.

Тётя Ева завела тесто и принялась печь оладьи, при этом она умудрялась курить и рассказывать занятные истории из своего детства.

– Когда я была с маленькой, мама нас с сестрой возила к родственникам в Бухару, это в Узбекистане, и там я каждый день наблюдала умилительную картину: по улице в магазин ходила красивая молодая девушка узбечка, соседка наших родственников, и по дороге её сопровождал маленький кудрявый ягненок с такими преданными глазками. Он даже на дорогу не смотрел, а смотрел только на неё. Эта картина так мне нравилась, что я каждый день просила мать купить мне такого ягненка. А к концу лета соседи пригласили нас к себе в гости, стол ломился от восточных яств, там было всё: мясо, овощи, фрукты. Особенно нам понравилось одно блюдо, я не запомнила его названия. Мама спросила, как они приготовили такое нежное и вкусное мясо. И ты, наверное, уже догадался, что это был тот самый маленький ягненок, и кто его так вкусно приготовил. Я веду вот к чему, – ты для Ледяной такой же ягненок.

– Мне кажется, что вы слишком плохо о ней думаете. Возможно, трагедия и повлияла на её поведение, но внутри она очень добрая.

– Головы она куклам отрывала ещё до трагедии, и морскую свинку, которую я ей подарила, она препарировала тоже до трагедии,– потушив докуренную сигарету в пепельнице, сухо добавила тётя Ева.

– Она никогда никого не любила и не полюбит. Жалко мне тебя. И честно, я даже желаю, чтобы вы, как часто происходит у молодых людей, расстались. И тогда никакой трагедии не случится.

Она снова закурила. Я же не стал больше вступать в спор и что-либо доказывать. Оладьи были восхитительными. Я помог донести сумку тёти Евы до остановки, и, снова совершив небольшую прогулку по окрестностям, вернулся в квартиру. Вика была уже дома и принимала ванну. Я зашел и присел на край ванны.

–Тётю свою любимую провожал? – ехидно спросила она.

– Уехала на дачу, сказала, что вернется, когда нас уже не будет.

– Блин, опять с ней на плохой ноте рассталась. Хорошая она, всю жизнь её люблю, но как только хочу ей об этом сказать, так что-то происходит, и всё срывается.

– А зачем морскую свинку, её подарок, того…? – шутя, спросил я.

– Опять она с этой историей…

– Ещё про куклы, которым ты головы отрывала.

– У тебя машинки в детстве были?

– Были. Огромное количество.

– А ты их разбирал, чтобы узнать, как они там внутри устроены?

– Не без этого, я вообще все разбирал, интересно ведь, это было моим любимым занятием.

–Так и я. Мне было интересно, как там внутри, а там всегда оказывалось пусто… Я думала, таким способом узнаю, как устроен человек. Хотя детский опыт оказался верен, люди в большинстве своем пусты. А морская свинка сама сдохла. Я всего лишь пыталась ей сделать операцию, и завести сердце вручную, как в книге было написано по хирургии, – она посмотрела на меня, – Ты что, пришёл сюда меня вопросами мучить или мыть? Вон мочалка, мой меня, Тулькин Евгений Иванович. Вика засмеялась.

– С чего-то ты меня так назвала?

– Сейчас Зинка придет, узнаешь. Давай, доставай меня из ванны и оботри полотенцем.

После ванны мы не успели толком обсохнуть, как приперлась Зинка.

– Ну, что братики и сестры, все готово!

Она достала кучу бумаг из своей сумки протянула Вике.

– Ага. Свидетельство о рождении есть, направления есть, справка из диспансера тоже есть.

– Да, всё норм, всё на настоящих бланках с настоящими печатями.

Вика дала мне посмотреть.

– На, познакомься со своим новым амплуа, я теперь твоя сестра старшая, а ты мой на голову больной братик.

Они обе закатились смехом.

– А это законно?

Зинка посмотрела на меня, подняла брови.

– Нравится мне твой комсомолец, вот ей богу нравится! Может, отдашь его мне, а то мне мой артист изрядно надоел.

– Я тебе сейчас-то глазки твои шалашовские в место такое же засуну,– грубо и с особенной хрипотой сказала Вика, посмотрев злобно на Зинку.

– Вилка, да ты чего? Пошутить нельзя даже.

Зинка пересела подальше.

– Моё не трогать, или забыла правила?

– Да ладно тебе, уж разыграть мальчишку нельзя.

Чтобы разрядить обстановку я спросил:

– А паспорт где тогда на Тулькина?

– Тулькину ещё нет шестнадцати, только будет в ноябре, – ответила Зинка.

– Зачем дурачкам паспорт? – пошутила Вика.

Они обе опять рассмеялись. Мне было не смешно, Вика, заметив это, перебралась ко мне на колени и расцеловывая заговорила:

– Ну, не обижайся. Ты ведь знаешь меня, не смогла удержаться, чтобы не подшутить. Но тебе и правда в Таллине придётся дурачком прикинуться, вернее олигофреном. Таков мой план.

Зинка получила деньги от Вики и вскоре ушла, чему я был несказанно рад, эта девица мне не нравилась, особенно после инцидента с милицией.

– Откуда ты вообще её знаешь? – просил я у Вики.

– Мы с ней ещё в детстве познакомились в психушке, её туда упекли, потому что она в школе на всех портретах наших вождей черепа рисовала и про партию веские гадости говорила. Она это, конечно, от деда своего нахваталась, который полжизни в лагерях провел. Но системе всё равно, если не нравится партия – значит больной.

Вика взяла меня за руку и повела в постель, уложила и завязала мне глаза и связала руки и ноги. Затем она включила музыку и начала водить кончиком ножа по моему телу, иногда укалывая его острым концом, и каждый раз это было неожиданно. Из динамиков доносилось:

«I need someone to show me the things in life that I can't find,

I can't see the things that make true happiness, I must be blind,

Make a joke and I will sigh and you will laugh and I will cry,

Happiness I cannot feel and love to me is so unreal»

А лежал весь в напряжении, не зная, куда придется следующий укол, наконец, я устал, и мне стало всё равно. К моему удивлению, исчезли болезненные ощущения, я расслабился еще больше и перестал чувствовать, что связан. Я упал с кровати… Вика сидела на моем теле и, гладя одной рукой, колола другой … остановилась и легла сверху, словно пытаясь согреть. Затем я увидел, как из Викиного тела поднялся её эфирный двойник, я хотел подбежать к ней, но внезапно оказался на улице моего детства. Я понимал, что я сделал что-то не так и пытался вернуться, но ничего не вышло.

– Пока без специальных веществ не получается у нас в кольцо слиться, – услышал я Вику.

Она сняла с меня повязку и развязала, затем встала, надела халат и достала с полки толстенную книгу по медицине. Вика стала читать вслух про олигофрению.

– Запомни и попытайся изображать все эти симптомы.

– Зачем все это?

– Под Таллином недалеко от Юрмалы есть советско-американский пансионат, его некто Джонсон Холл организовал для умственно отсталых подростков, якобы у него специальная методика. Но, по-моему, он обычный американский аферист. Гросс у него в помощниках, – это именно тот самый Гросс, что насиловал меня и закинул в машину, надеясь, что я сгорю в ней.

– Давая, я его так убью, и дело с концом! – возбудившись от злости, предложил я.

– Нее, мой Зорро. У меня другая идея, поинтересней. Но об том позже. Я спать хочу.

Она выключила свет, залезла под одеяло и, уткнувшись мне под мышку тут же уснула. А я нет, практически до самого рассвета.

Притворяться недоразвитым оказалось намного сложнее, чем я думал. Вика в целях тренировки, а иногда просто ради веселья кормила меня с ложечки и водила в туалет под сочувственные вздохи соседей по купе. Особенно ей нравилось рассказывать о якобы имеющемся у меня энурезе, и периодически проверяла, не напрудил ли я, засовывая мне руку в плавки, и, хотя это проникновение было приятно, из-за дурацких правил игры мне приходилось скрывать истинные эмоции. Ещё эта идиотская совковская одежда: шорты и пионерская рубашка, а больше всего раздражали коричневые сандалии с дырочками, они терли и сковывали ноги, как кандалы. Всю эту жуткую экипировку Вика купила в ЦУМе и заставила меня надеть, чтобы я выглядел моложе и как можно глупее. Приехав в Таллин, она оставила меня с сумками на вокзале и пошла искать жильё, через час воодушевленная появилась. Мы взяли такси и поехали в Юрмалу, где собственно располагался этот пансионат для умственно отсталых. Вика разговаривала с хозяйкой дома, а я сидел на лавочке, пассивно изображая дурочка, и ковырял сандалией землю. Очень хотелось курить.

– Ну, вот и все, мой хорошенький, добрая тётя разрешила мне пожить в этом доме, пока ты в пансионате немножко полечишься,– нарочито громко говорила Вика, чтобы было слышно, ведя меня в дом.

– Бедный мальчик, – посочувствовала женщина и, вручив ключи от дома Вике, пошла нашёптывая молитву.

Мы наконец-то остались одни, я смог расслабиться, не играя умалишенного, с удовольствием растянулся на кровати и закурил.

– В первый и последний раз, – среагировала Вика на мою выходку, – учует хозяйка дым, сразу выселит.

– Я дурак, мне можно, – пошутил я.

– Не дурак, а олигофрен, хотя может ты и прав.

Вика села рядом на кровать, забрала из моей руки дымящуюся сигарету, затянула дым и выпустила тонкой струйкой в потолок. Я воспользовался моментом, чтобы расстегнуть её блузку и добраться до упругих шариков, она закрыла на секунду глаза от удовольствия.

– Ну, всё, хватит, не сейчас, – резко оборвала она прелюдию, оттолкнув мои руки от своей груди, – Давай обсудим план. Значит так: ты выясняешь, в каком домике живет Виктор Гросс, его распорядок дня, и, если повезет, то с кем он там проводит свои ночи. На всё про всё у тебя пять-шесть дней. Понятно?

– Я за такое время реально дураком стану, там, наверное, сплошь одни дебилы.

– Их гораздо больше тут. Там находятся те, кто либо устал притворяться нормальным, либо не хочет.

Вика разбудила меня рано, и мы пошли на автобус, потом на другой автобус, и, вот, мы уже в пансионате. Я удивился такому большому количеству детей и подростков, которые были явно больны, хотя, может, кто-то и притворялся, как я. Врачи особо никого не осматривали, не тестировали, просто смотрели направления и отправляли их дальше на распределение. Меня определили в домик, где помимо детей с диагнозом олигофрения, как у меня, был ещё один, также два имбицила, два дауна и двое, на первый взгляд, здоровых ребят. Вика помогла мне положить вещи в тумбочку, наиграно плакала, когда со мной попрощалась, но я-то знал, что внутри она просто заливается смехом.

