Читать книгу: «Сонам»

Пролог

Листья, подчиняясь переменчивым прихотям ветра, исполняли свой причудливый осенний танец: то неслись по улице с ужасной скоростью, заставляя редких прохожих прикрывать лицо руками, то, подхваченные вихрем, стаей взмывали к низкому, свинцово-серому небу, чтобы спустя пару мгновений, начать медленно опадать на булыжную мостовую.

Дворник с пышными усами и бакенбардами, делавшими его чрезвычайно похожим на министра лёгкой промышленности прошлого века, опираясь подбородком на черенок метлы, изредка попыхивал трубкой и лениво наблюдал за происходящим. На его красном, обветренном лице, отчётливо читалось удовлетворение, от созерцаемой им картины (да и вряд ли сыщется хоть кто-то в целом свете, кому придётся не по нраву то обстоятельство, что, порученную тебе работу, делает кто-то другой, пусть это даже просто ветер).

– Доброго вам дня, любезный! – вклиниваясь в шелестящее буйство, послышался позади чей-то приятный баритон.

Дворник, нехотя оторвавшись от своего «занятия», обернулся. Прямо у него за спиной стоял высокий молодой человек, лет двадцати пяти, в черном пальто и в такой же чёрной шляпе, пожалуй, немного более широкополой, чем это было бы необходимо, особенно если принять в расчёт немного болезненную худобу его лица (не чрезмерную, но всё же довольно заметную). В руке он держал кожаный портфель – такие пользуются особой любовью у коммивояжеров, за их поразительную вместительность и ещё более впечатляющую живучесть.

Его ботинки были отполированы до той степени зеркальности, когда беглый взгляд на них создаёт обманчивое впечатление, что их как раз-таки не мешало бы хорошенько почистить. Лишь приглядевшись внимательнее, приходило понимание того, что ни вакса, ни сапожная щётка этой обуви совсем не нужны – просто в них с поразительной чёткостью отражалось хмурое осеннее небо.

– Сэр…, – дворник, не вынимая трубки изо рта, слегка дотронулся кончиками пальцев до куцей полы своего, видавшего виды, потёртого «котелка». Сделано это было тем самым особенным выверенным движением, после которого даже у предвзятого собеседника не возникало ни малейшего подозрения о неуважении к своей персоне, но и без фальшивого подобострастия, с коим люди из более низких сословий зачастую общаются с представителями знатного рода или служебного положения, превышающего своё собственное.

– Вы не могли бы мне помочь? – с надеждой в голосе спросил молодой человек, придерживая шляпу рукой, чтобы она не стала достоянием разгулявшегося ветра.

– Чем смогу, сэр, – слегка кивнул головой дворник и трубка, без участия рук, перекочевала в противоположный уголок рта.

– Благодарю вас, – кивнул молодой человек. – Дело в том, что я вот уже битый час прочёсываю окрестности в поисках нужного мне адреса, но пока…, – он обречённо пожал плечами, – никаких результатов.

– Думаю, сэр, я как раз тот, кто вам нужен, – деловито согласился дворник, – я работаю здесь уже достаточно времени, чтобы говорить о том, что знаю эту часть Лондона как свои пять пальцев. – Что за адрес?

– Вот здорово! – искренне обрадовался молодой человек, – само Провидение направило меня в этот переулок, чтобы я встретил вас и мои мучения, наконец, закончились! Вот! – он протянул своему «спасителю» визитку с адресом.

«Ричмонд-парк, 5», – прочитал про себя дворник и вернул визитку обратно.

– Вы знаете, где это находится? – с надеждой спросил молодой человек, принимая обратно визитку.

– Знаю, – кивнул дворник, выпуская изо рта облачко табачного дыма.

– Ну так и что? – С надеждой спросил молодой человек, – Поможете?

– Помочь-то я помогу, – дворник растерянно почесал затылок, – но я, право, в замешательстве, сэр. Похоже – это чья-то неудачная шутка. Кем бы он ни был.

– Это ещё почему? – удивился молодой человек.

– Как бы вам сказать, сэр, – дворник задумчиво пригладил ладонью свои шикарные усы, – дом с таким адресом действительно есть, но…

– Но… – бровь молодого человека вопросительно выгнулась в ожидании продолжения.

– … но, похоже, в нём давно-давно никто не живёт, – развёл руками дворник, – я работаю здесь уже почитай восьмой год, – он перешёл на шёпот и слегка наклонился к молодому человеку, – и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь туда заходил или выходил оттуда. Ни единого раза в окнах этого дома не загорался свет, ни разу не открывалась дверь, ни разу я не видел, чтобы из трубы этого дома шёл дым.

Дворник замолчал, с интересом изучая реакцию собеседника.

– Вот как?! – озадаченно нахмурился тот, – но идти всё же придётся, поскольку я уж всё равно здесь, да и вряд ли можно назвать шутником того, кто меня сюда пригласил. Так вы покажете, где этот дом, любезный?

– Конечно, сэр! – с готовностью ответил дворник, – и даже более того – я вас к нему провожу. Прошу за мной.

Он подхватил метлу и широкими шагами направился вглубь парка, раскуривая на ходу почти потухшую трубку.

– Здесь недалеко, сэр, – заверил дворник, едва поспевающего за ним, молодого человека, – сразу вон за тем поворотом, в глубине парка и будет тот самый дом, что вы ищете. Вообще-то, – продолжал разглагольствовать он, – в этой части парка всегда безлюдно. Оно и понятно – больно уж здесь мрачно. По правде говоря, у меня самого от этого места мурашки по коже. А я-то уж не робкого десятка, сэр! Я не хвастаюсь, честное слово! Подтвердить мои слова могли бы примерно с полсотни немцев, которых я лично, – дворник переложил метлу в подмышку и демонстративно потряс здоровенными лапищами, – вот этими самыми руками…

– На каком корабле служили? – неожиданно спросил незнакомец.

– Эсминец «Вехемент», Первая Мировая, – гордо заявил дворник, но тут же застыл на месте и, подозрительно прищурившись, спросил, – но как вы узнали, что я…

– Это было совсем не трудно, дружище, – усмехнулся молодой человек, – только слепой не распознает в тебе моряка, хотя, пожалуй, и он бы тебя довольно быстро раскусил…

– Кто? – непонимающе нахмурился дворник.

– Слепой! – засмеялся молодой человек, – позвольте представиться, сэр, – он подал дворнику руку, – Чарльз Стоун. Лейтенант-коммандер Британского Королевского флота. В отставке, – и, усмехнувшись. добавил, – Вторая Мировая.

Обескураженный дворник машинально пожал протянутую руку.

– Тим Брикс. – Пробормотал он растерянно. – Старшина Британского Королевского флота. Тоже, конечно, в отставке.

– Ну, вот и познакомились, – улыбнулся Стоун, отпуская руку Брикса, – а теперь, старшина, продолжим путь. Иначе, есть все шансы опоздать, а я смерть как не люблю опаздывать.

– Да мы, в общем-то, уже пришли, – буркнул Брикс и указал в сторону тропинки, теряющейся в дебрях разросшегося парка, – футов¹ триста и вы на месте.

– Отлично! – воскликнул Стоун, мельком взглянув на часы, – тогда я вполне успеваю. Ну, Тим, – он опять протянул руку, – спасибо вам и… всего доброго!

– И вам, сэр! – пробормотал Брикс, растерянно отвечая на рукопожатие.

Стоун круто развернулся на одних каблуках и энергично зашагал по тропинке, беспечно, размахивая своим портфелем.

Брикс некоторое время наблюдал за новым знакомым, пока тот совсем не скрылся в густых зарослях кустарника.

«Надо же – лейтенант-коммандер…, – мысленно удивился он, – хотя, надо признать: хватка у него что надо – морская!», – он внимательно осмотрел свою правую ладонь, словно на ней должны были остаться следы недавнего рукопожатия.

«Чёрт возьми! – спохватился Брикс, – я же не спросил, где он служил! Вот дубина неотёсанная! Ну ничего! Сейчас я всё исправлю!»

Он опрометью бросился по тропинке, намереваясь побыстрее нагнать своего нового знакомого. Однако, занятие это оказалось не из лёгких – ветки цеплялись за одежду и больно хлестали по лицу, то и дело норовя расцарапать его в кровь или того хуже – выколоть глаза. Но, так или иначе, через некоторое время заросли понемногу начали редеть и уже достаточно скоро, хоть и не без потерь (разодранный рукав и пара глубоких ссадин на щеке), Брикс достиг края небольшой поляны.

Посреди неё располагался небольшой двухэтажный дом из серого унылого камня, обнесённый невысоким забором из толстых железных прутьев, заканчивающихся заострёнными наконечниками на манер средневековых копий.

Сама же поляна, будто специально спрятанная чьей-то рукой от посторонних глаз, была обнесена стеной из деревьев и, уже упомянутых кустов, столь плотной, что разглядеть снаружи и её саму, и располагавшееся здесь строение, не представлялось возможным.

Брикс, в стремительно сгущающихся осенних сумерках, нашёл взглядом фигуру Стоуна и, уже совсем было, собрался окликнуть его, но осёкся, заметив, что тот уже подошёл вплотную к забору.

«Ну, ну, – снисходительно усмехнулся он, – посмотрим, что будет дальше».

Стоун, тем временем, безрезультатно поискав шнур звонка, пожал плечами и, взявшись за ручку, потянул створку на себя.

«Хе-хе, – опять усмехнулся Брикс, отметив, что калитка не поддалась, – я же говорил, что там никого нет, господин лейтенант!»

Однако, злорадство его продолжалось недолго, потому что Стоун тут же толкнул калитку от себя и та, слегка скрипнув, открылась. Войдя во двор, Стоун решительно направился к входным дверям дома и громко постучал.

Тут же, словно его кто-то заранее поджидал, над дверью вспыхнул яркий свет, и она бесшумно открылась, приглашая посетителя войти. Стоун, немного потоптавшись на пороге, прошёл в дом. Так же беззвучно дверь закрылась, свет погас.

Всё действо заняло не более минуты и, опоздай Брикс к его началу хоть немного – никого он бы здесь не застал, а увидел бы привычную его глазу картину: всего лишь заброшенный дом на мрачной поляне.

«Вот тебе и раз! – подумал Брикс, озадаченно почёсывая затылок, – стало быть, ошибочка вышла: всё же кто-то там обитает!»

Однако, выяснять кто же этот таинственный «кто-то», да и вообще хоть как-нибудь разбираться со всей этой странной историей старый моряк отнюдь не собирался, ибо одна из множества благодетелей, коими ему довелось овладеть во время службы на флоте, звучала примерно так: «не суй нос в чужие дела». Поэтому Брикс, в очередной раз раскурив потухшую трубку, неторопливо зашагал в обратный путь, мысленно сокрушаясь о порванном рукаве и о впустую потраченном времени. Рукав, конечно, было особенно жаль – куртка была почти новая.

Глава 1

Он совсем не удивился (хотя и сам не понял почему), когда двери ему открыл не дворецкий в смокинге, а здоровенный охранник в форме матроса королевского флота, да ещё и с кобурой на поясе.

– Чарльз Стоун? – бесстрастно уточнил он, сверившись с записями в графике, висевшем на стене.

Стоун кивнул.

– Входите, – голос «дворецкого», похоже, был начисто лишён возможности менять тембр и интонацию на какие-либо другие, кроме металлически-монохромных, – если у вас при себе есть оружие – прошу его сдать.

– Наше оружие слово…, – буркнул в ответ Стоун.

– Сэр…, – охранник мгновенно начал излучать угрозу, хотя ни выражение его лица, ни голос совершенно не изменились.

– Нет у меня никакого оружия, – сдался Стоун, мысленно ругая себя за неудачную шутку.

– Портфель оставьте здесь, – охранник указал на небольшой столик возле входа, – прямо по коридору, за углом увидите лестницу. Спускайтесь. Вас ожидают.

Стоун оставил свою ношу там, где ему указали, и послушно поплёлся дальше по коридору. За углом действительно обнаружились ступени, ведущие куда-то вниз. Стоун, придерживаясь рукой за стену начал осторожный спуск – ступени были достаточно крутыми, а вот с освещением было не очень: допотопные газовые рожки́ с этой задачей справлялись лишь в меру своих сил. Тем не менее, через пару минут Стоун уже стоял в самом низу, на площадке перед массивной металлической дверью. Собственно говоря, и дверью-то её назвать язык не поворачивался – даже внешне она тянула тонны на полторы, и Стоун был склонен полагать, что он несколько принизил её достоинства.

Ни звонка, ни ещё какого-либо устройства для вызова он, сколько ни искал, не нашёл и уже совсем было собрался (заранее сокрушаясь об ушибленных костяшках) постучаться, как вдруг дверь, издав едва слышное шипение, медленно поползла внутрь.

Яркий свет, хлынувший в образовавшуюся щель, заставил Стоуна зажмуриться и опустить голову. Дождавшись, когда проём станет достаточно широким, чтобы в него без труда мог пройти взрослый человек, он шагнул внутрь и буквально застыл от удивления. Мало того, что он оказался в просторном, залитым ярким светом, помещении с белоснежными стенами и высоченным потолком, так ещё и перед ним стоял тот же самый охранник, что встречал его на входе.

– Чарльз Стоун? – уточнил он уже знакомым металлическим голосом.

Стоун кивнул.

– Проходите! – охранник отступил в сторону и указал на дверь в конце помещения, – Вас ожидают.

«Близнецы, наверное, – подумал Стоун, – вон как похожи – что две капли воды. Даже текст одинаковый выдают».

Не успел он взяться за ручку двери, как она распахнулась, и перед ним предстал невысокий, розовощёкий, упитанный мужчина с обширной залысиной.

– А-а-а, – широко улыбнулся он, сияя от счастья, – мистер Стоун, полагаю? – не дожидаясь ответа, он схватил Стоуна за руку и затащил его в кабинет, – а мы тут уже вас заждались. Прямо, честно сказать, извелись уже совсем, – радостно тараторил он, не останавливаясь ни на секунду, – уже, думаем: ни случилось ли чего? Ну, в конце концов, вы здесь, а остальное неважно!

Стоун, понимая, что всяческое сопротивление бесполезно, обречённо последовал за напористым толстяком, едва успевая оглядываться по сторонам. Кабинет был просторным, без роскоши, но со вкусом и по-деловому обставлен: по периметру расположились книжные шкафы из морёного дуба, у дальней стены стоял большой письменный стол, заваленный какими-то бумагами, по левой стороне располагался камин, выполненный в лучших британских традициях (неброский, но чопорный), у правой же стены, на некотором удалении от стола расположился огромный, выше человеческого роста, глобус, сплошь испещрённый какими-то линиями и непонятными значками. Рядом с глобусом, спиной к входу, стоял долговязый человек в строгом черном костюме и задумчиво что-то разглядывал на его округлом боку.

– Джеймс! – вскричал толстяк, – Джеймс, посмотри, кого я привёл!

Человек-в-чёрном неспешно обернулся и Стоун понял, что, то, что он ошибочно принял за гражданский костюм, таковым вовсе не является – перед ним стоял адмирал. Ошибиться, в общем-то, было немудрено – форма для высших чинов шилась на заказ из самого дорогого сукна, а золотые нашивки на рукавах, указывающие на звание, со входа заметить было затруднительно, потому как руки офицера были скрещены на груди.

Адмирал мельком, из-под нахмуренных бровей, окинул визитёра изучающим взглядом и негромко произнёс:

– Добрый вечер, мистер Стоун. Прошу вас, проходите, присаживайтесь.

Он махнул рукой по направлению к столу и сам неспешным шагом направился туда же.

– Мистер Стоун, – осторожно начал адмирал, как только все расселись по местам, – не буду ходить вокруг, да около и сразу перейду к делу. Я бы хотел предложить вам вернуться на военную службу.

– Вряд ли это возможно, – натянуто улыбнулся Стоун, – видите ли, у меня уже есть работа, да и по натуре своей, я очень далёк от военной службы.

– Ну, положим, никакой работы у вас теперь нет, – сухо заметил адмирал, протягивая Стоуну листок бумаги, – как видите, приказ о вашем увольнении подписан ещё вчера, а что касается военной службы, то мне кажется вы кривите душой, мистер Стоун: за три с небольшим года дослужиться до лейтенанта-коммандера – по меньшей мере непросто. Ваши заслуги в военной аналитике весьма…, – он осёкся, – нет, не так. Правильней будет сказать: чрезвычайно впечатляют, а ваша работа высоко оценивается командованием, в частности адмиралом П., и у меня нет оснований ему не доверять. Тем более, что подобных заявлений я от него ранее никогда не слышал.

– Это очень странно, – усмехнулся Стоун, возвращая адмиралу бланк приказа, – особенно если учесть, что адмирал П. хотел отдать меня под трибунал. И, без всяких сомнений, он бы именно так и сделал, – Стоун тяжело вздохнул, – если бы не случай. Так что мои заслуги – явное преувеличение, – отмахнувшись, продолжил Стоун, – лично я их отношу к обыкновенному везению. К превратностям судьбы, если хотите. А она – дама весьма своенравная и испытывать ее терпение дальше – у меня нет ни малейшего желания. Да! – Стоун всё больше распалялся, – Была война! И у меня, и в мыслях не было размышлять о своём истинном предназначении и уж тем более о моих предпочтениях – я молча надел форму и взял оружие в руки. Теперь, – он слегка наклонился к собеседнику и пожал плечами, – когда война закончилась…

– Вот оно в чем дело! – ухмыльнулся адмирал и в свою очередь тоже подался вперёд, – А что, если я скажу, мистер Стоун, что она вовсе не закончилась…

– Как это? – нахмурился Стоун.

– Я и так сказал вам больше, чем мог, – адмирал откинулся на спинку стула и с силой растёр лицо ладонями, – в общем, вы, мистер Стоун, не торопитесь, подумайте пока, а завтра утром мы вернёмся к нашему разговору.

В комнате повисла неловкая пауза, прерываемая лишь натужным сопением толстяка, о котором оба собеседника уже и думать забыли.

– Нет, – обронил Стоун после недолгого раздумья, – не будем ждать до завтра. – Он поднял глаза на адмирала. – Я согласен. Тем более, что я почти уверен, что от уговоров, вы в скором времени перейдёте к чему-то более убедительному. Как вышло, например, с работой…

– Не без этого, – как-то уж подозрительно быстро согласился адмирал. – Что же, – неожиданно подытожил он, – я верил, что именно этим всё и закончится. – Он извлёк из-под бумажных завалов красную кожаную папку и придвинул её к Стоуну.

– Что это? – спросил Стоун.

– Подписка о неразглашении государственной тайны, – ответил адмирал, – сущие формальности.

– Я уже такую подписывал, – усмехнулся Стоун, отодвигая папку обратно адмиралу, – поищите в своих архивах.

– Такую, – лицо адмирала неуловимо изменилось и его взгляд в буквальном смысле стал осязаемо колючим, – не подписывали.

Стоун поёжился, но всё же взял папку в руки и осторожно, будто сапёр на задании, открыл её.

– Там в конце, – уточнил адмирал, – последний абзац.

«… также я ознакомлен с тем, что в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств, во избежание разглашения государственной тайны, ко мне могут быть применены любые меры воздействия, вплоть до крайних». – Прочёл Стоун, и в который раз поднял недоумённый взгляд на адмирала.

– Я же сказал, что война не закончилась, – пожал плечами тот, – а на войне как на войне.

***

Его разместили в старом, но довольно сносном отеле где-то на окраине Лондона, вдали от шума улиц и городской суеты.

Стоун неплохо ориентировался в столице, но несмотря на это, определить в какой её части он конкретно сейчас находится – никак не получалось.

Вчера вечером, сразу после разговора с адмиралом, Тоби (тот самый розовощёкий толстяк) сопроводил его в гараж, расположенном ещё на два этажа ниже, чем кабинет, в котором проходила беседа, усадил в машину и попрощался с ним до утра.

Затем его долго (точно больше часа) куда-то везли, пока, наконец, не доставили сюда – в этот отель.

Запомнить дорогу и оценить местные пейзажи, максимально не затронутые городской цивилизацией (насколько это вообще возможно в наше время), в пути не вышло – темнело рано, да и шторы в машине были из плотной портьерной ткани.

Зато утром, Стоун в полной мере смог насладиться местными красотами и до того был очарован открывшейся его взору картиной, что долгое время просто молча стоял у окна с чашкой горячего кофе, пока тот безнаказанно остывал.

Хоровод из красных, жёлтых и бурых листьев кружил по небольшой, не по-осеннему зеленой лужайке перед отелем. Казалось, будто невидимый художник, обмакнув кисти в банки с красками, небрежно взмахнул ими, хаотично разбрызгивая разноцветные капли по холсту.

Буйство осенних красок, едва ли уступающих по красоте летним и значительно превосходящих их по палитре, невольно захватывало, заставляя забыть обо всём на свете и просто любоваться завораживающей красотой увядающей природы, не имея при этом ни единой мысли в голове.

Требовательный стук в дверь заставил Стоуна вернуться в реальность, навязчиво напоминая, что он здесь не на отдыхе.

– Войдите, – выкрикнул он, не отрываясь от окна.

Дверь открылась и в номер кто-то вошёл.

– Мистер Стоун, машина ожидает вас внизу.

– Иду, – кивнул Стоун, не оборачиваясь, – уже иду.

Хлопнула дверь, оставляя его опять наедине с самим собой.

Стоун ещё раз грустно вздохнул, посмотрел на чашку безнадёжно остывшего кофе, пожал плечами, одним махом влил в себя содержимое и направился к выходу, прихватив на ходу своё пальто и шляпу.

Перед входом его ожидал антрацитно-черный «Бристоль400», чем Стоун был несколько озадачен, поскольку считал, что их передвижение должно привлекать внимание хотя бы чуть меньшее, чем восторженные взгляды прохожих.

Однако, на этом сюрпризы сегодняшнего дня не закончились и едва он успел занять место рядом с водителем, как автомобиль, взревев словно раненый зверь, рванул с места с такой скоростью, что Стоуна впечатало в сиденье, а дверь со всего маха захлопнулась сама собой, не забыв при этом весьма ощутимо стукнуть его по непредусмотрительно оттопыренному локтю.

– Мы куда-то опаздываем? – раздражённо спросил Стоун, потирая ушибленное место.

Водитель (впрочем, как и ожидалось) не стал утруждать себя ответом, а потому Стоун, насупившись, молча уставился в окно.

Хоть и езда, мягко говоря, не располагала внимательному изучению окрестностей (водитель, видимо, твёрдо решил их угробить), Стоун всё же отметил, что дорога, которой они двигались сегодня и дорога, которой они ехали вчера – абсолютно разные: вчера петляли, будто старались замести следы или уйти от погони, сегодня же напротив – они свернули всего раз от отеля на основную дорогу и далее (вот уже, без малого, мили как три), ехали всё время прямо.

Тем не менее, кое-как привыкнув к бешеной скорости, Стоун сумел-таки слегка расслабиться и даже заставил себя отпустить поручень, в который он судорожно, до побелевших костяшек, вцепился ещё в самом начале поездки.

Водитель словно только этого и ждал, чтобы выкинуть очередной безумный фортель: совершенно никак не предупредив о готовящейся провокации, он резко крутанул руль влево и машина, послушная его воле, нырнула с дороги в кювет. Внутри у Стоуна всё оборвалось, он зажмурился, приготовившись к сокрушительному удару, но… его не последовало. Вместо этого они продолжали ехать, как ни в чём не бывало и что удивительно – дорога будто бы даже стала значительно лучше: кочки и прочие неровности совсем пропали, и теперь машина неслась, лишь плавно покачиваясь на рессорах. Всё ещё не веря в то, что он до сих пор жив, Стоун осторожно открыл глаза – теперь они ехали в почти в полной темноте (тот свет, что давали ходовые огни Бристоля можно было в расчёт не брать) и судя по всему находились гораздо ниже уровня земли.

«Тоннель, – догадался Стоун, – интересно, почему мы едем в темноте? И сколько ещё, чёрт возьми, будет продолжаться эта поездка?!»

Тотчас, словно внимая его справедливым претензиям, вспыхнул свет: сотни мощных ламп, по обеим стенам тоннеля, разгораясь с каждой секундой всё ярче и ярче, сходились в перспективе, образовывая сияющую белую точку.

– Долго нам ещё ехать? – Стоун повернулся к водителю, на этот раз твёрдо вознамерившись добиться от него хоть какого-то ответа.

– Одна минута, – ответил тот, не отрываясь от дороги.

В подтверждение его слов автомобиль начал медленно снижать скорость и очень скоро остановился.

– Мы на месте? – озираясь по сторонам, спросил Стоун, – Что дальше?

– Вам туда, – водитель указал на узкий темный коридор, примыкающий к тоннелю с правой стороны, – поторопитесь. У нас не принято опаздывать.

– Туда? – нахмурился Стоун, вглядываясь в чернильную темноту коридора, – Не похоже, чтобы меня там кто-то ждал.

– Вам следует поторопиться, – упрямо повторил водитель бесстрастным голосом.

Мысленно выругавшись, Стоун покинул салон, не забыв напоследок от души хлопнуть дверцей, в стремлении хоть как-то насолить «гонщику». Машина тут же, взревев мотором, умчалась куда-то дальше в тоннель, оставив его совершенно одного.

Стоун проводил взглядом, стремительно уменьшающиеся с каждой секундой красные точки ходовых огней «Бристоля» и, вздохнув, обратил своё внимание на тёмный коридор, где, по утверждению водителя, его уже давно ждали.

Отметая в сторону все сомнения, лампы в тоннеле разом потухли, а в коридоре, напротив – вспыхнул яркий свет, явно приглашая проследовать в него.

***

– Присаживайтесь, мистер Стоун, – адмирал указал на стул напротив себя, – как устроились?

– Можно было бы сказать, что неплохо, – буркнул Стоун, – но не скажу.

– Что-то не так? – адмирал, прищурившись, уставился на собеседника.

– Кроме того, что ваш водитель явно имеет твёрдые намерения покончить с собой, – Стоун, скопировав адмирала, откинулся на спинку стула и точно также, прищурившись, посмотрел ему прямо в глаза, – ничего. Особенно если отбросить в сторону тот факт, что я, в отличие от него – на тот свет, – он указал пальцем вверх, – пока не собираюсь.

– Не судите его строго. – усмехнулся адмирал, – Просто он должен уложиться в норматив. А он, надо заметить, весьма жёсткий.

– Ладно, – примирительно вздохнул Стоун, – забыли. Может, теперь уже перейдём к причине моего здесь нахождения? А то я уже весь сгораю от нетерпения.

Адмирал, не обратив ни малейшего внимания на сарказм собеседника, поднял и тут же опустил трубку телефона, стоявшего на столе.

Дверь, ведущая в приемную, почти сразу же открылась, и в кабинет, с грудой каких-то бумаг, пыхтя от натуги, ввалился Тоби.

– Доброе утро, господа! – Тоби мимоходом кивнул Стоуну, одновременно опуская на край стола свою неподъёмную ношу. – Ты позволишь, Джеймс? – он обвёл жестом стол адмирала.

Тот кивнул и молча покинул свое место, предоставив в распоряжение Тоби всю рабочую поверхность.

– Итак, господа, – спросил Тоби, не прекращая раскладывать бумаги, – с чего начнём?

– С самого начала, – задумчиво обронил адмирал, наблюдая за приготовлениями Тоби.

– Но мистеру Стоуну может быть не очень интересно слушать всю историю с самого начала, – попытался возразить Тоби.

– Тем захватывающей она покажется ему в конце, – сухо парировал адмирал. – Приступай уже.

– Ладно, – Тоби кивнул, соглашаясь, – тогда начнём, пожалуй. Итак, – начал он, – речь пойдёт о Кригсмарине². Вернее, об одном из её столпов – подводных силах. – Тоби обратился к столу и поднял довольно толстую брошюру, показывая её Стоуну, – узнаёте?

– А должен? – прищурился Стоун, тщетно пытаясь разглядеть название документа.

– Это ваш доклад о составе подводных сил Германии на конец войны.

Стоун кивнул.

– Помимо боевого состава, – Тоби пролистнул документ веером, – вы также провели краткий анализ безвозвратных потерь подводных сил Германии вплоть до начала 1945 года.

– Официально задокументированных боевых потерь, – уточнил Стоун.

– Всё правильно, – кивнул Тоби, – также, в докладе вами допущены предположения о намеренной фальсификации немецким командованием, фактов гибели некоторых подводных лодок. И предположения эти, – Тоби сделал многозначительную паузу, – в дальнейшем полностью подтвердились!

«Ну надо же! Кто бы мог подумать!», – язвительно подумал Стоун, но вслух сказал, – Это лишь говорит о том, что здравому смыслу иногда стоит доверять больше, чем чьему-то авторитетному мнению. Оно тоже может быть ошибочным.

– И вы, мой друг, лишний раз это доказали! – с жаром воскликнул Тоби.

– Ну хорошо, – устало согласился Стоун, – доказал и доказал. От меня-то вы чего хотите?

– Запаситесь терпением, мистер Стоун, – улыбнулся Тоби, – если вы помните, Джей…, прошу прощения – адмирал, – поспешно исправился он, – настоял, чтобы я изложил всю историю с самого начала. Так вот! – Тоби платком промокнул вспотевшую лысину, – К началу Второй Мировой войны у немцев было всего 57 подводных лодок, что является цифрой достаточно скромной и вряд ли позволило бы говорить о подводных силах Германии, хотя бы, с уважением. Тем не менее, как нам всем уже известно, это было только начало. За годы Второй Мировой войны немецкая промышленность построила и ввела в строй больше тысячи подводных лодок. Если точнее, – он заглянул в какой-то документ, лежавший на столе, – тысяча девяносто девять. Итого, – Тоби опять сверился с текстом, – немецкие подводные силы насчитывали тысячу сто пятьдесят шесть подводных лодок. А если сюда прибавить ещё и трофейные, а также построенные на иностранных верфях, то и того больше. И вот это уже позволяло рассчитывать на нечто большее, чем просто уважение. Значительно большее. Я бы назвал это, как-нибудь по-другому, – Тоби театрально закатил глаза, «подыскивая» нужное слово, – например, вполне бы подошёл УЖАС. – Докладчик остановился, обводя немногочисленных присутствующих взглядом. – Но так или иначе, с Божьей помощью или без неё, союзникам всё же удалось переломить ситуацию в свою пользу и подводный флот Германии канул в Лету. Забавный, кстати, каламбур получился! – Тоби хохотнул, но заметив на себе осуждающий взгляд адмирала, поспешил продолжить «лекцию», – Всего же, за время боевых действий, было потоплено 754 подводных лодки. Кроме того, незадолго до капитуляции Германии, в конце апреля, на флот от руководства Третьего Рейха поступает приказ об экстренном затоплении всего, что еще находилось на плаву. Во исполнение этого приказа были затоплены, в том числе, и 238 подводных лодок³. Позже, под натиском наступающих со всех сторон войск союзников, капитулировали ещё 154 лодки. – Тоби завертел головой в поисках графина с водой и, заприметив его на журнальном столике, направился туда, – Путём нехитрых математических вычислений, – он налил себе полный стакан воды, залпом осушил его и направился обратно к слушателям, – мы приходим к математическому же неравенству: по меньшей мере, с десяток боевых единиц пропали, словно их и не было! Никаких донесений, ни единого упоминания в сводках, ни-че-го! Конечно, можно было бы предположить, что они тоже где-то затонули и гибель их не зафиксирована, но как показала практика – это не так! Да и бог бы с ними, с этими лодками скажете вы – пропали и пропали! Может, на них просто сбежали те, кому есть, чего бояться, сбежали и спрятались, дрожа от страха! Кто знает? – Лицо Тоби приняло, крайне озабоченное выражение, – Но вот ведь в чем дело, мистер Стоун, одним побегом, если он и имел место быть, дело не ограничилось и тому есть яркое свидетельство.

А именно: не далее, чем две недели назад, пилот бразильских ВВС, выполняя учебно-тренировочный полёт на гидросамолёте в пределах своих территориальных вод, заприметил в волнах до боли знакомый пенный след, – Тоби сделал многозначительную паузу, – Шноркель⁴, мистер Стоун! Перепутать этот след с чем-либо другим, с его слов – совершенно невозможно, и я склонен ему доверять – пилот он, как оказалось, опытный.

Дальше – больше! Пилот доложил по радиосвязи об обнаруженной им подводной лодке и получил указание продолжить наблюдение. Очень скоро выяснилось, что лодка курсирует здесь не ради праздного любопытства: она охотилась! Небольшое рыбацкое судно в этот раз стало её целью. Заприметив на горизонте рыбацкий сейнер, лодка выполнила боевой разворот и пошла на сближение. Подойдя на расстояние, с которого просто невозможно промахнуться, она дала залп из носового торпедного аппарата. Пилот кричал в эфир, желая хоть как-то привлечь внимание бедолаг, но увы – тщетно. Столб воды, взметнувшийся у левого борта «рыбака» красноречиво подтвердил, что торпеда попала в цель.

Пилот бросился на выручку, попутно доложив на берег о происшествии. Посадив самолёт на воду он принялся спасать людей. Однако, не успел последний моряк с злополучного сейнера выбраться из воды, как море забурлило и над поверхностью показалась рубка немецкой подводной лодки.

Взлететь с таким грузом самолёт ни за что бы не смог, никакого оружия, кроме, разве что, табельного пистолета, на его борту не было, поэтому пилот принял единственно правильное в этой ситуации решение: приказал одному из спасенных моряков стрелять в рубку подводной лодки, а сам завёл двигатель и принялся что есть духу удирать от фашистов как мог – вплавь.

Опуская подробности, скажу: на лодке, заслышав рев самолётного двигателя и рикошеты пуль от обшивки, видимо решили судьбу не искушать и поспешили ретироваться на глубину, все моряки с торпедированного сейнера остались живы и здоровы, а эсминец, подоспевший на помощь часом позже, естественно никаких следов таинственной лодки не нашёл, хоть и проявил при этом изрядное рвение, израсходовав десяток-другой глубинных бомб…, – Тоби внезапно замолчал, о чём-то задумавшись.

– Действительно – захватывающе, – вздохнул Стоун, нарушая затянувшуюся паузу, – вам бы книги писать, Тоби. У вас отлично получается.

– В самом деле?! – встрепенулся тот, – Вы в самом деле так считаете?

Стоун, едва скрывая улыбку, кивнул.

– Вы не поверите, мистер Стоун, – раскрасневшись от волнения, затараторил Тоби, – до войны я работал в «Таймс». Верите ли: у меня была своя колонка!

– Тоби! – одёрнул адмирал несостоявшегося «писателя».

– Да-да…, – осёкся тот, с сожалением отпуская будоражащие воспоминания, – на чём я остановился?

– На бомбах, – напомнил Стоун.

– На бомбах… – Тоби натужно наморщил лоб, – ах да… На бомбах! Так вот! Эсминец остался ни с чем – подлодка ушла безнаказанно! Но самое удивительное в этой истории вовсе не то, что где-то в океане до сих блуждает немецкая подводная лодка, продолжающая свою бессмысленную войну. Удивительно другое…

Стоун выжидательно уставился на рассказчика. От снисходительной ухмылки и скучающего вида не осталось и следа. Сомнений не было: рассказ действительно заинтересовал его.

– Её бортовой номер Ю-977! – выпалил, наконец, Тоби, – Именно такой номер был указан на её рубке и это в один голос утверждают все свидетели тех событий.

– И что же в этом такого удивительного? – непонимающе нахмурился Стоун.

– Всё бы ничего. – Загадочно улыбнулся Тоби. – Сам по себе номер как номер, но дело в том, что ещё в августе, немецкая подводная лодка именно с ТАКИМ номером прибыла в Мар-дель-Плата⁵. Прибыла и сдалась на милость аргентинским властям, где и по сей день находится.

– Может рыбаки напутали что-нибудь? – обронил Стоун, – Всё же они находились на волоске от смерти… со страху и не такое привидится!

– А вот с этим, мистер Стоун, – неожиданно вмешался адмирал, – вам и предстоит разобраться. Именно для этого вы здесь.

Глава 2

Архив, вопреки утверждениям Тоби, не показался Стоуну очень уж большим. Нет, конечно, здесь было много всяких документов, но они по большей части были совершенно бесполезны. Лишь некоторые из них содержали те незначительные обрывки данных, которые, в конце концов, всё же позволили Стоуну составить общую картину, которая, впрочем, не только ничего не разъяснила, но и наоборот – прибавила вопросов в этой странной истории.

«Итак, – размышлял он, – подведём итоги. Первое: командир подводной лодки Ю-977, некий Хайнц Шаффер, долгое время вместе со своим экипажем отсиживается в Киле⁶, что на фоне кровопролитных боёв в Атлантике и острой нехватки сил и средств, само по себе, является фактом, мягко говоря, подозрительным.

Второе: в апреле 45-го, 977-я всё же выходит на задание, но досрочно завершает его и, сославшись на неисправность шноркеля, прибывает в Хортен.

Затем: в конце апреля лодка совершает переход в Кристиансанн⁷, где Шаффера застаёт приказ «Регенбоген», отданный самим Карлом Дёницом⁸. По неизвестной причине приказ остаётся неисполненным. Вместо этого 2 мая Шаффер получает новое боевое задание: Ла-Манш! Зачем?! Зачем отправлять лодку в боевой поход всего за несколько дней до окончания войны?!

Дальше, ещё интересней: через неделю, сразу после известия о капитуляции Германии, Шаффер принимает решение двигаться не куда-нибудь, а в Аргентину! И это без навигационных карт!

В итоге боевой поход, рассчитанный, от силы на две недели, растягивается на три с половиной месяца! По самым грубым расчётам, даже в условиях жёсткой экономии, топлива и провианта не хватило бы и на половину этого срока. Однако, это не помешало лодке, совершив трехмесячный переход, прибыть в Мар-дель-Плата, чтобы затем сдаться в плен аргентинским властям.

И, наконец, главное: спустя два месяца после сдачи Ю-977 в плен, неизвестная подводная лодка, рискуя быть обнаруженной (что в её ситуации более чем нежелательно), зачем-то торпедирует у берегов Бразилии небольшое рыбацкое судно, а затем ещё и предпринимает попытку всплытия! Рыбаки успевают заметить её бортовой номер – Ю-977… Вроде, пока всё…

Негусто, но хотя бы направление дальнейшего движения ясно, а это уже что-то», – Стоун удивлённо огляделся вокруг: он сам не заметил, как оказался в приёмной адмирала, более того – он совершенно не помнил, как покинул архивное хранилище и поднялся на этаж выше. Пожав плечами, он решительно постучал в дверь и, не дожидаясь приглашения, вошёл.

В кабинете было адски накурено, сам адмирал сидел за столом с дымящейся сигаретой в зубах и, зарывшись в какие-то бумаги, что-то внимательно разглядывал через лупу. Рядом с ним, по левую руку расположилась большая пепельница в форме черепахи. Судя по количеству окурков, адмирал находился здесь уже довольно давно и работа, в которую он был всецело погружён, была очень напряжённой.

Стоун тактично кашлянул, стараясь привлечь внимание хозяина кабинета.

Адмирал, не поднимая головы, из-под бровей мельком взглянул на него и, ничего не говоря, указал на стул напротив себя.

– Слушаю вас, мистер Стоун, – адмирал критически осмотрел перегруженную черепаху в поисках места куда было бы можно пристроить очередной окурок.

– Я закончил, господин адмирал. – обронил Стоун, отмечая как удивлённо изогнулась бровь собеседника, – Здесь закончил. – Уточнил он.

– Что-то уж больно быстро, – недоверчиво поморщился адмирал, – Тоби сказал, что изучение архивных записей займёт у вас не меньше месяца.

– Тоби ошибся, – пожал плечами Стоун, – что в общем то неудивительно – ведь он не мог знать о моих способностях.

– Каких, если не секрет?

– Я быстро читаю, – самым обыденным тоном ответил Стоун, – если быть совсем точным – чертовски быстро. Знаю, знаю, – обречённо вздохнул Стоун, видя на лице адмирала отчётливо читающийся скепсис, – вы, видимо, хотите посмотреть, что подразумевается под словами «чертовски быстро»?

Адмирал, откинувшись на спинку кресла, кивнул.

– Для прочтения, к примеру, вот этого…, – Стоун приподнявшись над стулом, указал на довольно объёмный документ, лежавший на краю стола, – мне достаточно полутора минут. Кроме того, прочитанное единожды, остаётся в моей памяти навсегда. Вы позволите?

С молчаливого согласия адмирала, всё так же сидевшего с недоверчивым видом, Стоун взял со стола толстую (не меньше чем листов двести – двести пятьдесят) пачку бумаги, испещренную мелким машинописным текстом и, внимательно вглядываясь в содержимое, принялся пролистывать документ (так, обычно, ребёнок ищет в скучной взрослой книге хоть какие-нибудь картинки).

Ближе к концу документа он на секунду задержался и, осуждающе покачав головой, продолжил «чтение».

Затем он вернул документ на прежнее место и уставился на адмирала с совершенно невозмутимым видом.

– Всё? – недоверчиво спросил адмирал.

– Да, – со скучающим видом кивнул Стоун, – это разведсводка о некоторых особенностях Маньчжурской операции⁹. Кстати, машинистка, печатавшая доклад, на 212 странице допустила ошибку: вместо «безоткатных орудий» напечатала что-то похожее на «без отзыва орудий».

Адмирал осторожно придвинул к себе документ и принялся просматривать его содержимое. Повторяя недавние действия Стоуна, он задержался ближе к концу доклада (видимо проверил его утверждение насчёт ошибки), затем, с совершенно ошарашенным видом, закрыл его и поднял изумлённый взгляд на собеседника.

– Как вы это делаете? – подозрительно прищурившись, спросил он.

– Не знаю, – пожал плечами Стоун, – само по себе как-то получается.

В кабинете повисла неловкая пауза.

– Полезная способность, – адмирал взял со стола портсигар и, достав из него сигарету, принялся разминать её между пальцев, – Чертовски полезная…

– Так вот, – не обращая внимания на реплику собеседника, продолжил Стоун, – теперь, когда мы разобрались с моей техникой чтения, я хотел бы вам сообщить, что для дальнейшего расследования мне понадобится уехать.

– Далеко? – спросил адмирал, с интересом разглядывая забитую до краёв пепельницу.

– Для начала в Германию, – ответил Стоун, – если точнее – в Нюрнберг. Хочу побеседовать с Хайнцом Шаффером.

– Кто это? – рассеяно спросил адмирал, с явным сожалением на лице убирая сигарету обратно в портсигар.

– Это командир Ю-977. Той самой, что сейчас в Мар-дель-Плата, – ответил Стоун, – Видите ли, в официальных отчетах много нестыковок и странностей, которые я хотел бы прояснить. Да и вообще, мне кажется, что он попросту врёт. Ну, или, как минимум, чего-то недоговаривает. Затем, – продолжил он, – когда я соберу достаточно сведений, мне надо встретиться с господином Дёницем. Если кто и способен приподнять завесу тайны о подводных лодках Третьего Рейха, то это, наверняка он.

– Дёниц сейчас тоже в Нюрнберге…, – отвлечённо, будто бы невзначай, обронил адмирал, – ожидает приговора.

– Да, – продолжил Стоун, – и ещё! Мне понадобится рекомендательное письмо. За подписью кого-нибудь важного. Времена теперь неспокойные и люди, в связи с этим, крайне несговорчивы.

– За это не переживайте, – заверил адмирал, – вам будет оказано содействие на самом высоком уровне. Завтра получите дипломатический паспорт. Вылетаете послезавтра.

***

Протяжная, отвратительно резонирующая со всём телом, вибрирующая волна, кольцом охватившая фюзеляж самолёта, медленно прокатилась от носа до хвоста самолёта, начисто отметая сон. Собственно, и сном-то назвать это можно было с натяжкой – скорей, это было забытье, потому как салон ДиСи-3¹⁰ удобствами похвастаться не мог: грубые деревянные лавки, идущие вдоль бортов, были максимально возможно удалены от самого понятия «комфорт». Не дожидаясь пока вторая волна вибрации снова доберётся до него, Стоун сел на скамье и выглянул в иллюминатор. Не увидев ничего, кроме молочно-белой пелены, он сладко зевнул и потянулся, разминая затёкшие конечности. С неприятным хлопком заложенность в ушах исчезла, возводя мерное гудение двигателей на одну октаву выше.

Дверь в кабину пилотов приоткрылась и в салон заглянул молодой парень с весёлыми карими глазами.

– Скоро садимся, – выкрикнул он, зачем-то указывая большим пальцем вниз, – внизу сильный боковой ветер. Потрясёт немного.

Стоун кивнул в ответ, будто от его согласия что-то зависело. Пилот улыбнулся и скрылся в кабине, оставляя его опять наедине с самим собой.

Самолёт, в подтверждение слов пилота, ощутимо тряхнуло, заставив своего единственного пассажира судорожно вцепиться в скамью. Они вынырнули (по ощущениям было бы правильней сказать – вывалились) из плотной облачной завесы и в салоне сразу стало гораздо светлее. Стоун с интересом взглянул в иллюминатор, ожидая обозреть город с высоты птичьего полёта. Однако, его желаниям не суждено было сбыться, потому что практически сразу самолёт стукнулся шасси о землю (надо заметить – слишком сильно для того, чтобы сердце, ёкнув, застучало быстрее обычного). Самолет ещё раз немного подпрыгнув, затем уже уверенно встал на в бетонку всеми своими тремя колёсами и уже без всяких сюрпризов покатился по взлётно-посадочной полосе, замедляясь с каждой секундой под реверсивный рев лопастей.

Вырулив на небольшую обособленную стоянку, стальная птица замерла, вздрагивая всем телом под мощными порывами ветра.

Пропеллеры ещё продолжали по инерции лениво вращаться, а из кабины пилотов уже выскочил тот самый молодой лётчик и принялся открывать крышку грузового люка, насвистывая какую-то незнакомую мелодию. Закончив, наконец, возиться с капризным люком, пилот достал из-под скамьи металлическую стремянку и выставил её на улицу.

– Экипаж Дуглас ДиСи-3 рад приветствовать вас, сэр, в городе Нюрнберг и желает вам приятного времяпрепровождения в этом, некогда чудесном, немецком городе. – Шуточно доложил он, не прекращая улыбаться.

Стоун угрюмо кивнул в ответ и спустился по стремянке на землю.

«Холод собачий, – подумал он, запахивая поплотнее пальто, – ну хоть дождя нет – и то хорошо».

– Мистер Стоун! – окликнули его откуда-то сзади.

Стоун обернулся: прислонившись к фюзеляжу, ближе к хвосту самолёта, стоял и курил человек. Он был в коротком, чуть ниже середины бедра, коричневом кашемировом пальто и черной шляпе. Воротник на пальто был приподнят, хотя сделано это было скорей с пижонскими целями (от пронизывающего ледяного ветра, гуляющего по аэродрому это действо никак не могло спасти), на руках были тонкие кожаные перчатки, также не отвечающие погодным реалиям как, собственно, и чёрные лакированные ботинки на тонкой кожаной подошве. Вообще, даже беглого взгляда на него было достаточно, чтобы определить в нем заядлого франта, эдакого денди, что на фоне картины общей разрухи, выглядело несколько неуместно.

Человек щелчком пальцев отшвырнул окурок и двинулся по направлению к Стоуну.

– Добрый день, мистер Стоун, – он протянул руку, – Хью Даллес – атташе британского консульства в Германии.

– Чарльз Стоун, – Стоун ответил Даллесу крепким рукопожатием, – Рад знакомству.

– Прошу за мной, – Даллес сделал рукой едва заметный приглашающий жест.

Они обошли самолёт кругом, где их ждал черный «Мерседес».