– Ты не забывай про энурез, намочи им тут всё, – улыбаясь шепнула она мне на ухо.

– Да ма-ма пи-пи, – специально громко ответил я ей.

Она крепко сжала губы, чтобы не расхохотаться, и быстро направилась к выходу. Я решил поискать место, где можно покурить, но был остановлен вожатым или санитаром, который на ломаном русском спросил, куда это я собрался. Я же ему как можно сложнее пытался донести, что ищу туалет, он понял и показал в направлении тенистой аллеи. Я зашагал в ту сторону, оглянулся и, убедившись, что за мной не следят, свернул к деревьям, за которыми меня не было видно. Наконец-то возможность покурить.

– Привет, – услышал я девичий голос,– дашь сигарету, – покажу пушистика.

Я протянул сигарету высокой блондинке на вид лет шестнадцати.

– Вильма, – она дала мне руку для знакомства.

– И.. Евгений,– протянул ей руку в ответ.

– Смотреть пушистика будешь или мамки боишься?

– Нет спасибо.

– Как хочешь.

– А с чего ты взяла, что я мамки боюсь? – спросил я.

– Она у тебя суровая. Это ведь мамка с тобой в очках была?

– Сестра.

– Ясно. Я наркоманка. А ты?

– Олигофрен.

– Не похож. Косишь?

Я напрягся.

– Почему так решила?

– Да я тут не первый раз. Не бойся, я не сдам, а эти уроды, не догадаются. Я про персонал.

– А ты Виктора Гросса знаешь?

– Кто же его не знает, этого извращенца! Он в прошлую смену меня отымел, как, впрочем, и большинство симпатичных девчонок, которые сюда попадают.

– В смысле отымел?

– В прямом! Завел меня и ещё двоих в свой домик, что стоит за клубом в самом лесу и наслаждался нами, он меня почти неделю мучил, сволочь пузатая.

– А чего вы в милицию не пошли?

Вильма рассмеялась.

– Нее… ты не косишь, ты, правда, дурачок. И что я скажу, что я, наркоманка, столь уважаемым человеком была изнасилована, кто мне поверит? Или больные девчонки что ли заявят, они же ненормальные, навыдумывали себе и всё. Так ещё потом накажут, будешь всё лето в спецдомике сидеть, как в тюрьме, и каждый час ночью тебя санитар проверять будет, тыча фонариком в лицо. Вся эта милиция-полиция – это не для нас, они защищает только подобных себе.

На следующий день после завтрака, который я не смог есть, ко мне подбежала Вильма и сказала:

– Пошли на море!

– Тут же забор, заметят ведь?

– Да брось ты, какой забор? Да и кому ты нужен тут, тебя если и начнут искать, то может день на третий.

Я согласился, и Вильма тайными тропами вывела меня за территорию пансионата, а там… Там было самое настоящее море! Вильма сбросила с себя всю одежду и бросилась в воду.

– Давай за мной!

Я снял рубашку и брюки.

– Плавки тоже снимай!

Я уже было начал стягивать плавки, как заметил на её лице смешную гримасу, которые делают дети, когда нашкодят. Она выскочила из воды, схватила одежду и побежала прятаться за деревья.

– И чего стоишь? Снимай! – услышал я за спиной низкий голос Вики.

Я растерялся и смешно замахал руками словно немой.

– Кто такая? Почему она в чём мать родила перед тобой прыгает как коза?

– Это Вильма. Она наркоманка. Она рассказала, где Гросс живёт, и что он девочек насилует, и любит их группами к себе водить,– тараторил я.

– Я так и предполагала, судя по его снам.

Она присела на траву, за которой начинался песок, и достала из сумки еду, которую принесла с собой.

– Где у вас медпункт?

– Сразу у входа перед столовой, – ответил я, жуя пирожок с маком и запивая его молоком.

– Сиди здесь, я сейчас.

Через некоторое время она вернулась.

– Наелся?

Я кивнул и растянулся на теплом песке. Вика села сверху на меня и начала целовать. Мои глаза были закрыты, поцелуи и ласки опускались всё ниже. Я почувствовал, как она взяла мой корешок … потянула … и …

Я закричал от боли. Вика в одной руке держала опасную бритву, а вторая была в крови. Я боялся не только посмотреть туда, но и потрогать, слезы покатились из глаз.

– Что ты плачешь, как девочка? Я же тебе его ещё не весь отрезала, а только крайнюю плоть, полмира через это проходят и нечего. Я приподнялся на локтях, посмотрел вниз и убедился, что мое окровавленное мужское достоинство было на месте, хотя и не в лучшем виде, там всё горело огнем. Вика бросила бритву на песок, достала из своей сумки перекись водорода и бинты, стала обрабатывать рану. Я же корчился от жжения и неприятных ощущений, и чтобы не ныл, она дала мне глотнуть коньяку. Коньяк почти не помог.

– Скажи спасибо, что весь не отрезала. Ты не переживай, быстро заживёт, но пока ты здесь, это тебе помешает бегать без трусов с сомнительными девицами. Теперь слушай.

Дальше она к лежащей на песке опасной бритве добавила ещё четыре.

– Спрячешь их у самого домика Гросса. Через три дня, в субботу он позовёт к себе девушек, должно быть их пять, когда они войдут, жди у окна. После того, как они подойдут к нему и встанут спиной, разложи эти бритвы на подоконнике.

Вике пора было уже уходить, помимо бритв, которые я спрятал в карманы шорт, она вручила мне сверток с провизией, и я поплелся обратно в лагерь. Из-за дискомфорта я двигался точно как придурок, обернувшись назад, я увидел довольно улыбающуюся Вику, которая смотрела мне вслед, она спародировала мою чудную походку и послала воздушный поцелуй. В домике было тихо. Шумных и буйных, слава богу, не было. Один из моих соседей предпочитал прятаться под кроватью, другой всё время рисовал молнии и кресты, а долговязый парнишка стоял у окна и постоянно шевелил губами, будто с кем-то разговаривает. «Дебилы», подумал я и лёг спать. Проснулся я от того, что кто-то залез ко мне под одеяло.

– Это я, – услышал я знакомый с акцентом голос Вильмы.

– А как ты сюда попала, они же на ключ нас запирают до утра?

– Тут же дураки все, включая персонал, потому ключи одинаковы от всех замков. Я тут одному минет сделала, он мне и отдал, а второй я у санитара стырила для тебя.

– Минеет? Это что? – спросил я.

–Ты не знаешь?– Вильма захихикала.– Сейчас я тебе покажу.

Она полезла под одеяло и шустро залезла рукой в мои трусы, я дёрнулся от боли.

– Блин, больно…

Вильма удивлённо посмотрела на меня.

– У меня там травма ещё не зажила.

– Дай посмотреть.

Мне было ужасно неудобно, но разрешения Вильма и не ждала, она откинула одеяло, аккуратно стянула с меня трусы и при свете луны что-то там попыталась разглядеть.

– Тебе что, его укоротили?– спросила она.

– Нет, случайно вышло.

– Бедненький,– Как заживет, я тебе покажу, что такое минет.

В принципе, я и сам уже догадался. Вильма не очень переживала, что ничего не произошло, она лежала и рассказывала мне о том, как от неё отказались родители и что она живёт с бабушкой. Потом она прижалась ко мне и уснула. Я же ещё долго думал о том, как Вика может всё заранее предвидеть, и через какое-то время тоже уснул. Снилась мне Вика, которая стояла и смотрела на меня, а я снова и снова оправдывался в своем очередном проступке.

Последующие три дня были такие бесконечно длинные и скучные. Один раз мы с Вильмой сбегали на море, я сидел на берегу, а она плескалась, брызгалась и ныряла. Вика больше не навещала, сигареты заканчивались, и мне порядком тут всё надоело. Когда наступил назначенный час, я все сделал, как было велено, и ждал, спрятавшись за деревьями, напротив домика Гросса. Вскоре появился и он сам в компании из пяти девочек, у которых был весьма подавленный вид, и посему было ясно, что они совсем не хотят идти с ним. Я осторожно подкрался к окну, оно было зашторено, но открыто, поэтому я хорошо слышал всё происходящее внутри. Гросс рассказывал девушкам, что это самая настоящая психологическая помощь, это лучше пройти с ним, профессионалом, и он настолько великодушен, что только ради них проводит эту сложную терапию. Затем он велел им раздеться и выстроиться возле окна. Я уже разложил бритвы и стал ждать. Сквозь неплотно сомкнутые шторы мне было видно, как девочки стояли и мялись, как вдруг вытянулись, словно по струнке, и все синхронно повернулись, резко сдернули штору, а в правые руки взяли принесенные мною бритвы. Я видел, как все пятеро повернувшись к Гроссу пошли к нему, двигаясь словно одинаковые куклы, исполняющие синхронные балетные па. Гросс вначале не понял, что ситуация вышла из-под контроля, и ему грозит опасность. Он удивленно крикнул на них, чтобы они остановились, но девушки, приближаясь, продолжали исполнять свой жуткий танец. В какой-то миг они остановились и застыли. Я почувствовал Викины руки на плечах и услышал её голос: «Дверь». Команда была воспринята мгновенно, я метнулся к двери, забежав по ступенькам, я с неведомой мне до этого силой втолкнул выбегающего из домика Гросса назад.

– Уйди, дурак! – крикнул он мне.

Но посмотрев в мои глаза, он понял, что я не больной, и не его пациент.

– Помнишь маленькую девочку и её родителей, которых ты много лет назад убил и сжег в их собственной машине? – сжимая до боли кулаки, спросил я его.

Гросс попятился от меня и прохрипел:

– Нет… нет…

Девочки окружили его и в жутком ритме, одновременно размахивая руками, начали кромсать его бритвами, комната в мгновение стала красной от крови. Я и представить не мог раньше, что смогу совершенно спокойно смотреть, как умирает то, что называло себя человеком. Не было ни жалости к нему, ни сострадания. Просто девочки делают уборку, очищая это мир от мусора. Но мне пора было уходить. Я покинул кровавое представление и поспешил вернуться в свой домик, чтобы забрать кое-какие вещи. На моей постели спала Вильма, свернувшись в милый калачик. Я поцеловал её в щеку и положил рядом свой плеер, мне жалко было с ней расставаться, к тому же я знал, что это навсегда. Я покинул территорию той тропой, что показала мне Вильма, и, не привлекая к себе внимания, вышел из поселка, вблизи которого находился пансионат. Остановился мотоциклист, попросил сигарету и, разговорившись, он предложил подвезти меня. Я назвал ему адрес, и через десять минут был уже на месте. Вика лежала на кровати бледная, сливаясь с белыми простынями. Видно, что сил у неё совсем не осталось, управлять сразу несколькими людьми, наверное, было на грани её возможностей. Я прилег рядом и приготовился к процедуре. Не было обычной стадии удовольствия, боль пришла сразу. Что-то хрустнуло в районе затылка, и я увидел, как Вика из последних сил прокусывает мою кожу, чтобы насытиться спасающей её силой. В этот момент мне хотелось как можно больше отдать себя. Я чувствовал, будто мир приносит меня ей в жертву за все те страдания, что выпали на её долю. Послышался громкий гул, который раздавался из-под земли, он заставлял всё вибрировать. Потом я стал распадаться на части, а эти части – на ещё более мелкие частицы, и так до самых атомов, я ощутил себя облаком из этих атомов. Прямо надо мной загорелся яркий свет, я потянулся к нему и взлетел. Но тут же ощутил, что кто-то схватил меня за ногу и резко потянул вниз.