– Только прошу вас, мистер Даллес, – сказал Стоун, садясь в машину, – не надо гнать сломя голову. Не терплю быстрой езды. Или у вас тоже норматив?

– Что? – непонимающе уставился на него Даллес, – какой ещё норматив?

– Это я так…, – отмахнулся Стоун, – не обращайте внимания…

Даллес пожал плечами и завел двигатель.

– Консульство разместилось в бомбоубежище под зданием бывшей администрации. – Сказал он выезжая на дорогу, примыкающую к взлётно-посадочной полосе. – Там же поселили и вас. Не беспокойтесь: условия вполне себе сносные.

– Я и не беспокоюсь, – пожал плечами Стоун, – вам сообщили о моих планах? – неожиданно спросил он.

– В общих чертах.

– Хорошо, – кивнул Стоун, – тогда я хотел бы начать как можно скорей. Я хотел бы прямо сейчас встретиться с Хайнцем Шаффером, – уточнил он, – видя, как вопросительно изогнулась бровь его попутчика.

– А-а-а! Вы об этом! – безрадостно улыбнулся Даллес, – Боюсь, мне придётся вас разочаровать. Шаффер находится под арестом в американском секторе. Ваша встреча состоится только завтра в 10 утра по местному времени. Так сказал наш американский коллега.

– А Дёниц? – не отставал Стоун.

– Тут дела обстоят несколько хуже, – вздохнул Даллес, – он содержится в русском секторе. И с ним вы сможете встретиться только через неделю.

– Как через неделю?! – округлил глаза Стоун, – Но почему?!

– В вашей ситуации, вообще ошибочно само наличие всяческих вопросов, мистер Стоун. Когда имеешь дело с русскими, правильней будет улыбнуться и искренне поблагодарить: спасибо, мол, что всего лишь через неделю!

– Это чёрт знает что! – выругался Стоун, – Сумасшедший дом, какой-то!

– Браво, мистер Стоун, – усмехнулся Даллес, сворачивая с дороги в подворотню – похоже, вы не успев прибыть, уже уловили самую суть здесь происходящего! – «Мерседес» остановился возле полуразрушенного кирпичного здания, – Вот мы и на месте! Видите – синяя дверь, а рядом с ней часовой? – Даллес ткнул пальцем в левый угол развалин, – это вход в бомбоубежище и по совместительству – в Нюрнбергское отделение нашего консульства, – проходите, располагайтесь.

– А вы? – спросил Стоун.

– А у меня ещё есть парочка неотложных дел. – Деланно грустно вздохнул Даллес, – Вечером заскочу на пару слов.

***

– Лицом к стене! – глухо донеслось из-за железной двери. Стоун, отвлёкшись от своих мыслей, повернулся к входу.

Громко лязгнул замок и дверь в комнату для допросов с заунывным воем открылась, заставляя затрепетать под порывами тюремных сквозняков огонёк керосиновой лампы, стоявшей на столе.

– Вперёд! – конвоир слегка подтолкнул заключённого внутрь помещения.

Стоун с интересом разглядывал вошедшего: хмурый, из-под бровей, взгляд внимательно изучает камеру и сидевшего за столом человека. С первого взгляда ясно – перед тобой кадровый офицер: всё так же в военной форме. Знаки отличия не сорваны, а аккуратно срезаны. Следит за собой – усы и борода аккуратно подстрижены, волосы расчёсаны на пробор. Лишённые шнурков ботинки начищены до блеска.

– Лицом к стене!

Арестант, заученным движением повернулся к стене, расставил ноги и наклонился, максимально высоко задирая руки, скованные наручниками за спиной.

Конвоир, сняв наручники, с немым вопросом повернулся к посетителю.

– Спасибо. – Кивнул Стоун, – вы можете подождать за дверью.

Ни малейшей эмоции не промелькнуло на лице тюремщика. Он развернулся, вышел в коридор, захлопнул дверь и закрыл замок. Как и положено – на два оборота.

Заключённый выпрямился и потирая затёкшие запястья повернулся к Стоуну лицом.

Стоун гостеприимно указал на стул напротив себя.

– Здравствуйте, – начал он, дождавшись, когда арестант усядется, – меня зовут Чарльз Стоун. Я британский атташе и у меня будет к вам несколько вопросов.

Щаффер молчал, исподлобья рассматривая Стоуна.

– Итак, – Стоун раскрыл свой портфель и достал оттуда какие-то бумаги. – Вопросы, которые вы услышите, Шаффер, наверняка покажутся вам знакомыми, и я почти уверен, что так оно и будет. Но вот что действительно будет вам в новинку, так это формат нашего общения. Итак, – Стоун положил стопку бумаг на стол и придвинул их к Шафферу. – Я буду задавать вам вопросы, а вы будете отвечать на них. Письменно. При этом совершенно нет необходимости разговаривать со мной. Можете даже не смотреть на меня. По окончании этой нехитрой процедуры мы с вами разойдёмся по своим делам: я в консульство, вы – в камеру. Идёт?

Тот вяло кивнул.

– Отлично! – энергично подытожил Стоун, – тогда, как говорится, за дело.

Шаффер нехотя взял со стола карандаш и придвинул к себе бумагу.

– Ваше полное имя и фамилия.

Шаффер, склонившись над столом, заскрипел карандашом.

– Должность и воинское звание.

– Число, месяц, год и место рождения.

Стоун говорил негромко, но четко и без запинки. Когда допрашиваемый заканчивал написание ответа, незамедлительно звучал следующий вопрос.

– Какие задачи ставились командованием на ваш последний боевой поход?

– Почему вы выбрали для сдачи в плен именно Мар-дель-Плата?

– Как вы решились на переход к берегам Аргентины без навигационных карт и с тем запасом горючего и продовольствия, которыми располагали?

– Какое вы имеете отношение к гибели бразильского крейсера «Байя»?

Шаффер старательно выводил слова, не поднимая головы.

– И последний вопрос, Шаффер, – Стоун вздохнул и откинулся на спинку стула, – Поднимался ли на борт Ю-977 кто-либо из высших чинов Германии?

Шаффер поднял глаза и некоторое время пристально разглядывал собеседника. Затем что-то быстро нацарапал на листе и, не поднимая головы, спросил:

– Это всё?

– А что? – не удержавшись, съязвил Стоун, – куда-то спешите?

Шаффер скривил губы в бессильной злобе, но промолчал.

– Ладно, – вздохнул Стоун, – у меня, действительно, всё.

– Конвой! – громко выкрикнул Шаффер.

Железная дверь, оглушающе лязгнув замком, открылась и на пороге возникла молчаливая фигура охранника.

Шаффер положил карандаш и, придвинув бумаги к Стоуну, встал из-за стола.

– Мой вам совет, господин атташе, – обронил Шаффер, пока конвоир застёгивал наручники на его запястьях. – Оставьте это дело, – он искоса взглянул на Стоуна, – только зря потеряете время.

– Вперёд! – скомандовал конвоир.

«Спасибо за совет, герр¹¹ обер-лейтенант, – подумал Стоун, провожая взглядом Шаффера – но я сам как-нибудь разберусь».

Он ещё немного посидел, задумчиво уставившись в закрытую тюремную дверь, словно оттягивая неприятный момент, и лишь затем перевёл взгляд на стол. Там, призрачно белея в тусклом свете лампы, лежали исписанные мелким убористым почерком листы бумаги.

«Ну что же, герр обер-лейтенант, давайте одним глазком взглянем на ваши воспоминания…, – вздохнул Стоун, аккуратно придвигая стопку бумаги к себе, – пока след не остыл».

…несмотря на то, что дорога от офицерской казармы до штаба флотилии занимает от силы минут двадцать (да и то – прогулочным шагом), он уже больше часа кружил по каменистым тропкам центрального парка Кристиансанна, изредка кидая хмурые взгляды в сторону здания, в котором размещалось командование. Как бы он ни старался выглядеть и вести себя непринуждённо, всё же волнение и нервозность неизменно брали верх. Несколько раз он останавливался и судорожно выкуривал очередную сигарету, размышляя о том, что же могло послужить поводом для столь неожиданного вызова его в штаб флотилии. Оно и понятно: с самого момента назначения его командиром о нём будто начисто забыли, вынуждая томиться от безделья в то время, как его товарищи гибли на просторах Атлантики сотнями. Теперь – неожиданно вспомнили (и ощущение было, что явно не к добру).

Нет, конечно же, он готов к любому заданию, готов броситься в бой, пусть даже с превосходящими силами противника, и поступи такой приказ всего каких-нибудь пару месяцев назад – он бы не задумываясь так и сделал. Но теперь…, когда война (и это уже ясно даже полному идиоту) проиграна…

Больше того, пару дней назад осведомлённые люди шепнули, что в Верховной Ставке рождён приказ о затоплении всех судов (надводных и подводных), чтобы избавить флот от позора. Но это там, в Европе, а здесь, в Норвегии – молчок.

«Что же им, чёрт возьми, от меня надо?! – в который раз спрашивал он себя, завершая очередной круг по парку, – Так! – решительно одёрнул он себя, – Хватит хныкать, будто фройляйн ¹²! Ты офицер! Сейчас пойдёшь туда и всё узнаешь! Тем более, – он взглянул на часы, – что уже пора!»

Он твердым шагом направился к неказистому серому зданию Командования флотилии. Нарочито строго окинул взглядом вытянувшегося по струнке часового на входе в штаб. Небрежной, но всё такой же твердой походкой подошёл к дежурному офицеру, несущему службу в фойе.

– Обер-лейтенант Хайнц Шаффер, – представился он, – «Молодец! Голос не дрогнул!» – мысленно похвалил он себя. – Мне назначено на 10.

Изнывающий от скуки дежурный, одним глазом заглянул в расписание.

– Вам в 25 кабинет, – подтвердил он важно, – второй этаж направо.

Презрительно скривив губы (крыса штабная!), Шаффер кивнул и направился на второй этаж. Без труда отыскав нужную дверь, решительно постучал и, толкнув створку от себя, вошёл.

…небольшой кабинет, выполненный в унылых серых тонах. На окнах плотные портьеры, напрочь лишающие обитателей солнечного света (пусть тусклого, норвежского, но всё же). В глубине – большой письменный стол, за которым, в лучах мощной настольной лампы работает командующий. Над ним, на стене портрет фюрера…

– Обер-лейтенант цур зее Шаффер! – доложил он бесстрастным голосом, – по вашему приказу!

Командующий флотилией, немолодой уже адмирал, с совершенно седыми волосами и пронзительными серо-голубыми глазами, оторвавшись от бумаг, устало махнул рукой.

– Проходите, Хайнц (ещё одна поразительная способность командующего – несмотря на солидный возраст, всех офицеров он знает поименно), – адмирал привстал со своего кресла и протянул в приветствии руку, – присаживайтесь.

Шаффер, максимально сдержанно пожав руку командующего, сел на стул.

Адмирал, сложил бумаги, с которыми работал до прихода Шаффера, в небольшой кожаный портфель. Не торопясь застегнул его. Рассеяно оглядев стол, нашёл колпачок от своей ручки и принялся старательно завинчивать его. Покончив с этим занятием, он положил ручку в карман и встал. Шаффер, поспешно последовав его примеру, вскочил со своего места.

– Сидите, – махнул рукой командующий, – вам ещё предстоит разговор, – он мотнул головой, указывая куда-то за спину Шафферу, – бригадефюрер¹³ посвятит вас в детали вашего задания, которое вам, обер-лейтенант, надлежит выполнить со всей ответственностью.

Шаффер обернулся.

В самом тёмном углу комнаты, по правую сторону от входной двери стояло кресло. В нём, положив ногу на ногу, сидел человек, лицо которого было сокрыто в глубокой тени. Видно было лишь ноги, обутые в чёрные лакированные полуботинки на шнурках.

– А вы… – растерялся Шаффер.

– А я удаляюсь. Прощайте Хайнц! – Командующий направился к выходу.

– Карта, герр адмирал, – донеслось из угла (Хайнц отчетливо разобрал насмешливые нотки), – я просил у вас карту.

– Вы найдёте её на МОЁМ столе, – презрительно бросил командующий на ходу, – конечно, если вас не затруднит её там поискать!

Дверь громко хлопнула, оставив Шаффера один на один с незнакомцем, всё так же остававшемся в полумраке.

– Ох уж эти заслуженные военачальники, – сокрушённо вздохнули из угла. – Подумайте только – обиделся на то, что я попросил его покинуть кабинет. – Незнакомец, слегка скрипнув креслом, встал и вышел на свет.

Им оказался среднего роста, довольно подтянутый для своих лет, человек со светлыми, редкими волосами и такими же светлыми, будто рыбьими, глазами. Одет он был в штатский серый костюм, из недорогой шерсти, делавший его похожим на рядового работника статистического управления, всецело находящегося во власти своей рутинной, никому не нужной, работы. Не хватало только чёрных, засаленных нарукавников и очков в роговой оправе, непременно с толстенными линзами.

В общем, если коротко, то человек этот выглядел настолько обыденно-серо, что повстречав такого на улице, глазу будет не за что зацепиться и уже через секунду его образ будет невозможно восстановить в памяти, как ни старайся. Исключение составляла одна маленькая, но вместе с тем весьма яркая деталь: на нём, несмотря на то, что он находился в помещении, были кожаные перчатки, совершенно дикого, зелёного цвета.

Всё это было очень странно и никак не вязалось с тем фактом, что командующий обращался к этому человеку не иначе как «бригадефюрер» и даже вынужден был подчиняться его приказам, хоть ему это было явно не по нраву…

– Итак, – человек прошел за стол и опустился в кресло командующего, – как вы уже слышали, вам предстоит задание. Очень важное задание, обер-лейтенант. Настолько важное, что даже вы – непосредственный исполнитель, не будете полностью посвящены в его детали. Не беспокойтесь, – хмыкнул он, заметив, как нахмурился Шаффер, – полнота вашей осведомлённости ни в коей мере не повлияет на качество выполнения задачи, а вот ваша безопасность и безопасность экипажа, напротив – зависит напрямую. Иными словами, меньше знаешь – дольше живёшь. Это понятно?

Шаффер кивнул.

– Хорошо, – бригадефюрер развернул на столе карту, – тогда начнём. Завтра вы выходите на задание. Официальная цель – патрулирование Ла-Манша.

– Как завтра? – поперхнулся Шаффер, – мы не успеем подготовиться до завтра!

– А вы очень постараетесь! – грубо оборвал его бригадефюрер, – Тем более, что на Ла-Манш вы не пойдёте, а только сделаете об этом запись в журнале боевых действий… Да не делайте такое глупое лицо, обер-лейтенант! – усмехнулся он, заметив, как округлились глаза Шаффера. – Просто слушайте! Итак, – бригадефюрер закатил глаза, вспоминая на чём он остановился, – ваша цель, как я уже сказал, вовсе не Ла-Манш, ваша цель здесь! – он ткнул пальцем в карту, – Видите остров? Такой маленький, почти незаметный, неподалёку от Бергена ¹⁴?

Шаффер, мельком взглянув на карту, опять кивнул.

– Далее, – продолжил бригадефюрер, – на острове лодку заправят горючим. До отказа, насколько это вообще возможно, загрузят продовольствием, и мы идём дальше.

– Мы?! – не выдержал Шаффер, – Кто это – «Мы»?

– Мы, обер-лейтенант, это – командир подводной лодки Ю-977 обер-лейтенант цур зее Хайнц Шаффер, – бригадефюрер загнул один палец, – ваш замечательный экипаж, – загнулся второй палец, – и я – ваш покорный слуга, – бригадефюрер показушно откланялся, – Это всё, что вам пока нужно знать. Дальнейшие инструкции – по ходу дела…

– Эй, Стоун! Очнись, чёрт тебя дери!

Стоун медленно открыл глаза. Всё было как в тумане. Кто-то сильно тряс его за плечи, отчего голова то запрокидывалась назад, то падала на грудь и сфокусироваться на лице своего «мучителя» никак не получалось. Вспыхнула болью левая, а затем и правая щека: кто-то отвесил ему пару увесистых пощёчин.

«Не надо, – вяло подумал Стоун, – перестаньте…»

Тошнило и жутко кружилась голова. Совсем как в первый раз… Давненько он не практиковался… ничего не скажешь.

***

События последних дней навалились, а вернее – обрушились на него слишком неожиданно. Попытки выстроить логические цепочки из той мизерной информации, и тех обрывочных свидетельств, что удавалось добыть в процессе его изысканий, совершенно его измотали.

На фоне этого, воспоминания Шаффера и без того яркие, а ещё и многократно усиленные его же эмоциями, ворвались в сознание Стоуна с галантностью несущегося на всех парах локомотива. Немудрено, что он не выдержал их натиска. Теперь не избежать вопросов. Но ничего, по этому поводу переживать не стоит: он что-нибудь придумает. Хотя, чего тут придумывать, соврёт как обычно: плохо, мол, стало – с кем не бывает? В конце концов, поверят – никуда не денутся. Впрочем, откройся даже Стоун кому-нибудь о своей особенности – всё равно никто в это не поверит. Да он и сам бы ни за что не поверил бы, не происходи это с ним лично. Для всех вполне достаточно будет его феноменальных (по общим меркам, конечно) навыков чтения, хотя, по правде сказать, в общепринятом смысле этого слова, он никогда не читал. С самого раннего детства он заметил, что стоит ему взять в руки книгу и раскрыть её, как слова и предложения с неимоверной скоростью начинали мелькать в его голове. Так что, чтобы «прочесть» какую-нибудь книгу, ему было просто достаточно пролистнуть её от начала до конца.

Поначалу, ещё в детстве, его это не на шутку пугало, и он поспешно отбрасывал в сторону книгу, но потом всё же взял себя в руки и даже научился управлять этой способностью. Правда, только с напечатанным текстом.

Совсем по-другому дела обстояли, когда ему в руки попадало нечто рукописное – тут уже речь шла не только о словах, тут на сцене начинали появляться образы.

Неважно, что было написано на бумаге (иногда слова разнились с картинками кардинально), неважно, сколько времени прошло с момента написания, неважно на каком языке были написаны слова – всё, о чём думал человек в тот момент, когда это писал, всё представало перед Стоуном, как наяву. Он словно становился незримым свидетелем этих событий. Так что материальность мыслей и эмоций возможно для кого-то и было просто красивым выражением, но только не для него.

«Интересно, сколько я проспал? – лениво подумал Стоун, – Надо будет спросить у Даллеса. Бумаги! – он вскочил с кровати, как ужаленный, – Где бумаги? Стоп! – одёрнул он себя, – Даллес! Наверняка меня сюда привёз именно он, а раз так – то и показания Шаффера тоже должны быть у него! Надо его срочно найти!» – он принялся судорожно одеваться, но тут же упал на кровать, запутавшись в штанине брюк.

Настойчивый стук в дверь заставил Стоуна вздрогнуть от неожиданности.

– О! – радостно воскликнул, вошедший в комнату Даллес, – Очнулись-таки, Стоун? Это хорошо! А то я уж приготовился получить знатную взбучку, – он перешёл на шёпот и прикрыл рот ладонью, – сами знаете от кого…

– Где мои документы? – хмуро обронил Стоун, сидя на кровати в одном исподнем, с брюками в руках.

– Хью! Дружище! – воскликнул дурным голосом Даллес, – Как же я рад тебя видеть! Спасибо, что спас мою никчемную жизнь! Если бы не ты, я бы, наверняка, окочурился в той вонючей камере!

– Документы…, – мрачный, словно грозовая туча повторил Стоун.

– Ну и нудный же ты, Стоун! – надулся Даллес, – Хоть бы спасибо сказал. На вот, – он небрежно швырнул на кровать кожаную папку, – здесь все твои бумажки. Никуда не делись!

Стоун схватил папку и сунул в неё руку.

– Спасибо, – расплылся он в счастливой улыбке.

– Да не за что, в общем-то. – Оттаял Даллес, – Что будешь делать дальше? До встречи с Дёницем ещё, без малого, пять дней…

– Как пять?! – поперхнулся Стоун.

– А сколько, по-твоему, ты спал? – хитро прищурился Даллес.

Стоун, нахмурившись, смотрел на собеседника исподлобья.

– Сейчас полдень среды, – Даллес мельком взглянул на часы и улыбнулся, – а это значит, что ты задремал всего-то на сутки, с небольшим.

– Сутки?! – вскочил с кровати Стоун, но сразу же опустился обратно, – как…?

– Как-то так, – хмыкнул Даллес, довольный произведенным эффектом, – после беседы с Шаффером тебя нашли в комнате для допросов. Ты сидел в каком-то странном оцепенении, вцепившись мёртвой хваткой в свои бумажки. Ни на что не реагировал, ничего не слышал, не видел и при этом не издавал ни звука. С трудом удалось выяснить, что ты всё же дышишь. Кое-как тебя погрузили в машину и доставили сюда. Дальше ты знаешь. Как ты себя чувствуешь, кстати? – поинтересовался Даллес.

– Нормально, вроде – растерянно кивнул Стоун, – есть только очень хочется.

– Значит – точно нормально, – обрадовался Даллес, – приглашаю перекусить. В паре кварталов отсюда есть неплохое кафе, чудом уцелевшее после бомбёжек. Там подают довольно сносную яичницу с бифштексом и…, – он наклонился поближе и перешёл на шёпот, – самый настоящий кофе. Не для всех, конечно…, но это я беру на себя. Ну, так как?

Стоун кивнул, одновременно вставая с кровати.

– Тогда я жду тебя на улице. – Даллес взялся за дверную ручку, – Только штаны не забудь надеть. Всё же по документам ты – дипломатический работник. Какой-никакой! – Хохотнул он и вышел из комнаты.

***

Плотный обед (а может быть и кофе) действительно помог: от головокружения и слабости не осталось и следа, и Стоун твёрдо решил продолжить изучение документов. Попросив Даллеса не беспокоить его до завтрашнего утра, он, сославшись на остаточное недомогание, вернулся к себе в номер. Устроившись поудобнее на своей кровати, Стоун немного погипнотизировал взглядом папку Даллеса, собираясь с духом и, решительно выдохнув, рывком достал из неё бумаги…

– Что там? – настороженно спросил бригадефюрер.

– Пусто, – ответил Шаффер, не отрываясь от окуляров перископа, – Лёгкое волнение и пока больше ничего.

– Насколько это вообще возможно: разглядеть небольшое судно ночью, – скептически скривился бригадефюрер, – да ещё и когда штормит?

– Я его найду. – Проговорил вполголоса Шаффер, – Если оно здесь…

– Должно уже быть здесь, – бригадефюрер не в силах совладать с нервами, встал со своего места, – надо всплыть и осмотреться!

– Тут МНЕ решать, что нам надлежит делать! – отрезал Шаффер. Он всё так же неотрывно смотрел в перископ, но движение желваков на скулах и неестественно багровая шея красноречиво свидетельствовали о волне негодования, захлестнувшей его, – Потому что именно от моих решений зависит останемся мы в живых или нет.

– Понял, – бригадефюрер примирительно поднял ладони на уровень плеч и тихо сел на место. – Молчу…

Томительно потянулись минуты ожидания. Порой казалось, что время вообще останавливалось, поигрывая на нервах (итак запредельно натянутых) более чем полусотни людей, прислушивающихся к биению своих сердец. Напряжение, кроме того, что отпечаталось на лицах всех, кто сейчас находился на борту подводной лодки, теперь стало вполне осязаемым. Рождаясь в самых потаённых уголках подлодки, оно, постепенно разрастаясь, стекалось сюда – к центральному посту, делая капитана объектом всеобщего внимания и одновременно символом надежды. Теперь только от него зависела жизнь каждого из здесь присутствующих и все, будь это матрос или офицер, понимали это без слов.

– Есть! – хрипло провозгласил Шаффер, слегка оторвавшись от окуляров, – курс норд-ост-ост, самый малый вперёд!

– Есть, самый малый вперёд! – немедленно отозвались ему в ответ, и сразу в уши хлынули привычные звуки слаженной работы экипажа: негромко зазвучали команды вахтенного офицера, щёлкали выключатели, успокаивающе гудела вентиляция.

70-и метровая стальная рыбина, с грацией акулы, слегка забирая вправо, медленно двинулась вперёд.

– Небольшой транспорт в трёх кабельтовых¹⁵, – с каменным лицом прокомментировал Шаффер, слегка повернувшись к бригадефюреру, – сигналит что-то невнятное… «N», «B» …

– Полагаю, «NB.211»? – деловито уточнил бригадефюрер.

– Да, – подтвердил Шаффер, – Именно так. Что дальше?

– А дальше, – зло прищурился бригадефюрер, – нам следует всё же всплыть и следовать за этим транспортом. Затем, обер-лейтенант, по прибытии к месту назначения, вам следует высадить на берег шестнадцать членов экипажа. Вот их список. – он протянул Шафферу листок бумаги, сложенный вдвое, – а вместо них принять на борт десять других человек.

– Высадить? Почему именно их? – спросил Шаффер, ознакомившись со списком, – и что это за люди, которые взойдут на борт?

– Отвечу, обер-лейтенант, но лишь отчасти, – бригадефюрер лениво зевнул, – эти шестнадцать женаты, а потому – будут только рады «вашему» решению о их внезапной «демобилизации». В журнале боевых действий вы запишете, что узнав о капитуляции Германии…

– Капитуляции?! – воскликнул Шаффер, но был немедленно остановлен властным жестом.

– …в журнале боевых действий вы запишете, что провели совещание с командным составом о дальнейших своих действиях, на котором решили, что высадите на остров шестнадцать семейных членов экипажа, а сами направитесь к берегам Аргентины. Что же до личностей тех десятерых, что поднимутся на борт, то я настоятельно не рекомендую пытаться выяснить, кто же всё-таки они такие. Ибо любопытство, как известно, сгубило кошку. Надеюсь, я достаточно понятно выразился?

– Аргентина… Южная Америка…, – озадаченно пробормотал Шаффер, поглаживая затылок, – Почему Южная Америка? Это же на другом конце света…

– Да, – согласился бригадефюрер, – далековато, нечего сказать, но только там вы можете рассчитывать на то, что вас не расстреляют без суда и следствия¹⁶. Но ближе к делу! Командуйте на всплытие. У нас впереди куча дел. Да и чего греха таить: до смерти хочется глотнуть свежего воздуха.

***

… ветер метко швырялся в лицо солёными брызгами – лодка шла полным ходом, играючи вспарывая волны.

Вторая часть задания прошла успешно: лодка пристала к острову (здесь оказался мастерски замаскированная стоянка), заправилась горючим, что называется – «под горловину» и запаслась провизией.

Затем было прощание с теми, для кого эта изнурительная война уже закончилась. Шестнадцать счастливчиков отправлялись по домам, но Шаффер сердцем чуял, нет, он точно знал: прикажи он им остаться – останутся не колеблясь. Да и как иначе: экипаж – это та же семья. С тем же самым набором эмоций, переживаний и чувств, что и в привычном понимании этого слова. За то недолгое время, что они провели вместе, случалось всякое: ссорились, мирились, бывало, даже дрались. Но теперь…, теперь, глядя как они обнимаются и дружески похлопывают друг друга по плечам, украдкой вытирая слёзы, приходило понимание того, что, да: так оно и есть – это семья…

По возвращению на лодку вахтенный офицер шёпотом доложил Шафферу, что за время их отсутствия на борт, в сопровождении бригадефюрера, поднялись десять «пассажиров» в гражданской одежде. У всех на головах были чёрные полотняные мешки. Шаффер кивнул – это означало, что пора приступать к третьей, заключительной части задания. Что кроется за этими словами – ему расскажет бригадефюрер. Будь он неладен…

После выхода в море, Шаффер, несмотря на недовольство «куратора» (такое прозвище «за глаза» получил бригадефюрер) позволил всей команде поочерёдно подняться на мостик и немного подышать полной грудью – им ещё не скоро доведётся это сделать. Исключение составили лишь «пассажиры» – те наотрез отказались (по крайней мере, так сказал «куратор») покидать свои отсеки. Что же, заставлять никто никого не собирается. Тем более что курильщики (а их на борту насчитывалось 15 человек) только и ждали внеочередного выхода на воздух, чтобы лишний раз затянуться табачным дымом.

Шаффер опустил бинокль и взглянул на часы.

«Пора!» – вздохнул он и направился к трапу, ведущему в стальное чрево лодки.

– Всем отсекам! – скомандовал он, появившись в центральном посту, и его слова тут же утонули в прерывистых ревуще-лающих звуках тревожной сирены, – Приготовиться к погружению!

***

– Вахтенный! – выкрикнул Шаффер, не отрываясь от карты, – пошлите кого-нибудь за нашим высоким гостем.

– Есть!

«Ну что же, – Шаффер с силой потёр виски, – а я пока заполню журнал».

Он открыл ящик стола и достал оттуда изрядно потрёпанную пухлую книгу и внимательно осмотрел её со всех сторон. Форзац и уголки картонной обложки пострадали больше всего – от бесчисленных манипуляций они настолько разлохматились, что на них было больно смотреть. Надпись на обложке тоже почти истёрлась и человеку несведущему о предназначении этого фолианта, было нипочём не догадаться, что же там всё-таки изначально было написано.

– Вахтенный!

– Да, капитан!

– А вот скажи мне, – угрюмо спросил Шаффер, – сколько мы уже в походе?

Даже не оборачиваясь, можно было безошибочно определить набор эмоций, отображавшихся сейчас на лице вахтенного офицера, застигнутого врасплох неожиданным вопросом.

– Э-э-э, – промычал вахтенный.

– Что? Я не расслышал. – Шаффер слегка повернул ухо к ответчику, – Не знаешь?

– Так точно, – сдался вахтенный, – не знаю…

– Плохо, – грустно вздохнул Шаффер, – очень плохо. А между тем, в походе мы без малого уже 73 суток! Из них без всплытия – 65. Понимаешь, Ганс?

Из-за спины виновато вздохнули.

– Я, конечно, не берусь ничего утверждать, – продолжал разглагольствовать Шаффер, – но мне кажется, что такими цифрами могут похвастаться, как минимум, немногие.

Опять виноватый вздох.

– И единственным, – Шаффер поднял и потряс над головой ветхой книгой, – документальным свидетельством нашего достижения, нашей, не побоюсь этого слова, – военной доблести, Ганс – является вот этот вот облезлый журнал! Знаешь, как он называется?

– Журнал боевых действий, капитан, – за спиной виновато шмыгнули носом.

– С позволения сказать…

– Так точно, – поспешно исправился вахтенный, – с позволения сказать – «Журнал боевых действий»! Разрешите привести в порядок бортовую документацию!

– Более того, – Шаффер обернулся и протянул вахтенному офицеру многострадальный журнал, – я на этом настаиваю!

– Есть! – офицер аккуратно (если не сказать – благоговейно) принял из рук капитана «документальное свидетельство военной доблести» и стремглав скрылся с ним в соседнем отсеке.

– Браво, капитан! – раздался позади голос бригадефюрера, – я всегда восхищался умением морских офицеров, одним лишь только словом, проникнуть в душу подчинённого настолько глубоко, насколько это вообще возможно. – Он подошёл к столу и присел напротив Шаффера. – Вы меня звали?

– Да, герр бригадефюрер, – кивнул тот, – до входа в нужный квадрат, – он не глядя ткнул карандашом в карту, – осталось совсем немного. Думаю, часов через пять-шесть будем на месте.

– Шесть часов? – обеспокоенно переспросил бригадефюрер, и полез в карман. Достав небольшой блокнот, принялся что-то искать в нём, – А какое сегодня число?

– По корабельному времени¹⁷, – отозвался Шаффер, – полдень13-го июля.

– Раньше срока…, – задумчиво произнёс бригадефюрер, убирая блокнот обратно, – придётся подождать.

– Подождать? – удивился Шаффер. – Чего?

– Вы всё узнаете, – ухмыльнулся «куратор», – когда придёт время. Пока лишь могу сказать, что как только мы дойдём в нужный квадрат – придётся залечь на дно. Или как там это у вас называется?

– И долго же нам ждать? – хмуро спросил Шаффер.

– Теперь уже недолго, – ответил бригадефюрер, – если точнее – чуть меньше суток.

***

Шаффер протёр глаза и посмотрел на часы.

Там, наверху, скоро взойдёт солнце.

Он всегда любил встречать рассвет в море. Это совершенно незабываемое зрелище, раз от раза совершенно не похожее друг на друга. Вроде те же самые и вода, и солнце, и небо…, но нет…, каждый раз примечаешь что-то индивидуальное, что-то отличающее начало этого дня от множества других: облака – то белые и пушистые, будто перина, то чёрные и рваные несутся сломя голову к горизонту. А море? Сегодня спокойное и гладкое, будто зеркало, завтра – хмурое и мрачное, сплошь покрытое пенными барашками… Небо…, тут вообще никаких слов не хватит!

«Эээ-х! Сейчас бы наверх!»

– Доброе утро, капитан! – в центральный пост бодрым шагом вошёл бригадефюрер. Он был гладко выбрит и довольно свеж, насколько это вообще позволяли два с половиной месяца боевого похода.

«Ишь, расфуфырился…», – подумал Шаффер, кивая в ответ.

– Как обстановка? – поинтересовался бригадефюрер, присаживаясь рядом.

– Боевая, – вяло ответил Шаффер, – со вчерашнего вечера ничего не изменилось – лежим на грунте и чего-то ждём. Кстати, неплохо было бы, наконец, узнать – чего?

«Куратор» слегка замялся, почесал в затылке и, немного подумав, сказал:

– Пожалуй, уже можно, – он наклонился поближе к Шафферу, – очень скоро вы обнаружите неизвестную подводную лодку, но переживать по этому поводу не стоит – как раз её-то мы и ждём.

– Что дальше?

– А дальше, капитан, вы передаёте всех своих пассажиров, включая меня, на эту посудину и…, – бригадефюрер развёл руками и состроил «грустную» мину, – на этом наши пути расходятся.

– Неопознанный шум по правому борту! – раздался встревоженный голос дежурного акустика, – неизвестный объект!

– Вот! – улыбнулся бригадефюрер, мельком взглянув на часы. – Началось…

– Вы сказали, что это будет подводная лодка, – нахмурился Шаффер.

– Да, – кивнул бригадефюрер с загадочным видом, – Сказал…

– Акустик не опознал шумы…

– Именно поэтому, капитан, – бригадефюрер хищно оскалился, – я абсолютно спокоен. Вот если бы ваш акустик узнал шумы винтов некоей подводной лодки, я бы уже не на шутку разволновался.

– Командир! – к столу подошёл вахтенный офицер, – справа по борту неизвестный объект. Удаление – 8 кабельтовых, пеленг – 10, очень быстро приближается!

Шаффер поднял глаза на бригадефюрера. Тот, не переставая улыбаться, кивнул.

– Всем отсекам! – негромко скомандовал Шаффер, не сводя прищуренных глаз с «куратора» – Приготовиться к всплытию на перископную глубину! Носовые торпедные аппараты – к бою!

– Это ещё зачем? – забеспокоился бригадефюрер.

– На всякий случай, – бросил в ответ Шаффер, – Боевая тревога! Всплытие под перископ! – гаркнул он, уже не обращая ни малейшего внимания на высокого гостя.

В следующее мгновение лодка будто ожила. Секунду назад здесь царила дремотная атмосфера раннего утра, а сейчас градом сыпались команды и доклады, топали десятки ног, деловито сновали матросы, ловко преодолевая узкие проходы между отсеками. Вообще, глядя на всю эту картину, у всякого стороннего наблюдателя могло сложиться устойчивое впечатление, что заранее была некая договорённость и все знали, что вот-вот раздастся команда капитана, и находились в готовности к немедленным показательным действиям. И только люди осведомлённые, не понаслышке знакомые с флотским укладом жизни, снисходительно улыбнутся: никакой показухи здесь нет и быть не может. Все действительно были наготове. Как и всегда.

А иначе нельзя: костлявая, только того и ждёт, чтобы прибрать к рукам жизни нескольких десятков подводников и лишь грамотные, отточенные в ходе бесчисленных тренировок действия экипажа, да ещё, пожалуй, немного везения могут помешать ей это сделать. По меньшей мере – сегодня.

– Командир! Лодка на перископной глубине! – доложил вахтенный офицер.

Шаффер подошёл к стальной колонне перископа и уткнулся в окуляры.

– Акустик! – не отрываясь от оптики, выкрикнул он.

– Удаление 5 кабельтовых, курс и скорость прежние! Это подводная лодка! – обрадованно воскликнул акустик, – Продувает балласт! Всплывает!

– Самый малый вперёд! – скомандовал Шаффер.

– Есть, самый малый!

– 3 кабельтовых! – доложил акустик, – продув балласта прекратил!

– Стоп машина!

– Есть, стоп машина!

Шаффер застыл, вглядываясь в горизонт.

– Опять продув балласта! – отрапортовал акустик, – всплывает!

– Вижу, – пробормотал вполголоса Шаффер, – так… ещё немного… есть! – выдохнул он с облегчением, – «семёрка»!¹⁸ Отбой боевой тревоги! Убрать перископ! Всплытие! Кранцы¹⁹ и трап – по левому борту!

– Есть!

Кто-то слегка тронул Шаффера за плечо. Он обернулся – рядом стоял «куратор».

– Капитан, – вплотную приблизившись, шёпотом сказал он, – сразу после всплытия прикажите экипажу разойтись по каютам. Мне надо вывести пассажиров. Лишние глаза нам не нужны.

– Швартоваться будем мы с вами? – с нескрываемой издёвкой спросил Шаффер, – или пассажиры тоже помогут?

– Хорошо. – Пожав губы, выдавил бригадефюрер. Сколько человек для этого нужно?

– Трое, – прикинул Шаффер, – как минимум.

– Пусть так, – кивнул бригадефюрер, немного подумав, – но все остальные…

Шаффер кивнул. Подозвав вахтенного офицера, отдал соответствующие указания и направился к мостику.

…поток свежего морского воздуха подействовал на него не хуже бутылки вина, выпитой залпом: голова закружилась, в глазах потемнело, а ноги сделались ватными и едва слушались.

«Да, – подумал он, осторожно, на ощупь поднимаясь по трапу, – два месяца без всплытия – это вам не шутки». Взобравшись на мостик, и кое-как придя в себя, Шаффер поднёс бинокль к глазам.

«Что они, чёрт возьми, делают»? – нахмурился он, разглядывая загадочную подводную лодку, для встречи с которой ему пришлось пересечь океан.

А между тем на соседней «семёрке» и впрямь творилось что-то непонятное: несколько матросов в спешке укрывали рубку подводной лодки большим куском брезента. Действом этим руководил человек в белой офицерской фуражке. Скорей всего это был старпом, потому как на мостике возвышалась ещё одна фигура и принадлежала она наверняка капитану. Старпом то и дело оборачивался на приближающуюся лодку Шаффера и, отчаянно жестикулируя, подгонял своих нерадивых подчинённых, требуя, видимо, чтобы они закончили это занятие, как можно быстрее.

Шаффер, не опуская бинокля, помахал рукой, но капитан странной подводной лодки (хотя он не мог не заметить приветствие Шаффера), демонстративно отвернулся в противоположную сторону.

Внизу один за другим раздались всплески – швартовочная команда сбросила кранцы и теперь вытаскивала сходни²⁰ на палубу.

– Стоп машина! – скомандовал Шаффер, наблюдая как две подводные лодки медленно сближаются. Страдальчески взвизгнули кранцы, зажатые меж двух бортов, и в воздух взлетели швартовые концы.

Всего пару минут и оба судна оказались надёжно связаны друг с другом, а между бортами уложены и закреплены сходни – обе команды своё дело знали.

На палубу, беспрестанно щурясь, вышел бригадефюрер. Прикрыв глаза ладонью, на манер козырька, испытующе посмотрел на капитанский мостик.

– Швартовочная команда, – выкрикнул Шаффер, поняв, чего от него хотят, – бегом на нос!

Громыхая ботинками по палубе, матросы поспешили в указанном направлении.

«Первый, – сам не понимая зачем, принялся считать Шаффер, наблюдая, как таинственные пассажиры с чёрными мешками на головах, пошатываясь, переходят по сходням на борт другой подводной лодки, – второй, третий…».

Мощным порывом ветра, совершенно неожиданно налетевшим с юга, брезентовый полог, скрывающий большую часть рубки соседней подводной лодки от посторонних глаз, на мгновение приподняло. Матросы сразу же кинулись поправлять полотно, но поздно – Шаффер успел увидеть то, что так старательно пытались от него скрыть.

«Как!? – молотом застучала в голове кровь, – как такое возможно?»

Шаффер медленно поднял глаза: сверкая в лучах восходящего солнца стёклами своих очков, на него смотрел капитан соседней подводной лодки, и взгляд этот не сулил ничего хорошего. Злоба и неприкрытая ненависть – вот что чувствовал Шаффер в этом взгляде.

Неизвестно, чем бы закончилась эта зрительная дуэль, но тут вовремя вмешался бригадефюрер:

– Всё, капитан! – махнул он рукой, стоя уже на борту другой подводной лодки, – Мы закончили!

Шаффер, совершенно не подав вида, о той буре эмоций, что бушевала у него внутри, сдержанно кивнул в ответ и, повернувшись к носовой части лодки, выкрикнул:

– Швартовочная команда! По местам!

«Неужели Тень?! – лихорадочно метались в голове мысли, – Да, черт возьми! Ты что не видел?! – злился он сам на себя, нарочито неторопливо спускаясь с мостика – Эмблема!²¹ Номер! Ошибки быть не может!»

– Пошевеливайтесь! – он нарочно громко прикрикнул на матросов, чтобы его было слышно на соседней лодке. – Или прикажете вечно торчать посреди океана, как свечка на торте! Живее!

С трудом дождавшись, когда матросы наспех приберут всё имущество, Шаффер проследовал в рубку.

«Не спеши…, – успокаивал он себя, спускаясь внутрь лодки, – Нельзя, чтобы они поняли, что ты всё видел».

– Боевая тревога! – заорал он, едва его ноги коснулись пола, – Экстренное погружение!

***

– Так дела не делаются! – возмущался Даллес, нарезая круги по кабинету, – Как ты себе это представляешь? Дорогие наши американские друзья! Нам бы срочно нужно поговорить с заключенным… если точнее – то прямо сейчас. – Даллес повернулся к Стоуну – Так что ли?

– Тебе виднее, – «виновато» пожал плечами Стоун, – Я потому к тебе и обратился, что если кто и способен устроить эту встречу в такие сжатые сроки, то это только ты, Хью… – подкрепляя «игру» Стоун удручённо вздохнул, – жаль, что не получится…

Приём с уязвлённым тщеславием был из разряда запрещённых, но Стоун точно знал, что он сработает – такой уж Даллес был человек. Так оно и вышло: через каких-то полчаса они уже были у американского консульства, куда решительным шагом и направился Даллес, наказав Стоуну ждать его в машине.

Не прошло и десяти минут как он уже вернулся обратно и, открыв дверь «Мерседеса» со стороны Стоуна, строго произнёс:

– У тебя двадцать минут. Тебя проводят прямо в камеру к Шафферу. И чтоб никаких обмороков…

– Спасибо, Хью! – обрадованно воскликнул Стоун и сломя голову помчался в посольство.

Там его прямо на входе перехватил какой-то угрюмый человек в строгом костюме и проводил, как и было обещано Даллесом, прямо к камере Шаффера.

Что-то шепнув часовому он повернулся к Стоуну и, вполголоса, напомнил:

– Двадцать минут, – он ткнул пальцем в свои наручные часы, – ни секундой больше!

Стоун кивнул.

Человек в костюме тоже кивнул и зачем-то опять взглянул на часы.

Дверь протяжно скрипнув, распахнулась.

– Добрый день, господин Шаффер, – поздоровался Стоун, входя в камеру – Это опять я.

– Не буду врать, что я безумно рад нашей встрече, – угрюмо выдавил Шаффер, присаживаясь на койке.

– Постараюсь как-нибудь это пережить, – грубо парировал Стоун, – Не беспокойтесь – это ненадолго. У меня к вам всего один вопрос. – Он взял стул и присел напротив заключённого.

– Как вы уже точно подметили в прошлый раз, – буркнул Шаффер, – мне совершенно некуда спешить.

– И то верно, – согласился Стоун, – ну так что же? Начнём?

– Начинайте, – зевнул Шаффер, – Только на этот раз я ничего писать не буду.

– Этого и не потребуется, – Стоун откинулся на спинку стула, – что вы знаете про «тень».

Шаффер резко дёрнулся, будто получил разряд тока, и удивлённо уставился на собеседника. Тот сидел в выжидательной позе и смотрел ему прямо в глаза.

– Тень? – он судорожно сглотнул комок, подступивший к горлу, – Вы сказали «Тень»?

– Всё вы слышали…, – поморщился Стоун.

Шаффер шумно выдохнул, резко растёр ладонями лицо, встал. Не в силах совладать с эмоциями прошёлся по камере из угла в угол. Застыл на месте, что-то обдумывая. Затем резко сел на койку и, заглянув Стоуну в глаза, решительно выпалил:

– Хорошо! Я расскажу вам всё, что знаю, но откровенность за откровенность: в свою очередь вы расскажете мне, откуда вам стало об этом известно.

– Не в вашей ситуации, Шаффер, диктовать свои условия, – нахмурился Стоун, – но… всё же – по рукам! В рамках разумного, конечно…

Шаффер кивнул, соглашаясь с условиями неравноценной сделки. Некоторое время он сидел, молча уставившись в пол, собираясь с мыслями и духом.

– Впервые я услышал о «Тенях» примерно в середине 42-го, но отнёс эти истории к разряду морских баек, коими богата флотская жизнь. Однако, в дальнейшем мне пришлось кардинально изменить своё мнение. – Тихо начал он, покусывая от волнения губы. – У моего отца есть один хороший знакомый. Друг семьи. Его зовут Ганс Шнее. Его сын, Вилли, всегда был мне как брат. Мы с ним вместе со школьной скамьи. Вилли тоже командир подводной лодки, только он стал им гораздо раньше, чем я.

Шаффер замолчал, погружаясь в свои воспоминания.

Стоун вежливо кашлянул.

– Да, да, – Шаффер встряхнул головой, возвращаясь к действительности, – Извините. Тогда, в 44-м я был простым офицером Кригсмарине и был командирован в Киль. Выбравшись в город, я решил навестить Ганса. Он тогда жил в Киле. – Пояснил Шаффер, – Работал там в порту. Вот тогда-то он мне и поведал эту историю.

Как-то раз он дежурил диспетчером в ночную смену. Знаете, такая рутинная работа: отмечаешь убывающие и прибывающие суда. Определяешь места их стоянки, заносишь в журнал все данные по грузу, тоннажу и прочим моментам. Где-то под утро на выход из порта запросилась подводная лодка.

На этот счёт у администрации порта были свои строгие инструкции: военные борта выпускаются и запускаются вне всякой очереди, тип судна, его груз и маршрут запрашивать запрещено, ну, в общем – всё стандартно. Единственное, что имеет право запросить диспетчер у такого борта – это его номер. Что, собственно, Ганс и сделал в строгом соответствии со своими должностными обязанностями. Каково же было его удивление, когда он услышал по рации номер той лодки. Он чуть было не потерял дар речи: порт покидала подводная лодка, на которой его сын был командиром! Сын! Его сын был рядом, а он ничего об этом не знал! Представляете, что он тогда чувствовал? Особенно если учесть, что на тот момент они не виделись почти два года. Он несколько раз переспросил, но на другом конце твердили одно и то же! Тогда Ганс не удержался и пожелал команде, а особенно их командиру и по совместительству – его сыну Вилли, вернуться с задания целыми и невредимыми.