– Куда ты, мой гадёныш?

Я проснулся, когда Вика, напивая «шизгару», в одной пионерской рубашке накрывала на стол.

– Очнулся, мой жертвенный агнец? – спросила она.

Я не совсем понял, что она имела в виду, меня больше мучила жажда.

– Пить.

Вика протянула мне настоящую глиняную крынку, доверху наполненную прохладным молоком. Я выпил почти всю, стало лечге. Я даже хотел удалецки вскочить с кровати, но при попытке воплотить это в жизнь, у меня мгновенно помутнело в глазах, и я смешно упал назад, словно черепаха. Вика помогла мне встать и добраться до стола.

– Тебе бы пора уже запомнить, что для восстановления требуется время, хорошая еда, да и зарядка в люциде не помешает, – сказала она.

Мне положили в тарелку несколько кусков вареного мяса и тушеные овощи, обильно посыпанные зеленью.

На следующий день Вика сожгла все наши фальшивые документы и дурацкую одежду в печке, меня же не смотря на все Викины старания все же потряхивало от пережитого мною соучастия в этом жутком танце смерти. Мне всюду мерещились девочки с бритвами и кровь, иногда мне казалось, что вот-вот нагрянет милиция, и я без конца выглядывал на улицу. Видя мою паранойю, Вика решила меня развлечь прогулками по городу и разными вкусностями. Вначале я не замечал особого эффекта от прогулки, пока не увидел Ратушу, и мой мозг переключился на восприятие архитектуры старого города. Меня поразил его контраст со всеми городами советского союза, в которых я бывал раньше. Было чувство, что я нахожусь за границей. Я с большим интересом разглядывал архитектуру и прохожих, сидя при это с Викой в кафе, будто сохранившегося еще со времен средневековья, и попивая кофе с вкуснейшими пирожными. Новые впечатления оттеснили на задний план страшные картинки казни Гросса, но, рассказанная Викой история на берегу озера, казалось, обрела нужное место в моей голове, и теперь я, волей не волей, строил планы мести в отношении Дуракова. Вернувшись после прогулки, мы пошли в баню, и уставшие завалились спать, несмотря на усталость, я хотел Вику, но у меня ещё не зажило.

– Зато в люциде ярче будет, – утешала Вика, поворачиваясь ко мне, – я хотела отложить его до приезда в Москву, но раз такое дело, думаю, можно и сегодня.

Дождавшись, когда сядет солнце, мы отправились в мир люцида, чтобы вновь сжечь себя в огне любви. Вика достала шприц и ввела мне в вену фиолетовую жидкость, после легла рядом, взяв меня за руку. Ничего не происходило, мне захотелось пить, я встал, чтобы взять в холодильнике лимонад, Вика вроде как уснула. Стоило мне приблизиться к холодильнику, он вдруг вывернулся наизнанку, и всё, что было внутри, оказалось наружи. «Может, так и надо?» – мелькнула и сразу пропала в моей голове мысль. Я протянул руку к бутылке лимонада, открыл её и сделал большой глоток. У него оказался незнакомый мне раньше вкус, в мозгу вспыхнула и погасла странная мысль, – вкус как у времени.

– Какой у времени может быть вкус? – вслух спросил я.

– Как у вечно убегающей мысли, – услышал я Викин голос.

Она стояла на кровати в красном платье и танцевала, тут же я уловил музыку, которая начала заполнять все пространство.

– Что стоишь? Иди ко мне, возьми меня!

Вика смотрела на меня, её вертикальные зрачки расширились, она облизнула губы раздвоенным языком и щелкнула зубами. Я хотел сказать, что она меня пугает.

– Меее… меее… – услышал я свой голос.

– Да ты ж мой ягненочек, иди к мамочке.

Она присела и протянула ко мне свои руки. А меня всего трясло от страха, но бежать нельзя, ведь она моя мама. Я стоял и дрожал, смотрел, как огромное глазастое чудовище берет меня острыми когтями. Тук-тук-тук! Бьётся моё сердце. Я слышу его, но оно не в моём теле. Я вроде бы человек, но совсем голый и с дырой в груди стою у края воды. Я поворачиваюсь, на бревне сидит маленькая девочка и окровавленными руками держит моё сокращающееся сердце.

– Отдай! Это моё сердце!

– Нет. Ты сам мне его подарил, и теперь оно моё,– ответила девочка, прижимая его к своей груди.

– Но я ведь умру без него.

– Умирай, мне-то что,– ответила девочка, в которой я начал узнавать Вику. – Если я тебе его отдам, тогда умру я.

Она пристально посмотрела на меня, а потом как закричит:

– Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы я умерла?!

Это крик, словно звук разбитых зеркал и порванных струн, был настолько оглушающим, что, я заткнул уши, но он проник в мою черепную коробку и распирал её изнутри. Застывший звук, словно лёд, заполнил все вокруг.

– Нет, не хочу! Бери его! Только живи! – пытался я перекричать её крик.

Это подействовало.

– Ладно, я верну его, но только вместе со мной.

Она подошла ко мне и начала залезать в дыру моей груди. Я ей помогал и почему-то даже не удивился тому, как она туда поместилась.

Я проснулся на вершине горы. Вика стояла на краю совершено обнаженная, она повернулась ко мне и, улыбаясь, позвала к себе. Когда приблизился, увидел далеко внизу облака, а под ними крошечные реки, леса и пустыни.

– Как ты думаешь, успеем?

Я не успел ответить, как она взяла меня за руку и бросилась вниз. Падение с высоты, всегда было моим самым большим страхом. Я будто сжался весь в маленький комок. Вика обняла меня, я почувствовал неистовый жар её тела и своё пробуждающееся желание. Я забыл о страхе и о падении, я желал только слиться телами со своей любимой. Она обхватила меня ногами, и я вошёл в её горячее лоно. Жар усилился, а с ним и всепоглощающая страсть. Огонь в наших сердцах вспыхнул ярко желтыми языками, и эти языки потянулись друг к другу, извиваясь и танцуя, они будто боялись соприкоснуться. Но вот языки слились, и пламя завертелось в желтое кольцо. И нет ни гор, ни облаков, есть только бесконечный свет. Нет больше меня, и Вики нет, есть только мы!

Глава 9

В Москву мы вернулись рано утром. Тётя Ева по-прежнему была на даче. Вика наполнила ванну, и мы, как в каком-то фильме, с бокалами красного вина залезли в неё. Три дня мы вообще никуда не выходили, благо холодильник был забит провизией. Время пролетало в любовных играх и в нашем любимом занятии, которое Вика называла «слушать тишину». Мы ложились валетом, настраивали дыхание в одном ритме и вслушивались в разрывы между звуками. Самое трудное было уловить эти разрывы, но, когда поймаешь этот мизерный кусочек тишины и начинаешь в него вслушиваться, то тишина разрастается, поглощает все звуки и шумы, и наступает блаженство, а в этой тишине – Мы. Еще мы слушали музыку и танцевали, придумывали себе немыслимые наряды и носились по комнатам. А ещё достали коробку с Викиными куклами, которые действительно, все были без голов, и вдарились в детство, построили под столом целый мир из всего, что попалось под руку для этих безголовых кукол. Из стеклянных банок построили башни, из книг – дома, а из ваты- облака, солнцем же была настольная лампа. А вечерами мы седели на балконе и мечтали о путешествиях, и о том, как хорошо было бы попасть на необитаемый остров и там остаться навсегда. У нас ещё было неделя в запасе. Преподавательский отпуск у Вики был короче моих каникул, к тому же ей еще нужно было посетить своих врачей. В тот день я открыл глаза, потому что Вика щекотала мое лицо перышком.

– Как ты смешно морщишь нос, как ежик!

– Это жестоко. Будить человека, да таким ужасным способом.

Она засунула мне перо в нос и, рассмеялась, довольная своей проделкой, вскочила и убежала в другую комнату, дразня меня оттуда и обзывая маленькой овечкой. Я втянулся в её игру и решил поймать проказницу, вскочил с постели и побежал её ловить. Какое-то время мы кружили вокруг стола, но стоило Вике чуть замешкаться, как я её схватил и повалил на кровать и хотел повернуть к себе, чтобы поцеловать её в губы, так как возбудился от этой игры. Но она ловко поймала меня за то, что всегда хотела отрезать и, прогнув спину, практически сама ввела его в себя. После мы сходили в душ, позавтракали, выкурили по сигарете, и Вика отправилась врачу. Я завалился снова спать до обеда, проснувшись в отличном настроении, сходил в магазин за продуктами и принялся за приготовление ужина. Еда уже успела остыть, на улице темнело, а Вики всё не было. Я вышел на балкон, с него была видна улица, которая вела прямо к метро. Саму станцию метрополитена скрывали высокие деревья густого сквера. Я стоял и курил, слушая, как внизу гремели трамваи и шумели машины, несмотря на позднее время, по улице ходили люди, где-то молодежь пела под гитару. Резкий звук, похожий на хлопок, заставил меня вздрогнуть, за ним раздались ещё три, потом женский крик и непонятный шум. Я видел, кто-то выбежал из сквера в сторону телефонного автомата. Я вглядывался в сгущающиеся сумерки. Вики всё не было. Через некоторое время послышалась милицейская сирена. Я начал заметно нервничать и решил пойти в сторону метро, в надежде встретить Вику. У метро я простоял целый час и выкурил за это время, наверное, почти пачку. Потом решил, что она могла вернуться другим путём, и возможно, уже ждёт меня дома. Но дома Вики не оказалось. Сердце колотилось, мысли бешено крутились в голове, а ноги понесли меня в сквер. В этот час отдыхающих там уже практически не было. Стояла милицейская машина, рядом с ней два милиционера, один из которых был в штатском, и что-то замерял на земле. Ко мне подошли два алкаша, один из них спросил закурить.

– Что здесь случилось? – спросил я, извлекая последнюю сигарету из пачки.

– Да девчонку застрелили,– еле связывая слова, ответил один из них.

– Какую девчонку?

– Да кто ж его знает, какую? Вон у этих спроси, – кивнул он в сторону милиционеров, – её саму-то уже увезли, а тот вон, в костюме, её очки вон там, аж у фонтана нашел.

Я его уже дальше не слушал, подбежав к милиционеру, начал требовать показать очки. Он направился к машине и вернулся с полиэтиленовым мешком, из которого аккуратно платком достал очки. Викины очки. В один миг ноги стали ватными, в голове разом мутнело, и привкус серы во рту. Всё в одну секунду потеряло смыл.

–…вставай, вставай, – поднимая меня под руки и волоча на скамейку, бормотал тот, что в штатском.

Второй, что в форме побежал за нашатырём.

– Знакомая твоя?

– Невеста…

– Соболезную. Опознать сможешь?

– Да,– сказало моё тело.

Я же не был там, я смотрел сверху, пытаясь найти Вику. Тело село в машину, поехало. В кабинете тот, что в штатском что-то всё писал и писал. Потом опять машина. Ужасное мрачное здание, коридор весь обложенный плиткой, железный стол и мертвая Вика с дырками в груди… Холодно… одиноко…и невероятно бессмысленно. Я вроде был уже в теле, но оно было словно ненастоящем, будто из пластмассы, из той, что делают кукол, словно пустое внутри. И в голове было так же пусто. Я двигался и говорил, но это было на автоматическом уровне, в котором не было моего участия. Уже утром следователь помог мне добраться до дома. Тело понимало, что надо что-то делать и надо найти тётю Еву. Я понятия не имел, где находится дача, куда она поехала, и пошёл по соседям. Наконец, одна из соседок сказала адрес дачи и объяснила, как до неё добраться. Я направился по указанному адресу, просто шёл, ехал, передвигался, не понимая людскую речь и не слыша ничего, всё происходило, как в немом кино. А вместо музыки в голове звучало лишь одно – Вики больше нет. Я открыл калитку, тётя Ева с ведрами спускалась с крыльца. Я остановился. Она, увидев меня, сначала сделала удивленный вид, а потом ведра выпали из её рук, она сказала лишь:

– Викулька…

И опустилась на крыльцо.

Ближе к обеду привезли Вику, мы с тётей её сами омыли и одели в любимое ею вишнёвое платье. На белоснежном атласе, коим был обит гроб, внутри которого Вика в своем платье казалось сказочной принцессой, и стоит только её поцеловать, и она тут же очнётся. Чувств не было, я думал, что буду рыдать, кричать и крушить всё подряд, но я был сверхспокоен. Моя эмоциональная часть рассудка заледенела и больше не могла выражать абсолютно нечего. Я просто делал то, что надо было делать: мыл тело Вики, одевал её и укладывал в гроб. Тётя Ева, словно наставник, лишь давала те или иные указания, периодически она уходила и плакала, я не ходил за ней. Я решил, что хоть кто-то должен выражать эмоции, иначе это будет совсем обыденным. Всю ночь просидел у гроба в надежде, что Вика даст знак из люцида, но так и не дождался, и чувства полной пустоты и бессмыслицы, казалось, навсегда забетонировали моё сердце. Неужели все это были лишь галлюцинации, и нет никакого люцида, эфирных тел и огненного кольца?! Как жестоко всё вышло! Я говорил ей, что отдам за неё свою жизнь, и вот – сижу у её гроба. На похоронах я молчал, а когда начали опускать гроб, тётя Ева крепко схватила меня за локоть и не отпускала до тех пор, пока не появился холмик. Это она сделала правильно, так как я хотел броситься в эту яму, желая, чтобы меня закидали тяжелой мокрой землёй и, наверное, я бы так и сделал, если не она. Сверху поставили надгробие в виде высокой пирамидки из железа с фотографией, годами жизни и надписью: Кресталинская Виктория Игоревна.Тётя Ева почувствовала, что со мной что-то не ладное сразу, как только увидела меня на даче, но сначала на первом месте была организация похорон, и было не до моего состояния, а затем она решила, что нужно время, – то естественные переживания утраты. Но, наблюдая за мои состоянием, она пришла к выводу, что без квалифицированной помощи специалиста не обойтись. Домой был приглашен её знакомый доктор, которым оказался известный Дмитрий Сальнов. Видно было, что тётя Ева на него в обиде, хотя сам доктор чувствовал себя в квартире весьма комфортно и даже по-свойски. Он вошёл в комнату, где я сидел в кресле, в котором проводил все последние дни и ночи, безуспешно пытаясь попасть в люцид. Сальнов посмотрел мои зрачки, пощупал пульс.

– Мне думается, что он вообще не спит, ест только то, что я ему буквально впихиваю в рот, много курит, а от алкоголя отказывается, – сказала тётя Ева, стоя в дверях и скрестив на груди руки.

– Ясно. Меланхолия,– тут же поставил он диагноз.

Дмитрий начал что-то писать на рецептурных бланках, затем отдал их тёте Еве. Она вздохнула, взяла рецепты и пошла в аптеку. Как только за ней захлопнулась дверь, Сальнов стал читать нотацию о том, что предупреждал, что он хотел нас спасти, и, если бы не мое упрямство, то Вика осталась бы жива, а я здоров. Потом, как бы невзначай спросил:

– А ты видел, у Тори такую толстую зелёную тетрадь?

– Нет.

Я солгал. Я однажды видел, как Вика прятала её в своей комнате под кроватью. Сальнов задумался.

– Ты говорил, что можешь входит в люцид, если это так, я смогу тебе помочь.

– Раньше мог, когда Вика была жива. Теперь не могу, она колола мне специальный препарат.

И это была тоже ложь с моей стороны. Я чувствовал всем своим нутром, что ему нельзя говорить о моих возможностях.

– Ясно,– печально заключил Сальнов.

Входная дверь щелкнула замком, – это вернулась из аптеки тётя Ева.

– Скажи честно, Тори любила тебя? – спросил Дмитрий.

Я поднял глаза, посмотрел на него, его вопрос показался мне настолько глупым и не к месту, что я рассмеялся. А затем всё же сказал, глядя в его приторно заискивающие глаза:

– Да. Она даже была моей матерью в люциде, чтобы доказать мне свою любовь.

Дмитрий испуганно соскочил со стула, потом ещё раз осмотрел мои зрачки.

– Что же она сделала с тобой? – сказал он, больше для себя, чем спрашивая меня.

Вошла тётя Ева со стаканом воды и пилюлями, тут же заставила принять меня лекарства. Затем они с Дмитрием ушли на кухню, я решил подслушать их разговор и незаметно перебрался в комнату тёти.

– … Я думала, что всё будет хорошо, когда сказала тебе, что она едет в Таллин, а вышло совсем не так, как ты мне тут клялся. Теперь её нет, так жестоко так подло убить бедную девочку.

– Видит Бог, что я не смог найти и следа пребывания их в этом городе, хотя уверен, что они там были. Мне очень жаль… Я думаю, это случайное совпадение, какой-то идиот, или в белой горячке алкаш с пистолетом, а она с её характером попыталась его задержать или обезвредить…

– Что с мальчишкой? – резко перебила его тётя Ева.

– Ничего хорошего. Тори сделала себя центром его сознания, нет Тори, и нет центра.

– Ради всего святого, Дмитрий, прекратите это ваше дурацкое «Тори»! – крикнула тётя.

Сальнов помолчал, видимо смутившись резкости со стороны тёти Евы, и добавил:

– Он обречён на сумасшествие или суицид. Теперь, если хочешь, можешь молиться за него, может, Бог услышит. Или, давай, я его в клинику заберу под свою опеку…

– Дмитрий, вам пора,– вновь резко и даже грубо оборвала его тётя Ева, дав понять, чтобы он ушёл.

Я так же тихо вернулся в Викину комнату, опять забрался с ногами в кресло и действительно задумался о суициде, – а что это был прекрасный выход. Но только не здесь. Я хочу умереть там, где мы с Викой жили, где я познал её, в нашей постели. Мне удалось взять себя в руки и, через месяц, сказав тёте Еве, что мне нужно возвращаться к учёбе, я отправился назад в свой город, в дом, за который вика заплатила на три года вперёд. Тётя Ева меня проводила и посадила в поезд.

Уже когда попрощались, она вдруг добавила:

– Чует моё сердце, что ты еще вернёшься.

Дверь оказалась не заперта, я понял, что тут были незваные гости, осторожно переступил порог дома и огляделся. В комнате явно что-то искали, но в целом всё было на месте, а вот в личную комнату Вики дверь была вырвана вместе с петлями. Я зашёл туда, со стен было всё снято, кровать перевёрнута, тумбочка поломана, поставив кровать, я положил на неё матрац. Невыразимая тоска разрывала меня, хотелось только одного – быстрей умереть прямо на этой кровати и прекратить свои мучения. Я высыпал на ладонь горстку белых таблеток и заворожено смотрел на них как на спасительный эликсир. Слезы катились по щекам, я желал воссоединиться с Викой любой ценой и как можно быстрее. Если там есть тот свет, я обязательно её отыщу, а если там ничего нет, то прекратятся мои страдания. Я сходил на кухню, налил стакан воды, проглотил все таблетки и лег в ожидании смерти. Сгущалась необыкновенная тишина, глаза были закрыты, я ощущал, как меня обволакивало расслабление, казалось, что меня укачивает спокойное тёплое море. Вдруг в ушах раздался гул, который я слышал и раньше, я открыл глаза. Рядом на краешке кровати сидела, опустив голову, она.

– Вика!

Я вскочил с кровати и присел на корточки перед ней.

– Вика, Вика, посмотри на меня.

Она с большим трудом подняла голову. Её кожа была настолько бледной, что казалась почти прозрачной, измученный вид и темные круги под глазами, делали её похожей на призрака.

– Я умерла, – еле шевеля губами, сказала она.

– Нет. Вот же ты, а вот я.

– Мы в люциде, и я лишь эфирный призрак.

Я посмотрел на своё тело, которое лежало на кровати, и комната такая, как была раньше, ничего не разбросано, всё на месте.

– Не важно, я тоже останусь здесь. С тобой.

– Я распадаюсь, у меня нет тела, чтобы питать эфирного двойника,-

она в изнеможении опустила голову.

– Возьми мою, как раньше!

– Это уже не поможет, я не могу её взять. Я хочу, чтобы ты жил.

– У нас ведь кольцо…мы должны быть вечно вместе.