Затем он бросился перепроверять журналы в надежде выяснить, когда же его сын прибыл в Киль, но сколько он ни старался – ничего не нашёл. – Шаффер развёл руками и грустно усмехнулся, – Подлодка Вилли никогда не заходила в Киль! Но всё же она оттуда вышла!

– Может, старик ошибся? – предположил Стоун, – так бывает: желаемое за действительное…

– Может оно, конечно, и так, – грустно усмехнулся Шаффер, – но только через десять минут после того как Ганс выдал в эфир свои пожелания, в диспетчерской появился офицер в форме СС и, несмотря на протесты Ганса, вырвал из журнала страницу, на которой как раз была запись о подводной лодке. После чего он, строго-настрого наказав держать язык за зубами, удалился.

– Ну и зачем?! – не понял Стоун, – Зачем кому-то понадобились две подводные лодки с одинаковыми номерами?

– Видите ли, господин Стоун, – грустно усмехнулся Шаффер, – ТЕНЬ, всегда может легко исчезнуть. Достаточно лишь убрать то, что её отбрасывает. Вряд ли кому-нибудь придёт в голову искать тень от чего-то – без самого чего-то.

– Надо только чтобы все точно знали, что самого предмета больше нет! – воскликнул Стоун, осенённый внезапной догадкой.

– Через месяц после тех событий Вилли не стало. – С тихой злостью продолжил Шаффер. – Однажды ему поступил приказ идти на перехват британского конвоя. Его лодка оказалась единственной, кто успевал сделать это – все остальные были слишком далеко. Опасно, конечно, но Вилли не раздумывал ни секунды. Такой уж он был человек – настоящий воин. Однако, едва он прибыл в заданный квадрат, как сразу же был атакован британским эсминцем. Тот поджидал его! Вилли даже не успел вступить в бой, как его лодка получила критические повреждения, и он вынужден был экстренно всплыть. Лодку просто разорвали в клочья… Как вы понимаете, откуда британцы доподлинно знали о лодке в том квадрате, и почему Вилли был направлен туда в одиночку – осталось под покровом тайны. Вот почему обзавестись своей «тенью» для лодки – равносильно смерти. И дело тут вовсе не в глупых матросских суевериях.

«Теперь понятно отчего ты тогда так испугался, – подумал Стоун, задумчиво постукивая пальцами по столу, – понятно, также, и почему тебя не пустила на дно твоя же «ТЕНЬ» – просто незачем… ведь свидетелей всё равно не было…»

– Ваш черёд, – хмуро обронил Шаффер, исподлобья уставившись на собеседника.

– Что вы сказали? – встрепенулся Стоун, – Ах, да! Откуда я узнал про «тень»? Тут всё просто – мне рассказал Дёниц, – беззастенчиво соврал он.

– Дёниц? – недоверчиво переспросил Шаффер, – Гроссадмирал Карл Дёниц?

– Берите выше, – Стоун многозначительно ткнул пальцем в потолок, – Рейхсфюрер Карл Дёниц. Я встречался с ним вчера.

Глава 3

«Мерседес», распугивая редких прохожих, мчался по улицам Нюрнберга, ловко лавируя между искорёженной военной техникой и горами строительного мусора. Стоун, сидевший на переднем сиденье, хоть и вцепился, по обыкновению в поручень, молчал и недовольства не высказывал. Причина такой его необычной терпеливости была проста – они опаздывали. И не куда-нибудь, а к русским. Здесь, как уверял Даллес, никаких промашек быть просто не могло. Они должны были войти в здание тюрьмы, где русские содержали военных преступников ровно в 11 часов утра и ни минутой позже. Именно такое время было указано в ответном письме из советского консульства. В противном случае, ни о каком свидании с последним рейхсфюрером Германии не могло быть и речи. Кроме того, в письме содержался ряд обязательных условий, при соблюдении которых эта встреча вообще могла состояться.

Как-то: обязательное присутствие на мероприятии русского офицера и стенографистки, допрос должен был вестись только по-немецки, время встречи ограничивалось получасом (которое к тому же могло быть сокращено по малейшей прихоти того же присутствующего офицера), примерный перечень вопросов к Дёницу предлагалось предварительно согласовать, для чего, перечень этих самых вопросов необходимо было предоставить в консульство не позднее чем за два дня до предполагаемой встречи.

В общем, у Стоуна создалось устойчивое впечатление, что предложенный перечень обязательных требований, необходимых для встречи с Карлом Дёницем был рождён специально для достижения одной-единственной цели – добровольный отказ от этого мероприятия, или, по крайней мере – достоверно выяснить насколько сильно само по себе желание встретиться.

Так или иначе, для начала – нужно было просто не опоздать на встречу, и потому Даллес гнал автомобиль, выжимая из мотора всё, на что тот был способен, а Стоун молчал, понимая, что сейчас – это единственный способ оказаться в нужном месте в нужное время.

Мерседес, внезапно резко притормозив, продолжил движение плавно и степенно, как и полагается автомобилю такого класса.

– Не хочу, чтобы русские увидели, что мы торопимся, – пояснил Даллес, сворачивая с улицы, – вот мы и приехали, – он остановил машину и указал в сторону серого трёхэтажного здания, – а до означенного времени, – он взглянул на часы, – ещё целых 5 минут.

– Я всё же, пожалуй, пойду, – беспокойно заёрзал Стоун, – а то мало ли что…

– Как знаешь, – пожал плечами Даллес, – я буду ждать тебя здесь.

Стоун кивнул и, выбравшись из машины направился ко входу в советское консульство.

Вопреки его ожиданиям, никаких проволочек с проходом не возникло, да и русские, несмотря на активную демонизацию их Даллесом, на поверку оказались людьми совершенно обычными. Немного напряженными и подозрительными – да, но ничего не поделаешь – такие уж теперь времена.

Не прошло и минуты после того, как часовой на входе, тщательно проверив документы Стоуна, доложил о его прибытии по телефону, а в фойе уже появился высокий, статный офицер в фуражке с синим околышем и почти такого же цвета, постоянно смеющимися, глазами.

– Господин Стоун? – спросил он на безупречном английском, и, получив утвердительный ответ, указал рукой на коридор – Пройдёмте! Пока мы с вами идём, господин Стоун, – не сбавляя шага, сказал офицер, – хочу кое-что уточнить. Вы позволите?

– Да, да, – закивал Стоун, едва поспевая за ним, – конечно!

– Вами уяснены требования советской стороны по порядку проведения встречи?

– Да. Только…

– Что «только»? – Офицер остановился, как вкопанный и настороженно уставился на Стоуна.

– Только я хотел бы вас спросить: нельзя ли, чтобы Дёниц давал свои ответы письменно? Это нужно для моего отчёта. Для, так сказать, приобщения к делу.

Офицер нахмурился.

– Вопросы будут те же, что и были заявлены, – поспешно заверил его Стоун, – ни шага в сторону, господин офицер!

– Нет, – немного подумав, ответил тот, – Разговор пройдёт в обычном порядке. Копию стенограммы получите диппочтой. Это всё?

Стоун уныло кивнул.

– Хорошо. Мы, кстати, на месте. Проходите господин Стоун. – офицер распахнул перед ним дверь, – Располагайтесь. Арестованного сейчас приведут.

Не успел Стоун разложить все свои принадлежности на столе, как двое конвойных ввели в комнату высокого худого человека в сером, изрядно мятом костюме. Глаза его излучали полную отрешённость и безразличие к окружающей действительности. Стоуну приходилось раньше видеть фотографии гроссадмирала Дёница и они никак не вязались с тем, что он видел сейчас. Теперь это был уже не тот блистательный германский высший офицер с немного надменным взглядом и вечной снисходительной полуулыбкой на губах, теперь это был обычный человек. Уставший от ожидания смерти и заочно смирившийся с любой участью, уготованной ему судьбой. Не более.

«Что же, – подумал Стоун, внимательно разглядывая арестанта, – ещё одна логичная концовка для одного из вчерашних «хозяев мира». Так было и так будет. Всегда».

В комнату вошёл уже знакомый Стоуну офицер в сопровождении хрупкой миловидной девушки в гимнастёрке.

– Свободны! – приказал он конвойным, дождавшись, когда стенографистка займёт своё рабочее место, – Приступайте господин Стоун, – он сел на стул, стоявший возле стены, – время, что называется, пошло.

– Благодарю, – Стоун учтиво кивнул офицеру и переключился на заключённого, – Добрый день, господин Дёниц. Меня зовут Чарльз Стоун. Я хотел бы задать вам пару вопросов.

Дёниц никак не отреагировал на его слова и продолжал всё также неподвижно сидеть на стуле, с интересом разглядывая свои ногти.

– Господин Дёниц? – Стоун чуть повысил тембр голоса, – Вы меня слышите?

– Говорите уже, – проскрипел Дёниц и поднял глаза на Стоуна, – я весь внимание.

– Речь пойдёт о подводном флоте Германии. – Начал Стоун. – Что вы можете сказать об использовании подводных лодок Кригсмарине для эвакуации первых лиц Третьего Рейха.

– Ничего, – усмехнулся Дёниц, – как вы, наверное, успели заметить – я сижу здесь, перед вами.

– Тогда, как вы можете объяснить тот факт, – Стоун пропустил колкость мимо ушей, – что за неделю до капитуляции Германии некоторые командиры подводных лодок получили приказ, мягко говоря, лишённый смысла.

– Например? – вяло уточнил Дёниц.

– Извольте. Одна лодка, например, ни с того ни с сего направилась через всю Атлантику, – Стоун не спускал глаз с Дёница, – если точнее – из Норвегии в Аргентину, чем навлекла на себя ТЕНЬ, – Стоун злорадно отметил, что уголки глаз Дёница едва заметно дрогнули, – подозрений в совершении целого ряда военных преступлений. В частности, ей вменяют в вину гибель эсминца «Байя».

– Чтобы что-то кому-то вменять, – усмехнулся Дёниц, – надо этого «кого-то» сначала поймать.

– Тут проблем не возникло, господин Дёниц, – в свою очередь усмехнулся Стоун, – она сама сдалась в плен.

– Так спросите у них. Зачем мне морочить голову.

– Уже спросили, но мне захотелось услышать вашу версию, – пожал плечами Стоун.

– Ничем не могу вам помочь, – от голоса Дёница повеяло холодком, – в то время как некоторые «патриоты» спасали свою шкуру – я был занят другими делами.

– Ах, да, – съязвил Стоун, – понимаю – вы спасали Великую Германию…

– Господин Стоун, – вклинился в разговор русский офицер, – Я бы попросил…

– Да, да, – «спохватился» Стоун, – извините. И последнее, господин Дёниц, – Стоун сверился со своими записями, – меньше месяца назад, недалеко от берегов Бразилии, некая подводная лодка атаковала рыболовецкий сейнер. Всё бы ничего, но она…, – Стоун выдержал театральную паузу, – как я уже говорил – сдалась в плен. Двумя месяцами раньше.

– Значит, – Дёниц скучающе зевнул, – ваши данные неверны.

– Это вполне могло быть так, – согласился Стоун, – если бы только этому не было множественных свидетельств.

– Послушайте, – начал нервничать Дёниц, – почему вы решили, что я должен об этом что-то знать? Я простой солдат! И меня всегда интересовало только то, что необходимо знать солдату. Так спокойнее.

– Меньше знаешь – дольше живёшь? – ухмыльнулся Стоун.

– Крепче спишь, – с презрительной улыбкой поправил его Дёниц, – ваш вариант верен лишь отчасти. Отчасти, потому, что иной раз, для того чтобы человеку безвременно почить, достаточно одних лишь только подозрений, что он может непозволительно много знать.

– К чему вы это клоните, господин Дёниц?

– А это я к тому, юноша, – Дёниц устало вздохнул и заглянул прямо в глаза Стоуну, – что не занимались бы вы ерундой. Война закончилась. Мы проиграли, вы победили. Только это и имеет значение. Не надо ворошить прошлое – это не всегда безопасно, а в вашем случае, – он хищно ухмыльнулся, – и того хуже – ОЧЕНЬ опасно.

– Время вышло! – русский офицер резко встал со стула и, одновременно приоткрыв дверь, выкрикнул в коридор, – Конвой!

***

Вот уже больше недели прошло после возвращения Стоуна в Лондон. Первый день он потратил на написание подробного отчёта о своей работе в Нюрнберге и теперь наслаждался заслуженным отдыхом. Вынужденное безделье и одиночество (покидать пределы отеля и встречаться с кем-либо – было строжайше запрещено самим адмиралом) способно было измотать кого угодно, но только не Стоуна. Он был, что называется, «полностью самодостаточен» и всегда находил, чем себя занять. Кроме того, в отеле неожиданно для Стоуна обнаружилась обширная библиотека (занимавшая, к слову сказать, весь подвал), что позволило ему не то что не скучать, а, совершенно напротив – окунуться с головой в путешествие по дивным мирам, созданным руками лучших писателей всех времён и народов. Тем более что каталог книг библиотеки, при ближайшем его изучении, позволял это сделать легко и непринуждённо. Наряду с классическими изданиями, которые можно было найти в любой букинистической лавке, здесь были книги настолько редкие, что Стоун знал об их существовании только понаслышке, а о некоторых и того больше – вовсе никогда не слышал.

Надо ли говорить, как расстроило Стоуна известие о том, что его вызывает к себе адмирал, вынуждая оставить своё любимое занятие. Тем не менее, сделать это пришлось и Стоун, скрепя сердце, покинул библиотеку, а через полчаса (включающих в себя сборы и, ставшей уже традиционной, сумасшедшую езду) он уже стучал в двери знакомого кабинета.

– Добрый день, – приветливо поздоровался адмирал, что позволило Стоуну надеяться на то, что результаты его поездки пришлись командованию по душе, – проходите, присаживайтесь. Прежде всего, лейтенант, – продолжил адмирал, дождавшись, когда Стоун усядется, – благодарю вас за проделанную работу. Добытые вами сведения, помогли значительно продвинуться в нашем расследовании. Кстати, как вам это удалось?

– Это было не так уж и трудно, – скромно махнул рукой Стоун, – Мне удалось разговорить Шаффера, чего, к сожалению, нельзя сказать о Дёнице. С ним мне просто не дали поговорить с глазу на глаз. А ведь он точно знает больше, чем говорит.

– Ничего, – задумчиво произнёс адмирал, – позже, вам обязательно представится такая возможность.

– Это вряд ли, – пожал плечами Стоун, и, подумав, добавил, – Его могут приговорить к казни. Я бы сказал, что это наиболее вероятный сценарий. Тем более что есть за что.

– Могут, – согласился адмирал, – но это вовсе не значит, что смогут²².

– Главное так и осталось невыясненным, – после небольшой паузы продолжил Стоун, – куда направилась тень 977-й дальше? Кто все эти люди с мешками на головах? И, наконец, зачем тень 977-й, о существовании которой никто не подозревал, торпедировала сейнер у берегов Бразилии, чем так бездарно раскрыла себя. Игра явно не стоила свеч.

– Ну, положим, на некоторые вопросы я бы смог высказать некоторые свои соображения, – задумчиво поглаживая гладко выбритый подбородок, сказал адмирал, – а вот с пассажирами – действительно непонятная история…, да и с сейнером, пожалуй, тоже.

– Соображения? – Стоун с интересом уставился на адмирала, – Какие?

– Вижу, вся эта история не на шутку захватила вас, лейтенант, – улыбнулся адмирал, – ну что же… для начала взгляните вот на это. – Он залез в карман мундира и, что-то достав из него, протянул это Стоуну. – Что вы на это скажете?

Стоун принял из рук адмирала небольшой, меньше полутора дюймов в диаметре, круглый значок и принялся с интересом разглядывать его.

– Немецкая антарктическая экспедиция, – прочел он, поворачивая его против часовой стрелки, – 1938-1939 года. Что это?

– Это – памятный знак²³, как вы уже прочли, лейтенант, участнику третьей немецкой антарктической экспедиции. Она состоялась в конце 1938 года и по её результатам Германия предъявила территориальные претензии на участок ледяного континента. Назвали они эту территорию Новая Швабия. Пока ничего не настораживает?

Стоун покачал головой.

– Ладно, – терпеливо кивнул адмирал, – тогда продолжим. Сразу после этой экспедиции начали планировать следующую, но как утверждается в официальных документах, она не состоялась – помешала война. Вроде как – на этом история заканчивается, но через четыре года на очередном фашистском «шабаше» в 1943 году²⁴ наш старый знакомый гроссадмирал Карл Дёниц во всеуслышание произносит фразу, которая при иных обстоятельствах могла бы запросто поставить под сомнение его психическое здоровье. – Адмирал раскрыл папку, лежащую перед ним на столе. – Вот послушайте: «Немецкие подводники впишут себя в историю хотя бы тем, что в другой части земного шара, в Шангри-Ла²⁵, создали величайшую и неприступную крепость»! – Адмирал захлопнул папку, – Каково? Превосходно, не правда ли? Будь я доктором в клинике для душевнобольных – немедленно бы распорядился выдать Дёницу смирительную рубашку. Тут одна Шангри-Ла чего стоит!

– На сумасшедшего он не похож, – задумчиво проронил Стоун, – на кого угодно, но только не на сумасшедшего.

– В том-то всё и дело, – ухмыльнулся адмирал, – что никакой он не сумасшедший. И тому есть, как минимум, два подтверждения. Первое: в захваченных немецких архивах мы наткнулись на личное дело Карла Дёница. Вот оно! – Адмирал приоткрыл ящик стола и показал Стоуну край папки белого цвета. – В нём, в разделе «Дисциплинарные взыскания» есть запись, свидетельствующая об объявлении ему замечания от самого фюрера! Знаете, за что?

Стоун покачал головой.

– Попробую вспомнить, – адмирал зажмурил правый глаз, поднимая в памяти формулировку, – Что-то вроде: «За создание предпосылок к разглашению секретных сведений». Датировано взыскание, тем же самым числом, когда Дёниц сделал своё заявление. Что по-вашему это означает?

– Не знаю. Может в его словах всё же был какой-то смысл, – пожал плечами Стоун, – хотя…, как по мне, – Стоун ткнул пальцем в грудь, – они мало что значат.

– Хорошо, тогда ещё один вопрос, – адмирал испытующе воззрился на Стоуна, – что за место он имел в виду, говоря о Шангри-Ла? И куда, как вы думаете, могла направиться «тень 977» с десятью неизвестными пассажирами на борту?

– Не знаю, право, – нахмурился тот, демонстрируя активную мыслительную деятельность, – вы намекаете на Антарктиду?

– Теплее… – оживился адмирал, словно учитель, подводивший не очень сообразительного ученика к правильному ответу.

– Ничего не понимаю…, – пробормотал окончательно запутавшийся Стоун, – как могут быть связаны эти два события: экспедиция нацистов в Антарктиду перед началом войны и странные заявления Дёница в её середине? Мало ли, что он имел в виду? Ведь по сути, даже если предположить, что он действительно озвучил с трибуны некую важную информацию, не предназначенную для чужих ушей, за что ему, собственно, и влепили взыскание, то эта самая «Шангри-Ла» может находиться где угодно. Вовсе не обязательно, что она в Антарктиде. Он ведь так и сказал: «в другой части земного шара». Он ведь не сказал: «в Антарктиде»?

– Не сказал…, – едва скрывая улыбку, подтвердил адмирал.

– Тогда почему…, – начал было Стоун, – Погодите-ка… вы сказали ДВА подтверждения?

– Да, – довольно кивнул адмирал, явно ожидавший этого вопроса, – и вот, держите, второе…

Он опять залез в карман и что-то достав из него протянул руку Стоуну.

– Опять значок? – недоверчиво нахмурился тот, принимая от адмирала «второе подтверждение», – Подождите-ка, – нахмурился Стоун, – Они что? Разные?

Адмирал молча улыбался, медленно покачиваясь в кресле.

– Так, – Стоун положил оба значка перед собой на столе и принялся внимательно их разглядывать, – на втором значке нет надписи «Немецкая антарктическая экспедиция», вместо «1938-1939» указано «1942», на обоих внизу надпись «Южный полюс»… А тут у нас что? – он поднёс поближе к глазам значок, вручённый ему первым, – Neu-Schwabenland²⁶, – с трудом прочитал он едва заметную крохотную надпись в верхней части значка, где был нарисован флажок со свастикой, – А тут…, – он всмотрелся во второй значок, – «Господи Боже! Это же он! Тот самый…», – Стоун поднял изумлённый взгляд на адмирала.

– Что-то не так, лейтенант? – подозрительно прищурился тот, с нескрываемым интересом изучая реакцию собеседника.

– Да…, – едва слышно прошептал Стоун, – то есть… нет… я только хотел сказать, что уже встречал это… – он ткнул в значок пальцем, – я уже видел…, то есть слышал нечто подобное.

– В самом деле? – адмирал недобро прищурился, – и где же?

– Там…, – сбивчиво начал Стоун, – возле Бергена. Когда Шаффер ждал всплытия. ИМЕННО ЭТО…, – он опять указал на значок, – сигналил тот транспорт.

Адмирал молчал, буравя Стоуна холодным взглядом.

– Ну тот, – возбуждённо вскочил со своего места Стоун, – Помните? Который ещё ждал лодку Шаффера, чтобы сопроводить её к острову, чтобы забрать оттуда тех пассажиров…

– Сядьте! – неожиданно рявкнул адмирал, заставив Стоуна немедленно выполнить его требование, да ещё и сложить руки на колени, на манер провинившегося школьника, – Я очень внимательно читал ваш отчет, – начал он после небольшой паузы, – и я, конечно же, всё помню: и Берген, и Шаффера, и транспорт, что сопровождал его к тому острову. Только вот не припомню, чтобы хоть что-то, о каких-то там сигналах. Может, – от его голоса повеяло ледяным холодом, – это всё оттого, что в вашем отчёте об этом нет ни слова?!

– Я не придал этому большого значения, – тихо сказал Стоун.

– Не в вашей компетенции, лейтенант, решать, чему стоит придавать значение, а чему – нет! Для этого есть аналитический отдел!

Стоун молчал, виновато опустив голову.

– Ставлю вам на вид! – произнёс адмирал (всё так же строго, но уже, с едва уловимыми, нотками оттепели), – на первый раз, – добавил он, – Но, вернёмся к делу! Что за сигналы?

– Транспорт сигналил Шафферу то же, что написано на значке – «NB.211», – мрачно буркнул Стоун, – но значение этого сигнала знал только бригадефюрер. Тот, что курировал поход.

– Ещё одна тёмная лошадка, – задумчиво проговорил адмирал, – но ничего – доберёмся и до него! Итак, господин Стоун, – он энергично потёр ладонями одна о другую, – в подтверждение моей теории появился третий довод! А это значит, что мы двигаемся в нужном направлении! – добавил он уже радостно.

– Я ещё со вторым толком-то не разобрался, – буркнул Стоун, – а вы уже о третьем…

– Ну хорошо! – рассмеялся адмирал, – что вам непонятно?

– Что доказывает второй значок? Что означает надпись на значке, и он же – странный сигнал того транспорта – «NB.211»? И, наконец, как всё это относится к Дёницу, с его безумными речами о Шангри-Ла?

– Во-первых, – адмирал принялся загибать пальцы, – как минимум, этот значок доказывает, что была ещё одна экспедиция на Южный Полюс – в 42-м году! И что подозрительно – о ней нигде не было ни слова. Ни в прессе, нигде бы то ни было ещё. За исключением, разумеется, слов Дёница о результатах некоего мероприятия, которое должно было оставаться для всех тайной. За что он, собственно, и пострадал. Возможно, – немного поразмыслив, добавил адмирал, – именно по этой же причине ему и не разрешили сбежать в эту самую Шангри-Ла, «величайшую», как он сказал и «неприступную крепость», вместе со всеми остальными военными преступниками. Что там ещё? – адмирал наморщил лоб, вспоминая, – Ах, да! «NB»! Думаю, это сокращённое от Neu Berlin²⁷. Наши аналитики пару раз натыкались в трофейных документах на эту аббревиатуру. Что означает «211», увольте – пока не знаю, – адмирал развёл руками, – но, поверьте, выясню. Теперь – Дёниц. Переверните значки, – приказал он.

Стоун послушно выполнил требование адмирала.

– Что вы там видите?

– На первом цифры, скорее всего это серийный номер, а на втором – какие-то буквы, – ответил Стоун, попеременно вглядываясь в тыльные стороны значков, – К.D.? – он поднял глаза на адмирала, – Это что же – Карл Дёниц?!

– Этот значок обнаружен в ходе обыска в его кабинете, – не обращая внимания на вопрос, спокойно сказал адмирал, – он был прицеплен к лацкану парадного мундира Дёница.

– Тогда надо срочно лететь в Германию! – взволнованно воскликнул Стоун, – и во что бы то ни стало разговорить Дёница!

– Лететь надо, – согласился адмирал, задумчиво постукивая пальцами по столу, – но не в Германию.

– А куда? – нахмурился Стоун.

– Всё узнаете позже, а пока отдыхайте, набирайтесь сил. Машина отвезёт вас в отель. – Адмирал, давая понять, что на этом разговор окончен, придвинул к себе и раскрыл толстенную папку с документами.

– И долго мне отдыхать? – зачем-то спросил Стоун, хотя ответ ему был уже известен.

Адмирал исподлобья посмотрел на Стоуна.

– Понятно, – обречённо вздохнул тот, одновременно вставая, – столько, сколько потребуется…

Адмирал удовлетворённо кивнул и опять уткнулся в бумаги.

Стоун побрёл к выходу, на ходу что-то обдумывая. Дойдя до двери, остановился, словно хотел спросить о чём-то важном, но передумал и покинул кабинет.

Едва дверь за ним захлопнулась, Адмирал поднял трубку телефона, стоящего перед ним на столе, – Пусть проходит, – негромко распорядился он.

Спустя пару секунд один из массивных книжных шкафов, расположенных вдоль стены по правую руку Адмирала, издал щелчок и слегка дрогнув уехал в сторону, открывая прямоугольный проход в потайной коридор.

– Доброе утро, адмирал, – в комнату пружинящей походкой вошёл молодой человек франтоватого вида.

Адмирал молча кивнул и указал на стул, на котором ещё совсем недавно сидел Стоун.

– Благодарю, – молодой человек занял предложенное место и с готовностью воззрился на хозяина кабинета.

– Итак, мистер Даллес, – начал Адмирал, – вы изучили отчёт?

– Да.

– И что скажете?

– Довольно занятное чтиво, – натянуто улыбнулся Даллес, – изложено всё до мельчайших подробностей и даже более того.

Бровь Адмирала вопросительно изогнулась.

– Дело в том, господин Адмирал, – вздохнул Даллес и, видимо, решив, что дань приличиям уплачена сполна, вальяжно откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу, продолжил, – что всему тому, чем был занят мистер Стоун в Нюрнберге, я был свидетелем. Как и было предписано. Иногда воочию, иногда незримый, но я всегда был с ним рядом. Судите сами: камера Шаффера и допросная комната в американском секторе напичканы нашими микрофонами, так что я слышал не то что каждое их слово, но и каждый шорох. – Даллес загнул указательный палец, – В русском секторе, конечно, микрофонов нет, по ряду объективных причин, но зато есть свои люди. А они уверяют, что стенограмма допроса Дёница, любезно предоставленная нам русскими коллегами, соответствует действительности буквально слово в слово. – Загнулся второй палец, – Я также видел своими глазами то, что написал Шаффер, отвечая на вопросы Стоуна, и могу с полной уверенностью сказать, что о некоторых подробностях, упомянутых в отчете, – Даллес пододвинулся к столу и заглянул в глаза Адмиралу, – ему никто не рассказывал. – Загнулся третий палец. Даллес явно довольный собой снова откинулся на спинку стула.

– Например?

– Например, таинственные пассажиры и их не менее таинственный сопровождающий – ни о чём таком, ни Шаффер, ни уж, тем более, Дёниц – не заикались. Тень, опять же, – прищёлкнув пальцами, вспомнил Даллес, – Шаффер начал говорить о «тенях» только после того, как Стоун открыто его об этом спросил во время своего второго визита, – Даллес прищурился, – А ещё он сказал ему, что узнал о существовании «теней» от Дёница, что, чистейшей воды, ложь, хотя бы только потому, что их встреча произошла несколькими днями позже.

– Занятно, – пробормотал Адмирал, потирая виски.

– Это ещё что. Сразу после того, как я прочёл отчет мистера Стоуна, я телеграфировал в Нюрнберг и Шаффера допросили повторно. С пристрастием. И знаете, что, господин адмирал? – как ни в чём не бывало продолжил Даллес, «заинтересованно» пытаясь снять с рукава пиджака несуществующую соринку. – Всё, что указано Стоуном в отчёте, – он достал из внутреннего кармана пиджака, скрученные в небрежный свиток листы писчей бумаги, – до последнего слова – правда. – Свиток шлёпнулся на стол перед адмиралом, – Шаффер, когда его припёрли к стенке – во всём сознался. И вот это – уже действительно занятно!

***

«Удивительная всё-таки штука – судьба. Иной раз вытворяет с людьми совершенно невообразимые вещи. Вот, буквально только что, жизнь текла в своём привычном русле, размеренно и тихо, но вдруг происходит что-то. Что-то, на первый взгляд, совершенно незначительное, но человек и глазом не успевает моргнуть, как оказывается втянутым в самый центр стремительного водоворота событий. И вот его уже крутит и вертит, бросает из стороны в сторону, вокруг мелькают размытые картинки и образы и ему уже с трудом верится, что когда-то, давным-давно, всё было совсем по-другому.

Потом, вдруг, в одночасье всё стихает и человек оказывается в совершенно незнакомом месте, озирается по сторонам, силясь понять: как, собственно, так вышло, что именно он, оказался именно здесь…

«Вот, например, я… Мог ли я ещё какой-то месяц назад предположить, что окажусь на Южном Полюсе? – Стоун ухмыльнулся, отвечая на свой вопрос, – а между тем» …

Самолёт вынырнул из облака и яркий солнечный свет, внезапно ворвавшись через иллюминаторы внутрь салона, заставил Стоуна зажмуриться. Что же, его предупреждали, что здесь солнечные лучи, многократно отражаясь от снега, способны серьёзно навредить зрению. Он достал из кармана меховой куртки круглые солнцезащитные очки и, прижав их к глазам, опять выглянул в иллюминатор. Внизу, сколько хватало глаз, простиралась ледяная пустыня. Лёд и больше ничего. Белое, сверкающее царство вечного льда и снега. Смертельно опасное, временами безжалостное, но от этого – еще более манящее.

Вдоль кромки борта появилась, вспыхнув сапфировыми искрами, узкая полоска моря – самолёт, завалившись на крыло, начал разворот.

Одного взгляда на береговую линию было вполне достаточно, чтобы понять, почему решение добираться сюда именно самолётом, имеет право называться наиболее оптимальным – берег возвышался отвесной почти 30-и метровой ледяной стеной, напрочь отметая любые, пусть даже самые смелые помыслы, высадиться на него с моря. Кроме того, это было, мягко говоря, совсем небезопасно – видимо специально для непрошеных гостей (мол, не подумайте, что тут вам рады) от стены откололся огромный кусок льда и рухнул со всего маху в море, подняв при этом, наверное, целую тонну брызг и гигантские волны. Нетрудно было представить, что случилось бы с судном, окажись оно сейчас в месте падения новорожденного айсберга или хотя бы поблизости от него.

Неожиданно, резко выделяясь на белоснежном фоне, внизу поползли ошмётки оранжевых облаков, становясь с каждой секундой всё ярче и плотней.

«А вот, видимо, и сигнал», – подумал Стоун и придвинулся вплотную к стеклу в надежде разглядеть, откуда берёт начало оранжевый дым. Очень скоро его усилия увенчались успехом: на заснеженном плато появилась сначала одна, затем другая, а за ними и остальные дымовые шашки, обозначавшие направление посадки. Ветер сносил в сторону сигнальные дымы, но видимость была отличной и никаких причин для беспокойства не было, а потому Стоун оставил в покое иллюминатор и откинувшись на спинку кресла принялся ожидать окончания полёта.

Ждать пришлось недолго – самолёт, выровнявшись по горизонту, резко пошёл на снижение. Сам момент посадки Стоун чуть было не пропустил (очень уж мягко, почти неощутимо, лыжные шасси коснулись поверхности ледового аэродрома), но снежное облако, вырвавшееся из-под лыж и окутавшее весь самолёт, на некоторое время погрузило салон в полумрак, красноречиво засвидетельствовав успешное приземление, или, как будет правильней сказать – приледнение.

Стоун засобирался: достал из-под сиденья свой необъятный рюкзак, подтянул ремешки на унтах. Встал. Для верности попрыгал на месте, проверяя не жмёт, или не болтается ли где. Затем натянул на голову балаклаву, поверх неё надел теплую меховую шапку и нацепил лыжные очки.

Самолёт, прокатившись до конца импровизированной взлётно-посадочной полосы, медленно развернулся и застыл на месте с включенными двигателями.

Дверь в кабину пилота распахнулась и оттуда вышел лётчик. Не говоря ни слова, он мотнул головой в сторону грузового люка, расположенного сбоку фюзеляжа. Стоун понимающе кивнул и, забросив на плечо рюкзак, направился к выходу. Опустив металлическую ручку вниз, потянул дверцу на себя. Потоки яркого света и морозного воздуха, незамедлительно ворвавшиеся в проём опять заставили его зажмуриться и прикрыть лицо рукой.

Его похлопали по плечу.

«Лётчик. Пытается что-то сказать. Схватился за лямку рюкзака и указывает наружу. Наверное, – подумал Стоун, – хочет, чтобы я спрыгнул сначала сам, а затем он мне его подаст».

Догадка подтвердилась, с той лишь разницей, что вслед за неуклюже вывалившимся из самолёта Стоуном (да и о какой ловкости могла идти речь, когда одежда, надетая на тебе, весит почти столько же, что и ты сам), сначала полетел рюкзак, едва не попав в своего хозяина, а затем и ещё какой-то мешок.

Люк захлопнулся и самолёт сначала пополз, а потом, всё ускоряясь, заскользил по снегу вдоль линии сигнальных дымов. Двигатели натужно взревели, набирая обороты и спустя каких-то полминуты самолёт, оторвавшись от заснеженной целины, взмыл в воздух, оставив Стоуна одного посреди белого безмолвия.

Проводив самолёт взглядом до тех пор, пока тот не скрылся из виду Стоун, наконец, огляделся по сторонам. Собственно, смотреть было особенно не на что, но его начинал терзать вопрос – а что же дальше? Нет, хорошо, что пока что ему не холодно (видимо лето, оно и в Антарктиде лето), но где же, чёрт возьми, обещанная адмиралом встреча? Куда теперь-то? А что если за ним никто не придёт?

Стоун, сложив руки на манер рупора, вдохнул побольше воздуха…

– А вот кричать я бы не советовал, – раздался позади спокойный голос, – не стоит привлекать к себе излишнее внимание.

Стоун, поперхнувшись, застывшим в горле криком, резко обернулся. Позади, метрах в трех от него, совершенно сливаясь со снежным покровом, стоял человек в белом маскировочном костюме. Если бы не тёмные лыжные очки, пришлось бы очень сильно постараться, чтобы заметить его, даже находясь в непосредственной близости – как сейчас. Немудрено, что ему удалось подобраться так близко и не быть обнаруженным, пока он сам того не пожелал.

– Мистер Стоун, полагаю? – дежурным тоном уточнил человек, слегка приподняв очки, и не дожидаясь ответа, добавил, – следуйте за мной.

Он поднял мешок, выброшенный из самолёта, легко закинул его на плечо, развернулся и, не говоря ни слова, неторопливо зашагал через заснеженную равнину.

Стоун поспешно схватил свой рюкзак и заторопился вслед, стараясь не отставать от странного незнакомца. Впрочем, заторопился, было сильно сказано: несмотря на довольно широкие войлочные подошвы унтов, Стоун в отличие от своего попутчика на снегоступах, через раз проваливался в снег чуть ли не до середины бедра, что, мягко говоря, совершенно не способствовало его быстрейшему продвижению вперёд.

Очень скоро стало понятно, что такими темпами далеко не уйти и Стоун (уже изрядно запыхавшийся) зло выкрикнул:

– Любезный! Не могли бы вы идти чуть помедленней?! Я за вами не успеваю!

«Любезный» никак не отреагировал на его призыв и продолжил свой путь, как ни в чем не бывало. Лишь пройдя ещё два десятка футов, он сбросил мешок себе под ноги, присел на него и закурил, с безразличным видом наблюдая, как Стоун барахтается в снегу.

Минут через пять, когда Стоун всё же добрался до него и рухнул на спину, обливаясь потом и хватая ртом воздух словно рыба, выброшенная на сушу, он отбросил окурок в сторону и резко встал.

– Поднимайтесь. – Без тени эмоций сказал он, – Нам ещё добираться до станции. А это без малого 20 миль.

«Двадцать миль! – едва не вырвалось у Стоуна, – Нет! Лучше уж умереть здесь! Просто тихо уснуть и замерзнуть» …

– Говорю же, – в голосе незнакомца прозвучали приказные нотки, – Подъём!

Стоун, собрав последние силы, сел. Повернувшись к незнакомцу совсем уж было собрался высказать ему всё, что он о нём думает, но от удивления слова застыли у него в горле, а брови сами собой поползли вверх.

На месте, где вроде бы ещё совсем недавно высился большой сугроб, теперь стоял некий агрегат, поражающий своей уродливостью и техническим безвкусием. С первого взгляда казалось, что это просто нагромождение каких-то несвязанных между собой узлов и агрегатов: начиналась конструкция с широкой, круто загнутой спереди полированной деревянной доски и пары металлических полозьев по бокам, затем следовал двигатель, совершенно не прикрытый каким-либо кожухом или капотом, далее, на некотором возвышении, следовала емкость (видимо топливный бак) соединённая резиновой трубкой с двигателем, также имелся руль, на манер мотоциклетного, и длинное (фута три с половиной, не меньше) кожаное сиденье, заканчивающееся крупноячеистой багажной решёткой. В завершение всего прочего под брюхом у монстра располагалась широкая гусеница, позволяющая сделать предварительный вывод о его весьма скромных скоростных характеристиках.

– Что это? – прохрипел он, указывая пальцем на механическое чудище.

– Снегомобиль, – буркнул незнакомец, сворачивая маскировочное полотно, – Детище Элиасона²⁸. Укладывайте свои вещи, – он кивнул на багажник, – нам надо ехать.

Пока Стоун закреплял свой рюкзак на багажнике, недоверчиво разглядывая «адскую машину», водитель открыл краник топливного бака, что-то подкрутил и резко дёрнул ручку стартера.

Двигатель завелся с первого раза, изрыгнув в небо чёрное облачко выхлопных газов. Водитель сел за руль и похлопал рукой по сиденью, приглашая Стоуна занять место позади себя.

Стоун не без опаски взгромоздился на снегомобиль и они, мягко тронувшись, направились куда-то вглубь ледяного континента.

На удивление, то, что первоначально выглядело медлительным и непрактичным, оказалось довольно быстроходным и удобным транспортом. Снегомобиль, на поверку, без напряжения выдавал около тридцати миль в час, обладал плавным ходом и вообще был достаточно устойчив, удобен и прост в управлении. Стоун, весьма скептически настроенный в самом начале, теперь с уважением и неподдельным интересом на ходу осматривал диковинный агрегат. Единственное, что продолжало его всерьёз беспокоить в особенностях устройства этого транспортного средства, так это сложная ременная передача (хоть и прикрытая кожухом) от двигателя к ведущей шестерне гусеницы, проходящая в опасной близости от ног водителя и пассажира.

В остальном, Стоун пришёл к выводу, что снегомобиль, хоть и не отличался впечатляющими внешними данными, вполне себе мог рассчитывать на звание достойного изобретения, совершенно незаменимого для решения задач по передвижению в местности вроде той, где они сейчас находились.

Внезапно двигатель загудел чуть более натужней и Стоун от неожиданности чуть было не опрокинулся назад – дорога круто пошла на подъём.

– Держитесь крепче! – выкрикнул через плечо водитель, – Сейчас здо́рово тряхнёт!

Едва Стоун успел последовать его совету, схватившись за поручни по бокам сиденья, как тут же почувствовал, что взлетает.

Крутой подъём неожиданно оборвался, обернувшись в мгновение ока не менее крутым спуском. Ощущение невесомости, щекочущее нервы и вызывающее искренние возмущения желудка, длилось всего доли секунды и закончилось зубодробительным приземлением.

От удара Стоун сильно прикусил язык и ткнулся головой в спину впереди сидящего, но, что называется в «седле», всё же удержался. В глазах потемнело от боли и рот начал заполняться кровью. Он сдавленно застонал, продолжая судорожно сжимать рукоятки поручней, из опасения, что их ожидает ещё не один подобный кульбит. Однако, через некоторое время они заметно снизили скорость, а через пару минут вообще остановились.

– Ну вот мы и на месте, – сказал водитель ловко спрыгивая со снегомобиля, – Добро пожаловать в Модхэйм!

***

Станция была довольно большой и могла бы без труда разместить человек двадцать-двадцать пять. В центре располагалось самое крупное приземистое здание, окруженное с трех сторон строениями поменьше, которые были соединены с ним глухими коридорами, отчего прибежище антарктических полярников отдалённо походило на трилистник клевера. Вокруг станции были натыканы всяческие антенны и метеорологические приспособления, как того и требовала научная специфика заведения.

Внутри станция выглядела вполне себе обжитой (уж не заброшенный – точно) и это вызывало у Стоуна некоторые вопросы, что было вполне закономерно, особенно если учесть, что единственными обитателями станции были он и тот самый водитель снегомобиля, который его сюда доставил.

К слову сказать, попытка познакомиться с ним поближе, не могла быть сочтена удачной и даже более того – не смогла заставить его оторваться от карты Антарктиды, которую тот внимательно изучал, расстелив её на столе в центральном здании «трилистника». Единственное чего от него смог добиться Стоун, так это то, что на вопрос «как к нему обращаться» он выдал странное – «майор». После чего, он попросил оставить его наедине и, по возможности, заняться своими делами, если таковые, конечно, у него имеются.

Дел у Стоуна никаких не было, поскольку он ещё не до конца понимал, чем обусловлена необходимость его здесь нахождения, а посему он занялся изучением полярной станции.

Прежде всего, он обошёл её полностью и обнаружил, что в двух из трёх «лепестков» находились по три жилых четырёхместных комнаты (такие же, как и та, в которой поселился он сам), что подтвердило его первоначальные расчеты, касаемо количества персонала станции. В третьем же «лепестке», судя по специфическому запаху машинного масла, пахну́вшему из открытой двери, обнаружилось какое-то техническое помещение. Хотя бы мало-мальски осмотреть его мешала полная, хоть глаз коли, темень, поэтому Стоун принялся оглядываться в поисках хоть какого-нибудь источника света. Им оказалась старая керосиновая лампа, стоявшая на полке, прикреплённой к стене на высоте человеческого роста. Убедившись, что лампа полностью заправлена, Стоун поднял стеклянную колбу и чиркнул спичкой (спичечный коробок нашёлся тут же на полке).

– Что это вы делаете? – послышался позади знакомый голос.

Стоун обернулся: скрестив руки на груди, перед ним стоял майор.

– Вот…, – Стоун приподнял лампу, показывая её майору, – осматриваюсь, а тут не видно ничего… вот я и решил…

– Решили взорвать тут всё? – искренне удивился майор, – если вы собрались свести счёты с жизнью – это ваше дело, но я бы попросил вас остановить свой выбор на менее зрелищном способе суицида, нежели взрыв посреди ледяной пустыни. Верните лампу на место, – потребовал он, – хотя нет, пожалуй, лучше отдайте её мне, а то вдруг ещё кому-нибудь придёт в голову «осмотреться».

– Ещё кому-нибудь? – удивлённо переспросил Стоун, протягивая лампу майору, – вроде мы тут совсем одни…

– Это пока…, – буркнул майор, – скоро здесь будет весьма оживлённо.

И как оказалось – он нисколько не приукрасил…

Ночью, (хотя границы между понятиями «день» и «ночь» на полюсе весьма условные), но, тем не менее, всё же именно ночью, на станцию стали прибывать люди.

Разрозненными группами по два-три человека, они появлялись на пороге Модхэйма и не говоря ни слова расходились по комнатам. Всё происходило практически в полной тишине: никто не спрашивал, где ему разместиться, где следует оставить верхнюю одежду и снаряжение – все явно знали куда идти. Всё выглядело так, будто они всего лишь отлучались ненадолго по делам, и теперь, вернувшись на станцию, направлялись по своим комнатам. Каждый их них был одет в белый, такой же, как и у майора, маскировочный костюм, вооружен каким-то странным короткоствольным автоматическим оружием и имел при себе большой рюкзак. На голове у каждого был надет странного вида шлем с прозрачным забралом, полностью закрывающим лицо.

Стоун, вышедший в центральный холл с прибытием первой группы отметил, что майор стоял посреди комнаты, по обыкновению своему, скрестив руки на груди и молча наблюдал за происходящим. Изредка, он едва заметным кивком головы приветствовал старшего очередной, вновь прибывшей группы, но в остальном ни его поза, ни мимика его лица изменений не претерпевали.

Всего же Стоун насчитал двадцать два человека, вновь прибывших на станцию, что позволило ему сделать вывод о том, что поток гостей на этом, видимо, иссяк (мест-то для отдыха – всего двадцать четыре!) и уже совсем было собрался пойти в свою комнату, как был остановлен майором.

– Задержитесь, – обронил он, не поворачивая головы и не меняя своей задумчивой позы, – сейчас будет постановка задач. Ваше присутствие обязательно.

Стоун пожал плечами (обязательно, так обязательно) и, осмотревшись по сторонам, присел за один из столов в углу комнаты.

Спустя пару минут в комнату вошли четверо крепких мужчин в военной униформе без знаков различия и молча построились в одну шеренгу в трёх шагах от майора.

«Командиры групп», – догадался Стоун.

Майор махнул рукой, приглашая всех подойти ближе к столу, на котором, как и прежде лежала карта ледяного континента.

Все, включая Стоуна, обступили стол.

– Итак, – не поднимая глаз от карты начал майор, -начну с предыстории. Чуть более года назад в этих краях, – он немного замешкался, – а если точнее, то прямо вот с этой самой станции бесследно исчезла полярная экспедиция в составе двадцати четырёх человек. Прибывшая на Модхэйм двумя неделями позже поисковая группа ничего не нашла. Никаких трупов или следов борьбы. Ничего. На самой станции – идеальный порядок. Единственным подтверждением того, что дело тут явно нечисто, является радиограмма из Модхэйма, принятая радистом на Фолклендах²⁹ накануне исчезновения экспедиции. В ней значилось: «Они нашли нас» – майор выдержал небольшую паузу, – опережая ваши вопросы по поводу того, кто же эти самые «ОНИ», своими соображениями на этот счёт с вами жаждет поделиться господин УЧЁНЫЙ, – он оторвался от карты и поднял глаза на Стоуна.

– Я?! – поперхнулся тот от неожиданности, – Какими ещё соображениями?! – он вскинул было изумлённый взгляд на майора, но тут же был вынужден отвести его в сторону – затея играть в «гляделки» с майором с первых секунд безоговорочно могла быть отнесена только к разряду провальных.

– Ах да…, – пробурчал Стоун, рассеяно взъерошив волосы, – если только соображениями… не более того…

– Быстрее, господин учёный, – поторопил майор, – времени мало!

– Прежде всего, – попробовал возмутиться Стоун, – у меня есть имя и фамилия!