– Огонь кольца едва стал желтым и красным ему уже не стать. Прости меня за все, но знай, что я полюбила тебя по-настоящему.

– Я хочу умереть, чтобы быть с тобой.

– Какой в этом смысл? Я жила лишь, чтобы отомстить, я не думала, что полюблю тебя, ведь это не входило в мои планы. И тебя сгубила, и задуманное так и не завершила до конца.

– Возьми мою оставшуюся силу, и пусть я умру, но ты сможешь закончить начатое. Мы уйдем вместе, сохранив огненное кольцо!

– Кольцо не стало красным, чтоб быть вечным. Твоя смерть будет напрасна. Я всё одно не смогу завершить ничего, не имея тела. Живи, у тебя ещё все впереди, ты встретишь новую любовь …

Я взял её тонкие невесомые руки и заглянул в глаза.

– Но ты же можешь быть в моем теле, два эфирных тела в одном. Помнишь, ты же мне рассказывала про людей, у которых так бывает, когда много личностей, а тело одно. Мы сможем пользоваться одним телом.

В глазах Вики я уловил искру. Моё тело спало, а мы сидели на кровати, держась за руки.

– Ты знаешь, кто убил тебя?

– Знаю, это был Дураков.

Волна ярости прокатилась внутри меня фиолетовой волной, я чувствовал, что спина моя горит от злости, а из кончиков пальцев сквозь кожу лезут белые острые когти, больше напоминающие шипы.

– Почему ты не пришла ко мне? Я всё это время ждал!

– Вначале твоё тело от переживаний заблокировало доступ к люциду, и как бы я не стучала, ты не слышал и не видел меня. А потом у меня уже не было сил, и потому меня автоматически закинуло в безопасное и привычное для моего двойника место, – в эту комнату. Я наблюдала, как он искал все улики, которые могли бы указывать на него. Но меня интересует вопрос: как он узнал? Вот для меня загадка.

– Я убью его! Пусть меня потом расстреляют, или я сам покончу с собой!

– Зачем эти жертвы? Тем более, если ты решил поделиться своим телом.

– Когда ты будешь со мной в моём теле, и мы всегда будем вместе, наше кольцо сохранится, и сможем мы его сделать красным?

– Да. Но мы не сможем с тобой видеться вот так, как сейчас. И ещё один момент, – мне периодически, пока наше сознание не станет одним, надо будет брать в свои руки управление твоим телом, чтобы моё эфирное тело восполнило земные флюиды.

– Ну, побуду шизофреником, мне не привыкать.

Она слабо улыбнулась, глядя на меня.

– Но, когда я буду управлять твоим телом, ты не будешь помнить этого, ты будешь в снах, также и наоборот. Как только огонь кольца станет красным как рубин ты исчезнешь, как личностью, исчезну и я, наша память смешается. Ты станешь мной, я – тобой, и, в итоге, мы станем кем-то другим, и этот кто-то другой обретет свободу и вечное существование в люциде.

– Я согласен. Что нужно сделать, чтоб ты могла войти в моё тело?

– Для начала давай прощаться, у меня мало времени, теперь видеть друг друга мы сможем только в наших снах.

Мне было нестерпимо горько от того, что я её уже никогда не увижу. Но мысль, что она будет со мной вечно, наполняло меня чувством радости. Затем Вика засунула руку мне в грудь и вытащила оттуда что-то похожее на шнур или верёвку серебристого цвета, затем другой рукой она вытянула подобный розовый шнур из своей груди, и связала их сложным узлом больше похожий на бант. И тут зашатались стены, всё затряслось, как во время землетрясения, мы крепко обнялись, и раздался взрыв. Мы стоим в центре пустыни, где нет ничего, кроме песка и серых камней, и со всех сторон нас надвигается клубящаяся тьма. Мы со всей силы прижались друг к другу, и резкая вспышка света …

Я вскочил с постели, вернее даже не вскочил, было чувство, что кровать меня подкинула вверх. Меня мутило. Я не мог понять, что это было. Где Вика? Я подошел к зеркалу, пытаясь увидеть её в себе, но там отражался только я. Наверное, от таблеток вместо смерти, вышла галлюцинация. Надо другие попробовать. Резкий позыв к рвоте заставил меня побежать во двор, когда, скудное содержимое желудка полило палисадник, я ощутил резкое чувство голода, впервые за долгое время я захотел есть. Холодильник, конечно, был пуст, а в кармане осталась только мелочь. Тут я вспомнил про Викин тайник, вернулся в её комнату, поднял две доски под кроватью, и вот оно! Про себя я подумал, что обыскивали дом лохи, чему был несказанно рад. Здесь были деньги, та самая зелёная тетрадь, которой интересовался Сальнов, и железная коробка. Я взял часть денег, закрыл тайник и отправился на улицу. По всей видимости, с моей внешностью что-то было не так, потому что люди странно смотрели на меня, а некоторые явно побаивались. Я решил зайти в общагу к Серёге и застал его валяющимся на кровати с книгой по криминалистике. Он обрадовался моему приходу, но вёл себя сдержанно, так как знал, что случилось с Викой, и не хотел тревожить мою рану.

– Вид, конечно, у тебя… как бы помягче выразиться…

– А что не так? Заметил, что на меня все пялятся и шарахаются.

– Да ты как из камеры пыток сбежал, кожа да кости и под глазами синяки, да и поседел, вон сколько волос седых, – сказал Серега.

Я посмотрел на свое отражение в небольшом зеркале на стене, и на секунду мне показалось, что на моем лице появился шрам подобный тому, что был у Вики. Я провел по нему рукой, и шрам исчез.

– Я, кстати, по поводу худобы. Не хочешь мне составить компанию, сходить в пельменную?

– Спрашиваешь? Что-что, а пожрать я за всегда первый!

Он накинул куртку, и мы отправились в центр, где и находилась самая популярная в нашем городе пельменная.

Мы набрали пельменей, по салату из квашеной капусты, томатный сок, а так же два стакана чаю, который сразу вылили и наполнили водкой, которую купили по дороге. Я молча ел, а Серега включил свою старую пластинку про свои расследования.

– Помнишь, я говорил тебе про деда, который в ДОСААФе в то время работал?

– Угу.

– Ну, так он ничего не помнит.

Я посмотрел на Серёгу, который в этот момент увлеченно обмазывал пельмень сметаной, потом довольный результатом наколол его на вилку, и я просто не знал как, выразить свою эмоцию, ещё некоторое время назад я бы рассмеялся, а тут просто не было слов.

– Очень важная деталь, наверное, благодаря ей, ты нашел истинного убийцу.

– Нет. Не нашёл. Зато я нашел любовь и истинного соратника.

– В лице деда? – подколол я Серёгу.

– Дурак! В лице его внучки, которая недавно окончила юридический институт и теперь работает следователем.

– И?

– Её зовут Алёна, она очень красивая и умная…

– Так что вы выясняли?

– А… мы выяснили, что поскольку убийства системны и имеют очень много постановочных моментов и четко подобранных обстоятельств, то убийца явно знаком с психологией и владеет гипнозом, возможно, в результате непризнанности, в нем проявилась маниакальная патология. Короче, мы думаем, что убийца – психиатр, ну, может быть, психолог.

Я смотрел на Серегу и не мог узнать, он ли вообще это говорит. Видно общение с новой девушкой, оказало на него столь сильное влияние. Он ещё долго мне рассказывал про свою Алёну, я делал вид, что внимательно слушаю, но на самом деле, думал совершенно о другом. Если мы не можем видеться с Викой, то она, когда воспользуется моим телом, может прочитать письмо или записку, которую я ей напишу и оставлю на видном месте. Но когда она им воспользуется? Я вернулся домой, взял тетрадный листок и написал Вике послание о том, как сильно скучаю по ней, как провел день, про чудачества Серёги и лег спать. Проснувшись через пару часов, я посмотрел на листок со своей писаниной. Он лежал на том же месте, где я его оставил. Я расстроился, настроение вновь пропало, в районе солнечного сплетения появилось неприятное ощущение покалывания, и, свернувшись клубком, я лег спать. Меня разбудил стук в дверь, я лениво встал, бросил взгляд на часы, было уже около десяти утра, открыл дверь. На пороге стоял Серёга.

– Ты чего в такую рань?

– Как чего? Ты же сам вчера просил узнать, где и в каком кабинете Дураков сидит. Сказал срочно. Я вчера у Алены всё и узнал.

– Ладно, заходи.

Я пошел ставить чайник, пытаясь вспомнить, когда я его об этом просил, хоть убей, не мог и решил уточнить:

– А когда я тебя об этом просил, напомни мне?

– Ну, ты даешь! Вчера в парке, когда с Иркой гулял.

Я гулял с Иркой? Может, я сплю. Я себя ущипнул, было больно.

– А пельмени мы когда ели?

– Да то вообще позавчера, – он рассмеялся.

– Бред какой-то. Сейчас пепельницу принесу.

Я пошел в комнату, чтобы взять сигареты и пепельницу, и тут заметил, что листок, на котором я писал послание Вике, не только лежит по-другому, но и там что-то ещё и дописано. Трясущимися руками я взял в руки тетрадный лист, почерк был Викин. Она писала о том, что любит меня, что вчера гуляла и встретила Ирку. Дала указания: надо узнать, какие у Дуракова с Сальновым дела совместные были. Самое приятное было в конце: «И, главное, возвращайся к учебе, а то получишь у меня! Целую Вика, с которой у тебя одно сердце на двоих». Моё настроение улучшилось, жить вновь захотелось, эйфория переполняла меня, жаль, что я не мог рассказать об этом Серёге.

Глава 10

Жизнь вроде начала налаживаться и приобрела смысл, хотя я ограничил круг общения до Ирки и Серёги, и окончательно разорвал и без того вялые отношения с родственниками. Я ходил на учебу, после неё следил за Дураковым и описывал свои наблюдения в специальную тетрадь для переписки с Викой. Иногда я отсутствовал и не помнил некоторые дни, в это время моим телом владела Вика, которая тоже писала отчеты в тетради. У меня стали появляться некоторые Викины привычки, а во снах я часто видел незнакомые мне места Москвы и незнакомых людей. Часто снился кошмар, горящая машина. А иногда я садился перед зеркалом и, казалось, что я вижу Вику. В эти минуты в моём солнечном сплетении появлялось чувство огненного шарика, но когда оно уходило, меня наполняла глубокая тоска и одиночество, и лишь только желание мести за смерть Вики заставляло меня жить в этом бренном мире, где больше ничего ценного для меня не осталось. Однажды, околачиваясь возле отдела милиции, когда я выслеживал Дуракова, заметил знакомую фигуру, которая быстро прошмыгнула внутрь здания. Я узнал Сальнова, тут же на автомате я быстро последовал за ним, стараясь, чтобы он меня не заметил. Как учила меня Вика, я открыл специально приготовленную папку с бумагами, и, делая вид, что срочно их кому-то несу, миновал все посты и поднялся за ним на второй этаж. Я был уверен, что Сальнов направлялся в кабинет Дуракова. Секретарша его узнала и без каких-либо вопросов сразу же впустила к нему. Я остановился в коридоре, делая вид, что читаю бумаги. Тут на мою удачу секретаршу окликнула девушка в милицейской форме:

– Оксан, пошли быстрей, там спекулянтку с чулками привели, надо шевелиться, а то ничего не достанется!

И они поспешили куда-то на первый этаж. Я тут же воспользовался моментом и вошел в приёмную, подойдя вплотную к двери кабинета Дуракова. Я узнал голос Сальнова:

-… я думал вы по-другому решите этот вопрос, она нужна было мне живой. Теперь всё пропало, что мне сказать им они ведь меня не пощадят?

– Мне совершенно всё равно, что с тобой будет, – послышался самодовольный голос Дуракова, – Ты сказал, что решишь всё в Таллине, куда якобы она поехала. Я тебе в помощь всю тамошнюю милицию организовал, так её там просто не было. Тогда мне пришлось уладить вопрос по-своему. Да, кардинально, да, жёстко, но когда речь идет о моей жизни, я не намерен тянуть резину.

– Но ведь я с вами договорился, что… вы даже понятия не имеете, на что они способны!

– Что вы тут делаете? – слышал я голос секретарши.

– Я ищу товарища Дуракова,– ответил я, стараясь не показывать своей растерянности.

– Вы по какому вопросу к нему?

– Я из молодежной газеты, хочу…

– Сергей Семёнович сейчас занят, освободится после обеда.

– Хорошо, я зайду после обеда, – сказал я секретарше, которая разглядывала новые чулки, и быстро удалился, чтоб меня не заметил Сальнов.

На столе лежала записка от Вики, а голова нещадно болела. Она, наверное, вчера пила… Точно, вон пустая бутылка из-под шампанского. Хорошо ей, она пьёт, а я с похмелья болею. В записке было много тёплых слов и распоряжение: «…в железной коробке есть фотографии и всякие штучки, что я на память брала у своих убийц. Придумай, как её в московской квартире Сальнова спрятать так, чтобы её нашли все кроме него». Я открыл Викин тайник, и сперва я отсчитал нужное мне количество денег для поездки в Москву. Затем достал зелёную тетрадь, пролистав её, я нашел там записи формул, и хотя понятия не имел, как их читать, но откуда-то знал для чего они. Также там было много зарисовок тела человека, как в учебниках биологии, с обозначением определённых точек, и опять же я знал, что это точки входа в тела людей и точки, которые могут навредить физическому телу, если на них воздействовать в люциде эфирным двойником. Наконец очередь дошла и до железной коробки, внутри которой фотографии этих подонков, их личные вещи и небольшие свертки в мешковине. Я решил полюбопытствовать и развернул один из них. На пол выпало обожжённое человеческое ухо. Меня передернуло, и я с отвращением поднял его и завернул обратно, решив, что другие свертки в мешковине не стоит разворачивать.

Поезд вез меня в Москву. За окном купе, была лишь белая от снега степь. В поезде было прохладно, и все пассажиры ехали одетыми, даже спали в верхней одежде. Кипятильник в нашем вагоне не работал, и толстый проводник бегал с чайником в вагон-ресторан за кипятком для продрогших пассажиров. Москва встретила меня грязью и мокрым снегом. Серые люди, пряча свои лица от ветра, куда-то спешили и не замечали, как проходит их жизнь. Первым делом я поехал на кладбище к могиле Вики, и, хотя я знал, что она во мне, все же это был способ поговорить с ней. Сидя у могильного холмика, я рассказал ей, как мне её не хватает, и как я люблю её. Слезы сами покатились из глаз, и тут в моей груди словно вспыхнул пожар, а на душе стало невероятно приятно и спокойно, как в те моменты, когда мы с Викой, обнявшись, лежали на постели и в тишине смотрели друг на друга.

Тётя Ева открыла дверь, от удивления чуть не уронила сигарету изо рта, но потом даже обрадовалась и обняла меня. И тут же, как я разделся, потащила кормить на кухню. Она не спрашивала, зачем я приехал, также не затронула тему о Вике. Затем она набрала мне ванну и постелила постель. Я уже засыпал, когда в комнату вошла тётя Ева, она села рядом со мной на кровать и просто гладила меня по голове, я видел, как она плачет и, взяв ее руку, поцеловал её.

– Что-то в тебе такое родное появилось, чего я раньше не замечала, так обнять тебя охота.

Она нагнулась ко мне и зажала в своих объятиях. У меня тоже возникли ней теплые даже родственные чувства. Обнял её в ответ и поцеловал мочку уха.

– Викулька, когда маленькой была, всегда меня так целовала,– сказала тётя, вытирая свои слезы пододеяльником.

Я не знал, что ей сказать, просто улыбнулся.

– Не буду тебе мешать и тоже пойду спать.

–Тебе тоже спокойной ночи, мери Ева, – сказал я, подозревая, что что-то сказал не так, но что именно, не было сил думать.

Она обернулась, посмотрела на меня внимательно.

– Чудно!

И вышла, закрыв за собой дверь.

Утром, когда тётя Ева ушла на работу, я взял с ее прикроватной тумбочки записную книжку, без труда в ней нашел адрес Сальнова и, переписав его на клочок газеты, вернул книжку на место. Потом позавтракал и вышел из квартиры, заперев дверь оставленным в прихожей на гвоздике ключом. На улице было промозгло и ветрено, я быстрым шагом направился к метро. Через час я уже добрался до пункта назначения и поднимался по скрипучим ступеням. Настойчиво постучал в обшарпанную дверь, из-за неё вскоре послышались брань и шарканье. Передо мной стоял Семён все в тех же трениках, только на голое тело была надета телогрейка. Он осмотрел меня воровским взглядом, потом резко оживился.

– Я тебя вспомнил, ты Теодора–Пашки кореш. Заходи, гостем будешь, чайком побалуемся.

Я прошел на кухню, Семён поставил чайник, а я достал из сумки бутылку «Столичной» и нехитрую закуску в виде плавленых сырков и колбасы. При виде водки Семён заметно оживился.

– Бабу я свою выгнал, вот теперь тут один жизнь живу. Кореша мои на гастроли подались, я было тоже собрался, но захворал, – радикулит проклятый. Ну, а теперь рассказывай, зачем пришел, я же чую, что дело у тебя ко мне есть.

– Дело есть и не простое, нужно в одну квартиру попасть.

Семён посмотрел на меня настороженно и спросил:

– А что там взять нужно?

– Вот в том-то и дело, что не взять, а наоборот подложить, да только так, чтобы хозяин не заметил, а милиция сразу нашла.

– Видно, кто-то здорово тебе насолил, – он похлопал понимающе меня по плечу, – но не моё дело. Я подумаю, кому можно это дело поручить.

Я достал пятьсот рублей и протянул их Семену.

– Это за работу.

– Да ты чего? Брось, накой мне деньги? Ты Пашкин кореш, он просил тебе помочь, если что. Так я и помогу.

– Возьми, тогда Пашке гостинцы передашь.

Я положил деньги на стол, накрытый драной клеёнкой, Семён тут же взял деньги и спрятал во внутренний карман телогрейки.

– Для Пашки возьму, он ведь мой подопечный с самых малых лет, он без отца рос, мать спилась. Так в этом самом дворе возле меня и крутился, потом на дело начал брать, сперва постоять, потом влезть, куда я не пролезу. Ну-к, давай за Пашку выпьем!

Он налил нам водки, мы выпили и закусили колбасой. Затем Семён закурил, о чем-то задумался, смешно шевеля своими густыми бровями, и сказал:

– Я, пожалуй, это дело сам проверну. Говори адрес да давай что подложить надо.

Я отдал ему железную коробку и адрес на клочке газеты.

– Телефон есть, куда позвонить могу, когда всё сделаю?

Я оставил ему телефон тёти Евы.

– Как всё будет готово, позвоню и позову к телефону тебя, скажу: новогодний подарок передал.

На том мы и договорились и, пропустив ещё по сто грамм, распрощались.

Тётя Ева приготовила пирог с рыбой. Я никогда такой пирог раньше не ел, но его вкус вызвал во мне то, что в недавно мной прочитанной книге называлось дежавю. Потом мы пили кагор, сидели на диване, укрывшись одни пледом, и смотрели кино по телевизору, от которого тётя не могла оторваться. Суть была в том, что бедная английская девушка спасла при пожаре хозяина дома. Кино для меня показалось весьма скучным, и я уснул на плече тёти Евы. Мне снился необычный сон, будто это далекое детство, и я бегаю с детьми во дворе, меня сажают в машину, а потом начинается кошмар. Страшные, уродливые существа пытают меня, разрывая на части. Затем огонь, который пожирает машину своими адскими языками, и в ней сгорает что-то очень значимое для меня. Потом снился наш техникум, где я видел себя с учительского места, как я, положив голову на стол, сплю. Все последующие дни тётя проводила для меня экскурсии по достопримечательностям Москвы и музеям, а я всё ждал, когда позвонит Семён. На шестой день я проснулся с жуткой головной болью и опухшими глазами, а на столе я обнаружил, записку, написанную Викиным почерком: «Привет, моя любовь, моя половинка и моё сердце. Я стараюсь не пользоваться твоим телом в столь важном для меня месте, так как воспоминания терзают меня, и хочется обнять дылду, которую в детстве я звала Мэри Ева. Но это её напугает. Потому предпочитаю смотреть сны, в которых узнаю о тебе очень приятные и интересные вещи. Но ты не переживай, я никому не расскажу. Шучу. Целую, Вика!». Только я дочитал записку, как услышал телефонный звонок, тётя взяла трубку и тут же позвала меня:

– Алло! – взволнованно произнес я в трубку.

– Это Семён. Подарок на месте, кому надо, тот сто процентов найдет. Привет от Теодора, он оценил твою помощь. Бывай, если что, найдешь.

Я даже не успел толком поблагодарить, как Семён повесил трубку.

Я зашел на кухню, тётя жарила блины.

–Тётя Ева, спасибо вам за гостеприимство и доброту, но мне пора уже назад, вызывают.

– Что, даже не поешь?

– До поезда вроде ещё часа четыре, поэтому, думаю, поесть успею, – ответил я, присаживаясь за стол.