– У всех есть, – отрезал майор, – но на время проведения операции ваше имя – «УЧЁНЫЙ»! Моё вот, как вы уже знаете – «МАЙОР». Это, – майор ткнул пальцем в одного из командиров групп, – «ПЕРВЫЙ», это – «ВТОРОЙ», – палец нацелился на другого командира, – Надеюсь, остальных представлять не надо?

– Не надо, – буркнул уязвлённый Стоун.

– Тогда, мы ждём, господин учёный, – майор принял свою привычную позу: руки скрещены на груди, взгляд исподлобья, ноги широко расставлены (будто он на палубе корабля, попавшего в сильную качку).

– Да…, хорошо…, – пробормотал Стоун, собираясь с мыслями, – дело в том, что в Лондоне считают преждевременным решение ставить точку в войне с фашистской Германией. Там полагают, что последний оплот Третьего Рейха оборудован нацистами именно здесь – в Антарктике. Тому есть ряд свидетельств. Правда, на мой взгляд, пока только косвенных, – не преминул ввернуть он, – Разумеется, это не относится к исчезновению экспедиции. Особенно если принять во внимание текст радиограммы. Так что, – Стоун утвердительно кивнул, словно входя в соглашение с самим собой, – возьму на себя смелость и скажу, что с большой долей вероятности можно допустить, что говоря «ОНИ», радист Модхэйма имел в виду именно нацистов, укрывшихся здесь от справедливого возмездия. Да! – он ещё раз кивнул, – Правда, местонахождение их укрытия, или что там у них, мне неизвестно…

– Благодарю, – перехватил разговор майор, – Итак, господа, вкратце доведу цель операции «Табернал», – майор опять подошёл к столу и, облокотившись на него, уставился в карту, – она проста: найти и проникнуть внутрь базы нацистов, произвести разведку и по возможности нанести коммуникациям врага максимальный ущерб. Какой только сможем. Что же касается места расположения базы, то по предварительным разведданным это гадючье гнездо может находиться…, – он нарисовал на карте кружок диаметром сантиметра два-три, – где-то здесь: в районе гор Мюлиг-Гоффмана³⁰. База тщательно замаскирована и скорей всего располагается где-то подо льдами.

– То есть…, – не удержавшись, воскликнул Стоун, – точное местоположение лагеря нам неизвестно?

– Удаление до контрольной точки, – не обращая внимания на реплику Стоуна, продолжил майор, – составляет около 170 миль, большую часть из которых нам надлежит преодолеть на снегомобилях, остальной путь, – майор зажмурил один глаз, прикидывая в уме расстояние, – что-то около двух миль – на лыжах, для большей скрытности. По указанным координатам отправятся две группы по шесть человек в каждой, плюс мы с учёным. Другие две – охраняют станцию и держат связь с убывшими группами и Большой Землёй. Составы групп и подробные инструкции доведу чуть позже. Из особенностей этого перехода будет важно также отметить, что движение будет происходить при неблагоприятных погодных условиях. Настолько неблагоприятных, насколько это вообще возможно. – Майор слегка приподнял голову, – Синоптик уже начал работу?

– Так точно, – отозвался один из командиров, – предварительный краткосрочный прогноз будет готов минут через пятнадцать.

– Хорошо! – кивнул майор, – На этом, пока всё. У кого есть вопросы?

«Господи, да их куча!», – подумалось Стоуну, но он предпочёл промолчать.

***

Обозначенные майором «неблагоприятные погодные условия» как фактор, необходимый для начала операции, явление в этих широтах отнюдь не редкое, так что долго ожидать их проявления не пришлось. По заверениям синоптика, к вечеру следующего дня погода должна была приблизиться к «идеальной».

В подтверждение его слов уже с утра небо затянуло свинцовыми тучами и подул сильный, пронизывающий до самых костей, ветер, а ещё через пару часов на многострадальную землю и обрушился ураган такой силы, что человеку, находящемуся на улице приходилось прилагать значительные усилия, чтобы противостоять его порывам. По всей видимости, это полностью соответствовало планам майора, поскольку в отличие от Стоуна (от одной только мысли, что придётся покинуть тёплую станцию и по доброй воле шагнуть в этот ледяной ад его непроизвольно передёргивало), тот пребывал в отличном расположении духа. Глаза его блестели азартом, а движения стали резкими и чёткими. Ближе к полудню он вызвал в центральное помещение всех четверых командиров групп вместе со Стоуном для постановки задач.

– Поскольку все в сборе, – начал майор, как только все вошли в помещение и построились в одну шеренгу, – начнём! «Третий» и «Четвёртый»! Ваша задача – охрана станции и поддержание связи. Третий!

– Я! – с готовностью ответил один из командиров.

– На время моего отсутствия назначаетесь старшим. – Майор протянул ему какую-то папку, – Здесь расписание караулов, таблицы позывных для радиосвязи с убывшими группами и инструкции на случай форс-мажора. Полчаса на организацию службы и установление связи. Свободны!

– Есть!

Оба командира немедленно растворились в одном из коридоров.

– Далее…, – майор подошёл вплотную к оставшимся, – к месту проведения операции выдвигаемся на семи снегомобилях, – он махнул рукой по направлению к коридору, где располагалось техническое помещение, – Впереди – мы с «Учёным», за нами все остальные. Построение клином. Удаление друг от друга – не более 50 футов. По фронту не растягиваться. В поле зрения всегда должна быть впереди идущая машина и в идеале – сосед сбоку. При утрате визуального контакта и отклонения от курса, пеленг колонны по радиомаякам – они установлены на каждый снегомобиль. Радисты следуют на замыкающих машинах. По прибытию на место спешиваемся и, как я уже говорил, оставшийся путь преодолеваем на лыжах. На охране оставшейся техники остается радист первой группы, он же исполняет роль «ретранслятора» для связи с Модхэймом.

– Есть! – отозвался «Первый».

– С собой везём двенадцать «подарков», – майор едва уловимо мотнул головой в сторону стола с картой и Стоун только сейчас заметил на полу возле него большой рюкзак, – по одному на каждого, исключая радистов. В каждом – полсотни фунтов³¹ взрывчатки. По прибытию на место вручаем подарки адресату и убываем обратно. На всё про всё у нас двое суток. Если всё пройдёт по плану – через 52 часа мы будем сидеть в самолёте. Вопросы? – майор вопросительно посмотрел на командиров групп и, удостоверившись в уяснении задачи, добавил, – Начало движения через час. Свободны!

– Теперь разберёмся с вами, – майор, дождавшись, когда «Первый» и «Второй» скроются в коридоре, вплотную подошёл к Стоуну, – Ваша задача самая сложная и выражается она в захвате документов. По большому счёту вся эта мышиная возня с недобитыми нацистами затеяна только ради этого. В противном случае можно было бы решить эту проблему гораздо проще – прислать сюда с десяток-другой бомбардировщиков и сравнять тут всё с землёй. Ну, или, – он ухмыльнулся, – со льдом.

– Какого рода документы нас интересуют? – спросил Стоун. – Что-то конкретное?

– Вот тут я ничего сказать не могу, – нахмурился майор, – приказ сформулирован довольно размыто: «Задача по определению ценности тех или иных документов, равно как и необходимость их захвата, возложена на лейтенанта-коммандера Стоуна». Так что, – майор развёл руками, – вам и карты в руки. Моя обязанность лишь принять все возможные и невозможные меры для обеспечения вашей работы.

– Понятно, – Стоун озадаченно взъерошил волосы, – жаль только, что ничего не понятно.

– Придётся разбираться по ходу дела, – пожал плечами майор, – а пока давайте займёмся вашей экипировкой. – Он мельком взглянул на часы, – времени, честно говоря, у нас в обрез.

Глава 4

Пульсирующая мгла, вцепившись в него своими стальными когтями кружила, кидая его из стороны в сторону, словно водоворот, забавляющийся с соломинкой, случайно упавшей в бурлящий поток.

Кто он, где он, что с ним происходит и как он тут оказался – сейчас это было не важно. Он ничего не помнил и более того – ничего не хотел вспоминать. Единственное, что его сейчас занимало, так это…

– И-и-и… взяли! – выкрикнул кто-то по-немецки и Стоуна приподняли и положили на что-то мягкое.

Он глухо застонал.

…боль. Болело всё. Вплоть до самой маленькой косточки и клеточки в истерзанном теле, всё отзывалось отчаянным протестом на самое малейшее движение. Да чего уж там движение – даже при возникновении одной только мысли о намерении пошевелиться или хотя бы открыть глаза, тело будто пронзали тысячи раскалённых игл.

– Осторожнее, чёрт бы вас побрал! – прозвучал сквозь туман чей-то визгливый голос, – вы и так уже почти всех угробили! Ничего не скажешь: постарались на славу, тупоголовые вы мясники! Осторожнее! Если ещё хоть кто-нибудь умрёт, хоть один человек – я выйду к руководству с предложением набрать добровольцев из вас!

«Ещё умрёт? – отрешённо подумал Стоун, – разве кто-нибудь умер?»

– Тринадцать! – всё больше распалялся «визгляк», – их было тринадцать человек. Тринадцать великолепных образцов! И что же мы имеем? Одна группа уничтожена полностью, вторая наполовину. Из восьми в живых осталось лишь четверо! Один из которых, судя по всему, не протянет и часа, а остальные – немногим лучше.

– Хватит вам уже кричать, профессор, – ответил скучающий голос, – дело сделано. Враг остановлен, база не пострадала, а вы получили своих подопытных кроликов. Пусть не в том количестве, на которое рассчитывали, но всё же…

– Хватит кричать?! – возмутились в ответ, – да вы хоть понимаете, насколько важны мои исследования! Будущее зависит от них! Мои исследования на контроле у самого губернатора! Это вы понимаете?

– Понимаю, – безразлично ответили ему, – Чего же здесь непонятного…

– Неееет…, – захлёбываясь от злости прошипел тот, к кому обращались не иначе как «профессор», – я вижу, вы не понимаете! Я вообще сомневаюсь, что вы на это способны! Но ничего! Для таких, как вы – подходит только язык силы, и я вам его обеспечу! В самом скором времени! Будьте спокойны, оберштурмфюрер! – где-то рядом взревел двигатель и его удаляющийся шум возвестил об убытии злобного «профессора».

– Какое уж тут спокойствие, – с иронией проронил оберштурмфюрер, как только шум двигателя поутих, – Я буквально трепещу.

Со всех сторон послышались сдавленные смешки.

– Отставить! – голос обрёл командные нотки, – шутки в сторону. Медик, как обстоят дела с пленными?

– Если в общем, – прозвучал в ответ ещё один голос, Всё так, как и сказал профессор.

– Скверно, – вздохнул оберштурмфюрер, – Нам обязательно надо доставить всех четверых до базы живыми. Вколи им чего-нибудь, чего ты обычно в таких случаях вкалываешь. Во что бы то ни стало надо чтобы они не загнулись раньше времени.

– Уже сделано, герр оберштурмфюрер!

– Хорошо, – удовлетворённо ответил тот, – тогда по машинам!

Один за другим завелись несколько двигателей, и Стоун спиной ощутил начало движения – сани (или что там?) начали мелко подпрыгивать на неровностях.

Он попытался открыть глаза, но организм видимо решил, что с него, пожалуй, на сегодня хватит – всё вокруг вдруг закружилось с быстротой вихря, все звуки слились в один единый гул и Стоун, теряя остатки и без того призрачного сознания, с облегчением провалился во мглу.

***

Резкий отвратительный запах больно ударил в ноздри и принялся бесцеремонно буравить мозг. Стоун поморщился и попробовал отвернуть голову в попытке отдалиться от источника мерзких миазмов хоть немного, но не тут-то было: тот, будто живой, следовал за его носом и вместо того чтобы ослабнуть, наоборот – только усиливался. Стоун застонал и поморщился.

– Просыпайтесь! – сквозь пелену небытия по-немецки потребовал знакомый визгливый голос, – Давайте, давайте! Сколько уже можно спать, милейший?

Стоун с трудом разлепил веки и, не поднимая головы, огляделся.

Он находился в какой-то ослепительно белоснежной комнате. Всё что он смог окинуть взглядом варьировалось всего в двух цветах – белый и серебристо-металлический.

Над ним склонился человек и с интересом его разглядывал. Он тоже не выбивался из общей цветовой гаммы комнаты: был одет в белый больничный халат, а на голове у него был надет накрахмаленный докторский колпак, конечно же, тоже белый.

Маленькие, на манер крысиных, черные блестящие глазки, поблескивающие из-за круглых стекол старомодных очков в никелированной оправе, разглядывали Стоуна с каким-то хищным вожделением, отчего невольно становилось не по себе. Неприятный образ «выгодно» дополняла маленькая редкая бородка, представляемая своим обладателем, видимо, как эспаньолка, но неумолимо напоминающая лишь козлиную.

– Так, так, так…, – довольно потирая руки произнёс он, – прекрасно!

– Где я? – настороженно спросил Стоун.

– О! – удивлённо воскликнул доктор, – Вы говорите по-немецки! Прекрасно! Будет намного легче. А пока давайте-ка мы вас посмотрим, милейший…, – он достал из кармана металлический фонарик и, раздвинув веки пальцами, посветил им в правый глаз Стоуна, – посмотрим…, что тут у нас… тааак…, – он переключился на левый глаз, – Прекрасно!

– Где я? – начиная нервничать, выкрикнул Стоун и мотнул головой в сторону в попытке освободиться от холодных пальцев странного доктора. Одновременно он предпринял попытку вскочить с кровати, но тут его ждал неприятный сюрприз: ни рукой, ни ногой он не смог пошевелить, поскольку был надёжно, со знанием дела, привязан к своей железной кровати широкими кожаными ремнями. – Что здесь происходит?! – уже не сдерживаясь, во весь голос закричал Стоун и задёргался, пытаясь разорвать свои путы, – Почему я связан?!

– Полно уже вам, милейший! – доктор отошёл на один шаг назад и с умильной улыбкой наблюдал за бесплодными попытками Стоуна, – Вам надлежит немедленно успокоиться. В противном случае, я буду вынужден прописать вам успокоительное, ввиду чего, вы на некоторое время превратитесь в овощ. Что вам больше нравится, милейший? Огурец? Томат? Или, быть может, тыква? – Он хрипло засмеялся, довольный своей шуткой настолько, что даже прихлопнул в ладоши.

Что-то страшное было в этом смехе, что-то, что заставляло внутренне напрячься, необъяснимо, но безоговорочно полагая, что смех этот не сулит ничего хорошего тому, кто его слышит.

– Кто вы? – поджав губы, холодно спросил Стоун, исподлобья разглядывая продолжавшего веселиться человека в белом халате.

– Подумайте только: ТЫКВА! – не унимался тот, похлопывая себя по бёдрам, – Нет, ну надо же! – он наткнулся глазами на взгляд Стоуна, всё так же неотрывно следившим за ним и сразу посерьёзнел, – Прошу простить мне мой дурной тон, – сказал он, промакивая белоснежным платочком уголки глаз, – Совсем одичал уже здесь. Позвольте представиться, – он театрально поклонился, – профессор Бертольд Прост. Знаете, как тост³²? – он с надеждой всмотрелся в глаза Стоуна, но опять наткнувшись на ледяной взгляд, осёкся и продолжил, – Да…, но давайте ближе к делу. Итак, как я уже сказал – меня зовут, Бертольд Прост, и я профессор медицины. Вряд ли вам знакомо моё имя, – он с сожалением покачал головой, – обстоятельства вынуждают работать скрытно, но, полагаю, вы должны были что-то слышать о моём учителе – докторе Менгеле³³. Слышали? Тоже нет? Ну как же! – неподдельно расстроился Прост, – Жаль! Он личность довольно известная. В определённых кругах… А вас как звать, милейший?

Стоун молчал, неотрывно смотря на Проста и не оставлял тщетных попыток выбраться из плена смирительных ремней.

– Перестаньте попусту упорствовать, милейший – раздраженно скривился Прост, – вы должны понимать, что я лишь проявляю элементарную вежливость. Не более того. В конце концов, мне будет вполне достаточно присвоить вам обычный лабораторный номер. Впрочем, если вам так больше нравится…

– Меня зовут, – выдавил Стоун, – Чарльз.

– Отлично! – оживился Прост, – Видите? Не так уж и сложно. Итак – Чарльз, а фамилия?

– Стоун.

– Чарльз Стоун, – с лёгкой улыбкой проговорил Прост, – Замечательно! Просто замечательно!

– Где я? – медленно повторил свой вопрос Стоун.

– А вы что же, милейший? – удивился Прост, – Совсем ничего не помните? – Он подошёл вплотную к кровати и склонился над ней, внимательно вглядываясь в лицо своего пациента, – Похоже, здесь имеет место быть ретроградная амнезия. Голова не болит? – деловито спросил он, принявшись параллельно пальпировать череп Стоуна, – Вот оно что! – Прост нащупал на макушке Стоуна огромную шишку, на что тот не преминул отозваться болезненным вскриком, – Так и есть! Вы, милейший, здо́рово приложились головой и заработали сотрясение, что на фоне лёгкой контузии, видимо, создало благодатную почву для амнезии. Но не переживайте – явление это, в большинстве случаев, временное и, вероятно, довольно скоро вы всё вспомните. И хотя я почти уверен, что воспоминания вас вряд ли порадуют, я, чтобы вы убедились в моём добром к вам расположении, всячески поспособствую их скорейшему возвращению. Более того, я отчасти удовлетворю ваше любопытство прямо сейчас: находитесь вы – в Новом Берлине. Ещё одно название этого места – база 211. – Он взялся за ручку двери и приоткрыл её, собираясь покинуть палату, – И вот ещё что, – добавил он, не оборачиваясь, – к вопросу о том, почему вы связаны. Намерения, с коими вы и ваши товарищи сюда прибыли, вряд ли можно назвать добрыми, а потому руководство оставило за собой право не очень-то с вами любезничать. Но предлагаю посмотреть на это с другой стороны: вашим друзьям повезло того меньше – они, за небольшим исключением, все мертвы. Так что, – он развёл руками, – я бы назвал вашу некоторую скованность в движениях – меньшей из бед, или, если хотите – благом. Так-то вот… Мммдааа…, – и он скрылся за дверью.

***

Прост не соврал: память действительно возвращалась довольно быстро. То ли организм сам справлялся, то ли прописанные Простом лекарства и превосходный медицинский уход возымели своё действие, но уже через несколько дней Стоун помнил практически всё.

Он вспомнил, как проходили сборы на станции, как затем они мчались на снегомобилях сквозь пургу, как спустя несколько часов этой дьявольской гонки они подошли к заснеженной горной гряде и, замаскировав технику, дальше двинулись на лыжах, вспомнил, как продирались сквозь, не на шутку разыгравшийся буран, и как они, уже почти выбившиеся из сил, всё же обнаружили ту самую пещеру. Отчётливо помнил, как они зашли внутрь и осторожно двинулись по сверкающему, будто стеклянному коридору…

– Выключить фонари! – вполголоса приказал майор, когда они продвинусь примерно на милю.

Щёлкнули выключатели, и тоннель погрузился во мрак. Вернее, все ожидали, что он погрузится во мрак. Когда глаза немного привыкли, пришло понимание того, что в пещере не так уж и темно. Своды пещеры испускали мягкое призрачно-зелёное свечение, обеспечивая неплохую видимость в пределах не меньше чем в тридцать футов. Все затихли, удивлённо оглядываясь по сторонам. Это выглядело странно, если не сказать забавно, особенно если принять во внимание тот факт, что контингент здесь подобрался, мягко говоря, своеобразный, никак не склонный к созерцанию природных красот. Первым от оцепенения очнулся майор.

– Вперёд! – скомандовал он негромко, и отряд продолжил движение.

Приблизительно ещё через пару миль тоннель начал заметно расширяться и, в конце концов, они вышли в просторную (на глаз, где-то футов 300 в длину и чуть меньше в ширину) ледяную пещеру. В глубине, переливаясь изумрудными искрами, поблёскивало небольшое озерцо. Более того, нельзя было не отметить, что вокруг стало заметно светлей (теперь уже зона видимости исчислялась сотнями футов) и что ещё более удивительно – теплей.

На противоположной стене темнело два больших, примерно футов по 15 в диаметре, отверстия подозрительно правильной формы, – пещера разветвлялась ещё на два тоннеля.

– Дьявол! – выругался майор, явно не ожидавший такого развития событий. – Радист! Что со связью?

Тот без слов сбросил со спины тяжёлый металлический ранец. Спешно поколдовав над ним, поднял взгляд на майора и отрицательно помотал головой.

– Понятно, – хмуро обронил майор, задумчиво потирая подбородок, – Ладно! Придётся разделиться. Второй! Вместе со своей группой – направо. Первый, с его группой и мы с Учёным – налево! Действовать по обстоятельствам. Встречаемся на стоянке снегомобилей.

Группы, обходя озеро с двух сторон, направились каждая к своему тоннелю. По мере приближения к ним всё отчетливей начало ощущаться движение воздуха – тоннели, будто ноздри спящего великана с силой втягивали в себя воздух из пещеры. Находясь уже непосредственно на входе, Первый достал из кармана бензиновую зажигалку, сделанную из винтовочного патрона, и чиркнул кресалом. Огонёк вспыхнул, затрепетал, изо всех сил отстаивая свои права на жизнь, но, в конце концов, не справился и погас – ветер, дующий вглубь тоннелей, был чересчур для него силён.

– Майор, постойте, – окликнул Стоун командира, и, дождавшись, когда вся группа скроется в проходе, спросил, указывая на стенку тоннеля, – Что скажете на это?

– Вы о чём?

– Вот об этом, – Стоун провёл пальцем по ледяной поверхности, – Вот здесь, видите, по всему периметру прослеживаются аккуратные, параллельные друг другу бороздки? Края уже успели немного сгладиться, но всё ещё чересчур резкие, чтобы их можно было принять за каприз природы. Так вот: она тут ни при чём – так выглядит результат работы горнопроходческой техники.

– Вы уверены?

– Абсолютно, – кивнул Стоун.

– Получается, – нахмурился майор, – что взрывать тоннели особого смысла не имеет…, это заставит их всего лишь прорыть новый. С такой техникой это не составит особого труда. Но как, чёрт возьми, они умудрились притащить её сюда! Штуковина, способная сделать такое, – майор обвёл рукой свод тоннеля, – должно быть не маленькая!

– Думаю, её доставили сюда в разобранном виде, – задумчиво сказал Стоун, – а уже здесь смонтировали. Что же касается тоннелей, то сдаётся мне, что эти – не единственные.

– Ветер? – догадался майор.

– Да. – Кивнул Стоун, – Думаю, это вентиляция и судя по направлению движения воздуха – приточная.

– Хм, – задумался майор, но уже через мгновение его лицо просветлело, – диверсия на вентиляции – это уже что-то, а потому – для начала, думаю, надо будет оглядеться на месте повнимательней. Поторопимся, мистер Стоун, надо догонять отряд, – он развернулся и пружинистым шагом направился по ледяному коридору.

Стоун ещё некоторое время постоял, задумчиво разглядывая ледяную стенку, потом шумно выдохнул и направился вслед за майором.

Почти в ту же секунду где-то в глубине тоннеля раздались выстрелы.

Стоун помнил, как побежал сломя голову. Вперёд. Туда, где разгорелся бой, пытаясь на ходу снять с ремня автомат, но тот предательски перекрутился с лямками рюкзака и категорически отказывался переводиться в положение, необходимое для стрельбы.

А затем был взрыв, ударной волной которого не только прервало его бег, но и отшвырнуло назад с такой силой, что он вылетел из тоннеля обратно в пещеру и заскользил по склону. Прямо к озеру…

Он помнил, как лежал навзничь на берегу, и его левая рука была наполовину в воде. Он пробовал пошевелить пальцами и искренне удивлялся тому, что что такое простое, вроде бы, действие даётся ему с таким трудом, а ещё тому, что вода в озере гораздо более тёплая, чем можно было бы ожидать…

Дверь палаты резко распахнулась и на пороге появился высокий светловолосый человек в чёрном, на манер танкового, комбинезоне. Он был довольно молод (примерно одного со Стоуном возраста), на лице, будто прилепленная, поигрывала кривая ухмылка, немного не вяжущаяся с холодными, светло-голубыми глазами, буквально протыкающими собеседника насквозь. Движения его были резкими, но не суетливыми, а наоборот четкими и выверенными, будто он их заранее отрепетировал. На поясе у него висела кобура, черного же цвета, отчего при первом взгляде заметить её было довольно трудно.

– Успокойтесь, профессор! – бросил он через плечо кому-то, кто находился у него за спиной, – на здоровье вашего пациента это никак не отразится – всего-то пара вопросов – и я уйду.

– Я этого так не оставлю! – закричал из-за двери Прост, – я дойду до самого губернатора! На этот раз вам несдобровать, Герстер! Я вам обещаю! Слышите меня?

– Слышу, слышу, – вздохнул тот, присаживаясь на стул, стоявший возле кровати Стоуна, – а пока оставьте нас наедине. Ганс, проводи профессора.

– Пусти меня! – взвизгнул Прост, – не смей меня трогать своими грязными лапами, солдафон!

Дверь захлопнулась, отсекая от палаты звуки перебранки.

Офицер неторопливо достал из нагрудного кармана комбинезона небольшой блокнот и карандаш, откинулся на спинку стула и, уставившись на Стоуна немигающим взглядом, спросил:

– Добрый день, мистер Стоун. Меня заверили в том, что вы прекрасно говорите по-немецки. Это так?

Стоун молча кивнул.

– Отлично. Тогда начнём со знакомства. Меня зовут Эрик Герстер. Я отвечаю за здешнюю, – он описал указательным пальцем окружность в воздухе, – безопасность. У меня к вам пара вопросов, но чтобы наладить нашу с вами коммуникацию, – он несколько раз попеременно указал карандашом на Стоуна и на себя, – сначала буду говорить я. Итак – начнём!

Герстер, слегка прикрыв глаза, монотонно-заученным голосом поведал о том, сколько человек прибыло в Антарктиду, сколько затем осталось на станции, а сколько отправилось на поиски базы, рассказал о том, что все радиограммы, циркулирующие между Модхэеймом и Фолклендами перехватывались и внимательно прочитывались им лично, что самолёт, присланный для эвакуации отряда, не дождавшись условленного радиосигнала со станции, вынужден был вернуться ни с чем. В завершение всего он сообщил (сокрушённо-фальшиво при этом вздохнув), что на настоящий момент станция Модхэйм прекратила своё существование.

– Как видите…, – подытоживая своё повествование, сказал он, – я неплохо осведомлён о некоторых особенностях вашей, так сказать, «экспедиции» …

– Что с остальными? – глухо перебил его Стоун.

– С какими «остальными»? – «участливо» поинтересовался Герстер, – если вы о тех, кто был с вами, то все мертвы, за исключением трёх человек, в числе которых вы сам. Если о тех, что остались на станции – то им так и не довелось проявить свой героизм. И хотя, я уверен, что ваши парни отличные бойцы, вряд ли они вообще что-нибудь успели понять: несмотря на отчаянные протесты нашего сумасшедшего, хотя и, бесспорно, гениального, профессора, станция была уничтожена ракетным ударом. Вроде как всё… Ах, да! Ещё был тот, кто остался на стоянке…, – он замешкался, – не знаю, как назвать эти ваши машины…

– Снегомобили…, – мрачно обронил Стоун.

– Вот-вот, – обрадовался Герстер, – они самые. Если вы о нём, то он тоже…, – офицер «виновато» развёл руками, – ничего не поделаешь – война…

– Остальные двое выживших…, – совершенно потерянным голосом произнёс Стоун, – мне надо их видеть…

– Вы увидитесь, – усмехнулся Герстер, и, наклонившись поближе к Стоуну, заговорщицким шёпотом добавил, – но я бы на вашем месте не торопился. Чем позже это произойдёт, тем лучше для вас. А теперь, – сказал он, взяв карандаш и блокнот наизготовку, – ваша очередь. Ваше воинское звание.

– Лейтенант-коммандер Британского Королевского флота, – тихо ответил Стоун.

– Цель операции.

– Разведка.

– Кто командовал отрядом?

– Майор.

– Конкретнее!

– Это всё, что мне известно. В отряде общались только через позывные.

– Ваш позывной?

– Учёный.

– Почему? – Герстер оторвался от блокнота и с интересом уставился на Стоуна, – Вы действительно учёный?

– Если брать в расчёт степень по филологии – то да…

– Тема ваших научных изысканий?

– Языки индоиранской ветви индоевропейской языковой семьи, – с мрачным видом ответил Стоун, – если это вам о чём-то говорит.

Герстер заинтересованно прищурился и пометил что-то в блокноте.

– И последний вопрос мистер Стоун. Какими сведениями располагают на Большой Земле об этом месте.

– Насколько мне известно – ничего конкретного, – тихо ответил Стоун, – пока только предположения. Но скоро…, – в его голосе послышалась угроза, – всё изменится, когда сюда прибудут силы куда более серьёзные! Надеюсь, вы отдаёте себе отчёт, что пропажу второй экспедиции не оставят без внимания!

– Эх, мистер Стоун…, – Герстер хищно улыбнулся и, наклонившись поближе, подмигнул, – если бы вы только знали, КАК я на это рассчитываю!

***

Прост сегодня пребывал в явно приподнятом настроении: с утра он буквально впорхнул в палату, и, без конца напевая себе что-то под нос, принялся внимательно изучать историю болезни Стоуна.

– Прекрасно! – удовлетворённо бормотал он в перерывах между своими вокальными изысканиями, – Пре-крас-но! Ну что же, герр Стоун! – наконец оторвался он от бумаг и хлопнув в ладоши энергично потёр ими одна о другую, – Думаю, наконец-то можно говорить о вашем полном выздоровлении! Все показатели – как в учебнике!

– Отлично…, – буркнул в ответ Стоун, разглядывая профессора из-под нахмуренных бровей, – я готов к выписке.

– Ха-ха-ха! – засмеялся Прост, – Вот видите! Вы уже шутите! Это ли не лучшее подтверждение моей правоты? Но всё же вынужден вас огорчить, мой саксонский друг: с выпиской придётся повременить. У меня на вас свои планы.

– Какие, если не секрет…, – мрачно спросил Стоун.

– Немного терпения, милейший, – отозвался Прост с улыбкой, – и скоро вы всё узнаете.

Он повернулся к стене и нажал на кнопку вызова персонала. Дверь немедленно распахнулась и в проходе появилась чья-то массивная фигура.

– Переместите нашего пациента в главную лабораторию, – не оборачиваясь, бросил через плечо Прост.

В комнату с трудом протиснулся огромный санитар с волосатыми ручищами и лицом, не отягощённым бременем интеллекта, отчего его схожесть с гориллой была прямо-таки потрясающей. Схватившись за ручки кровати-каталки, санитар потянул её на себя. Та, вопреки его ожиданиям, с места не сдвинулась. Санитар, удивившись такой несговорчивости, приложил усилие, после чего, под аккомпанемент ужасающего скрежета, у него всё же получилось слегка подвинуть всю конструкцию.

– Сними со стопора, – прошипел Прост, побагровев от злости, – дегенерат!

Санитар, испуганно вздрогнув, поспешно последовал совету и кровать, поскрипывая всенаправленными колёсиками на этот раз легко покинула своё привычное место в углу палаты.

– Видите, с кем приходится работать, – пожаловался Прост Стоуну, когда того провозили мимо него, – кругом одни неандертальцы!

Он обречённо вздохнул и, пропустив вперед санитара с каталкой, вышел вслед за ними.

Коридор на всём своём протяжении был погружён в полумрак. Тусклые лампы дежурного освещения с трудом выхватывали из общей темноты двери, напротив которых они были установлены. После того, как они покинули палату, Стоун насчитал ещё девять равноудалённых друг от друга островков освещённости, из чего им было сделано умозаключение о существовании в этом крыле десяти помещений, размерами не превышающих то, что давало ему приют последние две недели. Опираясь на имеющиеся данные, нетрудно было также вычислить и общую протяженность коридора – не менее ста – ста двадцати футов. Затем Стоун попробовал прикинуть, кто те двое (со слов Герстера), наряду с ним выжившие в ходе этой провальной операции и в каких из палат они могли бы содержаться.

«Один – это скорей всего майор, – размышлял Стоун, – потому что я его задержал на входе в тоннель. А вот кто второй? Впрочем…, зачем гадать. Думаю, скоро это выяснится».

Словно вторя его мыслям в глаза неожиданно ворвались потоки света, вынуждая Стоуна зажмурится, а остальных опустить взгляд в пол – процессия достигла конца коридора, и санитар распахнул створки дверей, которыми тот заканчивался.

Они вышли на застеклённую площадку, залитую ярким электрическим светом, и Стоун тут же завертел головой.

– Стой, – приказал Прост санитару, – подними-ка спинку кровати. Дадим возможность нашему гостю немного осмотреться. Тем более, – добавил он вполголоса, – посмотреть тут есть на что.

Это, без преувеличений, было так. По мере того как передняя часть кровати в результате манипуляций гориллообразного санитара не спеша принимала всё более и более вертикальное положение, брови Стоуна от удивления сами собой поползли вверх и непременно в скором времени достигли бы затылка если бы только это действие не было ограничено анатомически.

За стеклом, с 30-метровой высоты, открывалась картина, которая волей-неволей потрясала воображение: громадная пещера, которую и пещерой-то назвать язык не поворачивался (скорей уж – подземная долина), вмещала в себя пусть и небольшой, но всё же самый настоящий город (не поселение, не лагерь, а именно город!) со своими улицами, переулками и площадями.

Было отчетливо видно, спешащих по своим делам прохожих и, снующие туда-сюда, автомобили на гусеничном ходу. В центре возвышалось большое здание, увенчанное стеклянным куполом – видимо местная городская ратуша.

Все без исключения строения были подсвечены электрическими прожекторами, вмонтированными в тротуары и нацеленными вверх, но даже если бы их и не было, в городе всё равно было бы довольно светло. Ранее уже знакомое Стоуну по вентиляционному тоннелю, зеленоватое призрачное свечение, исходящее, казалось, буквально из самого воздуха, весьма неплохо справлялось с этой задачей.

Слева, на небольшом удалении от крайних строений, то и дело вспыхивая изумрудными искрами, располагались два озера: одно довольно большое (на глаз не меньше четверти мили в поперечнике), другое – чуть ли не втрое меньшее. Большое озеро было оборудовано длинным причалом, возле которого были пришвартованы два небольших катера. На берегу, противоположном тому, где располагался город, стояли в ряд большой карьерный экскаватор, бульдозер и несколько грузовиков. Рядом с ними находилась группа людей, очевидно о чём-то спорящая, поскольку стояли они кругом и отчаянно жестикулировали.

Стоун совсем уже собрался перевести взгляд направо, как его вниманием неожиданно завладело кое-что другое: гладкая, будто огромное зеленоватое зеркало, поверхность большого озера в самой его середине неожиданно вздыбилась и забурлила, а ещё через мгновение на поверхности показалась…, – «Не может быть! – Не веря своим глазам Стоун крепко-накрепко зажмурился на пару секунд, стремясь, видимо, отогнать наваждение, но после того как он всё-таки открыл глаза стало понятно, что ему это не привиделось: посреди озера, низвергая с себя потоки воды, покачивалась на волнах самая настоящая… ПОДВОДНАЯ ЛОДКА! Ещё не до конца уверовав в увиденное, Стоун машинально идентифицировал её, – 21-я серия…, но, чёрт возьми, что она здесь делает!? Как вообще сюда попала большая океанская лодка!? Сюда, в подземное озеро, когда до открытой воды…, – он принялся лихорадочно вспоминать карту, которую ему показывал майор, – никак не меньше ста пятидесяти миль!»

Тем временем, от причала отделился буксировочный катер и вразвалку направился к подлодке.

Похоже, происходящее было настолько обыденно и привычно для глаз местных обитателей, что не вызывало не только удивления, но и сколь-нибудь мало-мальского интереса. Рабочие и те – не удосужились прерваться, чтобы удостоить появление субмарины хотя бы мимолётным взглядом.

– Впечатляет, не правда ли? – спросил Прост, не поворачивая головы и продолжая с мечтательной улыбкой на лице рассматривать город, – а ведь буквально пять лет назад ничего этого здесь и в помине не было.

«Теперь понятно, что имел в виду Дёниц, – промелькнула мысль в голове у Стоуна, – как он там сказал? Шангри-Ла?».

– Однако, – Прост взглянул на часы, – нам пора.

Санитар кивнул и потянулся к ручке, приводящую в движение спинку кровати.

– Оставь, – махнул рукой Прост, – вези так.

Санитар опять кивнул и, взявшись за поручни, покатил кровать по коридору.

Вскоре, после того, как они ушли со смотровой площадки (так её окрестил Стоун), коридор круто повернул налево, и они почти сразу оказались перед железной дверью, сплошь покрытой мелкими заклёпками.

Прост достал из кармана халата связку ключей и вставив один из них в замочную скважину дважды провернул замок. Затем он нажал на стене какую-то кнопку и дверь, издав громкий щелчок, пришла в движение, сопровождаемая мерным гулом электродвигателей.

– Прошу, господин Стоун, – Прост улыбнувшись, отступил в сторону, одновременно делая приглашающий жест, – только после вас.

Стоун хотел, уже было, ответить какой-нибудь колкостью, но слова, в очередной раз, застряли в горле.

База не переставала удивлять. Не надо было быть семи пядей во лбу чтобы понять, где они сейчас находятся, тем более, что положение, в котором он теперь находился, давало прекрасную возможность видеть всю картину целиком, а не только потолок.

Санитар катил кровать неспешно, и у Стоуна было достаточно времени, чтобы всё подробно разглядеть.

То был самый настоящий храм науки: мензурки, колбы, пробирки и реторты, соединённые друг с другом змеевидными стеклянными трубками, занимали, казалось, все имеющиеся в наличии горизонтальные поверхности.

Вокруг что-то бесконечно шипело, кипело, булькало, капало, дымило и перегонялось. В воздухе витали характерные для подобного места запахи. Трудно было сказать, отчего Стоун приписал их к разряду «характерных», но с того момента, как они пересекли порог, у него сложилось устойчивое ощущение, что именно так и должно пахнуть в химической лаборатории, хотя и нельзя сказать, чтобы он разбирался в этих вопросах, пусть даже посредственно, поскольку если не считать школьных уроков химии (а их, положа руку на сердце, можно было в расчёт не брать), в подобном месте он находился впервые.

Прост, тем временем, преобразился до неузнаваемости: теперь, от его глупых шуточек и ужимок, не осталось и следа, теперь, это был хозяин, придирчиво осматривающий свои владения, в надежде выявить хоть какой-нибудь незначительный просчёт, а если такового всё же не найдётся, то всё равно найти способ улучшить и без того отлаженную, как швейцарские часы, систему.

По ходу движения, к нему несколько раз подбегали какие-то люди в белых халатах и что-то докладывали. Прост, не сбавляя шаг, внимательно их выслушивал, в полголоса отдавал какие-то распоряжения (или просто кивал) и те немедленно удалялись.

В конце концов, их неспешная процессия всё же пересекла эту огромную лабораторию, и они остановились ещё перед одной дверью, на этот раз – стеклянной. Прост в очередной раз что-то, где-то нажал, и прозрачная панель неслышно отъехала в сторону, приглашая пройти внутрь.

– Давай его в третий бокс, – распорядился Прост, – пока только закрепи. Понял? Я скоро буду.

Кровать, подталкиваемая санитаром едва слышно скрипнув колёсиками, пришла в движение, и они оказались в ещё одном помещении, хоть и несоизмеримо меньшем, чем предыдущее, но всё же довольно просторном. В центре, расположившись по кругу, были установлены с десяток больших (метра по два с половиной в высоту) стеклянных столбообразных капсул. К верхней части каждой из них были подведены металлические гофрированные трубы воздуховодов, которые затем соединялись в одну широкую, уходящую куда-то под потолок, терявшуюся затем в неизвестном направлении.

Подъехав поближе к ним, они остановились. Санитар подошёл к ближайшей капсуле и, уцепившись за блестящий металлический поручень, закреплённый на внешней стенке чуть выше пояса, принялся проворачивать её вокруг своей оси. Дело продвигалось довольно легко, и скоро капсула повернулась к ним лицевой частью. На стеклянной двери красовалась большая, исполненная красной краской цифра «3»,

«Третий бокс…, – мысленно повторил Стоун слова профессора, внимательно разглядывая капсулу, – сейчас, видимо, меня должны будут поместить внутрь, а для этого меня надо будет обязательно развязать: кровать никак сюда не влезет …, и вот тогда…, – он осторожно, одними глазами обшарил близлежащее пространство, в поисках какого-нибудь предмета, с помощью которого он мог бы подороже продать свою свободу, – Ага! Вот оно! – Стоун заприметил стальной штатив, стоявший на небольшом отдалении, – Решено! Как только он меня развязывает, я, улучив момент, хватаю штатив, и…, – он скептически осмотрел огромного санитара, возящегося с дверью, – только бить надо по голове…, иначе такого не проймёшь…, только бы не промахнуться!»

Стоун прекрасно понимал, что этот план – порождение безысходности его нынешнего положения и при любых стечениях обстоятельств не сможет привести к свободе, поскольку, что делать дальше и куда бежать потом – было совершенно непонятно, но это его сейчас мало занимало. Если у него получится хотя бы ударить врага – это уже будет немало. Дальше будет видно.

Но, как это зачастую бывает в жизни, любые замыслы (сколь бы непогрешимы они не казались), из-за одной какой-нибудь мелочи, изначально не принятой в расчёт или отвергнутой, как не заслуживающей внимания, в одно мгновение могут потерпеть крах, так и не успев даже начать реализовываться.

Так случилось и сейчас: санитар, наконец, справился с замком, открыл дверь и, подойдя к каталке, одним движением развернул её так, что головой теперь Стоун был направлен в сторону капсулы. Затем он опустил спинку каталки, приведя Стоуна опять в лежачее положение, и принялся медленно подталкивать всю конструкцию внутрь, попеременно, будто прицеливаясь, заглядывая то с правой, то с левой стороны. В изголовье что-то негромко щёлкнуло с пружинными отголосками. Санитар удовлетворённо кивнул и повернул какой-то переключатель на внешней стенке. Что-то загудело, и Стоун почувствовал, как он вместе с кроватью медленно поднимается, принимая всё более и более вертикальное положение, одновременно полностью скрываясь в чреве капсулы. Опять пружинный щелчок (теперь уже в ногах) и кровать застыла в вертикальном положении.

Теперь Стоун находился в положении «стоя», но всё так же крепко-накрепко связанный.

– Ну и что? – в лабораторию, потирая в предвкушении руки, энергичным шагом вошёл Прост, – Всё готово? Разворачивай!

Санитар прикрыл стеклянную дверь и придерживая её одной рукой, принялся неспешно поворачивать капсулу в обратном направлении.

Внутренняя площадка, образованная капсулами, была футов тридцати в диаметре. Посередине располагался стол, заставленный подставками с пробирками и приборными стеклами. В центре стола, держась от всех особняком, стоял микроскоп, судя по размерам – довольно мощный.

Те из капсул, которые находились напротив его собственной и были в зоне видимости, были пустыми, но Стоун нутром чуял, что он не единственный, кто так же, как и он сам, заточён в стеклянном тубусе. Он силился разглядеть содержимое соседних «боксов», вертел головой и изворачивался насколько это ему позволяли сделать ремни, но сколько ни старался – всё тщетно (прозрачными у капсул были только лицевые стороны, в остальном они были полностью закрашены матовой белой краской).

– Что это с вами? – осведомился Прост, с хмурым видом разглядывая безуспешные попытки пациента освободиться, – Что же это вы, милейший? Будто уж на сковородке? Давайте уже прекращайте! Иначе я буду вынужден поступить ровно так же, как я поступил с вашими друзьями. Правда, для этого мне придётся вернуться обратно в клинику и моё прекрасное настроение неизбежно испортится! А это, – он приблизился вплотную к лицу Стоуна, – не в ваших интересах… уж поверьте мне на слово!

– Где они! – выкрикнул Стоун, не обращая внимания на угрожающий тон Проста, – мне надо их видеть!

– Вы правда этого хотите? – гаденько ухмыльнулся Прост, – Что ж, извольте!

Он подошёл к ближайшей справа капсуле и, не сводя со Стоуна полного издёвки взгляда, повернул её к нему.

«Господи!!! – чуть было не воскликнул Стоун, – Что это с ним?!»

В капсуле, зафиксированный точно так же, как и сам Стоун, находился человек. Лишь с превеликим трудом Стоун сумел его опознать. Вернее, правильней даже будет сказать не «опознать», а скорей предположить, что то, что он сейчас видел, является человеком, представившимся в день их первой встречи Майором. Его лицо, бледное, как стена, было искажено застывшей гримасой боли, а кулаки сжаты с такой силой, что, казалось, он вот-вот сломает свои же собственные пальцы. Всё его тело, вытянувшись в струну, находилось в таком невероятном напряжении, что невольно возникало ощущение, что через него беспрерывно пропускают электрический ток, мощностью, не позволяющей противостоять ему, но и недостаточной для того, чтобы убить.

– Что с ним?! – прохрипел Стоун, – Он жив? Отвечайте, что вы с ним сделали!

– Ничего такого, чего бы он не заслуживал, – отмахнулся Прост, – и успокойтесь, он, конечно же, жив. Хотя, – он внимательно всмотрелся в лицо Майора, – я думаю, он нисколько не рад этому обстоятельству. Как, впрочем, и ещё один ваш коллега. – Прост едва уловимо мотнул головой вправо. – Ну да ладно! – Он энергично потёр ладони одна о другую и рывком развернул капсулу с телом майора в первоначальное положение, – пора уже приступать к делам! И так уже задержались. – Он, сунув руки в карманы халата, с деловитым видом напевая в вполголоса какую-то песенку, направился к столу.

– Каким делам? – нервно выкрикнул Стоун, – Что вы затеяли, черт возьми?!

– Терпение, милейший! – Прост, не оборачиваясь, взмахом руки прервал крики своего единственного вменяемого пациента. – Сейчас вы всё узнаете. Где же… А! Вот же они!

Прост, с сияющим от счастья лицом повернулся к Стоуну и поднял руку вверх, потрясая в воздухе какими-то листами бумаги.

– Так… – бормотал он, торопливо пробегая глазами по тексту, – Угу…, угу…, – кивал он, продолжая подбадривать сам себя, – Всё! – воскликнул он, швыряя листы бумаги обратно на стол, – Дальше будет только хуже. – Он решительный и бледный вскинул голову, – Итак…, – начал он дрожащим от волнения голосом, – начнём. Только не судите меня строго, прошу вас, – поспешно вставил Прост, – Итак, господа, – он окинул рассеянным взглядом площадку, будто здесь присутствовало по меньшей мере сотня-другая зрителей, – честь имею представить вашему вниманию завершающий этап эксперимента в преддверии, не побоюсь этого слова – величайшего открытия от начала времён!

«Боже! – догадался Стоун, с ужасом разглядывая профессора – Он же сумасшедший! Докладывает, словно он на медицинском консилиуме!»