В дорогу меня снабдили полной сумкой съестного, тётя стояла на пороге и молчала, и я тоже не мог подобрать подходящие слова для прощания. Я было собрался на выход, но порыв сердца заставил меня развернуться, я подошел к ней, и мы обнялись. Она всхлипывала, а я еле сдерживал слёзы, целуя её щёки. Наконец, стало легче, и мы оба смущаясь, почувствовали, что получили желаемое.

– Подожди,– сказала она.

Она сняла с гвоздя на стене ключ на веревке и повесила мне его на шею

– Возьми, это Викулькин. А то приедешь в следующий раз, а меня дома не будет.

Поезд, оказалось, уходил раньше, я успел буквально в последнюю минуту купить билет, и уже практически на ходу запрыгнул в вагон.

Вика меня готовила к казни Дуракова не один месяц, но, как часто случается в нашей жизни, ожидаемые события случаются, когда совсем этого не ожидаешь. Я чертил чертёж, расстелив ватман на журнальном столике, сосредоточенно выводя каждую линию, и так погрузился в этот процесс, что в голове ничего не было: только линии, только остриё карандаша. Я любил это занятие, оно успокаивало, и мне всегда казалось, что Вика лежит сзади на диване и смотрит на меня. Тут кончик карандаша надломился. На ватмане поверх всей моей работы было написано: «Сегодня. Ночью». И всё. Я сел на пол. Все, что нужно было делать, я знал. Весь план действий Вика просто оставила в моей голове. У меня в запасе было немного времени, я помылся, а чтобы чувствовать себя более комфортно, выпил настойки по Викиному рецепту. Запер дверь и лег на кровать в её комнате.

Я парил над своим телом и посмотрел на свои руки. Это не мои руки, тоненькие пальцы, маленькая ладонь… Я чувствую его … Я в комнате. В центре комнаты стоит гроб, в гробу – тело старушки, всё сморщенное и жёлтое. Вокруг гроба стоят люди, в углу сидит на табурете грузный мужчина. Дураков, я узнал его… в гробу его мать… люди все ушли… Дураков что-то ищет в комнате, роется в комоде. Я вижу потолок… тело тяжёлое, словно налито свинцом… Дураков тут … «Сейчас ты узнаешь, сука, каково мне…», пытаюсь я сказать, но слышу лишь шипение. Я тяжело поднимаюсь из гроба и смотрю на него. Бледное лицо, трясущееся руки и приоткрытый от ужаса рот, судя по всему, он обделался.

– Мама? Мама, ты жива?! Я не хотел ничего брать, просто проверить!

Он упал на колени и зарыдал.

– Я не твоя мать, тварь! Я та девочка, которую ты терзал и насиловал. Помнишь? Ты что, думал до конца своей жизни прожить и не дождаться расплаты? Как бы не так! – словно на замедленной скорости грампластинки издавал звуки рот мёртвой женщины.

– Нет! Это невозможно!

– Ты думал, убил меня?

Тело старушки издало хохот подобно эху из колодца. Дураков беспомощно дергался, пытаясь убежать от приближающейся кары в облике своей матери, ни ноги, ни руки его не слушались, голосовые связки издавали только сипение. Я почувствовал вкус его плоти, которую Вика медленно и методично отрывала от него гнилыми зубами мертвой старухи. Вика явно растягивала удовольствие. С одной стороны, мне был противен этот процесс, но, с другой стороны, я радовался тому, что такая сволочь получает по заслугам, я буквально испытывал оргазм. А ужас и боль, читаемые в глазах Дуракова, я старался запечатлеть как можно более подробно в своей памяти. Я буквально их впитывал, чтобы Вика всегда смогла наслаждаться судом, который она вершила и которого так долго ждала. Оставив обезображенное тело, на котором практически не осталось плоти, старуха легла в гроб. Я осмотрел комнату сверху. То была воистину ужасающая картина: в гробу лежала мертвая старуха, чье лицо и руки были в крови, по всей комнате разбросаны мелкие красные куски человеческого мяса, обрывки одежды и останки Дуракова с обглоданным черепом и с вывернутым наизнанку низом живота, куда были сложены его оторванные руки и ноги. Я или Вика посмеялся. Пора было возвращаться. Очнулся я на полу Викиной комнаты, у меня не было сил даже встать. Ползком добрался до дивана в комнате и, собрав последние силы, кое-как на него залез. Заранее приготовленная вода и ударная доза коктейля из таблеток и витаминов подарили мне ощущение, что я могу двигаться. Я не стал торопиться, зная, насколько коварно это ощущение, немного полежал в темноте, прислушиваясь к тишине вокруг. Потом осторожно приподнялся, сел на край дивана и закурил. «Сальнов, гнида – твоя очередь», подумал я.

Дураков был мёртв, а Сальнов мог остаться безнаказанным, и потому мы решили часть вины Дуракова перекинуть на него, а именно – убийство Вики. Для этой цели мы решили использовать Серёгу. Я сидел с ним в пивнушке, и, как бы само собой, начал рассказ.

– Знаешь, а ведь Вику преследовал один странный тип, её бывший психиатр, он лечил её в детстве после смерти родителей. Сама причина, по которой погибли её родители, осталась загадкой, одни утверждали, что это сделала сама Вика, другие, что это сделали молодые люди, отдыхавшие в тот день рядом, где и Вика с родителями. Но этот тип Сальнов решил, что он спаситель Вики, и просто маниакально пытался её убедить в том, что он за неё отомстит. Он надеялся, судя по всему, на некую взаимность, но, когда узнал, что она со мной, вначале попытался угрожать мне. А потом уже стал преследовать нас. Я уверен, что он точно был в то время в Москве, когда убили Вику. Но, знаешь, что ещё более странное? Я его видел, как он заходил в кабинет Дуракову незадолго до его убийства. Я как раз был в тот день в милиции, хотел заявление написать по поводу того, что кто-то сломал замок и залез в наш дом, но увидев его, всё забыл.

Я закурил, делая вид, что не вижу никакой связи между своим рассказом и расследованием Серёги. Он же внимательно меня слушал и все связал, в его голове картинка выстроилась именно так, как нам и надо.

– Итак… Сальнов психиатр? Так, значит, он наверняка гипнозом владеет и может людям что-нибудь подсыпать, от чего они сума сходят?

– Судя по моим с ним встречам, он и пытался загипнотизировать, но меня спасло, что я не поддаюсь такому воздействию. Был случай, еще в начальной школе нас классом водили в клуб, где выступал знаменитый гипнотизёр. На своем выступлении, он вызвал несколько желающих на сцену, чтобы провести с ними сеанс. Мне было тогда очень интересно поучаствовать, а он не смог меня загипнотизировать и отправил назад в зал, а я, между прочим, очень хотел увидеть пальмы и есть лук, думая, что это экзотический фрукт.

– А что за люди оказались тогда на месте трагедии? – спросил Серега, озадачившись таким объемом информации.

– Да откуда я знаю. Спроси у своей подруги, дело было громким, наверняка сможет узнать о нем в архивах. Кстати, я где-то читал, что маньяки хранят трофеи с мест своих преступлений, интересно, правда это или нет?

Я ещё немного помусолил эту тему, а потом сослался на занятость и оставил Серёгу, надеясь, что он побежит делиться к своей подруге следователю новыми фактами и предположениями. Результат не заставил себя долго ждать, вскоре меня вызвали в милицию, где подробно расспрашивали о Сальнове. Я рассказал им ту же версию, что представлена Сереге. Уже через пару дней ко мне пришли сам Плотников со своей подругой и с гордостью рассказали мне, по их мнению, удивительную историю о том, как они вычислили настоящего серийного убийцу. Им, конечно же, оказался Сальнов, который всё естественно отрицал, в том числе и свою связь с футбольной командой «Вымпел», с членами которой он встречался, и под гипнозом заставлял их или их родных совершать ужасные преступления. Но когда при обыске в его доме нашли неопровержимые улики, устроил целое представление, кричал, что какая-то Тори это всё подстроила, но затем с него спала вся спесь, и он во всём признался. Мы – это я и Вика, ликовали, я чувствовал жар в груди, это означало, что она довольна. Дело было сделано. Но ведь это не вернуло Вику. Да, я знал, что я и она становимся одним целым, но это целое было одиноко и не хватало просто того, кто бы мог быть рядом с этим несчастным телом, где две души слились в одном пламени, которое в итоге не греет никого, лишь, наоборот, охлаждает разум и очерствляет сердце.

Я стоял на берегу моря посреди острых скал, чайки кружили надо мной, волны ласкали мои ступни. Ощущение того, что Вика находится рядом, было настолько реальным, отчего я периодически оглядывался по сторонам, ожидая увидеть столь дорогой моей израненной душе образ. Я хотел развалиться на песке, но сильные руки схватили меня сзади и поволокли спиной вперед куда-то по дороге, усеянной колючками и острыми камнями. Меня затащили в большой белый дом с колоннами и бросили посреди круглой площадки, выстланной мраморной плиткой. Я никого не видел, лишь неясные сгустки тумана окружали меня, от какофонии звуков, которые разрывали пространство, раскалывалась голова. Постепенно из нестерпимого шума начали проявляться связанные слова:

– … вмешалась в естественный ход событий и сама вершила суд, не принеся обещанную жертву, а теперь пытается спрятаться путем слияния с невинной душой жертвы, – услышал я монотонный голос, исходящий из глубины туманного сгустка, который начал принимать форму человека, одетого в оранжевый плащ с капюшоном, скрывающим лицо.

– Её нужно извлечь, и, в назидание другим, отправить в вечный холод,– сказало другое облако тумана, превращаясь в человека в чёрном плаще, также с покрытой головой капюшоном.

Вскоре весь туман рассеялся, я оказался в окружении людей в плащах разного цвета. Они восседали на высоких резных стульях, один из них особо выделялся: он был в чёрном и заметно крупнее остальных. Я был уверен, он – самый главный здесь. При попытке подать голос и подняться, таким образом обратить на себя внимание, я понял, что прикован к железному столбу и лишен дара речи.

– Для разъединения нам потребуется согласие души, с которой она слилась, – таков Закон, – произнес человек в белом плаще.

Он подошел ко мне и сказал, не показывая лица:

– Тебе не дано знать всего, и не пытайся понять, лишь слушай и выполняй! Слившись в одно огненное кольцо и обрекая на вечную жизнь свои души, вы нарушаете естественный ход вещей во Вселенной. К тому же одна душа намеренно несёт в себе ересь. Ты должен отдать её для Справедливого Суда.

И тут же передо мной появилось зеркало, в нём я увидел Вику, она была прекрасна и юна, лишь глаза её были печальны и, казалось, молили меня о помощи.