– Сегодня, – Прост всё больше вживался в роль, – вы станете свидетелями торжества науки. И не над кем-нибудь, а над самой…, – он замолчал, выдерживая театральную паузу, – Смертью! И это не просто слова, господа! Перед вами, – он махнул рукой в сторону боксов, где находились пленники, – трое подопытных. На ваших глазах им сейчас будут введены патогены, наличие которых в организме человека несовместимо с жизнью. Тише, господа, тише! – Прост примирительно поднял руки, успокаивая, не на шутку «разволновавшуюся» несуществующую публику, – Конечно же они не умрут! Вы спросите почему? Отвечу, – Прост благодушно улыбнулся, – потому что я этого не допущу. Вернее будет сказать, не я, – он вынул из подставки на столе пробирку с какой-то мутной жидкостью и поднял её над головой, позволяя «всем присутствующим» внимательно её разглядеть, – а вот эти маленькие друзья. Бактерии, коллеги! Обычные микроскопические живые организмы. Но пусть вас не смущает их размер – они настоящее чудо. Я назвал их «morbus comedentis»³⁴. Многие тысячелетия они были сокрыты от человека здесь, в вечных льдах, и если бы не счастливый случай, оставались бы там и по сей день. Но, к счастью, случилось прямо противоположное! Волею судеб мы оказались здесь – в Антарктике. И, – Прост широко улыбнулся, – как вы понимаете, они были найдены. Впрочем, не заметить их было бы довольно сложно. Ведь именно благодаря им, здесь, под толщей векового льда, так светло. Они буквально ждали, когда их кто-то, наконец, откроет. И так уж случилось, что этим «кем-то», – Прост сдержанно поклонился «зрителям», – оказался ваш покорный слуга. И чтобы более не подогревать ваше любопытство, от слов, я немедленно перехожу к делу. Ассистент! – он властно махнул рукой, – приступайте!

Санитар послушно подкатил медицинскую тележку к первому боксу и зазвенел какими-то инструментами.

– Пациент номер один, – деловито прохаживаясь, заложив руки за спину, провозгласил Прост, – мужчина тридцати двух лет, физически развит хорошо, состояние здоровья удовлетворительное. Из соображений безопасности в настоящее время находится в состоянии искусственной комы. Ново-Берлинское время девять часов тридцать две минуты – в организм пациента внутривенно введен патоген «Лёгочная чума», – он, повернувшись к боксу, в котором находился Майор, выжидательно, с лёгкой улыбкой на губах, на что-то уставился.

– Прекратите немедленно! – закричал что было сил Стоун, – Вы за это ответите!

Прост резко повернул к нему перекошенное от злобы лицо, но ничего не сказал и решительным шагом скрылся из его поля зрения. Через секунду он появился перед боксом Стоуна и ловко запихнул ему в рот резиновый кляп. Стоун протестующе замычал, но Прост, не обращая на него никакого внимания, продолжил своё «театральное» представление.

– Прошу простить меня за заминку, господа, – он, с виноватым видом, склонил голову, – Продолжим! Второй пациент – мужчина сорока пяти лет, физически развит хорошо, состояние здоровья удовлетворительное. Так же, как и предыдущий пациент находится в состоянии искусственной комы. Ново-Берлинское время девять часов сорок минут – в организм пациента введен патоген «Сибирская язва». Прекрасно! – он одобрительно кивнул и неспешным шагом подошёл к боксу, в котором находился Стоун. Через пару мгновений к нему, позвякивая склянками, подкатилась медицинская тележка, подталкиваемая санитаром. На верхней полке размещались три продолговатых металлических контейнера с надписями на крышках «1», «2», «3».

– Третий пациент, господа! – Прост взмахнул рукой, делая санитару знак. – Мужчина двадцати пяти лет, физически развит…, – Прост на одно мгновение окинул Стоуна критическим взглядом, – удовлетворительно. Состояние здоровья отличное. В отличие от двух предыдущих пациентов находится в сознании.

Санитар открыл контейнер под номером «3».

В нос ударил резкий запах медицинского спирта и Стоун почувствовал, как санитар протирает влажным тампоном внутренний сгиб локтя.

– Ново-Берлинское время девять часов сорок три минуты, – продолжал Прост…

– Ваши часы – под стать вам, доктор, – откуда-то послышался чей-то насмешливый голос, – вечно куда-то спешат.

От неожиданности Прост, как ужаленный, подпрыгнул на месте.

– Что! – зашипел он, съедаемый злостью, – Что вы здесь делаете?!

– Прошу меня простить, доктор, если я помешал вашему блистательному выступлению. Искренне сожалею…, – в голосе без труда прослеживались что угодно, но только не сожаление, – но я пришёл позаимствовать у вас одного вашего подопытного, пока вы его не угробили.

«Герстер!» – обрадовался Стоун, узнав голос невидимого собеседника.

– Вы не имеете права! – возмутился доктор, – Да как вы… как вы вообще сюда попали?! – Просту, наконец, удалось взять себя в руки, – Вон отсюда, наглец! – Он, не оборачиваясь, махнул рукой санитару, – Ассистент, продолжайте!

Тот послушно кивнул и шагнул к Стоуну. Поднял на уровень глаз шприц, наполненный какой-то мутной субстанцией. Щелчками пальцев заставил мелкие пузырьки воздуха, осевшие на стеклянных боках шприца в слиться воедино.

Из иглы вверх взметнулась тоненькая струйка…

– БАХ! – в замкнутом помещении выстрел грохнул подобно грому, и голова санитара, дёрнувшись, извергла кровавый фонтан. Его глаза моментально остекленели и громадное тело, слегка покачнувшись, рухнуло, увлекая за собой медицинскую тележку.

Послышался звон разбитого стекла и по полу во все стороны разлетелись склянки, шприцы, скальпели и прочие медицинские приспособления.

– Прошу прощения, за столь кардинальные меры, – в поле зрения Стоуна появился Герстер. Он неспешно подошёл к Просту, одновременно пряча пистолет в кобуру. – Но я не мог поступить иначе: ваш ассистент вот-вот собирался вколоть что-то вот этому молодому человеку, – он не глядя в сторону Стоуна ткнул в него пальцем, – и у меня есть все основания полагать, что не витаминный коктейль, – он наклонившись, подобрал с пола чудом уцелевший шприц, – а мне, как раз, кровь из носу, нужно с ним переговорить. Желательно до того, как он начнёт корчиться в адских муках. Так что, повторюсь, – Герстер пожал плечами, – уж простите, но пришлось действовать без промедлений.

– Вы добились своего! – угрожающе процедил Прост, – моё терпение лопнуло. Я немедленно направляюсь к губернатору и пока к тебе, наглец, не будут применены самые серьёзные меры, я не успокоюсь!

– Не стоит утруждаться, профессор, – послышался из-за боксов ещё один голос, низкий с хрипотцой, – я уже здесь. – Кто-то, протиснувшись между боксами, вышел на площадку к Герстеру и Просту.

Стоун попытался разглядеть его, но не смог – голова, зафиксированная ремнями, поворачивалась от силы на пару сантиметров.

– Г-г-ерр Губернатор?! – проблеял побледневший Прост, отступая на шаг назад в почтительном полупоклоне.

– Верно, профессор, – вполне дружелюбно ответили ему, и Стоун увидел протянутую в приветствии руку, облаченную в серый рукав и перчатку, совершенно нелепого зелёного цвета, – собственной персоной.

Прост, согнувшись ещё сильнее, торопливо, ответил на рукопожатие и ретировался на прежнее место. От всех его движений и мимики разило такой неприкрытой суетливостью и раболепской услужливостью, что с первых секунд было ясно – дело тут не в чинопоклонничестве или субординации, просто один человек боится другого человека. Буквально смертельно.

– Герстер доложил мне о вашем подопечном…, – рука махнула в сторону Стоуна, – Как уж его там?

– Чарльз Стоун, герр Губернатор! – вставил Герстер.

– Да, да! О нём…, – подтвердил Губернатор, – и о его познаниях в области древних языков. А вы знаете как мы сейчас нуждаемся в подобных специалистах? Вы даже не представляете! Наши лингвисты топчутся на месте уже полгода! Бездари! Даже угрозы не способны их расшевелить! Вот я и решил не упускать представившуюся возможность: чем чёрт не шутит, а вдруг он нам пригодится?

– Да, герр Губернатор, – едва слышно прошептал Прост, – было бы глупо не использовать такой шанс.

– Именно! – согласился Губернатор, – Я бы сказал – недопустимо глупо! Но в то же время, профессор, и в чрезвычайной важности ваших научных изысканий я тоже убеждён не меньше, и о том, как вы ограничены в ресурсах, я тоже осведомлён. В общем, не буду вас томить, результаты последнего рейда наших подводников должны вас порадовать: двадцать пять пленных! И всем им не терпится принять участие в ваших экспериментах! – он цинично хохотнул, – Если вы, конечно, не против.

– Что вы, герр Губернатор! – поспешно замотал головой Прост. – Конечно, нет!

– Ну вот и отлично! – опять протянулась рука в сером рукаве и зелёной перчатке, которую Прост бросился поспешно пожимать (не отпускало устойчивое ощущение, что и расцеловать он её был бы совсем не прочь, лишь бы во всём угодить её обладателю) – На том, как говорится, и порешили! – Послышались звуки удаляющихся шагов, – И вот ещё что! – Губернатор остановился, – Пока профессор не подготовит себе нового ассистента, вы, оберштурмфюрер, отдадите ему доктора из своего отряда. Это вам наука на будущее. Может, в следующий раз сначала взвесите все «за» и «против», прежде чем спускать курок. Это понятно?

– Так точно, герр Губернатор! – лицо Герстера не выражало никаких эмоций.

– Это хорошо, что «так точно», – проворчал Губернатор, – а теперь за работу, господа! Новый Берлин ждет новых свершений!

Герстер и Прост, провожая уходящего начальника, одновременно вскинули правые руки в фашистском приветствии и стояли так до тех пор, пока звуки шагов не стихли.

– Ну вот видите, профессор, – Герстер усмехнулся, – всё обернулось как нельзя лучше для вас: вы получили своих подопытных кроликов, в количестве, о котором даже и не помышляли, мне досталось от самого Губернатора, мой медик попал к вам в услужение, надо полагать на неопределённый срок… Мир? – он добродушно протянул Просту руку.

– Мир?! – удивился Прост, нарочито медленно убирая руки за спину, – О каком мире вы тут толкуете, Герстер? Моё отношение к вам можно будет назвать благодушным лишь тогда, когда вы застынете в растворе формалина в стеклянной колбе в моём рабочем кабинете.

– Профессор! – удивлённо округлил глаза Герстер, – меня трудно удивить, но вы справились с этой задачей просто блестяще! Подумать только! В формалине…, в колбе…, в рабочем кабинете! Нет, определённо Менгеле бы вами гордился!

– Бросьте, оберштурмфюрер! Про ваше отношение к моей скромной персоне мне тоже всё известно, но я хотя бы говорю об этом открыто.

– Куда мне до вас! Моему воображению, – Герстер подошёл к боксу Стоуна, вытащил из его рта кляп, брезгливо отшвырнул его в сторону и принялся расстёгивать ремни, – хватило сил только на то, чтобы представить, как я простреливаю вам колени, дабы навеки усадить вас в инвалидное кресло, и чуть-чуть, – он, повернувшись к Просту, сблизил большой и указательный пальцы, – подрезаю лицевой нерв, чтобы у вас по подбородку всегда неконтролируемо текла слюна. По сравнению с вашими формалинами и колбами – просто детские шалости. Так, вроде всё! – он расстегнул последний ремень, стягивающий грудь Стоуна и тот от неожиданности начал оседать на пол – руки и ноги от долгого бездействия слушались с трудом, но Герстер успел подхватить его под руку, – Осторожнее, мистер Стоун, не упадите. Самостоятельно идти сможете?

Стоун молча кивнул, пытаясь высвободиться из цепкого захвата Герстера.

– Ну, тогда за мной! – осторожно отпуская пошатывающегося Стоуна, сказал Герстер, – Лингвисты нас уже заждались!

«Подождут ваши лингвисты! – зло подумал про себя Стоун, ковыляя вслед, – уж кто-кто, а я точно не собираюсь вам хоть чем-нибудь помогать!»

– Вас, кстати, можно назвать счастливчиком. – Словно прочитав его мысли, на ходу обронил Герстер, – Вы – первый, кому удалось сбежать из сетей нашего паука Проста. Обычно – это билет в один конец. Так что настоятельно рекомендую не испытывать судьбу и приложить все усилия чтобы быть максимально полезным. Иначе…, – он вздохнул и развёл руками, – придётся вернуть вас обратно.

Сравнение с пауком было настолько живым и точным, что в голове Стоуна сам по себе возник образ громадного мохнатого тарантула с лицом Проста. В его пасти шевелились два хитиновых жвала, сочащиеся смертельным ядом, а маслянисто-блестящие глазки сверлили плотоядным взглядом его удаляющуюся фигуру с нескрываемым сожалением об ускользнувшей добыче…

Стоуна передёрнуло от отвращения. Хотя, если честно, ещё и от страха. А если уж совсем начистоту – то больше даже от него.

Глава 5

После того как Герстер и Стоун покинули вотчину Проста, они спустились на лифте на уровень ниже, а затем ещё минут двадцать петляли сумрачными коридорами, освещёнными лишь тусклыми лампами.

Герстер, похоже, отлично здесь ориентировался, поскольку всякий раз, когда они оказывались на разветвлениях коридоров, он поворачивал совершенно не мешкая и без каких-либо видимых раздумий.

– Ну вот мы и на месте, – подытожил Герстер их путешествие, неожиданно остановившись перед металлической дверью, как две капли воды похожей на множество других, успевших попасться им по пути – стальная квадратная панель, щедро усыпанная заклёпками.

Как он определил в ней именно ту, что была нужна, совершенно непонятно и Стоун решил, что Герстер их просто считал по ходу движения, поскольку никакого другого объяснения на ум не приходило.

Герстер проделал какие-то манипуляции, и дверь с легким шипением плавно отъехала в сторону.

Стоун, наученный опытом, что после тёмного коридора в дверные проёмы обычно льются слепящие потоки света, предусмотрительно прикрыл было глаза ладонью, но через секунду понял, что это излишне – там царил точно такой же полумрак, что и перед ней.

За дверью обнаружился довольно просторный тамбур, ограниченный стенками из белого матового стекла излучающего приглушённый призрачный свет.

Они проследовали внутрь, и дверь самостоятельно пришла в движение в обратном направлении.

Как только она закрылась, в тамбуре зажглась красная лампа, зашумела, набирая обороты, вентиляционная установка.

– Здесь поддерживаются постоянные температура и влажность воздуха, – пояснил Герстер, – оптимальные для хранения документов.

Стоун понимающе кивнул в ответ, хоть и надобности в этом не было никакой: его собеседник стоял немного впереди и видеть этого не мог.

Через пару минут шум пошёл на убыль и вскоре вообще стих, красный в один момент сменился довольно ярким белым светом, льющимся, казалось, сразу со всех сторон.

Стеклянная стена, расположенная напротив входной двери разделилась надвое и разъехалась в разные стороны, открывая глазу просторное помещение, с установленными в нём полутора десятками светокопировальных столов. Практически все они (за исключением, пожалуй, пары-тройки рабочих мест) были заняты людьми, внимательно изучавших (некоторые даже были вооружены лупами) какие-то документы. Одеты они все были в одинаковые белые халаты, отчего это место неумолимо напоминало некое медицинское учреждение, или что-то с этим связанное.

«Не самое удачное напоминание, если учесть события последних дней» – Стоун болезненно поморщился.

– А вот и наши лингвистические войска, – усмехнулся Герстер, указывая на металлическую (судя по зеленоватому оттенку – медную) табличку, закреплённую на уровне глаз на стене слева от входа. «Учебно-исследовательский отдел индогерманской арийской культуры и языков» – значилось на ней витиеватым готическим шрифтом. – И заодно – ваше рабочее место.

– Ну, с этим утверждением я бы пока не торопился, – послышался справа чей-то мягкий приятный бас. Владельцем оказался, невесть откуда взявшийся, приземистый коренастый мужчина средних лет, облаченный, как и все здесь присутствующие, в белый халат, обладатель русой шевелюры и густой окладистой бороды, доходившей ему почти до середины груди. С первого взгляда было понятно, что она является предметом его нескрываемой гордости и неуёмной любви, поскольку её состояние можно было назвать исключительно идеальным: ни один волосок из её состава не смел хоть сколько-нибудь топорщиться или выделиться из общей цветовой гаммы, рождая совместными усилиями со своими, такими же дисциплинированными собратьями, устойчивое ощущение монолитности «сооружения».

Стоуну почему-то представилось, как она после смерти своего владельца (иные причины, по которым он смог бы с ней добровольно расстаться вообразить было попросту невозможно), хранится в Севре³⁵ под стеклянным колпаком, в вакууме, ежедневно собирая перед собой толпы зевак, прибывших сюда поглазеть на истинное совершенство.

– Профессор…, – Герстер поприветствовал подошедшего фальшиво-учтивым кивком головы.

– Оберштурмфюрер, – натянуто улыбнулся тот, с едва заметным, ответным поклоном, – Безмерно рад, что заглянули.

– Наверное, кривите душой, профессор…, – рассмеялся Герстер.

– Правильней было бы сказать – «НАВЕРНЯКА», – от голоса профессора повеяло холодком, – Это тот самый? – Он уставился на Стоуна, сразу почувствовавшего себя неуютно, под его немигающим взглядом.

Герстер кивнул.

– Хорошо, – согласился тот, не переставая придирчиво разглядывать Стоуна, – чуть позже я сообщу свой вердикт. Что-то ещё, оберштурмфюрер? – бородач перевёл глаза на Герстера, – Или я уже могу вернуться к делам?

– Конечно-конечно! – «засуетился» тот, – Не смею вам мешать. – он развернулся и шагнул обратно в тамбур, – Жду вашего…, – стеклянные панели захлопнулись, проглатывая его последние слова.

– Следуйте за мной, – профессор по-военному резко развернулся и, заложив руки за спину быстрым шагом направился через зал, в дальний его конец, туда где виднелась стеклянная дверь, ведущая, по всей видимости, в его кабинет.

Стоун пожал плечами и направился вслед за ним. Их путь пролегал мимо столов, над которыми, в трудах, склонились сотрудники и Стоун краем глаза отметил, что все они заняты изучением каких-то документов, даже на первый взгляд – очень древних.

Профессор тем временем достиг двери кабинета и, рванув её на себя не сбавляя темпа, скрылся в его недрах, совершенно не озаботившись тем, чтобы придержать её.

Стоун намеренно не стал соревноваться в скорости с пружиной (к слову сказать, довольно мощной) и дверь со всего размаха грохнулась об косяк, страдальчески при этом задребезжав. Удовлетворившись произведённым шумом (успев, однако, отметить, что ни один из сотрудников не обратил на адский грохот абсолютно никакого внимания) Стоун вошёл в помещение.

Кабинет был небольшим, а сама обстановка изысками, мягко говоря, не баловала и имела все основания именоваться спартанской: напротив входной двери, в дальнем правом углу, стоял стол, отличавшийся от тех, что находились в общем зале, только наличием телефонного аппарата, рядом со столом стояли два одинаковых стула (один – хозяйский, другой, надо полагать, для посетителя), в левом углу, робко поблескивая из сумрака эмалированным боком, примостилась металлическая раковина, чуть поодаль от неё, вдоль стены разместилась обычная железная кровать с аккуратно заправленной постелью.

Всё остальное пространство «служебно-жилого» помещения (за исключением узких проходов) было занято тележками на колёсиках, доверху набитыми какими-то черными и красными папками с закрывающимися клапанами, на манер архивных коробок.

На боках папок были прикреплены таблички с какими-то надписями, разглядеть которые у Стоуна не получилось.

Если в общем, то весь нехитрый интерьер кабинета указывал на то, что для его хозяина кабинета в этом мире не существует ничего, кроме работы, а то немногое, что излишне придирчивый наблюдатель, всё же смог бы, отнести к излишествам (кровать, например), находилось здесь вынужденно, по причине своей раздражающей «жизненной необходимости». Без всяких сомнений было ясно, что если бы у человека, обитающего здесь, была бы хоть малейшая возможность полностью отказаться ото сна или ещё чего-нибудь подобного, то они (излишества, то бишь), немедленно были бы вышвырнуты отсюда без всяких колебаний в угоду драгоценным квадратным метрам.

– Присаживайтесь, – профессор, не глядя на него, указал на стул, – Итак, – он достал из ящика стола небольшой блокнот, – Чарльз Стоун, значит, – задумчиво произнёс он, легонько поглаживая бороду, – Расскажите о себе.

– Что вас интересует? – устало уточнил Стоун.

– Где родились и когда женились, мне рассказывать не надо, – буркнул профессор и, оторвавшись от блокнота, вперил в Стоуна колючий взгляд, – А вот где учились и чему научились – с удовольствием послушаю.

– Кембридж, – вяло начал Стоун, – Филологический факультет. Затем аспирантура. Кандидат наук. Всё, – он пожал плечами, – больше, вроде, хвастать нечем.

– Да и незачем. Этого добра здесь хватает: все сплошь доктора да кандидаты – только вот толку с этого мало. – Он на мгновение скосил глаза в блокнот, – Языки индоиранской ветви индоевропейской языковой семьи, – прочёл профессор вполголоса и опять поднял глаза на собеседника, – Что конкретно?

– В основном – санскрит. Ещё пушту, хинди, ведийский язык…

– Хммм, – профессор задумался, – Звучит неплохо, но посмотрим на вас в деле. – Он встал из-за стола и подошел к тележкам. После некоторых колебаний достал из одной из них папку и вернулся за стол. – Вот, – он придвинул её к Стоуну, – считайте это собеседованием, при приёме на новую работу. Мотивировать на самоотверженный труд я вас не буду, но на всё, про всё у вас, мистер Стоун, сорок восемь часов, по истечении которых вы мне расскажете, что по вашему мнению изложено в этом манускрипте, – он достал из стола пару белоснежных хлопковых перчаток и положил их поверх папки, – И да: надеюсь, вас не нужно учить обращаться с историческими документами?

Стоун покачал головой.

– Тогда за дело, – профессор, хлопнув ладонями по столу, резко встал, – Тинджол! – позвал он.

Краем глаза Стоун засек, как от стены возле раковины отделилась какая-то тень. Мгновение спустя в поле зрения появился низкорослый, прямо-таки миниатюрный, человек в таком же, как и у Герстера тёмном комбинезоне. Руки его были заложены за спину. Круглое, ничего не выражающее лицо, и маленькие раскосые глазки указывали на его азиатские корни.

– Тинджол, – повторил профессор, – будь добр, проводи нашего гостя к его новому рабочему месту. По крайней мере – на ближайшие сорок восемь часов.

Азиат едва заметно кивнул и, повернувшись к Стоуну, взмахом руки указал в направлении выхода.

Стоун нахмурился – на руке у коротышки красовалась, уже знакомая ему, кожаная перчатка зелёного цвета.

***

Дождавшись, когда его оставят одного, Стоун осмотрелся.

«Рабочее место» вряд ли можно было бы назвать иначе, кроме, как одиночной камерой. С другой стороны чего он ещё ожидал? Мягкий диван? Белоснежные простыни? Кожаное кресло? Стоун усмехнулся. Нет, пожалуй, увидев такое – не на шутку удивился бы, а так, всё вполне себе привычно: железная кровать, стол, стул – в общем, помещение отличалось от кабинета профессора только тяжёлой тюремной дверью, ну и, разумеется, отсутствием раковины и телефонного аппарата.

Подойдя к столу, он положил папку на стол. Немного поразмыслив, он махнул рукой и рухнул на кровать, отозвавшуюся на столь непочтительное поведение натужным скрипом металлических пружин.

В конце концов, сорок восемь часов – срок немалый, а он, как следствие утренних переживаний, смертельно устал. Стоун закрыл глаза, ожидая, что немедленно провалится в забытье, но нет – навязчивые мысли зароились в голове, отгоняя сон прочь.

Поборовшись пару минут (больше для проформы) Стоун обречённо вздохнув, открыл глаза и сел на кровати. Так он некоторое время сидел, с деланным интересом разглядывая носки своих больничных тапочек, но затем, нехотя, всё же перевёл взгляд на стол. Как бы насмехаясь над его безрезультатными усилиями, оттуда на него глядела папка с рукописью.

«Чёрт возьми! – выругался про себя Стоун, протягивая руку к столу, – Собеседование, значит… Ну что же…, – он натянул на руки хлопковые перчатки, – давайте посмотрим, что у нас тут…

Манускрипт, выскользнувший из раскрытой папки, был очень древний – в этом не было никаких сомнений. Пожелтевшие листы пергамента с, местами выщербленными краями, даже пахли особенным образом. Они буквально дышали историей.

«Санскрит. Две тысячи лет. Или что-то около того», – прикинул в уме Стоун.

Он склонился над столом, внимательно разглядывая письмена. Писец был крайне искусен и старателен – буквы лежали ровно, образовывая стройные ряды строк. Не видно ни единой помарки или хотя бы признака малейшей неточности. Рука, державшая калам³⁶, была тверда и точна.

Стоун был готов побиться об заклад: типографский станок справился бы хуже.

Медленно, не отрывая глаз от пергамента, он сел за стол и взял манускрипт в руки…

Повсюду, куда только хватало глаз, простиралась холмистая равнина Курукшетр. Упираясь со всех сторон в горизонт, она рождала ощущение необъятного простора. Небесная высь готовилась принять в свои бережные объятия солнце, неспешно начинающее свой ежедневный путь. Ветер с мягким шелестом колышет высокую траву, отчего равнина больше похожа на море…

Внезапно, до слуха доносится какой-то шум. Поначалу далёкий, едва уловимый, он с каждым мгновением всё более нарастает и ширится.

Пока не очень ясно, откуда он исходит, но неведение длится недолго: слева и справа, из-за горизонта практически одновременно появляются две темные полоски. С поразительной быстротой они растут и приближаются друг к другу. Проходит совсем немного времени и вот уже понятно – это два огромных воинства: кауравы и пандавы. Горизонт почернел от несметных полчищ. Отчетливо слышны грохот боевых колесниц, лязг оружия, ржание коней и трубные крики слонов. Ещё немного и они столкнутся, но этого не происходит – обе армии останавливаются, будто вкопанные. Тишина, ещё более оглушительная, чем недавний грохот повисает над равниной.

Кажется, что воины раздумывают, что им делать дальше и на мгновение даже возникает призрачная надежда, что столкновения между этими могучими силами не будет, и они разойдутся между собой, направляясь каждый по своим делам.

Тщетно!

Войска вновь приходят в движение, перестраиваясь в боевые порядки. Кауравы выстраивается крестом. Пандавы, разделившись на три части, в одну линию.

Закончив манёвры, оба войска опять застывают на месте. На сей раз ненадолго: центральный отряд пандавов ведомый в бой царём Юдхиштхирой, с криками ринулся на противника, стремясь одним ударом рассечь «крест» пополам.

Воздух мгновенно заполняется боевыми кличами, истошными воплями тысячи тысяч глоток, ревом слонов и лязгом оружия.

С первых мгновений поле покрывается телами павших, кровь льётся реками, но это мало кого занимает – каждый стремится сразить ещё хоть одного врага прежде, чем пасть самому.

Колесницы на полном ходу врезаются в строи неприятеля, разрубая врагов на части.

Слоны, одетые в сверкающую броню, топчут врагов своими столбоподобными ногами, разящие бивни несут смерть всякому, кто попадается у них на пути.

Стрелы и копья тучами реют над полем боя, словно стаи хищных птиц, высматривающие своих жертв. И неизменно их находят: люди, кони, слоны – гибнут тысячами под их ударами.

Сегодня военное счастье, похоже, на стороне пандавов – их воины в своём неистовстве сумели-таки вклиниться в оборону противника и рассечь «крест» почти до самого его центра. Кауравы смяты и раздавлены, и те, кто ещё пока жив, бежит в беспорядке с поля боя.

Кажется, исход сражения предрешён, но Бог Войны, похоже, пока не выбрал себе фаворита.

Военачальник кауравов, презрев смерть, направляет свою колесницу в самую гущу врага. На полном ходу он врезается в строй, сея хаос и панику.

Его меч, сверкая как молния, разит без устали. Кажется, что один блеск его клинка несёт смерть. Это похоже на безумие, но его безрассудная отвага воодушевляет воинов, придавая им новые силы.

Битва разгорается с прежним жаром…

Равнина теперь похожа на бушующее кровавое море.

Чаша весов победы многократно клонится то в одну, то в другую сторону.

– И тогда показалось множество знамений. Издавая гулкий шум, задрожала земля. Пылающие метеоры, разлетаясь на куски, падали на землю, затмевая диск солнца. – позади неожиданно раздался чей-то голос.

Стоун резко обернулся: позади него стоял старец в белоснежных одеждах, резко контрастируя с его не в меру смуглой кожей. Из-под чалмы, низко надвинутой на лоб, недобро сверкают карие, почти черные, глаза.

Старец мотнул подбородком, указывая куда-то за спину Стоуну.

Тот обернулся.

В подтверждение его слов земля под ногами заходила ходуном и небо, до той поры голубое, в одно мгновение сделалось кроваво-красным.

Огненный росчерк разрезает небосвод пополам. Затем ещё один. И ещё. И вот уже пылающий дождь метеоров осыпает многострадальную землю, будто бы было мало того, что на ней сейчас творилось.

Воздух наполнился едким дымом и гарью.

Стоун закашлялся, глаза предательски слезились. Задыхаясь, он упал на колени.

Легкие пылали, туман, плотный, как ватное одеяло, окутал его сознание, и он начал проваливаться в пустоту.

– Лишь двиджа ³⁷ способен постичь смысл вед, – грубая рука схватила за шиворот, удерживая его от падения. – Где он? – потребовал старец.

«Кто?!» – собрался выкрикнуть Стоун, но вместо этого смог только промычать что-то бессвязное.

– Я начинаю терять терпение! – гневно выкрикнул старец, – Талисман. Где он…, погоди… – судя по всему его осенила внезапная догадка, – у тебя что? Его нет?!

Новость эта, по всей видимости, имела для старца эффект настолько ошеломляющий, что рука, до этого крепко удерживающая Стоуна, разжалась сама собой, отчего он упал на землю, хватая ртом воздух, будто рыба, выброшенная на берег.

«Воздух! – единственная мысль колотилась в его голове, – хотя бы один глоток!»

– Я не могу убить тебя сейчас, – угрожающе прошипел старец, – но, – он склонился к самому уху Стоуна, – я без раздумий сделаю это в другой раз – не сомневайся…

Левая, а вслед за ней правая щека вспыхнули резкой болью. Кто-то, решивший поупражняться в пощёчинах, явно подходил к делу со всей ответственностью. Стоун попробовал защититься, но его руку бесцеремонно отбросили.

– Просыпайтесь! – потребовал знакомый визгливый голос, – Давайте, давайте! А то моду взяли: чуть что – сразу в обморок! Тоже мне, версальская фрейлина!

Стоун открыл глаза и непременно отшатнулся бы, будь у него такая возможность – над ним склонился Прост. Справа от него стоял Тинджол, со своим обыкновенно-каменным лицом.

– Очнулся, наконец! – кивнул профессор, выпрямляясь, – Ну что же, мой тибетский друг, – Прост похлопал азиата по плечу, – Раз в моём присутствии более нет необходимости… Да, не волнуйся ты, – Прост усмехнулся, – герр Стоун в добром здравии, и, что ещё более важно – в светлой памяти. Меня, по крайней мере, узнал сразу… – он расхохотался и, сунув руки в карманы халата, чрезвычайно довольный собой, покинул комнату.

***

В рабочем зале ничего не изменилось (словно он отлучался буквально на пару минут): работяги всё так же склонялись над своими столами, неотрывно изучая древние тексты. Всё так же никто из них не удостоил его появление своим (пусть даже мимолётным) взглядом, хотя Стоун нарочно вёл себя шумно: топотал как слон и пару раз даже так громко закашлялся, что идущий первым Тинджол, обернулся на него с подозрительным прищуром.

Бесполезно! Ни один из работников так и не посмел поднять головы.

Тем временем, они подошли к двери, ведущей в кабинет профессора, и Тинджол услужливо открыл её перед Стоуном, взмахом руки приглашая пройти первым.

Как только Стоун переступил порог, коротышка бесшумно проскользнул за ним и, осторожно прикрыв створку, застыл истуканом.

Тут же из полумрака кабинета раздался голос профессора:

– Мистер Стоун, прошу, заходите, присаживайтесь!

«Что-то уж очень приветливо» – подумал Стоун, но вслух выдал, – Добрый, э-э-э, день профессор, – он, подслеповато прищуриваясь после залитого светом рабочего зала, принялся наугад прокладывать путь к столу.

– Итак, – начал профессор, дождавшись, когда Стоун, наконец, усядется, – как ваши успехи?

– Нормально, вроде, – пожал плечами Стоун.

– Слышал, – профессор откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, – у вас были проблемы со здоровьем?

– Потерял сознание, – буркнул в ответ Стоун, – видимо, последствия контузии. Ничего страшного.

– Ну да, ну да, – «участливо» покивал профессор, машинально поглаживая бороду, – так что вы говорите? Прочли манускрипт?

Стоун кивнул.

– Та-а-к, – профессор откинулся на спинку стула и уставился немигающим взглядом на собеседника, – ну и о чём же он?

– Написан на санскрите. Очень древний. Называется, кажется, – Стоун поморщился, вспоминая, – Шальяпарва…Описывает битву при Курукшетре.

– Кто с кем бился? – скучающим тоном продолжил профессор.

– Вроде, кауравы с пандавами.

– Ну дальше, дальше, – профессор нетерпеливо помахал рукой, – или мне что, клещами из вас тянуть?!

– Да, в общем-то, особо и рассказывать-то нечего, – Стоун рассеяно взъерошил волосы, – сражение как сражение: убитые…, раненые…, слоны, лошади, колесницы, стрелы, копья… Кто победил – не знаю. Не успел дочитать, – он «виновато» развёл руками, – отключился…

– Вас послушать, – улыбнулся профессор, сложив руки на груди, – и впрямь ничего интересного. Хотя, – он встал и выйдя из-за стола, встал сбоку от собеседника, внимательно его разглядывая, – мне кажется, вы чего-то не договариваете. Как думаешь, Тинджол? – с улыбкой спросил профессор.

Сзади довольно хмыкнули.

– Вон и Тинджол со мной согласен, – профессор обошёл стул, на котором сидел Стоун и встал с другого бока. – Так что? Нечего больше добавить?

Стоун молча смотрел на него исподлобья.

– Ну да ладно, – смилостивился тот, неспешно проходя к своему месту за столом, – чтобы не терять времени, я вам помогу. – Он со вздохом сел на стул. – Начнём с того, что в манускрипте действительно описаны события, посвящённые битве кауравов и пандавов при Курукшетре. Точнее, последнему, восемнадцатому её дню. Это очень вольный пересказ девятой парвы³⁸ «Махабхараты»³⁹, носящей название «Шальяпарва». Всё, как вы сказали. – Он уважительно покивал, – И всё же, мистер Стоун, как бы это странно ни звучало – это неверный ответ. Правильный ответ звучал бы так: Я НЕ ЗНАЮ ЧТО ТАМ НАПИСАНО! Сейчас поясню, – ухмыльнулся он, видя недоумение на лице собеседника, – Прежде всего, рукопись эта не имеет никакой исторической ценности: ей от силы лет десять…

За спиной опять хмыкнули.

– Что? – правая бровь профессора заинтересованно изогнулась, – Меньше? Вон, меня поправляют: и того меньше.

Идём дальше: текст, от начала до конца исполнен Тинджолом. Как, кстати, вы находите его каллиграфию? Не правда ли – она выше всяких похвал?

Стоун молчал. В его голове, будто стрижи перед грозой, лихорадочно носились мысли и, хотя он старался не подавать виду, буря, бушевавшая внутри него, легко читалась по плотно сжатым губам и поигрывающим на лице желвакам.

– Ну и зачем? – процедил он сквозь зубы, – Зачем всё это? Зачем понадобилось создавать столь искусную фальшивку? Зачем понадобилось записывать что-то на древнем папирусе, – он, прищурившись, всмотрелся в лицо профессора, – или он тоже поддельный?

– Нет, нет, – замахал руками профессор, – что вы! Конечно, нет! Папирус самый, что ни на есть настоящий. Ему, если не ошибаюсь, больше четырёх тысяч лет.

– Для чего? – упорствовал Стоун, вперив в профессора злой взгляд.

– А вы разве ещё не поняли? – искренне удивился профессор.

– Бога ради, – болезненно скривился Стоун, – прекратите паясничать.

– Ну если только ради него. – Оскалился профессор. – Прежде всего, я должен сказать, что манускрипт этот, кроме, разве что первой его страницы, вовсе не на санскрите. Основная его часть исполнена на несуществующем языке, разработанном в нашем отделе уже много лет назад. Так что, господин Стоун, – продолжал разглагольствовать профессор, – вы никак не могли прочесть то, что там написано! Тем более, опираясь на какие-то там знания. И всё же, – он задорно подмигнул Стоуну, – вам это удалось. Удивительно, не правда ли? А теперь, собственно, к вашему вопросу: для чего? А для того, чтобы вывести вас на чистую воду. Чтобы вы не вздумали отпираться. Видите ли, задолго до вашего сюда прибытия, мы уже знали о вашем существовании и, что более важно – о ваших способностях. Да чего уж там: само ваше прибытие в Антарктиду – наших рук дело, хотя и не без посторонней помощи… – он подмигнул Стоуну, – Если вы понимаете, о чём я… Иными словами – это была западня, мистер Стоун. Построенная специально для вас. И вы в неё, – он с размаху стукнул кулаком в ладонь, – попались!

***

О нём словно все забыли. Уже который день Стоун лежал на кровати в своём тюремном «кабинете» и бесцельно смотрел в потолок.

Иногда, правда, он засыпал, но потом, открыв глаза, с прежней настойчивостью упирался взглядом в серый бетон, будто там, в хаотичных узорах цементной крошки, крылся рецепт его спасения. Время потеряло для него всякий смысл и если бы не миски с едой, регулярно просовываемые тюремщиком в узкое окошко в двери, то он бы давно потерял ему счёт.

Настроение было препаршивым. Ещё бы: попался, как ребёнок! И это при том, что он действительно владеет санскритом в совершенстве. Мог бы, и заметить подлог.

Мог бы, да не заметил.

Но даже не это занимало его сейчас больше всего. Раз от раза, он прокручивал в голове слова профессора. Получалось, что всё, что с ним происходило в последнее время – результат чьего-то дьявольского планирования. Получалось, что задолго до его прибытия сюда, в Антарктиду, об этом уже кто-то знал (хотя, если бы месяц назад ему самому кто-то сказал, что он вскоре посетит Южный Полюс, он бы заподозрил этого человека в, мягко говоря, психическом нездоровье) и, более того – был готов к этому: загодя был придуман несуществующий язык и заготовлен фальшивый манускрипт. Кроме всего прочего, получалось, что в конторе действовал крот. Иначе как объяснить слова профессора о существовании чьей-то помощи со стороны?

Единственное, что пока никак не вязалось с этим предположением, так это то, что его запросто могли убить ещё там, в ледяных пещерах, как это сделали с остальными.

Опять же – Прост с его опытами: не обмолвись он Герстеру о своём лингвистическом образовании, сейчас бы уже выступал в роли лабораторной крысы. И не факт, что был бы до сих пор жив.

Да-а-а, теория была довольно занятной, но в некоторых местах она не выдерживала никакой критики и рушилась, как карточный домик. Так что, если и был у кого-то какой-то замысел относительно его использования в своих интересах, то в нём слишком много дыр. По крайней мере – на первый взгляд. Ну, или (что тоже вероятно), он попросту в чём-то несведущ.

Как бы то ни было, при всех своих внешних нестыковках, очевидно было, что план всё же сработал: он – Чарльз Стоун, сейчас находился там, где находился: мало того, что в тюремной камере где-то на краю земли, так ещё и в руках врага. Врага, которого, за малым исключением, все считают поверженным. Нет! Во что бы то ни стало он должен выбираться отсюда! Неясно только – как…

Глухо лязгнул засов, удерживающий дверь камеры и она со скрипом отворилась. На пороге стоял Тинджол.

Стоун демонстративно отвернулся лицом к стене. Никуда он не пойдёт! А коротышка только пусть попробует сунуться к нему – пожалеет!

«Выходи», – прозвучало в голове так ясно и громко, как если бы он находился в пустом металлическом ангаре. От неожиданности Стоун подскочил и недоуменно уставился на азиата, продолжавшего, как ни в чём не бывало стоять на прежнем месте.

– Это ты сказал? – нахмурившись, спросил Стоун (губы вошедшего не шевелились, а голос, тем временем, звучал в голове отчетливо и громко).

«Торопиться! – На этот раз голос прозвучал гораздо громче и требовательней, – Иначе, Тинджол будет делать больно!»

– Что?! – Стоун привстал с кровати, недоуменно хлопая глазами, – Как ты это делаешь… Чревовещание?

«Тинджол не хотеть, – с явными нотками сожаления вновь прозвучал голос, – Но ты совсем не понимать…»

Будто расплавленный свинец в один момент хлынул ему в мозг, ослепляя его яркой вспышкой.

Стоуна подбросило, выгнуло в дугу и швырнуло в противоположный угол комнаты.

На секунду глухой болью отозвались рёбра, возмущённые неравным соперничеством с металлическим стулом, попавшимся на пути, но Стоун с благодарностью воспринял её – она хоть немного, но всё же разбавила тот адский пожар, что творился сейчас в его голове.

Впечатавшись со всего маху в стену, он рухнул на бетонный пол.

«Тинджол предупреждать, – сквозь кровавую пелену прозвучал спокойный голос, – Тинджол будет просить больше ему не противиться».

– Договорились…, – прохрипел Стоун, – Как тебе откажешь…

«Быстрей вставать, – боль (конечно же, не считая рёбер и ушибленной головы), так же неожиданно, как и пришла, отступила, – Тебя уже ждать».

Стоун, с трудом поднялся на ноги. Каждый вздох отзывался пронизывающими коликами (рёбра, видимо, пострадали серьёзно), от удара о стену заплыл правый глаз.

Стоун похромал к выходу и уже в дверях мельком бросил взгляд на Тинджола. Ничего: лицо, как и всегда, было лишено хоть каких-то эмоций. Фарфоровая маска, а не лицо!

***

Профессор стоял спиной ко входу, держа возле уха телефонную трубку. Услышав звуки открываемой двери, он не повернулся, а лишь нетерпеливо помахал рукой. Мол: «где вас носит, входите уже быстрей»!

– Да, да, герр губернатор! – он вытянулся по струнке, словно собеседник мог его видеть, – На этот раз я полностью уверен! – С жаром воскликнул он. – Сомнений быть не может! Так точно, герр губернатор! Под самым пристальным контролем! Так точно, герр губернатор! Есть, герр губернатор! Немедленно доложим! – профессор оторвал трубку от головы и осторожно положил её на рычаги телефонного аппарата. – Ну! – воскликнул он потирая руки и одновременно поворачиваясь к посетителям, – Начнём, пожалуй! Господин Стоун… Матерь Божья! – опешил он, – Что это с вами?

Стоун, придерживая рукой ушибленный бок, молчал.

– А-а-а-а! – с улыбкой протянул профессор, – Тиндждол? Видимо, вздумали сопротивляться ему? Наверняка! – кивнул он, утверждаясь в своей догадке, – Ну что же: зато теперь вы знаете, чем это чревато. Поверьте – вы ещё легко отделались. Вы присаживайтесь, присаживайтесь, – он пододвинул к Стоуну стул.

– Как он это делает? – спросил тот аккуратно присаживаясь на край стула, – Он что, колдун что ли?

– Нет, что вы! – рассмеялся профессор, – всего лишь обычный телепат!

– Ну конечно…, проворчал Стоун, – Обычный телепат… Как же я сам не догадался? Чуть было не угробил меня…, чёртов коротышка!

– Фактически, он вас и пальцем не тронул, – возразил профессор, – вы сами чуть не убились. Со стороны, по крайней мере, всё выглядело именно так. Ну да ладно, – он потёр ладони одна о другую, – Давайте уже ближе к делу! Господин Стоун, вас, видимо, интересует: что же, собственно, нам от вас нужно?

– Вы, прямо, провидец! – съязвил Стоун, пытаясь устроиться на стуле с минимальными, для пострадавших рёбер, последствиями. Удавалось это, видимо, с большим трудом, поскольку каждое движение сопровождалось гримасами боли на его лице.

– Дело в том, господин Стоун, – продолжил профессор, пропустив колкость мимо ушей, – что вы обладатель редкого, бесценного дара. Чтобы вам было понятно о какой, на самом деле, редкости идёт речь, я скажу, что о человеке с такими же способностями как у вас, наш мир слышал лишь единожды, и было это, ни много ни мало, а две с половиной тысячи лет тому назад. Или что-то около того. Возможно, был и ещё кто-то в промежутке, но достоверных подтверждений тому нет, – он развёл руками, – Вы улавливаете суть?

– Если честно – не очень… – поморщившись, выдавил Стоун, продолжая ёрзать на стуле, – допустим, я действительно носитель некоего дара, ну подловили вы меня, подсунув фальшивку на тарабарском языке. Ну, прочёл я её – дальше-то что? Какой вам с этого прок?

– Очень большой, господин Стоун, – снисходительно улыбнулся профессор, – я бы сказал – просто огромный! Только вдумайтесь: вы способны постичь всё то, что когда-то было заложено в тексты самим писцом и речь идёт не только о простом переводе – это, в большинстве случаев, вопрос решаемый. Рано или поздно любой текст может быть прочитан, но вот понять! – он, не в силах совладать с эмоциями, охватившими его, вскочил со своего места и принялся выхаживать по кабинету, немилосердно тиская свою бороду, – Понять то, что написано – иногда задача непосильная! Будь ты при этом хоть трижды гениальный лингвист! А вы? Для вас этой преграды попросту не существует! Чтобы было совсем понятно, приведу один простой пример: в одном из древних трактатов, помимо всего прочего, упоминаются небесные колесницы, в которых по небу разъезжают боги. Называются эти колесницы виманы. Вот послушайте, как описывается момент приземления одного из таких устройств. – Он, закрыв глаза, торжественным голосом продекламировал:

Как бы спускается земля с высоких гор,

Живёт отдельно дерево любое,

Река, что узкою казалась до сих пор,

Бежит широководною тропою.

Мне кажется, когда стремлюсь я в вышине,

Что всё кругом исполнено полёта,

Что и земля теперь летит навстречу мне,

Как будто вверх её подбросил кто-то! ⁴⁰

– Согласитесь – красиво! А уж как точно! Настолько точно, что невольно закрадывается чувство, что будто две с половиной тысячи лет назад кто-то уже летал по небу. Хотя, – он развёл руками, – мы же знаем, что это, вроде как, невозможно. Братья Монгольфье, братья Райт⁴¹ – всё это случится гораздо позже… А что если это не так? Что если автор этих строк, просто описывал то, что видел своими собственными глазами? А, господин Стоун? Что скажете? По лицу вижу, что не верите в это! – махнул рукой он, – Видимо, считаете меня сумасшедшим. Отчасти вы, конечно, правы – все мы здесь, – он покрутил пальцем у виска, – немного «того», но это вовсе не означает, что мои предположения неверны! Изучив, в своё время, Виманаваттху⁴² я ещё больше уверовал в свою правоту. Затем были годы бесплодных поисков и неудач, пока, наконец, в наши руки не попал один древний трактат⁴³ с подробным описанием устройства этих «небесных дворцов». Казалось бы: чего проще – читай, да делай, но не тут-то было! Уже предвкушая победу, я наткнулся на непреодолимое препятствие: текст вроде бы переведён, но понять, о чём конкретно идёт речь, – он с досадой прихлопнул в ладоши, – не выходит! Ну не знаем мы, что тогда обозначало то или иное слово! Не знаем и всё тут! На том бы всё и закончилось, но тут, на счастье, мы нашли Тинджола.

У двери тактично кашлянули.

– Да, да, – кивнул профессор, – Прости, Тинджол, конечно же – ты сам нас нашёл. Так вот: Тинджол помог нам разобраться в древней терминологии и соотнести её с современной.