– Скажи, чтобы она вышла, смотря ей прямо в глаза, и она покинет тебя, после чего память твоя станет вновь только твоей. И судьба твоя будет прежней, как до встречи с ней, ты забудешь всё, как дурной сон.

Я смотрел на Вику и не мог ей налюбоваться. Неужели сейчас вся эта красота внутри меня?

– Да пусть развалится весь этот мир, но я не отдам то, что так горячо люблю! – закричал я так, но поскольку рот мой был заперт, то я увидел, что слова мои обретают форму черных разлетающихся птиц, которые, подняли своими крыльями ветер и стаей пролетели над собравшимися, создав среди них волнение.

Вика улыбнулась, а воздух наполнился дрожью. Большая черная фигура встала.

– Я Саклас! А ты! – он указал на меня своим длинным чёрным пальцем. – Ты, агнец, обещанный мне на закланье, знай, что будешь ты теперь разделять судьбу той, с кем сплавил душу свою в огне! Её наказание было – не иметь детей на Земле, теперь это и твоя судьба, а поскольку у тебя на Земле не будет потомства, то и кара сия будет вечна. Знай, Ребис, не пройти тебе после смерти неба моего, и не обрести вам мятежным еретикам свободы. Я сказал!

Он ударил ладонью в воздух, и зеркало разлетелось на мелкие кусочки, один из них попал мне в глаз.

Глава 11

Я не хотел просыпаться, но сухость во рту требовала хоть капли воды. Наверное, я вчера перепил, ничего не помню, ещё и приснится же такое! Неимоверным усилием воли пришлось открыть глаза, рядом со мной кто-то лежал. Я смотрел на оголённое тело и понял, что это девушка. На её левой ягодице над красным следом, очень похожим на последствия от удара ремнем, виднелось родимое пятно-клеймо в виде лилии. Это Ирка. В воздухе пахло сексом. Какая же я сволочь! Не успел похоронить Вику и тут же поддался похоти, и ведь знаю же, что она внутри меня и всё видела. Лучше бы и правда она мне его отрезала, почему эта штука контролирует меня? От ненависти к себе я забыл, что хочу пить. Чертыхаясь и проклиная себя, я поднялся и направился к журнальному столику, чтобы взять сигарету. Под пачкой «Космоса» я нашел записку. Почерк был Викин: «А Ирка очень нечего в этом деле! Прости, не смогла устоять, чтобы не приобрести новый опыт, и воспользовалась твоим телом. Рекомендую попробовать, но вначале всыпь ей ремнём по заднице, и тогда улет гарантирован. Целую, люблю, твоя Вика». Я сел в кресло полностью офигевший. Сработало! Мы одно кольцо! С трудом сдерживался, чтобы не заорать от радости. Под столом стояла открытая бутылка шампанского, наполовину отпитая, я опустошил её до дна. Подошел к окну и закурил, сквозь оконное стекло я посмотрел на солнце, на листву, на прекрасный новый день. Однако глаз болел, видимо попала соринка. Я взял Викино зеркальце с подоконника, глаз был весь красный.

– Что ты там причиндалы свои в окно выставил?– услышал я Иркин сонный голос, – дай попить…

Я принес стакан лимонада. Она села, не скрывая свою наготу, на край дивана, с жадностью выпила и вернула пустой стакан.

– Ещё!

У Ирки оказалась красивая грудь, как то раньше не обращал внимания. Я сходил на кухню за бутылкой лимонада, отпил пару глотков и передал Ирке.

– Чё с глазом?

– Соринка, наверное, попала, промою позже чаем. Мы с тобой вчера как умудрились?

– Ну, ты блин даёшь! Меня давно так никто, – и она бухнулась спиной на диван, – теперь месяц хотеть не буду. Нет, вру! Неделю, точно. А лупишь прям как Виктория Игоревна. Ой… прости…

Она видимо не хотела мне напоминать про Вику.

– Вот ведь я сучка, – вдруг начала Ирка, – меня как человека попросили поговорить с тобой, а я наклюкалась, да ещё и трахнулась с тобой. Ха!

– Кто просил тебя со мной поговорить и о чем?

– Раз мы с тобой переспали, да к тому же ты мне больше друг, чем Светка, я тебе признаюсь, что она меня в заговор втянула.

– Какой еще заговор?

Ирка отпила из бутылки и посмотрела на меня.

– Рассказывай…,– потребовал я, пытаясь при этом проморгать соринку в глазу .

– А ты меня потом поцелуешь?

– Поцелую.

– А животик поцелуешь?

–Да! Рассказывай уже.

– А ты не обманешь?

– Честно слово. Да не томи уже.

Я думал, что она мне расскажет что-то, связанное с Викой.

– Усольцева просила уговорить тебя поехать с нами к ней на дачу, на её День Рождения.

– Тоже мне заговор, – разочаровался я.

– Нет. Тут вот что получается. Мы сидели у Светки в комнате, и она меня спрашивает, имею ли я виды на тебя. Я говорю: «Неет», а потом, типа у вас было че-нить? Я такая: «Неет». Тогда она такая говорит: «Замани Игоря на дачу, я страсть как хочу его, не могу. Замуж за него хочу». В этот момент заходит её мама с её сестрёнкой на руках.

– Какой сестрёнкой? – перебил я, – Разве у неё сестрёнка есть?

– Да ты что, не знал? После того, как их папаша сбежал к молодой, выяснилось, что её мать бремена, он по такому случаю в семью вернулся. И вот недавно она родила девочку. Короче, не перебивай. Вот, значит, заходит она и так весело спрашивает: «За кого ты Светланка замуж собралась?». «Да все за того же, за Игоря», – Светка ей отвечает и так покраснела, как девица в кино. А мать ей и говорит: «Отличный выбор». А потом, глядя на меня, говорит: «Озолотила бы того, кто в этом бы помог». Короче, если женишься на Светке, она меня на работу в обком устроит.

Я не верил своим ушам, выглядело всё, как сценарий грузинского фильма.

– А что? Сам подумай, сейчас технарь окончишь, куда пойдешь? Где жить будешь? А тут квартира, дача. Папаша ихний сто процентов на престижную работу тебя устроит. Светка-то, она ничего, фигурка хорошенькая.

– Ир, ты с дуба упала, зачем мне это надо? Единственная женщина, которую я люблю, это Вика.

– Прости, но Вики нет, а тебе дальше жить! Кстати, если с сексом что не так будет, то я всегда есть.

– Нет.

– Ну, Игорян, хоть на дачу поехали, походи с ней, подружи. Как на работу меня её мамка устроит, бросишь. Неужели так тебе противна эта Усольцева?

– Да не противна, она хорошая девчонка, хотя и немного странная.

– Так она странная, что влюблена в тебя по уши.

– Это будет предательством…

– Значит, вчера меня драть не предательство было?

– Когда на дачу-то собрались?

– Завтра.

– А Лидия Викторовна поедет? – спросил я, так как чувствовал, что мне будет неудобно находиться со Светой в её присутствии.

– Вряд ли. Она же с малышкой, куда её потащит.

– Хорошо, только ради тебя поеду, – решил я.

– Отлично! – крикнула Ирка и завалилась на постель и показала на свой живот, -Целуй!

На дачу нас должен быть отвезти Светин отец, мы собрались возле машины. Нас было пятеро вместе с её отцом. Стояла чудесная солнечная погода, на небе ни облачка. Помимо меня, Светки и Ирки был ещё новый Иркин ухажер – Сева, я его знал по совместной практике.

– Что у тебя с глазом, он весь красный?

Света разглядывая моё лицо.

– Да, наверное, соринка попала, сколько не промывал, не помогло. Надеюсь, пройдет.

–Так пошли, поднимемся к маме, она у меня во всяких таких делах спец. Правда, папа? – обратилась она к отцу.

– Истинная правда, – ответил он пафосно поднимая руки, и обращаясь уже ко мне добавил, – она всё-таки медик по образованию.

Нехотя я поднялся со Светой в квартиру, Лидия Викторовна была на кухне.

– Мам, посмотри, что у Игоря с глазом.

Я поздоровался с Лидией Викторовной, сильно смущаясь.

Из комнаты раздался детский плач.

– Сходи тогда к Лизе, пока я жениха твоего посмотрю,– сказала она Свете.

Лидия Викторовна посадила меня на стул и, осторожно открыв веки пальцами, осмотрела мой глаз. Я старался не дышать. Затем она просто, как бы целуя его, языком проникла между нижним веком и глазным яблоком, и таким необычным способом удалила то, что травмировало и так долго раздражало.

– Вот и всё, – мать Светы оглянулась на дверь, – пока мы одни, хочу сказать, в тот день я была сама не своя. Только после того как ты ушёл, я пришла в себя и поняла, что наделала, словно проснулась, но было то, что уже было. Я не хочу, чтобы события того дня отразились на твоих отношениях с моей дочерью. Договорились?

– Договорились.

Я поморгал глазами и с удовлетворением заметил, больше ничего не раздражает глаз.

– Свете скажешь, что пальцем соринку вытащила, – подмигнув, сказала Лидия Викторовна, – Легче стало?

Она потрепала волосы на моей голове, я снова смутился и залился краской.

– Большое спасибо…

– Не за что. Уверена, если бы Герда проделала ту же процедуру с Каем, сказка была бы короче. Ну, а ты теперь просто обязан жениться на моей дочери.

Мать Светы рассмеялась, а затем взяла мою руку, показывая тем самым, что уже всё решено.

– Пойдем, я тебя с Лизой познакомлю,– она потянула меня за руку в спальню.

В спальне на краю кровати сидела Света, она держала на руках завёрнутого в одеяло младенца и укачивала его.

– Это вот Лизонька, познакомься.

Лидия Викторовна осторожно забрала у Светы ребёнка и поднесла ко мне, чтобы я мог её рассмотреть.

Маленький человечек, казалось, спал, но вдруг кроха открыла свои голубые глаза, и, увидев меня, радостно заугукала.

– На, подержи, – и Лидия Викторовна передала мне в руки Лизу.

– Вы тут знакомитесь, я быстро сумку соберу, и мы поедем, – сказала счастливая Света.

– Да, да, доченька, – ответила ей Лидия Викторовна.

Я смотрел на маленького человечка, который улыбался и строил мне глазки, и, казалось, хочет схватить меня за нос.

Лидия Викторовна тихонько подошла ближе, обняла меня одной руку и прижала к себе, я почувствовал её щеку своей щекой и шепот в моем ухе:

– Спасибо, мальчик, за эти голубые глазки, но, помни, мы договорились.

И легкий касательный поцелуй в губы. В этот момент, когда на улице прогремел гром, я отчётливо понял, что держу на руках свою дочь.

13.06. 2021 Игорь Красовский crasovski371@gmail.com