– Что? Неужели изобрели небесную колесницу?! – усмехнулся Стоун.

– Зря смеётесь…, – профессор с укором покачал головой, – а впрочем…, я вас не виню.

– Ну хорошо! – устало вздохнул Стоун, – Ваш рассказ чрезвычайно занимателен, – он показушно зевнул, – но от меня-то вам что нужно? Разве вам недостаточно вашего Тинджола? Он, похоже, неплохо справляется.

– Тинджол уникален, – согласно кивнул профессор, – и вы уже имели возможность в этом убедиться. В числе прочего, он обладает даром, немного схожим с вашим, господин Стоун, но всё же он несоизмеримо слабее. Если быть точным, я бы вообще назвал это натренированным навыком, нежели даром. Ему, к примеру, чтобы, подобно вам, окунуться в написанное, сначала необходима полуторачасовая медитация, сопровождаемая пением мантр, но даже тогда он не в силах увидеть отчётливо всю картину целиком. Всё, что он, будучи в трансе, познаёт, представляется ему в виде обрывочных смутных видений и их трактовка – занятие чрезвычайно сложное, а зачастую – и вовсе невозможное. Тогда как вам – достаточно всего лишь взять книгу в руки. Для вас, господин Стоун, все тайны мира покоятся на кончике пера!

– А с чего вы, собственно говоря, взяли, что мои возможности превосходят возможности нашего общего знакомого? – усмехнулся Стоун, мотнув головой по направлению к двери, туда, где стоял Тинджол, – может…

– Не может, – бесцеремонно перебил его профессор, – и прекращайте уже юлить. Если уж на своё время вам наплевать, к моему прошу относиться уважительно! Я предлагаю вам нормальные условия для сотрудничества: вы помогаете нам прочитать некоторые документы, чем самым сделаете ощутимый вклад в науку, а мы, в свою очередь, не просто оставляем вам жизнь, что согласитесь – уже немало, но и, более того, – он, акцентируя внимание собеседника, поднял указательный палец вверх, – обеспечиваем нормальные человеческие условия для этой самой жизни. Согласитесь – неплохо для пленника!

– Просто мечта! – буркнул себе под нос Стоун.

– Ну вот и договорились! – кивнул профессор, потирая ладони, – тогда прямо сейчас и начнём!

– Боюсь, что в ближайшее время помощник из меня паршивый, – Стоун бережно дотронулся до многострадального бока и поморщился, – скажите спасибо своему слуге, – опять мотнул головой он, указывая себе за спину.

– Ну, во-первых, Тинджол вовсе не слуга, – с самым серьёзным видом возразил профессор, – а во-вторых, о чём это вы?

– Если не считать переломов рёбер, раскалывающейся головы и заплывшего глаза – ни о чем.

– Переломов?! – Искренне удивился профессор .

– А что с вами случилось? Упали с кровати?

– Вы что, издеваетесь? – Стоун поднял глаза и внимательно вгляделся в лицо профессора. Не похоже было, что тот шутил, поскольку вид у него был весьма озабоченный.

Стоун осторожно потрогал травмированный бок. Ничего! Он с силой надавил на рёбра, и это действие не возымело абсолютно никакого эффекта, хотя ещё минуту назад он бы скорчился от боли. Ещё мгновение спустя он понял, что он прекрасно видит обоими глазами! Жуткая гематома на правом глазу испарилась, словно её и не было!

«Что за чертовщина!» – Стоун, с совершенно потерянным видом, непонимающе хлопал глазами, продолжая машинально себя ощупывать.

– Вы невредимы, друг мой! – усмехнулся профессор, – уверенность в полученных травмах внушил вам Тинджол. Он же и разубедил вас в этом. Удивительно, не правда ли?

– Получается, что всё это всего лишь обман? – нахмурился Стоун.

– Я бы не называл это обманом, – поправил его профессор, – скорее, это иллюзия, но лишь отчасти. Боль, которую вы испытали, вполне себе реальна.

«Да куда уж реальней», – Стоун болезненно поморщился .

– Так или иначе, теперь ничего не мешает нам заняться, наконец, делами, – подытожил профессор,

– Работать будем в Главном архиве вместе: я, Тинджол и вы. И начинаем мы – прямо сейчас.

Глава 6

Главный архив был расположен гораздо глубже под землёй (или правильней будет сказать подо льдом). Чтобы добраться до него им пришлось покинуть отдел и спуститься на лифте на добрую сотню футов. Затем, ещё пришлось пройтись (Стоун насчитал 560 шагов) по коридору, как две капли воды похожему на тот, по которому они ходили с Герстером ранее. Наконец, они остановились на жёлтой линии, напротив массивных металлических ворот, не доходя метров тридцати до них. Точнее, их остановил сухой лязг взведённого затвора.

– Скрепка! – громко выкрикнул профессор, – Три человека!

Вспыхнул прожектор – часовой внимательно осмотрел прибывших.

– Проходи! – Скомандовали из темноты.

Они послушно двинулись вперёд. Подойдя к воротам, в них обнаружилась встроенная дверь, столь искусно замаскированную, что зазоры можно было разглядеть, только подойдя вплотную.

Рядом, на бетонном откосе под коричневой текстолитовой крышкой притаилась небольшая кнопочная панель кодового замка с подсветкой, на которой профессор привычными движениями набрал комбинацию, после чего дверь, щёлкнув электрозамком, пришла в движение.

Все это время, на пути от жёлтой линии до ворот, а затем и при вводе кодовой комбинации, ствол пулемёта, торчащий из бронированной турели, сопровождал их, в готовности забрать их жизни при любом неосторожном движении.

Этот факт заставил бы понервничать кого угодно, поэтому, едва дверь открылась настолько, чтобы в образовавшийся проход мог протиснуться человек, профессор и Стоун поспешили сделать это, лишь бы побыстрее скрыться от дула «костореза»⁴⁴. Тинджол, напротив, никуда не торопился: пропустив попутчиков вперёд, он пристально посмотрел на турель и та, словно подчиняясь его мысленному приказу (хотя, может, всё так и было) медленно развернулась в направлении коридора.

За дверью ожидаемо обнаружился такой же герметичный тамбур, что и в отделе, стены которого разъехались в стороны только после того, как отработали вентиляционные установки. На этом, впрочем, схожесть с отделом заканчивалась, потому что то, что затем открывалось взгляду, вызывало у человека неподготовленного неподдельное удивление. Размах сооружения поистине можно было назвать грандиозным: сотни стеллажей, заключённые по пять штук в огромные стеклянные кубы были плотно забиты архивными коробами, такими же, какие Стоун уже видел в кабинете профессора. К каждому кубу были подведены две толстые блестящие гофрированные трубы, уходящими куда-то ввысь.

Профессор щелкнул выключателем и зал озарился мягким светом сотен ламп свисающих с потолка на длинных шнурах.

– Неплохо, не правда ли? – любовно осматривая гигантский зал, спросил профессор.

– «Неплохо», не вполне подходящее слово, – пробормотал ошарашенный Стоун, – В который раз задаюсь одним и тем же вопросом: как вообще вы умудрились всё это построить?!

– Да вот, – ухмыльнулся профессор, довольный произведённым эффектом, – умудрились. Ладно, – вздохнул он с явным сожалением в голосе, – пора бы нам и поработать! Не отставайте! – Он, заложив руки за спину, энергично зашагал по проходу.

***

– Итак, герр Стоун, – профессор закинул ногу на ногу и откинулся на спинку стула, – пока Тинджол готовится к переходу, у нас есть некоторое время и я попытаюсь вкратце ввести вас в курс дела. Вы что-нибудь слышали об императоре Ашоке?

– Разве что, в общих чертах, – пожал плечами Стоун, – правитель империи Маурьев, вроде бы третий век до нашей эры.

– Это всё?

Стоун кивнул.

– Ну, этого мало даже для «в общих чертах», – засмеялся профессор, – Ладно… Как вы и сказали Ашока, потомок Чандрагупты⁴⁵, был правителем империи Маурьев. Великий человек! И это если принизить его заслуги. Вообще, когда речь заходит об Ашоке все историки и теософы разделяются на два лагеря: одни считают, что он сделал для буддизма больше, чем кто либо, другие – больше, чем кто либо, вместе взятые! Я, к слову, – профессор ткнул себя пальцем в грудь, – отношусь ко вторым. Но в его биографии есть периоды и куда более тёмные. Начнём с того, что чтобы взойти на трон, он убил всех своих многочисленных братьев, что, в общем-то, трудно осуждать, поскольку это вполне в духе его времени. Кроме того, в начале своего правления Ашока попробовал себя в роли завоевателя. Надо заметить, довольно успешно попробовал – перед ним склонилась значительная часть Южной Азии. Затем, на восьмой год своего правления, он объявил войну ещё одним своим соседям – государству Каллига, и как можно было ожидать – завоевал и его тоже. И вот тут уже мы можем наблюдать некую удивительную трансформацию: из безжалостного воителя он превращается в крайне религиозного человека. Современники пишут, что он, увидев своими глазами бесчисленные жертвы, а их по отдельным свидетельствам насчитывалось что-то около 100 тысяч, пришёл в неописуемый ужас от содеянного, раскаялся и принял буддизм. Вот послушайте, что об этом пишут современники, – профессор, слегка прокашлявшись, продекламировал, – Деванампия Пиядаси, спустя восемь лет после восшествия на престол, завоевал Калингу. Сто пятьдесят тысяч было изгнано, сто тысяч убито, и ещё множество умерло. После того, как Калинга была покорена, Деванампия испытал сильное влечение к дхарме, почувствовал благорасположение к дхарме и наставлениям в ней. Ныне же, Деванампия глубоко скорбит о покорении Калинги⁴⁶. – Профессор перевёл дух и продолжил, – Кроме того, он поклялся, что подобное никогда не повторится и что…, а вот тут уже начинается самое интересное, – профессор наклонился через стол, приблизившись вплотную к Стоуну, – ЗНАНИЯ, коими он обладает, никогда не будут использованы во вред человечеству. Он назначил девять хранителей и вручил каждому из них по книге, наказав при этом, до поры, до времени, строго хранить от общественности их содержание. С тех пор никто не видел ни хранителей, ни самих книг. До нашего времени дошли лишь обрывочные сведения о том, что в них содержится: первая, – профессор начал загибать пальцы, – посвящена технике пропаганды и управления сознанием, вторая рассказывает о физиологии человека, третья посвящена микро- и макробиологии, четвертая раскрывает секреты трансмутации металлов, пятая содержит учение о всех средствах связи, в шестой раскрываются тайны гравитации, седьмая повествует о космосе, восьмая – трактат о свете и всё, что с ним связано, ну, и девятая, – он откинулся обратно на спинку стула и, на секунду переведя дух, продолжил, – посвящена социологии и содержит законы эволюции обществ. Понимаете, что это значит, Стоун?

– Ох уж эти легенды…, – ухмыльнулся Стоун, – всегда звучат красиво.

– Вы знаете, как называется наша организация, герр Стоун? – раздражённо поинтересовался профессор.

– Отдел…

– Нет, нет, – замахал руками профессор, – я имею в виду организацию, куда наш отдел входит структурно.

Стоун отрицательно помотал головой.

– Аненербе⁴⁷, герр Стоун! – профессор горделиво воздел указательный палец, – Слышали о такой? Слышали, конечно! – сам ответил он на свой вопрос. – Как, наверняка, слышали и о том, что Аненербе с интересом изучает любые легенды и никогда…, – он назидательно поднял указательный палец, – не относится к ним с пренебрежением! В любом случае, исследование этого вопроса окажет неоценимую услугу для научного мира! Даже если допустить что вы, герр Стоун, окажетесь правы и это окажется не более чем чьей-то выдумкой.

– Ну хорошо! – сдался Стоун, – Вижу вас бесполезно переубеждать, но вот только я ума не приложу, – он с издёвкой посмотрел на профессора и подражая ему откинулся на спинку стула, – что же вы мне предлагаете читать, если, как вы сами сказали, никто уже две с половиной тысячи лет не видел ни этих книг, ни самих хранителей? Или я чего-то не понял?

– Всё верно, – кивнул профессор, – Зато, нам доподлинно известно, что их видели, и что более интересно – нам известно, когда их в последний раз видели, и, собственно говоря, где. Об остальном вам расскажет Тинджол. Когда вы с ним встретитесь.

– Встретимся?! Где? – не понял Стоун.

– При дворе императора Ашоки, конечно, – удивился профессор, – Где же ещё?!

– Это что же? – ещё больше не понял Стоун, – Вы предлагаете прочитать книги, читая о них в другой книге?!

– Уж не знаю, насколько это возможно, – усмехнулся профессор, выкладывая на стол какой-то древний фолиант в кожаном переплёте, – Ваша первостепенная задача – выяснить личности хранителей и отследить их дальнейший путь. Хотя бы так.

– Бред какой-то! – пробубнил Стоун и озадаченно взъерошил волосы.

– Думаю, Тинджол уже на месте, – профессор придвинул книгу к Стоуну, – теперь дело за вами.

***

В месте слияния Ганга и Сона ⁴⁸, где множественно пересекаются самые богатые торговые пути, возвышается этот город. Каменные стены величественных дворцов поражают своей резьбой, настолько утончённой, что у смотрящего невольно закрадывается мысль о том, что сами боги приложили к этому руку, ибо трудно себе даже представить, что каменная твердь может быть настолько покорной простому камнетёсу.

Широкие улицы, вымощенные полированным до зеркального блеска камнем, утопают в зелени, и каждый может укрыться в тени от жаркого солнца – места хватит всем страждущим.

Будь ты знатного рода или же простолюдин – в Паталипутре тебе никто не укажет на твоё происхождение.

Вероисповедание твоё не гонимо и уважаемо окружающими, как своё собственное.

Каждый, кто волею судьбы побывает в этом славном городе, скажет что Паталипутра – истинное чудо света!

Хвалебная песнь городским красотам закончилась столь же внезапно, как и началась. Теперь Стоун стоял в огромном колонном зале. Резкая смена обстановки нисколько его не удивила (древние сказители вообще редко утруждали себя плавными переходами), тем более, что здесь тоже было на что посмотреть.

Колонны, увенчанные ажурными капителями, можно было назвать, по меньшей мере, произведением искусства: ствол каждой из них был отполирован до зеркального блеска и овит красивейшей золотой лозой, на ветвях которой сидели серебряные птицы. Работа была настолько филигранной, что, казалось, птицы вот-вот вспорхнут со своих насиженных мест, напуганные появлением непрошеного гостя.

Стоун огляделся по сторонам. Кажется, задумка архитектора теперь стала ему ясна: колонны образовывали ровные ряды, которые в свою очередь разделяли зал на несколько, более мелких. Сколько их, с первого взгляда определить не получалось, поскольку плотный частокол колонн, вкупе с украшениями, рождал устойчивое ощущение нахождения в каком-то странном каменном лесу.

«Торопись! – отчётливо прозвучало в голове, – Церемония скоро начнётся!»

«Тинджол! Ты ли это? – усмехнувшись, подумал Стоун, – А где ты? Что-то я тебя не вижу!»

«Тинджол не будет повторять два раза»!

«Уймись, – беззлобно прервал его Стоун, – не мне выбирать, где находиться».

Тотчас, он перенёсся в другой зал. Освещение изменилось разительно: если до этого царил полумрак, то сейчас стало совсем светло. Причина была проста – прямо с куполообразного прозрачного потолка, через большое круглое отверстие в его центре в зал врывались потоки яркого солнечного света.

Посреди зала был установлен белоснежный резной трон из слоновой кости, перед которым, на небольшом удалении, стояли девять человек. Лица их были сокрыты полотняными масками, но по одежде было ясно, что все они прибыли сюда из разных концов света.

«Хранители, – догадался Стоун, – все в сборе. Остаётся Ашока»

Императора, впрочем, ждать пришлось совсем не долго: очень скоро о его приближении возвестила великолепная акустика колонного зала. Звуки его шагов, отражаясь от многочисленных препятствий, создавали ощущение, что со всех сторон сюда направляются множество людей. Будущие хранители завертели головами, пытаясь понять, откуда появится тот, чьей аудиенции они ожидали.

Спустя пару мгновений эта задача решилась сама собой: в зал, неторопливым, но в то же время энергичным шагом вошёл высокий, смуглый человек в длинном белом одеянии, расшитом витиеватыми золотыми узорами. Густые черные волосы были тщательно зачёсаны назад. Его лицо, хоть и не отличавшееся особой красотой (в привычном понимании этого слова), вместе с тем обладало какой-то магической притягательностью. Всё, начиная от его движений, мимики, манеры держаться и разговаривать, как-то сразу располагали к себе, и собеседнику (кем бы он ни был) сразу становилось спокойно на душе от той надёжности, что исходила от него буквально осязаемыми волнами.

Вопреки обычаям, никакой вооруженной стражи, призванной оберегать правителя от любых посягательств на его жизнь, императора не сопровождало. Вместо этого, за ним следовали всего двое придворных (да и те – в весьма почтенном возрасте), несущих небольшой паланкин, укрытый парчовым⁴⁹ покрывалом.

– Рад приветствовать вас на земле Маурьев, чужестранцы! – На ходу воскликнул он. Хранители в ответ молча поклонились. – Я благодарен вам, что вы откликнулись на мой призыв. – Ашока остановился, встав прямо перед ними, и едва уловимо взмахнул рукой. Придворные осторожно опустили свою ношу на пол рядом с ним и, непрестанно пятясь и кланяясь, удалились. – Прошу простить меня, – продолжил Ашока, как только шум шагов за его спиной стих, – за это, – он поводил рукой возле своего лица, давая понять, что говорит о масках, – но когда я закончу, думаю, вы поймёте, что эта предосторожность необходима. Вот здесь, – он указал на паланкин, – находится то, зачем вы сюда прибыли. – Он рывком сдёрнул с паланкина покрывало и небрежно отбросил его в сторону. Там оказались книги, сложенные одна на другую в две стопки, – в этих книгах записаны знания, дарованные моим предкам, – он поднял голову к солнечному свету, льющемуся с потолка, – дарованные свыше, в надежде на то, что они смогут облегчить жизнь человека, сделать его много счастливее, но…, – он опустил голову и посмотрел на присутствующих, – ничего из этой затеи не вышло. Вместо этого они были использованы для того, чтобы сеять смерть и разрушение…, – на его глазах сверкнули слёзы, – Ничего не поделаешь, так уж устроены люди. По крайней мере – большинство из них…, – он, горестно вздохнув, прикоснулся ладонью к груди. – Я долго искал по всему свету людей, не алчущих власти и богатства, людей, беззаветно, а зачастую и в ущерб себе, служащих обществу. Было нелегко, но судьба была благосклонна ко мне. Именно поэтому, – он обвёл всех взглядом, – вы здесь. – Он замолчал, внимательно вглядываясь в лица, закрытые масками. – Я передам вам все эти книги, – он несколько раз ткнул пальцем в паланкин и в притихших людей, – каждому по одной. После чего, под моим присмотром, вы овладеете всем тем, что в них содержится, и только потом, – он назидательно поднял палец вверх, – отправитесь к себе домой, чтобы продолжать хранить эти знания до тех самых пор, пока человечество не будет к ним готово. Готово настолько, чтобы, заполучив их, не уничтожило само себя в тот же миг. Кроме того, – Ашока принялся медленно прохаживаться перед хранителями, – вам надлежит внимательно отслеживать ход развития науки в ваших странах и своевременно пресекать чрезмерные скачки прогресса. И помните, обладание этими знаниями – чрезвычайно опасно для всего человечества! Силы, коим мы противостоим, не остановятся ни перед чем. Уничтожение целых народов для них не препятствие, а уж убийство одного человека – просто мелочь, не стоящая внимания! Зло не дремлет, оно выжидает удобный момент, чтобы напасть и завладеть ими! Даже сейчас…, пока мы с вами тут разговариваем, – Ашока остановился, сложив руки на груди, обвёл внимательным взглядом колонный зал (Стоун был готов побиться об заклад, что он на мгновение задержался на нём, как будто видел его), – оно близко, – он кивнул и Стоуна, тотчас, схватили сзади за горло и, развернув кругом, одним рывком оторвали от пола. Он захрипел и что есть сил заболтал ногами, пытаясь вырваться или, быть может, ударить напавшего. Что угодно, лишь бы железная хватка ослабла хотя бы немного.

Бесполезно: ноги не встречали препятствий ни в одном из направлений. Он попробовал разглядеть своего обидчика, но тщетно: сквозь туман, застлавший глаза были видны только его размытые очертания. Одно было ясно: что-то огромное, в десятки раз превышающее его собственные размеры, пренебрежительно (даже больше – гадливо), держало его на вытянутой руке.

– Я предупреждал тебя! – ровный, спокойный голос показался Стоуну до боли знакомым. Без всяких метафор – буквально до боли. – Но, вижу, благоразумие тебе не свойственно! Как, впрочем, и всем вам…

«Курукшетр…, – мелькнуло в угасающем сознании воспоминание, – Тот Старик… Что ему от меня надо?!»

– А сейчас, змеёныш, ты умрёшь! – Хватка усилилась и перед глазами поплыли багровые круги. Стоун, уже не в силах бороться, отключился, мимолётом удивляясь тому, как повседневно-обыденно воспринимается им новость о своей смерти. Подумаешь – смерть…

***

Он пришёл в себя, но открывать глаза пока не торопился. Лицо приятно обдувал прохладный ветерок, а где-то, совсем рядом, горел костёр, отбрасывая на его лицо сполохи и пляшущие тени.

Горло, после недавних посягательств, сильно саднило (даже глотать было больно), но сомнений быть не могло: он – точно жив. Вспоминая о том безразличии, с коим старик говорил о его жизни, а также о той страшной силе, которой не было никакой возможности противостоять, было очень странно осознавать, что она (жизнь, то бишь) до сих пор ещё при нём. А что если он ошибается и именно так и выглядит смерть? «Нет, – отбросил он эту мысль, – вряд ли у мертвеца может затечь рука». – А ведь он как раз может этим похвастаться.

«Вставать уже, – прозвучало в голове, – Хватит притворяться!»

Стоун подскочил, как ужаленный.

«Тинджол!» – хотел было выкрикнуть он, – но вместо этого изо рта вырвался только свистящий хрип, а горло свела судорога, заставившая его зайтись в жестоком приступе кашля.

«Не говорить! – возле небольшого костра действительно сидел Тинджол и тонким прутиком лениво поправлял угли. – Слова в голове. Забыл?»

«Помню… – кивнул, успокаиваясь, Стоун, – Что, чёрт возьми, это было?»

«Ничего, – безразлично пожал плечами азиат, – Страшного, ничего!»

«Чёрт бы тебя побрал! И это по-твоему «ничего страшного»! Меня могли убить!»

«Не убили же, – с безразличным видом пожал плечами Тинджол и опять отвернулся, – Тинджол быть рядом и помешать Панини⁵⁰».

«Панини!? – «воскликнул» Стоун, – Ты сказал Панини?! Так вот как звать того, кто уже дважды пытался убить меня»!

«Дважды? – в свою очередь удивился Тинджол и заинтересованно повернулся к Стоуну, – Когда был первый раз?»

«Недавно. – Отмахнулся Стоун, – Тогда, когда вы с профессором подсунули мне фальшивый манускрипт. Правда тогда он сказал, что не может убить меня там, но зато клятвенно пообещал сделать это в другом месте. Чем он, собственно, и занялся».

«Гммм, – озабоченно нахмурился Тинджол, – Он там тоже был?»

Стоун с мрачным видом кивнул.

«Что он говорил»?

«Ничего особенного, – ответил Стоун, – только вот…, – он поморщился, копаясь в воспоминаниях, – он настойчиво требовал отдать какой-то талисман… Даже обыскал! Не знаешь о чём речь?»

Тинджол усмехнулся и принялся стаскивать с левой руки зелёную перчатку, не торопясь поочерёдно подёргивая то за один, то за другой палец.

«Око Таракасура⁵¹, – медленно проговорил он, не прекращая противоборство с непослушной перчаткой, – вот что он искал», – перчатка наконец поддалась и Тинджол, протянув руку к собеседнику, разжал кулак. Поблёскивая в свете костра, на ладони лежал небольшой, похожий на монету, обсидиановый кружок с какими-то выпуклыми значками на поверхности.

Но внимание привлекал отнюдь не он, а рука, что его держала: кисть была напрочь лишена кожи! Даже в утренних сумерках были отчётливо различимы белые кости, увитые нитями сухожилий. А ещё пульсирующие вены и отвратительный запах сырого мяса…

Стоун отвернулся, борясь с приступом тошноты, – «Боже! Что с ней»!

«Тинджол не уметь так, как ты, – пояснил азиат, – Никто не уметь. Талисман помогать, но за это надо платить. – Он вернул перчатку на место. – За всё надо платить».

Горизонт заметно посветлел. Новый день изо всех сил спешил вступить в свои права.

«Пора, – Тинджол встал и пинками разметал костёр. – Пошли»!

«Куда? – Стоун поднялся с земли и огляделся вокруг. С первыми солнечными лучами стало понятно, что они находились в небольшом овраге, – Где мы вообще? »

«Ты лучше знать, – пожал плечами Тинджол и принялся карабкаться наверх – ты держать книга!»

«Книга? – Стоун последовал его примеру, – Какая ещё книга…», – «слова», так и не успев вырваться наружу, застряли в голове.

Его глазам открылся удивительный по своей красоте вид: внизу простиралась долина, сплошь покрытая сочной зеленью и пёстрыми цветами. Разделяя её на две части, причудливо изгибаясь, словно гигантская серебристая змея, струилась широкая река. В одной из её излучин уютно устроился остров, на котором разместился небольшой, но очень красивый город.

В центре его высилась цитадель, обнесённая высокой каменной стеной, а вокруг располагались многочисленные дома горожан. Весь город был настолько тщательно и скрупулёзно продуман, настолько геометрически выверен, что создавалось впечатление, что градоустроители пытались (и, если это действительно так, то справились они просто блестяще) исполнить в камне гимн, прославляющий математические законы мироздания. Широкие улицы, с проложенными вдоль них арыками, простирались строго с севера на юг и с запада на восток, пересекаясь под прямыми углами и разделяя весь город на одинаковые кварталы. Квадратные дома, похожие между собой как близнецы, располагались по обеим сторонам улиц строго на одной линии и на равных расстояниях друг от друга.

В общем, вся картина могла бы вполне претендовать на звание идеальной, если бы не одно странное обстоятельство: несмотря на столь ранний час, на улицах было крайне многолюдно. Толпы народа, сотни повозок, влекомых громадными слонами, грохотали колёсами по каменным мостовым. Ветер доносил до ушей Стоуна причитания женщин и плач детей. Мужчины (в большинстве своём – в полном боевом облачении) замыкали шествие, понуро опустив головы.

Все двигались в одном направлении – к мосту, соединяющему остров с берегом.

«Что здесь происходит? – нахмурился Стоун».

«Люди уходят, – Тинджол зевнул и полез обратно вниз, – Не видишь?»

«Но почему? Город выглядит процветающим, а если ему и грозит какая-то опасность, то я вижу, что в нем полно воинов. Они вполне могли бы защитить его».

«Не могли бы, – Тинджол присел на камень на дне оврага и, прислонившись спиной к его склону, прикрыл глаза, – город обречён».

«Обречён?! – продолжил недоумевать Стоун, – Чтобы взять такую крепость, нужна огромная сила! Целая армия! А тут нет никого!»

«Книга, – Тинджол не открывая глаз, мотнул головой куда-то наверх, – что сейчас в твоих руках, говорит о том, как на город в долине Инда обрушился гнев Богов. Его теперь называть Мохенджо-Даро⁵². И как ты понимать – неспроста». – Тинджол отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

«С ума сойти! – у Стоуна перехватило дыхание, – Мохенджо-Даро!»

Гуркха, на своей быстрой и мощной вимане, нацелил на всех своих видимых и невидимых врагов полыхающее копье, извергающее бездымный огонь…

Сначала тихий, но с каждой секундой всё более усиливаясь, сверху послышался странный переливчатый звук.

Стоун завертел головой, стараясь определить, от чего или от кого он исходит.

… густые снопы стрел, заряженные всей силой Вселенной, вырвались из него…

Мелькнула громадная тень, на мгновение закрывшая собой солнечный свет и небо расчертили с десяток белых полос, хищно устремившихся к городу…

Раскалённая колонна дыма и огня, яркая, как десять тысяч солнц, поднялась во всём своём великолепии.

Яркая вспышка ослепила Стоуна и он, потеряв равновесие, скатился кубарем на дно оврага.

И очень вовремя: ревущая волна, прокатившись над головой, смела всё на своём пути. Вековые деревья ломались как спички, огромные валуны летели по воздуху, словно пылинки.

Внезапно густой мрак обволок Пандаву. Все стороны света также погрузились в темноту. Задули ветры. Облака гремели на небе, низвергая дождь крови…

Птицы, звери, коровы и принявшие обет души впали в крайнее беспокойство. Заволновались, казалось, сами стихии. Это было неведомое никому оружие, Железный Удар Молнии, Гигантский Посланец Смерти, который превратил в пепел всю расу Вриши и Андхаков. Их тела были страшно обожжены. У них выпали волосы и ногти, их гончарные изделия растрескались без видимых причин, а у всех птиц в округе побелели перья. Спасаясь от этого огня, выжившие воины бросались в реку, чтобы омыть себя и свое снаряжение… Через несколько часов вся пища и вода оказались отравлены…

Слоны, опаленные этим оружием, падали на землю, издавали жуткие вопли, другие носились взад и вперед, громко ревя от страха, как если бы находились в горящем лесу… Тысячи повозок рассыпались в прах…

***

Падение прошло не слишком удачно: оглушённый взрывом он изрядно приложился затылком и, похоже, сознание на время оставило его. Кроме всего прочего, глаза тоже сильно пострадали: любая попытка открыть их сопровождалась острой режущей болью, будто кто-то щедрой рукой насыпал в них битого стекла. Поняв, что зрение на какое-то время ему не помощник, Стоун приподнялся и на ощупь попытался понять, где сейчас находится. Удостоверившись, что он по прежнему находится на дне того же самого оврага, Стоун немного успокоился, что хоть на этот раз его не закинуло в какое-нибудь новое место. Сверху обдавало жаром, и в воздухе отчетливо ощущался запах гари – за пределами оврага бушевал нешуточный пожар.

«Тинджол! – позвал Стоун, – Ты меня слышишь?! Ты где? Тинджол!!! – уже «завопил» он, осознавая, что никто не отзывается, – Чёрт бы тебя побрал! Тинджол!!!», – но только завывания ветра и гул пожара были ему ответом.

«Неужели сбежал?! Бросил меня совсем одного здесь?! Что здесь вообще произошло?! Я что, ослеп? Стоп! Этого не может быть! Он же здесь только ментально! Его телесная оболочка находится там, на базе, в полной безопасности! В противовес его размышлениям в голове всплыло воспоминание, о нападении на него во дворце императора Ашоки. Как его там? Панини, вроде? Чёрт бы его побрал! Это что же? Всё происходило с ним на самом деле? Получается, и взрыв – не выдумки?! Бред какой-то! Голова кругом! Нет! Он просто стал жертвой буйной фантазии древнего писца! Точно! А что? Ведь предсказал же Жюль Верн подводную лодку во времена, когда о таком даже подумать никто не мог! И здесь, наверняка, то же самое! Но почему тогда так болят голова, горло и глаза? Разве могла одна лишь только фантазия сотворить с ним такое?»

Он принялся на четвереньках ползать по дну оврага, ощупывая землю в поисках хоть чего-то, что могло хоть как-то прояснить ситуацию.

Вот камень, на котором сидел Тинджол, когда Стоун в последний раз его видел, вот колючий куст, который, он помнил, рос на склоне, – «Постой! А это что?! – Стоун принялся судорожно ощупывать найденный предмет, – Перчатка! – Его сердце учащённо забилось, – Перчатка Тинджола! – Стоун даже наощупь, знал какого она цвета, – Что с ним случилось? Он же никогда её не снимал, кроме того, одного-единственного раза, когда показывал ему амулет! Око Таракусара… Так вроде?»

– Таракасура… – поправил его знакомый голос, спокойный баритон, напугавший его гораздо больше, нежели бы вместо него рядом раздалось звериное рычание,

– Как ты мог забыть имя своего хозяина? Он будет недоволен!

«Кто здесь?» – Стоун завертелся на месте, пытаясь понять, откуда доносится голос.

– Это я – Панини! Ты должен меня помнить , змеёныш. – Вкрадчивый голос буквально источал угрозу, – Конечно, ты меня помнишь! Ведь мы с тобой уже встречались. Целых два раза, – добавил он после небольшой паузы. Послышались звуки шагов (говорящий, неспешно двинулся к Стоуну), – Где, кстати, тот – второй? Тот, что был с тобой во дворце? Не знаешь? – Собеседник удручённо вздохнул, – Похоже, сбежал твой подельник, предал тебя! Бедняга, так торопился, что обронил свою перчатку! – Панини засмеялся, – Ну ничего! Никуда не денется – и до него доберусь! Сразу после того, как разберусь с тобой…, – Стоуна схватили за руку, но тот, рванувшись, сумел освободиться. Правда, не очень удачно: запнувшись, он упал на спину.

– Глупо, змеёныш, – звуки шагов неспешно приближались, вынуждая Стоуна неуклюже пятиться, попеременно отталкиваясь от земли то руками, то ногами, – Очень глупо! Всё равно тебе не уйти от меня! Не в этот раз…, – удар ногой в грудь заставил Стоуна упасть. Почти сразу же кто-то большой и сильный навалился на него, придавив к земле, – Но сначала ты расскажешь, как ты приходишь сюда. Амулета, как мы уже выяснили, у тебя нет, да и следов расплаты что-то тоже не видно…, – руки Стоуна поочерёдно бесцеремонно осмотрели, – Так как?

В ответ Стоун смог прохрипеть только что-то невнятное.

– Тебе не обязательно говорить, – услужливо подсказал Панини, – достаточно будет просто подумать. Справишься?

«Да!» – Стоун кивнул.

– Хорошо, – хватка немного ослабла, – повторяю свой вопрос.

«Я не знаю, – Стоун старался «думать» максимально искренне, – Я просто беру книгу в руки»

– Не лги мне! – многострадальное горло опять подверглось варварским посягательствам.

Неожиданно, давление на Стоуна разом прекратилось, но его не просто отпустили, нет! Нападавший, до этого более чем осязаемый (по ощущениям, килограмм девяносто, не меньше!), в один момент будто растаял в воздухе, как пар, или дым.

«Он говорить правда»! – «послышался» ещё один голос.

«Тинджол?!» – Стоун, почувствовав свободу, поспешил подняться на ноги.

«Я. – Подтвердили в ответ, – Тинджол знать, что Панини пойдёт по следу и поставить на него ловушку. Тинджол поймать Панини и теперь он умрёт!»

«Ловушку!? – возмутился Стоун, – Так я что, был наживкой?!»

«Да, – без тени смущения ответил Тинджол, – А что?

«Ну, знаешь! – возмутился Стоун, – Это уже слишком… Подожди-ка! Там, во дворце, ты ведь тоже знал, что он, этот… Панини, нас поджидает? Так ведь?»

«Тинджол охотник, ты – наживка! Каждый делать своё дело. – Тинджол немного помолчал и добавил. -Панини убивать всех братьев Тинджола. Много убивать. Панини очень хитрый! Но теперь, – в голосе отчетливо прослеживались торжествующие нотки, – будет очень мёртвый! Тинджол отомстить!»

Послышалась какая-то возня, а затем проклятия и… смех.

– Ты и в самом деле решил, змеёныш, что тебе это под силу? – захохотал Панини, – Похоже, мгла, помимо прочего, пожрала ещё и твои мозги! О вкусах, конечно, не спорят, но зато теперь мне понятно, отчего ты такой тупой!

«Всё равно я убить тебя! – злобно «прошипел» Тинджол, – Пусть даже для этого надо умирать самому»!

– Не переживай, змеёныш, – голос Панини обрёл серьёзность, – за этим дело не станет! Уже очень скоро Смерть возьмёт тебя, хочешь ты того или нет. Я лично за этим прослежу!

«Ты! – почему-то Стоун сразу понял, что Тинджол обращается именно к нему, – Оставаться здесь! Тинджол уходить, но скоро вернётся! Тинджол приносить с собой то, что убьёт Панини!»

«Ты что, бросаешь меня тут одного? – воскликнул Стоун, – Наедине с Этим?!»

«Он не опасен – буркнул в ответ Тинджол, – Я связать его!»

«Не смей, слышишь?! – выкрикнул Стоун, в глубине сердца уже понимая, что вряд ли все его «вопли» возымеют хоть какой-то эффект, – Чёртов коротышка!»

– Не разоряйся, змеёныш! – усмехнулся Панини, – Он ушёл. Тут только ты и я.

«Заткнись! – огрызнулся Стоун, – Заладил: змеёныш, змеёныш! Пластинка что ли заела?»

– Что?! – не понял Панини.

«Ничего…, – отмахнулся Стоун, – молча сиди!»

В овраге воцарилась тишина, изредка перекрываемая свистящими порывами ветра. Стоун решил воспользоваться этим затишьем (по крайней мере, никто не пытается тебя задушить или ещё каким-нибудь способом лишить жизни) и вспомнить все последние события, а также подумать над тем, что же ему, собственно, делать дальше. Однако, едва он собрался с мыслями, как его слуха коснулась тягучая, но невероятная по своей красоте песня. Её слова и мотив, едва слышные сначала, с каждой секундой делались всё громче и громче, обволакивая сознание и напрочь лишая воли. Причём происходило это мягко, без применения силы, но противостоять этому не было никакой возможности. Впрочем, и особого желания сопротивляться тоже не было. Да чего уж тут греха таить – вообще его не было.

Om Shri Durga Jai Jai Ma,

Jai Ma Jai Ma Namo Namah,

Блаженная улыбка медленно расплылась на его лице, веки отяжелели, будто налитые свинцом…

Om Shri Sarasvati Jai Jai,

Ma Jai Ma Jai Ma Namo,

Namah Om Shri Tara,

Jai Jai Ma Jai Ma Jai,

«Да катись оно всё, – лениво проползла в голове мысль, – к чертям собачьим…»

Ma Namo Namah Om Shri Parvati Jai Jai Ma,

Hey Ma Hey Ma Namo,

Namah,

Hari Om,

Hey Ma Durga,

Hari Om…

***

Зеркальная гладь озера, будто из ртути. Ни единой, даже самой крохотной волны или, хотя бы, ряби на его поверхности. Это странно, ведь такого не должно быть: ветер здесь довольно приличный.

Он оглядывается: озеро окружают отвесные скалы, чьи острые вершины образуют на недосягаемой высоте почти идеальный круг, внутри которого синеет кусочек неба.

Как он здесь очутился абсолютно не понятно: не видно ни единого прохода, ни единой расщелины, через которые можно было бы сюда пройти или хотя бы протиснуться.

Но, тем не менее, он здесь, стоит на узкой полоске берега из мелкой чёрной гальки. Совсем один.

Удивительно, но его совершенно не волнует, как он отсюда выберется.

– А действительно? Как ты собираешься это делать? – неожиданно звучит из-за спины чей-то голос. Это тоже очень странно, потому что секунду назад (и это совершенно точно) там никого не было.

Хотя голос и кажется ему знакомым, он не может вспомнить, кому именно он мог бы принадлежать. Борясь с желанием немедленно обернуться, он всё же решает опознать своего собеседника именно на слух.

– Меня это не особенно волнует, – пожимает плечами он, перебирая в голове все голоса, что ему довелось когда-либо слышать, – я, может, вообще не собираюсь отсюда уходить. Здесь красиво и, главное, – он поднял палец к небу, акцентируя внимание невидимого собеседника, – тихо. Определённо, не самое плохое место…

– Вот как? – ухмыляются сзади, – а что если всё обстоит иначе, чем кажется? Что если первое впечатление…, – голос звучит вкрадчиво, – обманчиво?

– Может и так, – соглашается он, – но чаще всего, именно оно и оказывается наиболее верным.

– Смотри-ка! – как бы между делом замечает голос, – Кажется, она прибывает.

Несомненно, это было так. Кромка воды, до этого отстоявшая от носков его ботинок минимум на пару футов, теперь уже вплотную приблизилась к ним. Он инстинктивно отступает на шаг назад, но уже через минуту вода отвоёвывает и это пространство.

– Точно ведь прибывает, – повторяют сзади, – и надо заметить – довольно быстро. Что же делать?! – «Ужасается» голос, – Так ведь и утонуть недолго!

– Тебе-то, что за печаль, – роняет он, наблюдая, как вода медленно, но неуклонно поглощает берег, – уж не хочешь ли ты сказать, что беспокоишься за мою жизнь? – он резко оборачивается, но замирает от неожиданности: перед ним, упираясь плечом в скалистый уступ, скрестив руки на груди, стоит… Ашока!

– Удивлён? – Ашока криво ухмыляется, – Надо заметить и я тоже, – Признаться, я думал, что тебя уже нет в живых.

– Что вы здесь делаете? – нахмурившись, спрашивает он.

– Правильней будет спросить, – Император выпрямляется, отвалившись от скалы, – что здесь делаешь ты, и, что более важно – что собираешься делать?

– Не знаю…, – пожимает плечами он, – выхода отсюда я не вижу…

– Я не об этом! – раздражённо обрывает его Ашока, – Что ты намерен делать дальше?! В общем?!

– В общем? – Он опускает взгляд вниз. Вода уже покрыла щиколотки, – Если, в общем – то я, пожалуй, собираюсь утонуть, – он указывает на быстро прибывающую воду, поднявшуюся уже почти до колен, – благо, выбор небогат, да и ждать, кажется, совсем недолго.

– Утонуть? – искренне удивился Ашока, вынужденно отступая вплотную к скале от надвигающейся воды, – «Далеко идущими», твои планы не назовёшь.

– Напротив, – ухмыляется он, – перспектива, как раз, довольно чёткая. Сам посуди: умру здесь и, наконец, очнусь там. – Он неопределённо помахал рукой куда-то себе за спину, – Надоело, что тебя без конца кто-то пытается убить. Причём, совершенно без всякой на то причины. Сначала, душит какой-то безумный старик, теперь вот – давно почивший правитель, давно исчезнувшей империи…, – он поднял взгляд на Ашоку и задорно ему подмигнул, – ты ведь, ваше величество, тоже здесь за этим?

– Какая глубокая мысль, – усмехнулся Ашока, – умереть здесь, чтобы очнуться где-то там, – он повторил его жест, – жаль только, что она ошибочна. Не хочется расстраивать твои планы, но умерев здесь и сейчас, ты умрёшь везде и навсегда. Да ты и сам, наверняка, уже успел заметить, что, то что здесь с тобой происходит: боль, голод, усталость – всё это ты чувствуешь воочию. Не правда ли есть ощущение, что всё это происходит с тобой как будто на самом деле? А знаешь почему? Да потому, что это всё и есть «на самом деле», без всяких там «как будто»!

– Ну, не знаю, – не соглашается он, – к примеру, вот ещё совсем недавно, я был уверен, что у меня переломаны рёбра, – он дотронулся до правого бока, – и это тоже казалось реальностью. Только, в конце концов, оказалось, что всё цело. Оказалось, мне это попросту внушили.

– А ты не думал, что может всё как раз наоборот, – Ашока ухмыльнулся, – тебе внушили, что рёбра целы, хотя на самом деле…

– Тьфу ты! – вспылил Стоун, – Да хватит уже! Оставь меня в покое! – он резко (насколько это позволила вода, дошедшая, к слову, уже до груди) развернулся к собеседнику спиной, – Надоел! Все надоели! – бурчал он себе под нос, – «а что если…», «а вдруг…», «а ты не думал…», «внушили, что больно…», «внушили, что не больно…». Идите все к чёрту! – выкрикнул он, – И «ваше величество», тоже пусть катится туда же!

Но лишь тишина, столь изобилующая в этом странном месте, была ему ответом.

Так ценимая им ранее, теперь она уже не казалась ему чем-то важным. Теперь, на пороге смерти, он, напротив, считал необходимым непременно нарушить её, пусть даже и на тот короткий срок, что отпущен ему свыше.

Опушка и развилка двух дорог.

– Во всё горло заорал он первое, что пришло в голову, –

Я выбирал с великой неохотой, 

– Эхо, многократно усиливаясь, металось меж скал, как умалишённое, -

Но выбрать сразу две никак не мог,

И просеку, которой пренебрег,

Глазами пробежал до поворота. –

Произведенный его воплями эффект, превзошёл все ожидания: скалы буквально затряслись, роняя в озеро каменные обломки. Странно, но его поверхность при этом продолжала оставаться незыблемой, будто она никогда и слышать не слышала о каких-то там кругах на воде, -

Вторая – та, которую избрал, —

Нетоптаной травою привлекала:

Примять ее – цель выше всех похвал,

Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,

Она сама изрядно…

«… потоптала⁵³». – хотел было продолжить он, но из горла вырвался лишь хрип, сменившийся жестоким приступом удушливого кашля. Опять болело горло, от невыносимой рези в глазах по лицу струились слёзы. Никакой воды. Он опять был в знакомом овраге.

– Ну и что нам с ним делать? – послышался голос Ашоки, – на адепта он не похож. Те борются за свою жизнь до конца – знают, что их ждёт после смерти, – хохотнул он.

– Адепт он или нет, всё равно его надо убить, – Стоун продолжал ничего не видеть, но, буквально, затылком чуял, как над ним склонился Панини, – На всякий случай. Больно уж высоки ставки, Император. В конце концов, он пришёл сюда в сопровождении одного из них, а, как по мне, этого вполне достаточно!

– Да погоди ты! – недовольно пробурчал Ашока, – Убить, убить…, разобраться надо: кто он, и зачем здесь. Я же не убил тебя, когда впервые встретил. Хотя мог… Более того – должен был!

– Я всё помню, но в свою очередь тоже хочу напомнить вашему величеству, – обиженно возразил Панини, – чьими именно стараниями были предотвращены все предыдущие нападения. И в каждом случае, убийство было единственно верным решением!

– Кто же спорит! – усмехнулся Ашока, – Но иных даже допросить не успевали.

– Если это так важно – этого, – буркнул Панини, – я допросил. Только ничего интересного он мне не сказал.

– Ой, ли? – удивлённо воскликнул Ашока, – А как, к примеру, он здесь оказался, сказал? Без амулета-то!

– Сказал! – с вызовом ответил Панини, – Сказал, что не знает, как это у него получается, и что для того, чтобы попасть сюда, ему достаточно взять писание в руки! Чушь полная!

– Как, в общем-то, и тебе…, – Ашока откровенно подначивал Панини, – Хотя, о чём это я? Где он, а где ты! Согласен, это определённо чушь!

– Чтобы постигнуть смысл вед, – обиженно отчеканил Панини, – мне пришлось пройти путь, длиною больше, чем сама жизнь… Но даже мне, не достаточно просто заглянуть в книгу!

– Ага! – радостно воскликнул Ашока, – Так вот оно что! Просто он ещё слишком молод? Ну, тогда конечно! Убьём его, а он пускай пока подрастёт, опыта поднаберётся!

– Делай, как знаешь! – окончательно разозлился Панини, – Я больше и пальцем не пошевелю! – топот ног, донесшийся затем, засвидетельствовал, что теперь Стоун остался с Императором наедине.

– Обиделся, – с нескрываемым сожалением вздохнул Ашока, – Надеюсь, ты оценишь те жертвы, на которые я иду ради тебя? Хотя я даже не знаю как тебя зовут.

«Полагаю, одной благодарности будет недостаточно?» – ответил Стоун, понимая, что теперь Ашока обращается именно к нему.

– Можно обойтись и без нее, – задумчиво ответил Император, – Меня интересует только твоя откровенность.

«Кроме того, что меня зовут Чарли Стоун, и что я – обычный учёный, – пожал плечами Стоун, – Добавить больше нечего. Всё остальное вы, наверняка, уже слышали».

– Семьдесят Два…, – неожиданно произнёс Ашока.

«Что? – не понял Стоун, удивлённо вскидывая голову и поворачиваясь в ту сторону, где, как ему казалось, находился Император, – Что «Семьдесят два»?

– Зелёный Дракон… – продолжил Ашока, словно не слыша собеседника, – Я всё знаю, Чарли Стоун…, но, как я уже говорил, хотелось бы услышать правду от тебя. Так сказать: «в знак доброй воли».

«А я, – Стоун буквально задыхался от, растущего в нем возмущения, – ничего не понимаю, из того, о чём вы тут толкуете! Ни вы, ни этот ваш… Панини! – Мысли «гремели» в его голове, как если бы они были настоящим криком, – Решительно – ни слова!»

– Довольно уже! – взорвался Ашока, – Моё терпение не безгранично!

– Не хотелось бы прерывать вашу светскую беседу, Ваше Величество, – с нескрываемой ехидцей в голосе, вклинился в разговор Панини, – но обстоятельства…

– Что ещё? – рявкнул Ашока.

– Он идёт, мой Господин, – «покорным» голосом возвестил Панини и Стоун практически «увидел», как тот показушно поклонился.

***

Похоже, он потихоньку начинал привыкать обходиться без помощи зрения. Глаза хоть и болели уже гораздо меньше, но пока что, можно было говорить только о том, чтобы различать светло или темно вокруг. Тем не менее, остальные чувства успели обостриться настолько, чтобы можно было говорить о том, что он уже довольно неплохо ориентируется в пространстве. Особенно, если он находился в каком-то месте достаточно долгое время.

Осязание и слух указывали ему дорогу, обоняние с большой долей правдивости рассказывало о том что его окружало. Вот, например, сейчас: он совершенно точно знал, что уже не находится в овраге. Да, секунду назад он был там, но теперь…

«Что на этот раз?» – подумал он, осторожно втягивая ноздрями воздух. Тот был прохладным и свежим, но не так, как если бы он находился в лесу или в саду. Тем более, что не слышно ни шороха листьев, ни пения птиц, хотя, надо заметить, здесь очень светло, даже можно сказать – ярко. Стоун поднял лицо кверху – солнечные лучи ласкали кожу, не встречая на своём пути никаких препятствий. Шаг в сторону. Ничего. Ещё один… Ещё… На лицо упала тень.

Стоун, присев на корточки, коснулся пола кончиками пальцев. Камень. Отполированный до зеркального блеска.

В глубине души уже понимая куда его занесло на этот раз, он резко встал и, вытянув руку в сторону, сделал ещё один шаг, на этот раз уже нисколько не осторожничая. Ведь он уже точно знал, во что упрётся. «Так и есть – колонна! Золотая лоза и серебряные птицы… – вспомнил он, – Дворец! Он снова тут!» Вернувшись в солнечный круг, Стоун примерился, вызывая из памяти то место, где стоял трон из слоновой кости, когда он видел его в последний раз. Осторожно двинулся вперёд, вытянув перед собой руку. «Вроде бы был где-то здесь, – он медленно водил рукой перед собой, с каждым шагом расширяя сектор поиска, – Вот тут где-то…, уже должен быть… Есть! – рука наткнулась на что-то, – Тааак… – он быстро ощупал предмет, попавшийся ему на пути, – Точно – он! Трон. Тот самый! Теперь надо выяснить есть ли тут кто-нибудь, кроме меня. – «Эй! – «выкрикнул» он, судорожно вцепившись в высокую резную спинку, – Есть тут кто? Послушайте меня! Я не желаю вам ничего плохого! – Он прислушался. Ни звука. – Я пришёл с миром! – «добавил» он, – и единственное, чего я хочу – это уйти! Мне ничего не надо! Помогите мне, и я даю слово, что больше никогда сюда не вернусь!»

Тишина.

«Может попробовать вслух? Наверняка же, не все же умеют «слышать» мысли…»

– Эй! – попробовал «крикнуть» он, но вместо этого выдал лишь хриплое шипение.

«А что если так?»

Он приподнял трон с одного края и с силой стукнул им о каменные плиты. Затем, пока эхо от удара, теряясь вдали, гуляло где-то между колонн, он медленно потянул его на себя, производя при этом душераздирающий скрежет, способный поднять мертвеца из могилы.

Опять ни звука.

Стоун обессиленно опустился на трон. Надо было срочно обдумать, что делать дальше.

Прежде всего (и он уже не в первый раз задавался этим вопросом) непонятно, почему он здесь вообще застрял! Как вообще такое возможно? Ведь он всего лишь читает эмоции и переживает их от третьего лица. Он всего лишь наблюдает за всем со стороны. Как в кинотеатре – не более того! Как возможно, что он здесь совершенно один? Кто-то же здесь должен был быть, чтобы описать этот пустой колонный зал, чтобы он в свою очередь мог оказаться здесь, «читая» эти воспоминания. Ну, это ещё ладно, так сказать – отдельная тема для размышлений. Интересно другое: почему его никто не вытаскивает? Всего делов-то – вырвали из рук книгу, и он просыпается там, где всё и началось. Как было всегда! Почему этого никто не делает! Неужели там, в главном архиве не понимают, что здесь всё пошло не по их плану? Стоп! А в чём, собственно, заключался их план? То, что ему сказали перед тем, как он окунулся в писание, вовсе не означало истину в последней инстанции. Да и, вряд ли она ему предназначалась. Ведь он – всего лишь пленник, хоть и ценный. Ну, опять же с их слов. Должны же они хоть что-то предпринять! Голова кругом! Так или иначе, сидение на одном месте не решит проблемы и не даст ответов ни на один из вопросов. Решено! Он пойдёт обратной дорогой! Как он сюда пришёл, так и уйдёт! Что там было до дворца? Улицы Паталипутры? Значит, идём туда! Стоун решительно встал, но тут же задумался о том, в каком направлении ему двигаться. «Да, в общем-то, какая разница? Наверное, никакой…», – Он пожал плечами и шагнул вперёд. – «Куда-нибудь, да и выйду! – предположил он, – Рано или поздно я кого-нибудь встречу и тот подскажет куда идти, а может и того лучше – выведет из дворца!», – размечтался Стоун, продвигаясь по каменным плитам колонного зала, – «Шагов тридцать можно ни о чём не беспокоится, – вспоминал он, – а вот потом пойдёт посложнее – начинается колоннада. Надо быть осторожнее…», – подумал он и тут же растянулся на полу, обо что-то запнувшись. «Что за…, – ругнулся Стоун, поднимаясь и потирая ушибленный локоть, – что это ещё за…, – он принялся ощупывать пол вокруг себя, с целью выяснить причину своего падения, – Что это? Какая-то ткань… Покрывало что ли? Тяжёлое какое! Что оно тут делает? Посреди зала! Ууух! – внезапно осенило его, – Это же…! – Дыхание перехватило от волнения, – То самое! – Он отбросил покрывало в сторону и на четвереньках пополз по каменным плитам, лихорадочно обшаривая их руками. – «Ашока сорвал покрывало с паланкина и отбросил его… В какую сторону?» – Бормотал он, силясь восстановить картину, виденную им ранее, – «Вот так, вроде», – он застыл на месте и попробовал повторить движение Императора, – «Да! Точно! Именно так он и сделал! Значит…», – он немного замешкался, определяясь с направлением поиска, – «Туда! – решительно ткнул он пальцем налево и, всё так же, на четвереньках, пополз в выбранном направлении, – Если он в этом зале, то он непременно должен быть где-то здесь, – Мысли в голове путались, как нить в руках нерасторопной швеи, – Где-то здесь… Есть! – шумно выдохнул он, наткнувшись рукой на что-то. Осторожно, в готовности немедленно отдёрнуть руку, он принялся ощупывать найденный предмет, – Определённо это он! – Сердце было готово выпрыгнуть из груди, – Вот ручки…, – рука скользнула дальше, – полка…, – намеренно оттягивая момент проверки содержимого паланкина, Стоун сел на пол, скрестив под собой ноги, – Книги… Сколько их было? Девять, что ли? Да, точно… Так говорил профессор…, да и хранителей тоже было девять. Интересно: там они, или их уже забрали? Есть лишь один способ проверить…, – ответил он сам себе, – Ну! Смелее же! – немного поколебавшись, он наклонился и протянул руку вперёд, – Ну! – пальцы предательски дрожали, – Ещё! – Стоун резко отдёрнул руку, словно дотронулся до чего-то горячего, – Они там! – Осмыслив полученную информацию и уже полностью приняв её, он опять протянул руку к паланкину, – Один, два, три…, – пальцы судорожно ощупывали кожаные корешки книг, – четыре, пять…, девять! Все на месте! Но почему, если они такие важные, их оставили без присмотра?! – Он выпрямился, отстраняясь от своей находки. Подперев рукой подбородок, принялся обдумывать, своё положение. – «Так! Ну хорошо! Ну нашёл ты эти злосчастные книги, из-за которых, собственно, и разгорелся весь этот сыр-бор! Дальше-то что? Не знаешь? То-то и оно! Впрочем, если взглянуть…, – он иронично усмехнулся, инстинктивно потирая незрячие глаза, – на вещи трезво, то книги – переменная в моём уравнении явно лишняя, если точнее – неверно заданная изначально! Точно! – Стоун облегчённо выдохнул и поднялся на ноги, – На кой они мне вообще сдались»? – Он повёл головой из стороны в сторону, определяясь с направлением движения, а потом, махнув рукой, неспешно поплёлся через зал, туда, где, быть может, он найдёт выход в город. Что дальше? Да кто ж его знает! Там уже и посмотрим!»

– Ты куда-то конкретно идёшь? – Голос Ашоки прозвучал столь неожиданно, что Стоун чуть было, не споткнулся, – Или так…, куда глаза глядят?

«Не пристало смеяться над больным человеком, – «ответил» Стоун, озираясь по сторонам в попытке понять, где же всё-таки находится его собеседник, – даже если в твоих жилах течёт королевская кровь!»

– Прости, не хотел тебя обижать, – послышались шаги, которые тоже мало чем помогли в вопросе определения местоположения Ашоки, – Просто к слову пришлось… Так что? Куда направляешься, Чарли Стоун?

«Отсюда, – Стоун ткнул пальцем себе по ноги, – Туда! – палец указал вперёд».

– Как видно умение планировать своё будущее, – усмехнулся Ашока, – не относится к числу твоих достоинств. Там, куда ты показываешь, сплошь – глухая каменная стена. – Шаги стихли. Теперь Император стоял совсем рядом.

«И как давно ты за мной наблюдаешь? – поинтересовался Стоун».

– Почему ты не взял книги? – спросил Император, не обращая внимания на вопрос.

«Всё очень просто, – усмехнулся Стоун, – Они мне не нужны».

– Знания, что в них содержаться могут дать всё, что твоей душе угодно! Власть, богатство, жизнь, настолько долгую, что она вполне бы могла сойти за бессмертие…

«У моей души и так есть всё, что ей угодно, – пожал плечами Стоун, – а что до бессмертия, то как по мне – это больше наказание, нежели благо».

– Да как ты можешь говорить о том, – удивлённо воскликнул Ашока, – о чём тебе ровным счётом ничего не известно?!

«Зато мне доподлинно известно, что если дать человеку больше, чем ему в действительности нужно – очень скоро ему этого станет мало. И так далее, далее и далее, пока, однажды, он не потеряет всё. У этой истории всегда одна концовка. Так что, – Стоун развел руками, – предпочту даже не пробовать. Так, в какую сторону, говоришь, надо идти? – Стоун, давая понять, что разговор окончен, покрутился из стороны в сторону с оттопыренным пальцем, – Чтобы выйти из дворца? Сюда? – Он указал налево, – Или, – палец повернулся направо, – сюда?»

– Никуда, – Ашока скучающе зевнул, – В привычном для тебя понимании этого слова – отсюда нет выхода. Как, собственно, и входа. Нет, конечно же, они есть, но тебе их не найти. Только будь добр, – «взмолился» Ашока, – избавь меня от своих умозаключений о нереальности происходящего. Повторю в последний раз: всё, что с тобой здесь происходит – происходит на самом деле.

Стоун обречённо вздохнул и опустился на пол. – «Чего ты от меня хочешь, – «сказал» он спокойным голосом, – ты ведь поэтому меня не отпускаешь – тебе от меня что-то надо?»

– Мне?! – захохотал Ашока, – От тебя?!

Стоун молчал, терпеливо выжидая, когда Император, наконец, успокоится.

– Нет, ну вы подумайте! – продолжал веселиться Ашока, – Мне, Императору Маурьев, что-то надо от ТЕБЯ? Тебе самому-то не смешно, Чарли Стоун? Ты себя, вообще, слышишь? Нет, определённо ты повредился рассудком! Бедняга!

Стоун сначала сидел неподвижно, никак не реагируя на происходящее, а потом и вовсе лёг на пол, подложив руки под голову.

Это сработало. Не могло не сработать.

– Как смеешь ты, грязный смерд, проявлять неуважение к Императору?! – Веселье, как и предполагалось, улетучилось без следа, сменившись неконтролируемым приступом гнева, – Я могу уничтожить тебя одним щелчком пальцев!

«Давай, – «голосом» полным безразличия, ответил Стоун, – Чего же ты ждёшь?»

– А-а-а-а! – взревел Ашока. Сильная рука схватила Стоуна за грудки, и в горло уткнулось что-то острое.

Кровь, жаркой струйкой, деловито заторопилась за шиворот и принялась с энтузиазмом пропитывать воротник.

Хриплое, прерывистое дыхание Императора красноречиво показывало всю серьёзность его намерений, но на Стоуна это не произвело сколь-нибудь значимого впечатления. Казалось бы: вот уж для страха-то – самое время, но его не было, как, впрочем, и удивления от его отсутствия.

Ему было совершенно безразлично, что вот сейчас, нить его жизни, возможно, оборвётся. До смерти всего каких-то пара дюймов…

«Я не хотел тебя обижать, Великий Император Маурьев! – медленно, «проговаривая» каждое слово, подумал Стоун, – Я всего лишь хочу попасть домой».

Давление острия на горло уменьшилось, дыхание Императора начало обретать всё более и более спокойный ритм, а через мгновение Стоуна совсем отпустили.

Послышался звонкий металлический лязг – видимо Ашока отбросил в сторону кинжал (или что там у него было?) и, почти тотчас же, послышалось его невнятное бормотание:

О, «Предводитель людей», когда Ты родился

И сделал по этой великой земле семь шагов,

Ты произнёс: «Я есть высшее в этом мире!», – Тогда, О, Мудрец, пред Тобою склоняюсь ⁵⁴.

– Я не держу тебя, Чарли Стоун! – голос Императора, теперь спокойный и уравновешенный, прозвучал под сводами зала оглушающе-торжественно, – ты можешь уходить. Но более, не попадайся мне на глаза – в следующий раз эта встреча ничем хорошим для тебя уже не закончится. Прощай…, – послышались звуки неспешно удаляющихся шагов.

Стоун привстал, опираясь на локоть, и прислушался к самому себе, ожидая, что вот-вот обстановка (как это бывало уже не раз) вокруг него неуловимо изменится. Разом, хоп – и он уже в другом месте!

Он даже представил, как сейчас очнётся в удобном кожаном кресле в Главном архиве, где-то глубоко подо льдами Антарктиды, откроет глаза и увидит перед собой профессора.

«Ну что, герр Стоун» – произносит он с важным лицом, тщетно пытаясь скрыть своё волнение, – «Рассказывайте, что удалось выяснить! – но тут же срывается и уже почти кричит, – Ну, не томите же!»

Однако, время шло, сердце отбивало ритмы в такт уходящим секундам, но дальше фантазий дело не двигалось.

Он, по-прежнему, оставался во дворце Императора Ашоки, чьи неспешные шаги продолжали звучать где-то вдалеке.

Стоун вскочил на ноги.

«Ну! – в отчаянье «закричал» он, – Давай же!»

Волнение захлестнуло его, перекрывая все остальные чувства, и теперь он слышал только, как кровь стучит в его висках. По телу прокатилась жаркая волна, – «БУХ-БУХ-БУХ», – стучало сердце, явно стремясь покинуть своё вместилище.

– Занятно…, – голос Ашоки, прозвучавший совсем рядом, был явно озадачен, – Выходит, дело тут вовсе не во мне…

Глава 7

Неизвестно, сколько в точности прошло времени. Здесь ночь не сменяла день – солнце висело в небе неподвижно, попирая все известные природные законы. Единственное, что можно было сказать точно – они были здесь уже достаточно долго.

Достаточно долго для того, чтобы к Стоуну успело вернуться зрение, хотя и солнечный свет по прежнему приносил довольно болезненные ощущения. По этой причине Стоун предпочитал оставаться в затенённой части колонного зала, тогда как сам Император практически всё время проводил сидя на своем троне в центре, залитого солнцем, круга, без устали выискивая что-то в своих драгоценных книгах.

В словах «без устали» не было каких-либо преувеличений, поскольку ни сам Ашока, ни Стоун ещё ни разу не ели и не ложились спать (и, что примечательно – совсем не хотелось), хотя по ощущениям, прошло никак не меньше пары недель. Или что-то около того.

Голос, напротив, возвращаться не торопился, но особых неудобств от этого Стоун не испытывал, поскольку со своим единственным «собеседником» он общался силой мысли.

Поначалу Стоун злорадствовал, видя бесплодные попытки Императора покинуть этот зал, вспоминая его же слова, что, дескать, ему-то, смерду, нипочём не выбраться отсюда, но потом злорадство постепенно стихло, уступая место унынию.

Думать о том, что они здесь застряли навсегда, не хотелось, но эта мысль, похоже, решила поселиться в голове основательно.

Стоун неоднократно пытался «заговорить» с Императором и предложить ему свою помощь (хоть и не понимал, в чём именно она может выражаться), но тот лишь отмахивался.

В конце концов, он отказался от этой затеи и, скуки ради, решил полностью обойти колонный зал, чтобы хоть как-то занять себя, а заодно и выяснить, насколько истинным, можно считать утверждение об отсутствии выхода из этого зала.

Кроме того, ему в голову неожиданно пришла идея пересчитать все колонны.

Чтобы не сбиться со счёта, он решил вести подсчёт по секторам, начиная с центрального, и далее по спирали, справедливо рассудив, что таким образом он не пропустит ни одной.

Однако, едва он успел закончить обход центрального «зала» и уже готовился перейти к следующему, как на пути ему попался Ашока, облокотившийся на одну из колонн.

– Чем это ты занят, Чарли Стоун, – с лёгкой иронией поинтересовался он.

«Решил всё же проверить, – ответил Стоун, – действительно ли здесь нет никакого выхода. Не то чтобы я не доверял вашему величеству, но поскольку заняться мне всё равно нечем…, – он осторожно обошёл Императора и двинулся дальше, – а заодно, так сказать – попутно, решил выяснить, сколько же в этом зале колонн».

– Это единственное, что имеет смысл в твоей затее. – Усмехнулся Ашока. – В остальном – пустая трата времени.

«Пусть так, – пожал плечами Стоун, – моё время, мне и решать, что с ним делать».

– На твоём месте я бы остерегался столь опрометчивых высказываний, – усмехнулся Ашока, – Иначе, может такое случиться, что на ожерелье Махакалы⁵⁵ прибавится ещё одна голова.

«Хорошо, что каждый на своём месте, – буркнул в ответ Стоун, – Да и кто я такой, чтобы до меня снизошёл сам Великий Чёрный».

– Ты здесь уже достаточно долго, Чарли Стоун, – не оборачиваясь, бросил Ашока вслед уходящему собеседнику, – а ещё ни разу ничего не ел и не пил. – Он медленно развернулся и продолжил, – Ты лишён возможности говорить, ты хочешь, но при этом не можешь покинуть это место… Не хочешь знать – почему?

Стоун застыл на месте. На его лице отчетливо отображалась внутренняя борьба: Ашока, своими речами, явно попал в цель.

– Упанаяна, – Император, отвалившись от колонны, неспешным шагом направился к Стоуну, – означает «посвящение». Это обряд, в ходе которого человека посвящают в изучение Вед. Совершение его считается обязательным и предполагает ряд ограничений, как то: в еде, – Ашока не прерывая шага, принялся загибать пальцы, – в питье, в речи, в женщинах…, – он остановился, подойдя вплотную к Стоуну, и заглянул ему в глаза, – Ничего не напоминает? Да? Очень хорошо! Тогда, с твоего позволения, я продолжу, – он принялся методично вышагивать вокруг своего собеседника, застывшего на одном месте, как изваяние, – Упанаяна – второе рождение человека. Очищение, понимаешь? Только после этого он становится Двиджа, что означает «дважды рождённый», и только тогда его можно считать готовым к постижению тайного смысла Вед. – Ашока остановился и опять заглянул в лицо Стуону, – Успеваешь?

«Не особенно, – Стоун помотал головой, – Если точнее – я вообще ничего не понял. При чём здесь я?»

– При том, мой друг, что ты, непостижимым образом, миновал эту стадию, и, судя по всему, кому-то это явно не по нраву. Вот, видимо, этот «кто-то» и решил, что коль скоро Веды тебе уже покорились, самое время, пройти обряд посвящения. Хоть и с опозданием.

«Я не напрашивался! – возмутился Стоун, – Почему меня-то никто не спросил? Хочу ли я быть, этим, как его там, Двиджа? Или, быть может, мне этого не нужно? Об этом кто-нибудь подумал?»

– Веды могут быть постигнуты лишь Двиджа, – спокойно повторил Ашока, – Таков порядок вещей. Хочешь ты того или нет.

«Да что вы все заладили: Двиджа, Веды! Этот ваш полоумный Панини тоже без конца твердил…, – Стоун запнулся, – А где он, кстати? Что-то он давно не пытался меня убить!»

– Он погиб…, – Ашока мгновенно помрачнел, – Ещё что-то?

«Как погиб?! – разом осёкся Стоун, – Когда…?! Как…?!»

– Там, – Ашока резко отвернулся, пытаясь скрыть свои чувства, – в овраге. Враг оказался слишком силён…

«Какой Враг?! Тинджол?!»

– «Обычному адепту нипочём не совладать с Панини» – так он говорил, – голос Ашоки дрожал от негодования и скорби, – И все они… все семьдесят два… узнали цену этих слов! Но в этот раз явился сам Мара⁵⁶. Он пожертвовал своим последним слугой, чтобы нанести подлый удар… Если бы я знал! – Ашока упал на колени и закрыл лицо ладонями, – Если бы я только знал… Я бы ни за что не оставил его одного! Вместе мы могли его одолеть! Если бы я только знал…, – шёпотом причитал он.

Стоун (как и большинство людей в такой ситуации), по незнанию причинивший человеку душевные страдания, сейчас чувствовал себя самым отъявленным мерзавцем на всём белом свете, и (как, опять же, большинство людей в такой ситуации) не придумал ничего лучшего как буркнуть: «Прости, я не хотел…», хоть и прекрасно понимал всю бесполезность этих (как, впрочем, и любых других) слов.

Ашока, меж тем, сумел взять себя в руки и встал.

– Так или иначе, – мрачный, словно туча, обронил он, глядя себе под ноги, – обряд тебе пройти придётся. В противном случае – мы здесь навсегда. Сообщи, как будешь готов. Ты знаешь, где меня найти. – Ашока резко развернулся и, заложив руки за спину, широкими шагами направился к центру зала, где, освещённые яркими солнечными лучами, его, как и прежде, терпеливо дожидались трон, паланкин и книги.

***

Обряд начался с того, что Чарли Стоун перестал существовать – теперь его звали Сонам.

Затем его обрили наголо.

Ашока, перед началом (заставив Стоуна изрядно понервничать), не преминул обратить внимание на тот факт, что делает он это тем самым кинжалом, которым, чуть ранее, едва не перерезал ему горло.

Сам постриг сопровождался несмолкаемым пением мантр, прославляющих милосердие и прозорливость Будды.

Когда последняя прядь волос упала с головы Стоуна, Ашока, придирчиво осмотрев результаты своей работы, на предмет наличия захалтуренных участков, удовлетворённо кивнул и сунул кинжал за пояс.

– Посвящение почти окончено, Сонам, – Ашока умиротворённо закрыл глаза и поклонился, – Следуй за мной! – Он развернулся и, по обыкновению заложив руки за спину, двинулся к трону.

Стоун, удивляясь новым ощущениям, несколько раз провёл ладонью по гладкой, как бильярдный шар голове, медленно встал и направился вслед за Императором.

– Упанаяна, – на ходу провозгласил Император, – обряд довольно сложный и продолжительный, но в твоём случае я счёл возможным сократить его, потому как ты и так с ним припозднился.

«Припозднился? – удивился Стоун, не прекращая машинально поглаживать голову, – Что ты имеешь в виду?»

– Обряд обычно проводят, когда мальчику исполняется семь лет, – усмехнулся Ашока, – Ты же, насколько я могу судить, несколько старше. И да! Теперь, я – брахман. Впредь, прошу обращаться ко мне только так.

«Почему?»

– Обряд Упанаяны ознаменовывает собой вступление в первую стадию жизни человека – «брахмачарья», – принялся терпеливо разъяснять Ашока, – что означает «ученик брахмана», а поскольку, – Ашока развёл руками, – здесь, как ты, наверное, уже успел заметить, более никого нет, то именно я и есть, твой учитель, то есть, – он ткнул пальцем себе в грудь, – брахман! Соответственно, теперь ты – он указал на Стоуна, – мой ученик, то есть – брахмачарья! – Ашока подошёл к трону и сел, – Садись! – он указал на пол, прямо перед собой.

Стоун послушно занял, предложенное ему место.

Император запустил руку за левый отворот своего платья, выудил оттуда длинный (едва ли меньше трех локтей) хлопковый шнур и, с благоговейным трепетом, положил его себе на колени.

Глаза Ашоки прикрылись, а губы шевелились в, неслышной уху, молитве. Затем он выхватил из-за пояса кинжал и одним движением рассёк шнур пополам.

Тотчас же клинок, отпущенный безвольной рукой, упал, громко звякнув о каменные плиты зала.

Ашока, действуя как во сне, перекинул одну часть шнура через левое плечо, а вторую поднял обеими руками на уровень глаз. Взгляд его был замутнён, дыхание участилось. Видно было, что в душе у него сейчас кипят нешуточные страсти.

Также, с вытянутыми руками и покоящемся на них шнуре, он покинул трон и подошёл к Стоуну. Склонившись, он бережно поместил шнур на его левом плече.

– Упавита⁵⁷, – тихо промолвил он, – Теперь, когда он у тебя, вы не можете существовать раздельно. Отныне, он часть тебя, твоя плоть. Теперь, Сонам, ты – Двиджа…

– Зачем же…, – Стоун едва не подпрыгнул от неожиданности: его голос вернулся!

– Так надо! – Ашока устало опустился на трон, – Какой же Двиджа… без Упавиты.

– Это же ваш! – попробовал протестовать Стоун.

– Тогда ты должен понимать, НАСКОЛЬКО, – глаза Ашоки сверкнули, – драгоценен мой дар! – Я бы никогда так не поступил, но…, – Ашока пожал плечами, – обстоятельства диктуют действия. Однако, – он прищурился и, всматриваясь в глаза Стоуну, улыбнулся, – я вижу, что у кого-то прорезался голос? Это хорошо, – удовлетворённо кивнул он, – значит мы на верном пути!

– Что дальше? – нахмурился Стоун, – Теперь мы, наконец, можем покинуть это место и разойтись по своим мирам, по своим делам?

– Это было бы неплохо, Сонам, – усмехнулся Ашока, – но – нет. Пока нет, – вставил он многозначительно, – Вероятно, тебе надлежит изучить ещё и вот это, – он указал на паланкин и сложенные в нём книги.

– Вероятно?! – Стоун вскочил на ноги, – Так ты не знаешь наверняка?! Может и эта…, – он запнулся, подбирая слова, – Упанаяна – тоже пустая трата времени!

– А у тебя были какие-то другие планы? – голос Ашоки обрёл металлические нотки, а глаза гневно сверкнули, – Ах, да! Как же я забыл! Ты же собирался пересчитать здесь все колонны! Достойное желание, нечего сказать. – Ашока ценой невероятных усилий успокоился и его голос вновь обрёл поучительный тон, – Наши желания – источник наших же страданий. И моя цель, Сонам, как, в общем-то, и смысл всей твоей жизни, как раз и состоит в том, чтобы эти страдания прекратить! – Он откинулся на спинку трона, – Их здесь ровно шестьсот сорок восемь. Что-то ещё?

Стоун, не найдя, что возразить, помотал головой и медленно опустился на пол.

– Может, ты ещё хочешь знать, почему их именно столько?

Стоун, без всякого интереса на лице, пожал плечами.

– Что же, изволь. – продолжил Ашока, поудобнее расположившись на троне, – Весь зал поделен на шесть частей – один зал в центре и пять вокруг него. Шесть – символизирует пять видов ощущений через органы чувств и сознание. В каждом зале по сто восемь колонн, что, в свою очередь, является очень значимым числом: Кангьюр⁵⁸ состоит из 108 книг, – принялся перечислять он, загибая пальцы, – известно 108 страстей человека⁵⁹, 108 простираний Покаяния⁶⁰, и многое, многое другое…

– Когда я изучу все эти книги, – с мрачным видом выдавил из себя Стоун, – я смогу, наконец, уйти?

– На твоём месте, вместо слова «когда», я бы использовал слово «если», – усмехнулся Ашока, – и обязательно – вместе со словом «смогу».

– Так что? – повторил Стоун, упрямо поджав губы.

– ЕСЛИ СМОЖЕШЬ, – Ашока, покачал головой, словно взвешивая все «За» и «Против», – тогда, наверное, да. Наверняка – да!

«Не попробуешь, не узнаешь! – мелькнуло в голове у Стоуна».

– Тоже верно! – одобрительно кивнул Ашока, – Именно об этом я и толкую!

***

Колонны, увенчанные ажурными капителями, можно было назвать, по меньшей мере, произведением искусства: ствол каждой из них был отполирован до зеркального блеска и овит красивейшей золотой лозой, на ветвях которой сидели серебряные птицы. Работа была настолько филигранной, что, казалось, птицы вот-вот вспорхнут со своих насиженных мест, напуганные появлением непрошеного гостя.

Стоун огляделся по сторонам. Кажется, задумка архитектора теперь стала ему ясна: колонны образовывали ровные ряды, которые в свою очередь разделяли зал на несколько, более мелких. Сколько их, с первого взгляда определить не получалось, поскольку…

«Так, стоп! – Стоун, осенённый внезапной догадкой, застыл на месте, – я же точно знаю, сколько их! Всего шестьсот сорок восемь колонн в шести залах…, пять чувств, плюс сознание, перемноженное на 108…, – вспомнил он слова Ашоки, – Что здесь происходит, чёрт возьми! Что опять за фокусы! Подожди-ка! – сквозь колонны он заметил отблески солнечного света, – центральный зал! Мне туда! – Он поспешил на свет, ловко маневрируя между колоннами, – Это же тот самый день, когда я сюда впервые попал!» – стучала в голове одна-единственная мысль, что, впрочем, не мешало ей путаться, будто бы их на самом деле было множество.

По мере приближения к центру, его бег замедлялся и, в конце концов, Стоун перешёл на шаг, а вскоре и вообще остановился. Переведя дух, он осторожно выглянул из-за колонны.

Посреди зала находились, теперь уже знакомые Стоуну, белоснежный резной трон из слоновой кости и паланкин с книгами. Рядом, на небольшом удалении, на полу валялось скомканное парчовое покрывало. Тут же стояли девять человек с полотняными масками на лицах, а перед ними, в своей фирменной позе (руки перекрещены на груди, подбородок приподнят), стоял Ашока.

Картина, Стоуну вроде бы знакомая, но очень странная (если не сказать – жуткая). Они все были неподвижны: на лице Императора застыла его вечная ухмылка, а головы хранителей замерли в поклоне. Сам воздух, казалось, тоже замер.

Время остановилось, при этом, проявив некую избирательность, не затронуло Стоуна. Он, осторожно оглядываясь, вышел из-за колонны и подошёл к этой «скульптурной» группе. Всё выглядело настолько реалистично, что Стоун, не удержавшись, потянулся рукой к лицу Ашоки.

– Я бы попросил этого не делать! – голос, столь же громкий, сколь и неожиданный, заставил Стоуна буквально подпрыгнуть от испуга – И, хочу заметить – неравность нашего положения, здесь совершенно ни при чём! – Из-за колонны с противоположного конца зала вышел Ашока и неторопливо направился к Стоуну, – Просто, не люблю прикосновений. Конечно, если речь идёт о красивой женщине, тогда я не против…, – Ашока подошёл ближе и с интересом принялся разглядывать себя, – Вот теперь я понимаю, что означает «посмотреть на себя со стороны». – Ашока встал рядом со своим неподвижным изваянием, – Ну что, похож?

Стоун, судорожно сглотнув, кивнул.

– А что? – Ашока придирчиво осмотрел свою застывшую копию с ног до головы, – Недурён! – он заботливо одёрнул конец пояса, завернувшегося за отворот платья своего двойника, – Что скажешь, Сонам?

– Пожалуй, оставлю это красивым женщинам! – съязвил Стоун.

– И то верно! – засмеялся Ашока, – Но я не об этом…, я, в общем, – он обвёл рукой окружающую картину, – Что думаешь?

– Кто ж его знает, – Стоун озадаченно почесал затылок, – что и подумать-то, но есть одна мысль, которая меня терзает…

– Что за мысль? – Ашока, оторвавшись от созерцания застывшего себя, с интересом обратился к Стоуну.

– В тот раз, – Стоун, копаясь в воспоминаниях, прикрыл один глаз, – когда я впервые здесь оказался, в это самое время, – он указал на застывшую группу, – я уже был здесь: меня, помнится, как раз душил Панини, – Стоун отошёл к колоннам, пытаясь восстановить в памяти ракурс, с которого в первый раз наблюдал всё это действо, – Да! – воскликнул он, – Вот здесь! На этом самом месте! Император Ашока стоял там, где он сейчас и стоит. Брахман Ашока теперь тоже здесь. – Стоун пристально, с некоей подозрительностью посмотрел на своего собеседника, – А вот меня нет. – Он развёл руками. – Ни меня, ни Панини, ни Тинджола. Как такое возможно?

– С ними, как раз, всё ясно, – задумчиво ответил Ашока, – Панини и тот змеёныш мертвы. Оттого, их тут и нет. Это, к слову, – он ткнул пальцем в Стоуна, – ещё раз доказывает мои слова о том, что умерев здесь, умрёшь везде и навсегда. А что до тебя, друг мой Сонам, – он развёл руками, – у меня ответов нет. Пока нет! Но, думаю, совместными усилиями мы обязательно в этом разберёмся!

– Хорошо бы, – кивнул Стоун, – А! Кстати, – встрепенулся он, – давно уже хотел спросить: почему змеёныш? Что это ещё за «Семьдесят два» и «Зелёный дракон»? С тех пор, что я здесь, всё время слышу эти слова. Панини без конца твердил что-то такое, да и ты, брахман, тоже не отставал! Тогда, в овраге, помнишь? Допытывался у меня…

– Так ты что? – искренне удивился Ашока, – В самом деле, ничего об этом не знаешь?

Вместо ответа Стоун закрыл глаза и шумно выдохнул.

– Ладно, ладно, – махнул рукой Ашока, – не закатывай глаза. Верю…, – он подошёл к трону и сел. – Я попробую объяснить тебе суть дела в двух словах. На пальцах и без всей этой теософской лирики. – Он энергично растёр лицо руками, шумно выдохнул и начал, – История эта восходит к началу времён. Сначала, как известно, была Тьма, потом, в противоположность ей, появился Свет. Так родилась Вселенная.

Свет и Тьма породили сонм сущностей, которые в свою очередь породили других. Те – третьих… И так далее, далее, далее. Много раз.

Противостояние между Светлыми и Тёмными было неминуемо, и оно, конечно же, случилось. Тёмный Император и семьдесят два его приспешника, убили Первого Светлого, после чего немедленно воцарился хаос, едва не пожравший всю Вселенную, ибо без Света не может быть Тьмы, а без Тьмы – Света. Таков непреложный закон мироздания, как и то, что для Вселенной, жизненно необходимо само наличие такого противостояния. Это ни хорошо, ни плохо, просто так устроен мир.

Так или иначе, теперь нужно было что-то, где можно было бы испробовать свои силы, без оглядки на последствия и это что-то, в конце концов, было найдено. Вернее сказать – создано. – Ашока хитро подмигнул, – Человек. Да-да, вот такое вот поле боя. Человек был задуман так, что волен сам выбирать куда: к Тьме или к Свету, ему примкнуть. У него всегда была Свобода Выбора. По крайней мере, так принято считать.

С тех пор, каждая из сторон стремится завоевать как можно большее количество умов и сердец, чтобы потом решить, кто может зваться победителем, а кто побежденным. Орден Семидесяти Двух и его детище Орден Зелёного Дракона, как раз, яркий тому пример. Нетрудно догадаться кому, или правильней будет сказать – чему они поклоняются.

Изредка, когда страсти затихают, в этот «суп» добавляются некая щепотка «перца», и в нашем мире появляется что-то, что может склонить чашу весов в ту или иную сторону. Так, например, появилось вот это. – Ашока, не глядя, махнул рукой в сторону паланкина, – Здесь собраны знания, в равной степени способные как улучшить жизнь людей, так и стереть всё человечество в порошок. С тех пор за право обладания ими, идёт нешуточная борьба.

«Семьдесят два» и «Зелёный дракон» – не исключение. Они уже очень давно охотятся за этими книгами. Конечно, это не единственная их цель, но, надо полагать – одна из главенствующих. Вот, если вкратце, вроде бы и всё…

– Как я понял, – Стоун внимательно всмотрелся в лицо Ашоки, – мы – на стороне Света?

– Я придерживаюсь нейтралитета, – покачал головой Ашока.

– Не понял!? – опешил Стоун. – А как же вражда с Зелёным Драконом и Семидесятью двумя?

– Я противостою не только им. Вот такой вот странный у меня нейтралитет, – мрачно усмехнулся Ашока, – союзников нет, зато врагов хоть отбавляй.

– Ещё один вопрос, – не отставал Стоун, – Почему они носят перчатки и почему они зелёного цвета – теперь понятно, но что у них с руками? Там, в овраге, я видел… руку без кожи!

– Тут всё просто, – отмахнулся Ашока, – адепты, в прошлом, обычные люди. Знания и навыки, коими их одарила Тьма, сделали их исключительными, но, как ты понимаешь, не безвозмездно…

– Да-да! – воскликнул Стоун, – Тинджол говорил, что это плата…

– Нет, – покачал головой Ашока, – твой знакомый был с тобой не до конца откровенен. То, что ты видел – всего лишь клеймо…, а плата…, настоящая плата – несоизмеримо больше, но разве кто-то думает о процентах, беря в долг у ростовщика?

***

Книги действительно оказались очень необычными. Такие, прежде никогда не попадались ему в руки. Мало того, что они были написаны на каком-то странном непонятном языке (хотя прежде это ему никак не мешало), так у него ещё и не получалось перенестись в них. Он был абсолютно бессилен. Он походил на ребёнка, не умеющего читать, которому в руки попалась взрослая книга. Ничего не понимая, Стоун поднял взгляд на своего учителя. Вид, вероятно, у него был тот ещё, потому что Ашока, явно ожидавший чего-то подобного, расхохотался.

– Видел бы ты себя! – от души веселился он, – Ну и лицо! Дай-ка угадаю: не задалось?

Стоун растерянно кивнул.

– Не буду кривить душой – говоря «если сможешь», я имел в виду как раз это. Ну да не расстраивайся, – дружелюбно махнул рукой Ашока, вытирая рукавом слёзы, – я помогу тебе.

– Почему? – Стоун, держа книгу на вытянутых руках, внимательно рассматривал её, словно на её обложке скрывался секрет её недоступности, – Почему она не открылась мне?

– Быть может потому, что книги написаны не человеком – с самым серьёзным видом ответил Ашока, – хотя, вроде как, и ДЛЯ НЕГО. «Щепотка перца», помнишь? Ну вот! У того, кто их писал, весьма странное мироощущение. Нам, простым людям, вряд ли понять его. Да, наверное, не стоит и пытаться. Но…, как говорится – ближе к делу! Подойди ко мне, Сонам! – Благостные нотки из его голоса разом исчезли, уступив место властным, – На колени!

Стоун подошёл к трону и опустился на колени.

– Книга, что сейчас в твоих руках, пожалуй, самое страшное оружие из всех, что было, или когда-нибудь ещё будет на этом свете. В ней говорится о том, как воздействовать на людское сознание и управлять им. Человека можно убить тысячами разных способов, можно даже испепелить его, но если при этом не был покорён его дух, нельзя сказать о том, что он побеждён. Здесь, – Ашока едва уловимо кивнул в сторону книги, – как раз об этом. Ты готов?

Стоун кивнул.

Ашока коснулся ладонью его головы.

– Книга, – шепнул он, – открой её…

Бурный поток ворвался в его голову, сметая всё на своём пути. Всё, что было ему знакомо с детства, все устои и воспоминания – всё, не выдержав чудовищного натиска, в один миг были снесено и закручено в огромный водоворот. Всё вокруг мелькало и кружилось с неимоверной скоростью. Он пытался поймать хоть что-то, хоть один маленький осколочек, сберечь его прижать к груди, спрятать…

–  Успокойся, – перекрывая рев бушующей стихии, прокричал голос в голове, – не сопротивляйся! Позволь нести себя, отдайся на волю стихии!

«Ашока! – обрадовался Стоун».

«Ну же!»

Стоун послушно расслабился и действительно сразу стало легче. Ураган, бушующий в его сознании, видимо убедившись, что человек перестал сопротивляться, утратил интерес к нему и начал ослабевать, пока через несколько мгновений не стих совсем.

Он открыл глаза: чернота. Он слегка притопнул ногой, но не обнаружил никакой опоры под собой, развёл руки в стороны, повертел головой… – ничего. Он был единственным, что существовало в этой пустоте и от этого возникало ощущение, что он огромен…, нет, он безграничен, он и есть всё…

«Сначала была Тьма, – вспомнил он слова Ашоки, – затем появился Свет.– Перед глазами проступают серые бесформенные пятна. С каждым мгновением они делаются всё больше и ярче. Затем они начинают носиться по кругу, с каждой секундой наращивая скорость. Ещё пара мгновений и вот они уже они слились в длинные изогнутые светящиеся линии, закручивающиеся в гигантскую спираль, – Так родилась Вселенная», – Яркая вспышка и чудовищный взрыв заставляют его зажмуриться и сжаться в комок. Его крутило, швыряло из стороны в сторону, бесконечное число раз обо что-то ударяло.

Теперь у него было уже совсем другое чувство – теперь он осознавал себя крохотной, невидимой глазу, пылинкой, несущейся сквозь пространство и от этого, от ощущения собственной незначительности, ему хотелось стать ещё меньше, ещё незаметнее и лететь куда-нибудь целую вечность…

–  Ты на месте, – голос Ашоки бесцеремонно прервал полёт его философских размышлений, – Дальше сам.

–  Постой! – торопливо выкрикнул Стоун, в глубине души уже понимая, что ему вряд ли ответят, – Император! Брахман!

«Чёрт возьми! – с досадой ругнулся Стоун, – Как же уже мне надоели все эти прыжки! Ну и что на этот раз?»

Оглядевшись, он обнаружил, что стоит в огромном сером зале. Ни стен ни потолка не было видно, но, тем не менее, его не покидала стойкая уверенность, что это именно зал, огромный зал монотонно-унылого серого цвета. Даже воздух казался серым. Вдалеке (сколько он ни пытался более конкретно определить расстояние – не получалось) виднелся огромный чёрный обелиск с заострённой конической вершиной.

«Наверняка мне туда…, – обречённо вздохнул он, пристально рассматривая непонятное сооружение. – Тем более, что больше-то и некуда. Ну что же, пошли… Неужели, нельзя было хотя бы раз сделать, что-нибудь повеселей? Вечно всё какое-то мрачное…, черное, серое…, бр-р-р, – размышлял он на ходу, – Интересно, это когда-нибудь кончится или я обречён на вечные скитания? Хотя…, куда я, собственно, спешу? В Новый Берлин? Вот уж воистину: час от часу не легче! – он поднял глаза, и едва не вскрикнул, – Чёрт побери! Куда он делся?! – Обелиск пропал! Стоун до боли в глазах вглядывался вперёд, но безуспешно, – Что за чертовщина?! Где он?! Не мог же он просто взять и испариться? – Совершенно ошарашенный, Стоун обернулся и тут же едва не упал от ещё более сильного потрясения: обелиск и не думал никуда исчезать, только теперь он был позади него, и вдобавок ко всему отстоял от Стоуна на гораздо более значительном расстоянии, чем в самом начале пути. Получалось, что Стоун, каким-то непостижимым образом, просто проскочил мимо, не заметив такой громадины. И не просто проскочил, а еще и успел отойти от него ещё дальше, чем был!

С трудом веря в происходящее, потрясённый, теперь уже не сводя глаз с обелиска, он сделал шаг в его направлении. Совершенно ничего не изменилось. Ещё один. Ещё…, – О-о-ох! – Обелиск буквально материализовался перед ним на расстоянии вытянутой руки.

Стоун задрал голову, пытаясь разглядеть вершину сооружения, но тут же отбросил эту затею. Обелиск был настолько неописуемо огромен, что не то что вершину, не получалось даже приблизительно предположить сколько миль тот имеет в диаметре.

Размышляя о том, кто (или что!) могло создать такую громадину, он медленно поднял руку и осторожно, словно боясь обжечься, дотронулся до гладкой, черной поверхности, сплошь испещрённую какими-то мелкими значками…

– Вижу, тебе приглянулся мой трон? – неожиданно послышался насмешливый голос Ашоки.

Стоун открыл глаза: он опять находился в колонном зале, стоя на коленях, с силой, до «побелевших костяшек», вцепившись одной рукой в резную ножку трона. Он опустил взгляд: на коленях лежала закрытая книга.

– Что…, – пробормотал он едва слышно, – что это было…?

– Здесь – ничего особенного, – откуда-то сзади неспешной походкой вышел Ашока. Обойдя трон кругом, подошёл к нему сзади и облокотился на его спинку, – А вот что произошло там…, – он указал пальцем на книгу, – Известно только тебе.

– Там…, – Стоун отпустил ножку трона и рассеяно потёр ладонью лоб, – А! – он встрепенулся и жаром зашептал, – я видел рождение Вселенной! Это…, – он замолчал, подыскивая нужное слово, – что-то совершенно невообразимое! Ещё помню огромный чёрный столб… Он был далеко, потом ещё дальше…, а потом совсем близко… Я дотронулся до него…

– Скрижаль?! – искренне удивился Ашока, – А вот это уже взаправду интересно! И очень и очень странно…

– Что ещё за скрижаль? – рассеянно переспросил Стоун, – И почему это странно?

– Именно от неё берут своё начало все эти книги. – Ашока выпрямился и с задумчивым видом принялся прохаживаться перед Стоуном, всё так же стоявшего на коленях, – А странность в том, что кроме тебя Скрижаль никто никогда не видел. Ни Тёмные, ни Светлые сущности. Не говоря уже о Человеке. Слышать, слышали что-то краем уха, на уровне легенд, но чтобы вот так воочию… нет.

Известно, что письмена со Скрижали были перенесены в книги. Кем и когда – неизвестно. – Он остановился перед Стоуном, внимательно его рассматривая, – Что ты видел?

– Я не уверен, – едва слышно пробормотал Стоун, с опаской прислушиваясь к нарастающему, где-то глубоко внутри себя, гулу, – сначала обрывочно, но с каждой следующей секундой, всё более организовываясь и выстраиваясь в стройные ряды, перед глазами с ураганной скоростью замелькали образы, рождая «воспоминания» о событиях, что стары, как сам мир, о сущностях, чей облик и могущество недоступны для человеческого понимания, рождение и гибель звёзд, кровопролитные войны, оружие, способное в мгновенье ока уничтожать целые народы, далёкие миры: одни прекрасные, другие безжизненные и враждебные…, так много всего, что, казалось, череп сейчас не выдержит и взорвётся, разлетевшись на тысячу мелких осколков, – я не знаю на что это похоже! – простонал Стоун.

– Тише-тише, – Ашока положил руку ему на голову, усмиряя разбушевавшуюся стихию его воспоминаний, – не так сразу…

– Что… со мной происходит…? – простонал Стоун, едва удерживаясь от падения.

– Твоё обучение подошло к концу. – Задумчиво обронил Ашока.

– Как-то уж больно быстро… – скептически отозвался Стоун.

– Скрижаль забрала Книги. – задумчиво проговорил Ашока. – Теперь никогда не было никаких Девяти, отныне есть лишь один Хранитель!

– А Ты?! – удивился Стоун, – Ты ведь тоже знаешь…

– Знаю. – Согласился Ашока, – Но знания эти предназначаются, прежде всего, живым, а я-то уж…, – он развёл руками. – Нет, Сонам, теперь это только твоё бремя.

– Мудрость состоит из десяти частей: девять из них заключаются в молчании, а десятое – уединение от людей, – медленно проговорил Стоун и озадаченно взъерошил волосы.

– Точнее не скажешь, – уважительно покивал Ашока.

– Это не я…, – махнул рукой Стоун, – мудрец один⁶¹…

– А те стихи, что ты читал тогда, на озере…, – поинтересовался Ашока, – тоже не твои?

– Какое там…, – вздохнул Стоун.

– Они очень точно описывают твою дальнейшую судьбу. – Задумчиво обронил Ашока.

– Это как?

– Ты всегда будешь стоять перед выбором…

– Стих называется «Неизбранная дорога», – с хмурым видом, обронил Стоун, – и, что особенно забавно: по сюжету, именно Неизбранная, в конце концов, и оказывается правильной…, – Он заглянул в глаза Ашоке, – Только вот беда – это уже никакие не стихи! Это самая настоящая жизнь! Откуда я узнаю, что правильно, а что – нет?!

– Ниоткуда, конечно, но как раз в этом-то и заключается весь сакральный смысл…, – Невесело усмехнулся Император, – Но ты не переживай, – образ Ашоки (как и вся картинка в целом) подёрнулся мутной пеленой и начал расплываться в разные стороны, – я пригляжу за тобой…

Глава 8

Даже ещё не открыв глаз, Стоун уже точно знал, что он снова в своём мире. Это ощущалось буквально кожей.

«Опять лежу в больнице, – размышлял он, продолжая не двигаться, – значит, где-то поблизости Прост и, скорей всего, я сейчас услышу его мерзкий голос». Стоун изо всех сил напрягал слух, силясь уловить хотя бы малейший шорох, подтверждающий тот факт, что он здесь не один, но сколько не старался так ничего и не услышал.

Он пошевелил рукой, слегка оторвав запястье от кровати. «Ого! Я что, не связан?», – снедаемый любопытством, не в силах более сдерживаться, он открыл глаза и, наспех оглядев помещение, снова закрыл их.

Прежде всего, стало понятно, что это не больничная палата, поскольку стены помещения, в котором он сейчас находился, были обшиты тёмно-коричневыми деревянными панелями, в углу разместился небольшой книжный шкаф, а на стене он успел заметить парочку каких-то картин и висевшие между ними большие настенные часы. Всё это никак не соответствовало той монохромной палитре цветов и аскетичности, к коей питал слабость душегуб Прост.

На Главный архив или его кабинет-камеру это место тоже было не похоже, да и во всём Новом Берлине (конечно, там, где он успел побывать) он что-то не припоминал таких интерьерных решений.

Так или иначе, он был жив и, при этом, похоже, не связан. В подтверждение своих слов он пошевелил руками и ногами, – Так и есть!

«Надо попробовать встать», – подумал он. Собравшись с силами, он предпринял попытку подняться со своего ложа, но сразу оценил всю необдуманность своего поступка: в глазах потемнело, голова закружилась, и он без сил рухнул обратно на кушетку, не забыв, при этом, зацепить штатив для капельницы, стоявший слева от него.

«Ясно теперь, почему я не связан, – поморщился Стоун, отмечая адский грохот, произведённый упавшим штативом, – далеко ли сможет убежать тот, кто даже с кровати встать не может».

Дверь распахнулась и Стоун услышал поспешный цокот женских каблучков.

«Женщина?! – неподдельно удивился он, – Здесь?!»

Догадка подтвердилась очень скоро: над ним склонилась миловидная молодая девушка в белой косынке и переднике, с большим красным крестом на груди.

– Господи! Очнулся, наконец! – смешно запричитала она, укрывая его простынёй и трогая его лоб тыльной стороной ладони, – Вам же нельзя вставать, сэр! – Вид сменился на строгий, но оттого еще более смешной, – Слышите? Ни в коем случае нельзя вставать! Лежите и не двигайтесь! Или я сделаю вам укол! – Она погрозила пальцем, – Вы же не хотите этого, сэр? Вот и славно! – обрадовалась она, заметив как Стоун помотал головой из стороны в сторону, показывая, что никаких уколов он, конечно же, не хочет, – Лежите, а я пока пойду позову доктора – он вас осмотрит.

– Надеюсь, его не Прост зовут…? – устало пробормотал Стоун, прикрывая глаза.

– Прост?! – удивлённо переспросила медсестра, – Какой ещё Прост? Нет здесь никакого Проста. Да и не было никогда… Есть доктор Элиссон…, – в её голосе отчетливо проступили нотки нежности, позволяющие с большой долей уверенности (процентов, эдак, на сто десять) предположить, что где-то тут, совсем неподалёку, порхают амуры. – Самый лучший доктор, сэр! Он вам обязательно поможет, не сомневайтесь…, – дверь хлопнула, оставляя Стоуна наедине с самим собой и своими мыслями.

Через минуту дверь опять распахнулась, и в помещение энергичной походкой вошёл молодой, лет двадцати пяти, мужчина в белом халате, со стетоскопом на шее и белой картонной папкой в руках.

Вслед за ним, смущённая и раскрасневшаяся в комнату протиснулась уже знакомая медсестра и, скромно потупив взгляд, встала возле стены, неподалёку от входной двери.

– Итак, – мужчина, прихватив по пути стул, стоявший возле стены, поставил его вплотную к кушетке, сел на него и закинул ногу на ногу, – Мистер, э-э-э, – он как бы мельком заглянул в папку, – Стоун! Честь имею представиться: доктор Джейк Элиссон, врач общей практики и, по совместительству, ваш врач, мистер, – он опять было дёрнулся открыть папку, но не стал, видимо заключив, что забыть фамилию пациента за секунду было бы довольно затруднительно, – Стоун. Как вы себя чувствуете? Медсестра сказала, что вы только что пришли в себя? Так ведь, Джудит?

Та, дёрнувшись от неожиданности, быстро-быстро закивала, хотела, видимо, ещё что-то добавить, но потом передумала и, ещё более густо покраснев, застыла, склонив голову ниже прежнего.

– Нормально, в целом, – пожал плечами Стоун, – только вот наблюдается некая слабость. Руки и ноги почти не слушаются. Ватные, будто не мои.

– Было бы удивительно, если бы это было не так, – снисходительно улыбнулся Элиссон, – после того, как вы неподвижно пролежали, – он опять раскрыл папку (теперь уже по делу, поскольку этого он и взаправду не помнил), – без малого, год! Тут, знаете, у кого угодно будет наблюдаться «некая слабость»!

– Вы сказали год?! – нахмурился Стоун, – Я всё верно расслышал?

– Да, – деловито кивнул доктор, – Вот…, – он опять раскрыл папку, – здесь указано, что пациент Чарльз Стоун. Это – вы…, – он не глядя ткнул в Стоуна пальцем, – помещен под наблюдение…

– Где я? – резко перебил его Стоун.

– Что…? – осёкся доктор, удивлённо посмотрев на пациента, – Что значит «Где»? В госпитале…

– Город, доктор…! – угрожающе прошипел Стоун, – Что это за ГОРОД?!

– Лондон, конечно…, – ответил Элиссон, опасливо отодвигаясь от странного пациента.

***

Все свободное ото сна, и оправления других естественных надобностей, время, Стоун проводил в небольшом спортзале, расположенном здесь же, при госпитале. Отчасти потому, что он решил считать задачу восстановления мышц, атрофированных за то время, что пребывал в коме (а именно это и было указано в его истории болезни) первостепенной, а отчасти, ещё и потому, что не хотел ломать голову в попытках хоть как-то прояснить ситуацию в том, что же всё-таки происходило с ним в течение последнего года.

Нет, где, правда, а что плод его воображения, выяснить было необходимо и он, конечно же, собирался этим вплотную заняться, но пока он решил отложить это дело до лучших времён.

В конце концов, если он очнулся здесь, в Лондоне, то рано или поздно его должен будет навестить кто-то из его старых знакомых. Адмирал, к примеру, или этот толстяк… Как уж его…? Тоби, кажется?

Если, конечно, эти «персонажи» реальны…

В любом случае, он отдавал себе отчёт, что вслух о таких вещах лучше не говорить, а ещё лучше – даже и не думать – так, чего доброго, и в психушку загреметь не долго. К этому, конечно, ещё надо было привыкнуть, но, вскоре после того, как очнулся, он с удивлением отметил, что теперь может «разговаривать» мысленно. Почти так же, как и тогда с Панини или Ашокой, с той лишь только разницей, что теперь он мог сам инициировать мысленное общение. Не всегда, конечно, это получалось контролировать, но он не терял времени даром – за последние пару недель получилось более или менее отточить этот неожиданный навык. Иногда, даже получалось «задать вопрос» тому или иному человеку (их тут, конечно, было не так уж и много, но всё же…), а затем, «выслушать его ответ», не забывая при этом потешаться над растерянным видом своего «собеседника».

Так или иначе, упорство, с коим он шёл к обозначенной цели, уже начало приносить свои плоды: хотя работы предстояло ещё много, он уже мог похвалиться, что в состоянии самостоятельно передвигаться, при этом даже ни на что не опираясь.

Доктор Элиссон, наблюдая за его успехами, одобрительно кивал и без конца что-то записывал в историю болезни.

Помимо всего прочего, Стоун по два часа в день (час утром и столько же вечером) проводил на «столе пыток», добровольно отдавая себя на растерзание некоему Уильяму – невысокому (не больше пяти с половиной футов), но неестественно широкоплечему медбрату, специализировавшемуся на лечебном массаже.

Навыки извлечения боли из организма человека (коими Уильям владел в совершенстве), сделали бы честь любому, даже самому искушённому в своём деле средневековому инквизитору, но, тем не менее, это тоже давало свой положительный эффект: после экзекуции Стоун так спешно улепётывал от своего мучителя, что, как пошутил доктор Элиссон – «у него закрадывалось подозрение, уж не симулянт ли его пациент»?

Так, в спортивно-оздоровительной рутине, прошло что-то около трех недель и вот однажды утром, едва Стоун успел встать и умыться, к нему в комнату вошёл Элиссон.

– Доброе утро, мистер Стоун! – бодрым голосом поприветствовал его он, – Как самочувствие?

– Со вчерашнего вечера ничего разительно не изменилось, – подозрительно прищурившись, ответил Стоун, – разве что присутствует лёгкое чувство голода, – он слегка мотнул головой в сторону часов, намекая на приближающийся завтрак.

– Отлично! – кивнул Элиссон, с максимально деловитым видом изучая историю болезни – Та-а-к, – он перевернул лист, – Та-а-ак, угу-угу, хо-ро-шо! – Бормотал он себе под нос, – Ну что же! – провозгласил он, добравшись до конца папки и шумно захлопывая её, – Мой вердикт – вы совершенно здоровы, мистер Стоун! Полагаю, теперь вы можете быть совершенно свободны! Не смею вас больше задерживать! – Он развернулся вполоборота, указывая в направлении двери. – Джудит выдаст вашу одежду, выписной эпикриз и проводит вас к выходу, мистер Стоун.

«Как-то уж больно поспешно», – подумал Стоун, – Что-то случилось, доктор? – спросил он, пристально вглядываясь в каменное лицо Элиссона.

– Прошу прощения…, мне дали всего пять минут, – едва слышно пробормотал тот, – Внизу вас ждёт машина…

– Благодарю, вас доктор! – нарочито громко воскликнул Стоун, низко кланяясь, – Вы просто волшебник! Вы буквально поставили меня на ноги! А мне действительно пора! Прощайте! – он махнул рукой и неспешно направился к двери, – «И не будьте вы таким сухарём, Элиссон», – обратился он к нему мысленно, – Посмотрите уже на Джудит! Бедняжка по уши в вас влюблена…»

Доктор резко дёрнулся и, округлив глаза, уставился на Стоуна.

Стоун, довольный произведённым эффектом, подмигнул ему и, посмеиваясь, вышел в коридор.

Через пару минут, наспех облачившись в свой костюм, забрав у Джудит бумаги, пальто и шляпу, он вышел на улицу.

Прямо перед входом, урча мощным мотором, стоял старый знакомый – черный «Бристоль400». Пассажирская дверь была распахнута, явно приглашая его поскорее занять место в салоне.

– Какой там у нас сегодня норматив? – весело спросил он у водителя, заглядывая внутрь, – Пока успеваем?

***

Подойдя вплотную к знакомой двери, Стоун остановился, прислушиваясь к тому, что за ней происходит. Так ничего и не расслышав, он трижды постучал и, не дожидаясь разрешения, вошёл в кабинет.

За столом, зарывшись в бумаги, с неизменной сигаретой во рту, сидел адмирал.

Подняв на мгновение глаза, он указал Стоуну на один из стульев и опять уткнулся в свои документы.

Стоун занял предложенное ему место и с интересом огляделся.

Здесь совершенно ничего не изменилось: те же книжные шкафы из морёного дуба, камин, давно забывший «вкус» пылающих дров, громадный глобус, стол, всё так же заваленный бумагами, клубы табачного дыма и даже «черепаха», неизменно продолжавшая нести своё непомерное бремя в виде горы окурков.

Всё оставалось на тех самых местах и в том самом виде, что отложился в его памяти во время последнего визита в этот кабинет.

«Дежа вю», – громко «подумал» Стоун, с удовлетворением отмечая, что он «услышан».

Адмирал, вздрогнув от неожиданности, закрыл папку с документами и с настороженным прищуром уставился на посетителя.

– Рад приветствовать вас, коммандер Стоун, – он натянуто улыбнулся, – Как самочувствие?

– Спасибо, – с той же натянутой улыбкой ответил Стоун, намеренно пропуская мимо ушей своё неожиданное «повышение», – Были некоторые проблемы, но сейчас уже лучше.

– Мне докладывали, – кивнул адмирал, не без труда пристраивая окурок в переполненную пепельницу и попутно разминая следующую сигарету, – Именно поэтому мы не стали вас беспокоить сразу после того, – адмирал откинулся на спинку кресла и, устало прикрыв глаза, размял затёкшую шею, – как вы вернулись из своего путешествия.

– Путешествия? – переспросил Стоун, – Вы, верно, что-то путаете, адмирал! Мне сказали, что я последний год провалялся в коме.

– Нет, коммандер. Никакой ошибки. Именно что путешествие. А вы разве ничего не помните?

– Я помню почти всё, господин адмирал, – зло ответил Стоун, – но вот как я очутился в Лондоне – хоть убей…

– Всё очень просто, коммандер, – адмирал, чиркнув зажигалкой, прикурил очередную сигарету, – После возвращения из Нюрнберга… Надеюсь, это-то вы помните? – Стоун утвердительно кивнул, – Ну так вот, после возвращения из Нюрнберга, вы, в привычном смысле этого слова, не покидали пределов Лондона. Понимаю ваше удивление, – усмехнулся он, видя, как округлились глаза его собеседника, – Сейчас всё объясню. Ну, – струя сизого дыма устремилось в потолок, – или, по крайней мере, попытаюсь… Итак, коммандер, вы что-нибудь слышали о переносе сознания или, скажем о ментальных заменах? Хотя, о чём это я…, – Адмирал озадаченно побарабанил пальцами по столу, – Хорошо, ну уж об астральных путешествиях вы точно что-то слышали? Вот…, в принципе это одно и то же. В общих, так, сказать, чертах. На самом деле эта практика существует уже очень давно и в определённых, хотя, справедливости ради, надо заметить – чрезвычайно узких, кругах – успешно применяется.

Хотя и в научном мире считают это мифом и ересью, мы не стали ограничивать себя постулатными утверждениями и взяли на себя смелость углубиться в этот вопрос именно с точки зрения науки. Для начала, мы просто допустили, что само утверждение о невозможности переноса сознания в другое тело ошибочно и диктуется, всего лишь, низким уровнем развития нашей науки, не допускающим саму возможность этого процесса. Иными словами, мы допустили, хоть, конечно это и было довольно трудно, что пока ещё слишком глупы, для этого. Успеваете?

– Вполне…

– Хорошо, – кивнул адмирал, – тогда я продолжу. Забегая вперёд, скажу, что, несмотря на то, что мы научились переносить сознание в другое тело, в вопросе понимания этого процесса наши учёные продвинулись недалеко. Вернее будет сказать – совсем не продвинулись.

– Как это? – Стоун непонимающе нахмурился, – научились, но не разобрались?

– Как-то так, – развёл руками адмирал, – уметь умеем, объяснить не можем. Но давайте уже от преамбулы перейдём непосредственно к вам. Изучив отчёт с результатами допроса Шаффера и Дёница, там, – он ткнул пальцем в потолок, – было принято решение об экспедиции в Антарктиду. Цели экспедиции и её задачи подразумевали под собой немалые риски…

– Точнее, – вставил Стоун, – вы заведомо послали людей на убой!

– … поэтому, – как ни в чём не бывало, продолжал адмирал, – было принято решение направить вас туда ментально. Для этого, ваше сознание было перенесено в тело обычного члена отряда, тогда как ваше собственное оставалось, – адмирал ткнул пальцем в стол, – здесь – в Лондоне. Где вы и очнулись. Вот, вроде как, и всё…

– Меня вот только не спросили, – нахмурился Стоун.

– Исключительно для пользы дела. Знай вы об этом – неизвестно как бы всё это обернулось. К тому же, в итоге, именно это и обусловило тот факт, что вы до сих пор живы. Так что, уж вам-то – грех жаловаться.

– Почему только меня отправили в экспедицию ментально?

– Руководству виднее, – усмехнулся адмирал, – на то оно, собственно, и руководство…,

– Я думал вы и есть…

– В известной мере – да, – кивнул адмирал, – но и у меня есть своё начальство. Только прошу, не выпытывайте у меня кто это, – он усмехнулся и, прикрыв рот ладонью, заговорщицким шёпотом добавил, – всё равно не скажу. В противном случае мои дни сочтены. Я, тоже подписывал обязательство о неразглашении. Итак, мистер Стоун, полагаю – я ответил на все ваши вопросы? Или что-то ещё?

Стоун покачал головой.

– Ну, тогда ваш черёд, – адмирал достал из стола стопку писчей бумаги и протянул её Стоуну, – Меня интересует всё до мельчайших подробностей. Вплоть до отдельных слов, даже если они были обронены невзначай. Вообще всё, что сможете вспомнить. Это очень важно! Уяснили?

Стоун кивнул.

– Ну вот и отлично! Машина доставит вас в отель – там вам никто не помешает. Излагайте вдумчиво, не торопясь, но и затягивать особенно не стоит. Недели вам хватит?

Стоун опять кивнул.

– Тогда, не будем терять времени! За работу, мистер Стоун. Встречаемся здесь же через неделю! – Адмирал раскрыл папку и опять уткнулся в свои документы, давая понять, что на этом разговор окончен.

Стоун встал со стула и заплетающейся походкой направился к выходу. Немного замешкался перед дверью, видимо, собираясь ещё что-то сказать, но передумал и быстро вышел из кабинета.

Едва за ним успела закрыться дверь, адмирал захлопнул папку и убрал её в секретер. Затем запер его на два оборота, положил ключ в карман и, облокотившись на стол, уставился на телефон, словно раздумывая над тем, кому бы ему позвонить (а может и над тем, стоит ли ему вообще это делать).

Приняв, по всей видимости, какое-то решение, он, с нескрываемым волнением, снял трубку и крутанул наборный диск.

– Неделя, Господин. Да, Господин! Я всё понял…, – Адмирал осторожно опустил трубку на рычаги и облизал пересохшие губы.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что здесь только что произошло.

Так разговаривает только слуга со своим Повелителем. И дело тут даже не в пресловутом «Господине», ибо не так важно, ЧТО сказано, важно – КАК…

***

– Я изучил ваш отчёт, коммандер! – Стоун не припоминал адмирала настолько раздражённым, – и могу заметить: он меня не удовлетворил. Меня преследует ощущение, что вы чего-то недоговариваете. Или, быть может, вы что-то забыли, коммандер? Как тогда, с «NB.211»? Кстати, что это означает?

– Ничего особенного, – пожал плечами Стоун, – как вы и предполагали: NB это Новый Берлин, а 211 – видимо, просто порядковый номер базы.

– Видимо? Вы сказали «видимо»?! – взвился было адмирал, но усилием

воли, взял себя в руки, – Ладно, чёрт с ним, с этим номером! В остальном – это всё что вы имеете сообщить?

– Пожалуй, что да, – пожал плечами Стоун, – если ещё что-нибудь вспомню – незамедлительно доложу.

Адмирал впился в него злым взглядом. Несколько раз он порывался что-то сказать, но, видимо, не находя нужных слов, отказывался от своих намерений.

– Что-то ещё, адмирал, или я могу быть свободен? – нарушил тишину Стоун.

– Не будем торопиться, мистер Стоун, – донеслось откуда-то со стороны стены и, один из шкафов, издав щелчок, отъехал в сторону. Адмирал встал и, побелев, как стена, вытянулся по струнке, – тем более, что вы действительно многого недоговариваете, – В темноте зашевелилась какая-то тень и послышались звуки неспешных шагов, – А мне очень нужно, чтобы вы рассказали всё, что знаете. Прямо-таки позарез.

– Не ожидал увидеть вас прямо здесь, герр Губернатор, – натянуто улыбнулся Стоун, – В самом-то сердце английской разведки, – он бросил презрительный взгляд на адмирала, – Хотя, если подумать, ничего удивительного в этом нет.

– Приятно, – под звуки шагов в полумраке коридора проступили очертания человеческой фигуры, – когда тебя узнают, – говорящий неторопливо вышел на свет, давая, наконец, возможность себя рассмотреть.

Это был невысокий, среднего роста, человек, в сером шерстяном костюме. Обладатель редких (настолько, что поначалу показалось, что он лысый) волос и бесцветных глаз.

– Оставь нас, – негромко приказал он, не сводя при этом пронизывающего взгляда со Стоуна.

Адмирал, покорно скрылся в потайном ходе. Шкаф, слегка скрипнув, встал на своё место.

– Надо же, – притворно восхитился Стоун, – Ваша власть, похоже, поистине безгранична, герр Губернатор. Или можно вас называть бригадефюрер?

Человек, не скрывая удивления, застыл на месте, продолжая разглядывать своего собеседника, но теперь уже с некоторой долей уважения.

– Шаффер, – пояснил Стоун, – за два месяца у него было время хорошенько вас запомнить. А ваш голос я имел честь слышать лично. Как и наблюдать знаменитые зелёные перчатки.

– Да-да, – с задумчивым видом покивал человек, – Шаффер…, что-то такое припоминаю…

– Так и что? – с вопросительным видом уставился на него Стоун. – Как к вам обращаться?

– Зигфрид, мистер Стоун, – он протянул руку, облачённую в зелёную кожаную перчатку, – Для вас – просто Зигфрид!

– Что вы! Что вы! – театрально «ужаснулся» Стоун, поднимая руки вверх и давая понять, что не расположен к рукопожатиям, – Я решительно против таких привилегий. К тому же я испытываю особый трепет к вопросам субординации. Воспитание, знаете ли…, –

Он «удручённо» вздохнул. – Адмирал, судя по всему, такими преференциями, не наделён, а ведь он, всё–таки – мой начальник. Как-никак…

– Что же – это похвально, – ухмыльнулся Губернатор, обходя стол кругом и садясь в кресло адмирала, – Тогда, собственно, к делу…

– Да-да, конечно! Дела – прежде всего! – с лёгкой улыбкой ответил Стоун, изо всех сил изображая внимательного слушателя.

– Итак, – продолжил Губернатор, игнорируя иронический настрой собеседника, – Поскольку, по неизвестным причинам, мне так и не удалось заглянуть в твои воспоминания, я, чтобы не терять времени даром, прежде всего, изложу, что известно мне, а уж потом…

Стоун согласно кивнул и, откинувшись на спинку стула, с интересом уставился на Губернатора.

– Начну сразу с Паталипутры. Именно на ней твой отчёт неожиданно обрывается. Вскоре после того, как ты туда прибыл, – продолжал тот, задумчиво перекатывая по столу перьевую ручку, оставленную там адмиралом, – на тебя нападает Панини. Его единственной целью является убийство, но мой человек вовремя вмешивается и спасает тебя от верной гибели. Ты поправляй меня, если я ошибусь…, – он на мгновение поднял глаза на Стоуна, а затем, вновь сосредоточился на ручке, – Далее, тебе подсовывают…, и надо заметить – весьма вовремя, – ввернул Губернатор, – другой манускрипт, и ты с моим человеком переносишься в другое место. Панини пускается за вами в погоню, но сам попадает в плен. Мой человек, не имея возможности убить его, оставляет вас наедине, а сам возвращается назад, где просит у меня помощи в уничтожении заклятого врага. Мы возвращаемся, и я убиваю Панини, но только вот ТЕБЯ там уже не было. Ты пропал. Как тебе это удалось – я не знаю, но, тем не менее, это так. – Губернатор наклонился через стол, заглядывая Стоуну прямо в глаза, – Всё верно? Ничего не напутал?

– Разве, что забыли сказать, что вашего слугу постигла безвременная кончина в том овраге, а так – да…, – Стоун кивнул, – пока, всё верно.

– Продолжим…, – Губернатор откинулся на спинку кресла, – И ладно бы пропал только ты, – он поднял ручку со стола и ткнул ею в Стоуна, – но книги…, те самые, девять древних манускриптов, тоже пропали. Хотя упоминание о них, – он со злостью отшвырнул ручку в сторону, – в других письменах осталось! Я вернулся во дворец Императора Ашоки, в тот самый день и час, когда он должен был передавать книги хранителям, но там никого не было! Никаких Хранителей и никаких книг! Две тысячи лет были, а теперь нет! – Губернатор, раскрасневшийся от злости, вскочил с места, – Как это можно объяснить?

– Не берусь ничего утверждать, – пожал плечами Стоун, – но кое-какие предположения на этот счёт у меня имеются.

– Я – само внимание! – Губернатор, приложив титанические усилия, успокоился, сел обратно в кресло и, поджав губы, уставился на Стоуна.

– Только предположения, – предупредил Стоун.

– Я слушаю, – процедил сквозь зубы Губернатор.

– В Главном архиве Нового Берлина, профессор…, э-э-э…, а как, кстати, его зовут? – опешил Стоун, неожиданно осознав, что профессора из «Учебно-исследовательского отдела индогерманской арийской культуры и языков» он называл исключительно «профессором» и никак более, да и то только потому, что так к нему обратился Герстер при первой их встрече. Ни имени, ни фамилии этого человека он не знал.

Лицо Губернатора перекосила гримаса раздражения, и он помахал рукой, совершая ею судорожные круговые движения, мол, «неважно, давай уже дальше».

– Ну да ладно…, бог с ним, с именем, – нехотя согласился Стоун, – хотя, конечно, неловко получилось: столько времени провёл бок о бок с человеком, а даже не знаю, как его зовут…, – как бы невзначай посокрушался он, – так вот…, – продолжил Стоун, внутренне злорадствуя, заслышав нетерпеливую возню и яростное сопение Губернатора, – профессор передал мне манускрипт и когда я начал читать его…, ну вы понимаете, о чём я…, – Стоун многозначительно посмотрел на Губернатора, – то сразу отметил, что скорей всего это чей-то дневник, воспоминания, переложенные на папирус…

– И что с того?! – уже чуть ли не прорычал Губернатор.

– В этом манускрипте не было ни слова о встрече Хранителей с Ашокой, – как ни в чём не бывало, продолжил Стоун, – Это всегда было только в воспоминаниях. Что, в свою очередь, значило, что автор этого манускрипта и есть один из тех девяти Хранителей. А тот факт, что при наличии того же самого манускрипта, воспоминания о передаче книг Хранителям теперь отсутствуют…, с ваших, опять-таки, слов, – ввернул Стоун, но тут же осёкся, осенённый внезапной догадкой, – Постой–ка! А как вы можете знать о том, чего никогда не было?!

– Так же как и ты! – криво улыбнулся Губернатор, – Так что ты там говорил?

«Справедливо», – Стоун задумчиво почесал в затылке, – Иными словами…, это означает, что никакой встречи теперь попросту не было. Иначе, – он развёл руками, – вы всякий раз имели бы возможность видеть передачу книг Хранителям, – Стоун злорадно улыбнулся, – и могли бы делать это снова, снова и снова…

– Дьявол! – Губернатор с силой обрушил кулак на стол, – Это была единственная ниточка к книгам! И мы её упустили! – воскликнул он, вскакивая из-за стола. Глаза его сверкали яростью, грудь тяжело вздымалась, кулаки сжались с такой силой, что кожа зелёных перчаток жалобно скрипнула. – Хотя, подожди-ка! – он, как-то уж подозрительно быстро успокоившись, сел обратно в кресло, – Похоже…, кое-что у меня всё же осталось, – в его прищуренных глазах промелькнула дьявольская искра, – Ты!

– Я?! – поперхнулся от неожиданности Стоун.

– С твоей помощью я не только смогу снова отыскать все эти книги, – вслух размышлял Губернатор, не обращая внимания на Стоуна, – я, наконец, их верну тому, кому они по праву принадлежат…

– Ну, уж нет! – Стоун вскочил со стула, – Я на такое не подписывался! Разбирайтесь без меня со своими дурацкими книгами, а меня прошу не впутывать!

Тотчас яркая вспышка ослепила его, а в сознание, неукротимым потоком ворвалась чья-то чужая воля. Могучая и беспощадная она мгновенно подавила его и принялась с жадностью пожирать его собственные чувства, мысли и желания.

«Сядь, червяк! – Оглушительно громыхнул в голове чей-то голос. Он совершенно точно не мог принадлежать Губернатору, хоть, как и прежде, исходил от него. – Ты сделаешь так, как тебе скажут!»

Стоун безвольно рухнул обратно на своё место.

– Так-то лучше, – снисходительным тоном продолжил Губернатор, – Ты должен усвоить, что силы, которым, по неясной мне причине, ты собрался противостоять, даже не догадываются о твоём существовании, а посему и ты сам и, уж тем более, какие-то там твои желания, настолько незначительны, что не могут приниматься в расчёт. Это понятно?

Стоун, с подавленным видом, кивнул.

– Ну, вот и славно…, – Губернатор тепло (где-то даже по-отечески) улыбнулся, – поскольку мы во всём разобрались, вернёмся теперь к нашим делам. Вот тот самый манускрипт, – он достал из ящика стола уже знакомый Стоуну, фолиант в кожаном переплёте, – Ты прямо сейчас пойдёшь в тот самый день и час, когда должна была состояться передача книг Хранителям.

– Вы же сами сказали, что книг там больше нет, – попробовал возразить Стоун, но Губернатор остановил его властным жестом.

– И я, – он встал из-за стола и подошёл к Стоуну, – иду вместе с тобой. Пришло время навестить старого знакомого, – он протянул ему книгу. Уж кто-кто, а он точно что-то знает…

***

В месте слияния Ганга и Сона, где множественно пересекаются самые богатые торговые пути, возвышается этот город. Каменные стены величественных дворцов поражают своей резьбой, настолько утончённой, что у смотрящего невольно закрадывается мысль о том, что сами боги приложили к этому руку, ибо трудно себе даже представить, что каменная твердь может быть настолько покорной простому камнетёсу.

«Быстрее, – недовольно проворчал знакомый голос, – не забывай, зачем мы здесь!»

Широкие улицы, вымощенные полированным до зеркального блеска камнем, утопают в зелени, и каждый может укрыться в тени от жаркого солнца – места хватит всем страждущим.

Будь ты знатного рода или же простолюдин – в Паталипутре тебе никто не укажет на твоё происхождение.

«Ты меня не слышишь?!» – угрожающе прошипел Губернатор.

– Придётся потерпеть, – с безразличием в голосе ответил Стоун, – не я определяю, где мне находиться.

Вероисповедание твоё не гонимо и уважаемо окружающими, как своё собственное.

Каждый, кто волею судьбы побывает в этом славном городе, скажет, что Паталипутра – истинное чудо света!

Хоть и описание города закончилось на том же самом месте, что и раньше, но дальше, ничего из ожидаемого не произошло.

Стоун не перенёсся в колонный зал дворца, а по прежнему продолжал оставаться в городе, прямо посреди оживлённой улицы.

Причём, что удивительно, жители и многочисленные гости города его теперь отлично видели! Об этом свидетельствовали их настороженные (не сумасшедший ли, часом?) взгляды и смешки, адресованные человеку, мало того, что странно одетому, так ещё и разговаривающему сам с собой.

– Похоже, я был прав. – Покивал он головой, – в дневнике теперь нет воспоминаний о посещении дворца.

«Идём пешком! – В бессильной злобе прошипел «уже явно не Губернатор», – И пошевеливайся»!

– Идём, конечно. Сейчас вот только выясню – куда. И сразу пойдём!

«Дворец у тебя за спиной»!

– О! Да, теперь я вижу! Ну и огромный же он!– поразился Стоун, оборачиваясь кругом.

«Живо»!

– Да иду я уже, иду, – пробурчал Стоун, направляясь к дворцу, возвышающемуся в самом центре города.

Путь оказался неблизким, да к тому же не из лёгких: мало того, что дорога всё время шла в гору (дворец стоял на высоком холме), так ещё и путь несколько раз преграждали широкие каналы с бурлящей водой, преодолеть которые можно было только через мосты (а для этого иногда приходилось двигаться в направлении, противоположном тому, где находился дворец Императора Маурьев).

Но, так или иначе, через некоторое время Стоун всё же добрался до дворца, застыв с разинутым от изумления ртом, возле его неприступных стен, искренне поражаясь масштабам сооружения и архитектурным изыскам, коих здесь было в изобилии.

– Ну и куда дальше? – спросил он, рассматривая филигранную резьбу по камню, диковинными узорами покрывающей стены дворца.

«К главным воротам»!

– Там наверняка стража, – с кислой миной на лице, возразил Стоун, – а меня, вопреки обыкновению, нынче всем отлично видно. Кстати, а неизвестно – почему?

«Шагай! – теряя терпение, прорычали в ответ, – Стража – моя забота»!

Стоун пожал плечами и поплёлся по узкой тропинке вдоль крепостной стены.

Через сотню-другую шагов он уперся в аллею, по всей видимости, ведущую к входу во дворец. Деревья в ней были насажены так часто, что невольно приходило понимание, что речь здесь, скорее, о практике, нежели об эстетике (при ближайшем рассмотрении, аллея больше походила на живую изгородь, чем на обычное садовое украшение, призванное лишь радовать глаз).

С трудом протиснувшись между стволами, он ступил на мостовую. В этом месте крепостная стена совершала глубокий изгиб, в глубине которого виднелись крепостные ворота. По обеим сторонам от них, как и ожидалось, стояли четверо стражников в кожаных доспехах, с кривыми саблями в руках. Лица их, хоть и застывшие в настоящий момент, словно восковые маски, отнюдь не выглядели скучающими. Напротив, они не оставляли никаких сомнений в том, что при первой же необходимости, каждый из них готов обагрить свой клинок кровью, чьей бы она ни была.

Видимо, Стоун своим видом не вызывал сколь-нибудь серьёзных опасений (чему он, конечно, был несказанно рад), поскольку едва он приблизился к воротам всего лишь один стражник, выйдя из караульного оцепенения, двинулся ему навстречу.

– Стой! – приказал он, направляя клинок ему в грудь, – Кто таков и зачем здесь?

«Ты – враг…, – вкрадчиво, почти по-змеиному прошипел Губернатора, – убей врага…»

Стражник мгновенно переменился в лице, побледнел, будто теперь вместо крови у него был мел.

«Убей!» – загрохотал голос, переходя от уговоров к приказам.

Стражник развернул саблю, приставляя её остриё себе к груди. Остальные стражники незамедлительно последовали его примеру.

«Убей!»

Все одновременно рухнули навзничь, пронзая себя насквозь, своими же клинками.

«Путь свободен!» – усмехнулся Губернатор.

Стоун встрепенулся, стряхивая наваждение: он, так же как и все четверо стражников, тоже лежал на земле вниз лицом.

С той лишь только разницей, что он, пока ещё, был жив.

Чего нельзя было сказать об остальных.

Острия сабель, торчащие из спин стражников и кровавые лужи, неторопливо растекающиеся по каменной мостовой, не оставляли в этом никаких сомнений.

«Вставай! – Приказал Губернатор, – Ты же не хочешь заставлять ждать самого Императора»!

***

Понимая, что ничего хорошего от такой встречи ждать не приходится, Стоун старается как можно громче топать о каменные плиты, надеясь хоть как-то предупредить Ашоку о приближении незваных гостей, но ничего не выходит: его ноги словно из ваты.

Терзаясь собственным бессилием, он представляет, как было бы неплохо, если бы серебряные птицы вдруг оказались настоящими и, напуганные незваными гостями, взлетели со своих насиженных мест, беспрестанно чирикая и возмущаясь таким грубым вторжением в свои владения.

Наверняка, тогда бы Император их услышал намного раньше, и, быть может, что-нибудь бы, да и успел предпринять.

Он точно знает направление, но решает подойти к центральному залу хоть по небольшой, но всё же дуге (выиграть хоть какое-то время!), но вечно такое блуждание продолжаться не может и, как ни оттягивает Стоун момент встречи с Императором, он всё же наступает: отблески солнечного света, льющегося через стеклянный купол центрального зала становятся всё более отчетливыми, пока, наконец, сквозь частокол колонн не начинает просматриваться резной трон, стоящий посреди солнечного круга и сидящий на нём человек. Это он – Император Ашока!

Стоун собирается выкрикнуть что-то, что-то вроде «Берегись!», но, по какой-то причине не может издать ни звука. Ещё шаг, и он в Центральном зале, стоит перед Ашокой, но тот продолжает не замечать его появления. Он увлечённо что-то читает. Неожиданно он прерывает своё занятие и поднимает голову. Оглядывает зал из-под хмурых бровей.

«Не видит! Он ничего не видит»!

Стоун пытается закричать, но у него опять ничего не выходит: только беззвучно раскрывает рот, будто рыба выброшенная на берег…

Позади трона, за колоннами промелькнула чья-то тень.

Стоун точно знает, чья она…

«Император! Брахман! Ашока! Оглянись»!

На этот раз Ашока, будто бы слышит его. Оборачивается. Подозрительно оглядывается по сторонам.

«Не видит! Как же так? Он ничего не видит!»

Из-за колонн, со спины Ашоки, появляется Губернатор. Он улыбается…, хотя нет, это не улыбка – оскал…

«Бере…»

– …гись! – вырывается, наконец, из его глотки, – Берегись…, – уже простонал Стоун, рухнув на пол.

– Доброго дня, Император…, – вкрадчивым голосом сказал Губернатор, – Рад видеть тебя в добром здравии…

– А уж как я рад…, – с ненавистью процедил сквозь зубы Ашока.

Стоун поднялся на ноги.

Ашока, с каменным лицом, продолжал неподвижно сидеть на троне. Позади него, небрежно улыбаясь, стоял Губернатор, держа руки на плечах Императора. Похоже, именно это и удерживает Ашоку на месте, не давая пошевелится.

– Отпусти его! – крикнул Стоун, сжимая кулаки, – Немедленно!

– Прочь, червяк! – брезгливо скривился Губернатор, – Не то раздавлю! – Он слегка мотнул головой, и Стоун кубарем покатился по полу, отлетев на добрый десяток футов.

– Всё бы тебе игрушки…, – с трудом выдавил из себя Ашока, – Нашёл бы себе противника под стать.

– Уж не себя ли ты имеешь в виду? – усмехнулся Губернатор, склоняясь поближе к уху Ашоки. – Неужели ты и правда, считаешь себя ровней мне?

Ашока, стиснув зубы, молчал.

– А вообще, если подумать – предложение заманчивое! – после недолгого раздумья, кивнул Губернатор, – Даю тебе слово, что когда я закончу все свои дела…, мы с тобой обязательно сойдёмся, – он с мечтательным видом огляделся вокруг, – прямо здесь, в этом зале!

– Жду не дождусь! – сквозь зубы выдавил Ашока.

– Я тоже, – усмехнулся Губернатор, совершая какие-то манипуляции над Императором, – но всему своё время… Вот так! Теперь мы можем поговорить нормально…, – он убрал руки с плеч Ашоки и, обойдя трон кругом, встал напротив. – Теперь о делах… Где мои книги?

– Твои?! – в свою очередь удивился Ашока, – С чего бы это они вдруг стали твоими?

– Давай уже без этих вот… твоих… рассуждений…, – поморщился Губернатор, – Ближе к делу!

– Согласен. – Кивнул Ашока. – К делу это уже не относится. Твои…, мои…, ещё чьи-то…, – он криво усмехнулся, – всё это теперь не имеет абсолютно никакого значения…

– Мне становится скучно, друг мой…

– … потому что никаких книг больше нет, – Ашока устало закрыл глаза и передразнил собеседника, – друг мой…

– Да-да…, – поджал губы и недобро сощурился Губернатор, – слышали мы уже эту притчу… Император Маурьев, ужаснувшись сотворённым им злодеяниям, отдал книги Девяти Хранителям…

– О, Великий Мудрец! – страдальчески простонал Ашока, – Ты вообще меня слышишь?! НЕТ БОЛЬШЕ НИКАКИХ КНИГ! ВООБЩЕ НЕТ! СЛЫШИШЬ? НЕ-Е-ЕТ!

– Ну как не стыдно! – укоризненно покачал головой Губернатор, – Царственная особа, а пятнаешь себя ложью! Нехорошо…, – он неспешно подошёл к трону, – я бы даже сказал – неподобающе…, может, – спросил он с надеждой, ложа руки на голову Ашоке, – обойдёмся без крайностей?

– Поменьше бы ты болтал, Мара…, – вздохнул Ашока, но не успел он закончить фразу, как его тело, выгнувшись, мелко затряслось. Глаза, закатившиеся за верхние веки, теперь являли собой выпученные белки, рот, раскрывшись до предела, застыл в немом крике, а пальцы с такой силой вцепились в подлокотники, что, казалось, ещё немного – и те разлетятся в щепки.

– Отпусти его! – Стоун, едва успевший очухаться от недавнего падения, из последних сил поспешил на помощь Ашоке, но едва он приблизился к Губернатору на расстояние вытянутой руки, как тот, не глядя, но вместе с тем, с поразительной скоростью и точностью выкинув руку назад, схватил его за горло.

Тем не менее, пусть даже и такой ценой, это неудавшееся нападение всё же возымело свой положительный эффект: Губернатор неожиданно оставил в покое Ашоку, полностью переключив своё внимание на Стоуна.

– Невозможно…, – едва слышно прошептал поражённый Губернатор, – Хранитель! Скрижаль…, – он разжал руку, отпуская Стоуна, – она зовёт меня…, – он, обхватив голову обеими руками, упал на колени и затрясся, будто припадочный.

Скрюченные пальцы неистово рвали лицо, словно старались содрать с него всю кожу, – А-А-А-А! – заорал он во всё горло…

***

«Боже! Ну и вонь!» – Стоун прикрыл нос и рот ладонью и только после этого открыл глаза.

Он снова был в кабинете Адмирала. Он всё так же сидел на том же самом стуле, за тем же самым столом, правда, на этот раз – в полном одиночестве.

Хоть и этот кабинет никогда не мог похвастать образцовым порядком (одни вечные бумажные завалы на столе чего только стоили, не говоря уже о «черепахе»), сейчас здесь наблюдались следы явного разгрома: большая часть бумаг беспорядочно валялась на полу, телефонная трубка, покинув привычное место на рычагах аппарата, свисала со стола на проводе, жалобно постанывая прерывистыми гудками, кресло, непонятно как удержавшееся от падения, стояло наперекосяк, балансируя на двух ножках, вместо положенных четырёх.

На полу, практически под ногами, слегка прикрытая бумагами, лежала старинная книга в потертом кожаном переплёте. Даже особо не всматриваясь, Стоун сразу узнал причину своих последних злоключений.

«Знать бы заранее, чем всё это закончится – ни за что бы к ней не притронулся! Хотя, вряд ли от меня что-нибудь зависело»…

«Чем же всё-таки так жутко воняет?! – Стоун, не убирая руки от лица, встал со своего места, – Что здесь вообще произошло? И куда, с позволения спросить, все подевались»?

Он, озираясь по сторонам, медленно двинулся вперёд, но почти сразу отпрянул: под прикрытием стола, а потому изначально им не замеченный, на полу лежал труп.

Он видел его всего каких-то полсекунды, но неестественность позы лежавшего, не оставляла никаких сомнений в том, что это именно мертвец, да и жуткий смрад теперь тоже получил логичное объяснение.

Набравшись смелости, Стоун осторожно заглянул за угол стола.

Несмотря на сильные (если не сказать – сильно запущенные) признаки тления, определить принадлежность усопшего, не составило никакого труда – зелёные кожаные перчатки и костюм, местами всё ещё серый, максимально упрощали эту «задачу».

«А вот, собственно, и герр Губернатор, собственной персоной… Сколько же ты здесь пролежал? – Стоун, с трудом подавляя рвотные позывы, брезгливо оглядел полуразложившееся тело, – ну не месяц же, в конце концов! Хотя выглядит всё именно так… Постой-ка! А куда это подевался господин адмирал? – он повернулся к книжным шкафам, пытаясь вспомнить какой из них скрывал за собой потайной ход – Этот, вроде…, – Стоун подошёл к одному из них, – только вот как он открывается»?

Он детально прощупал створки шкафа, нажимая на все имеемые рельефные детали, затем распахнул их и начал выдвигать и задвигать книги, в надежде на то, что хоть какая-нибудь из его манипуляций приведёт в действие запорный механизм, но тщетно – шкаф не желал открывать свои тайны первому встречному.

Не могло быть также и речи о том, чтобы сдвинуть его вручную (хоть это было и смешно, но попытка всё же была предпринята) – шкаф не сдвинулся ни на йоту.

Окончательно переведя эту затею в разряд бесперспективных Стоун переключил было своё внимание на входную дверь, но потом, передумав, решительно направился к столу.

Взяв в руки телефонную трубку, он несколько раз нервно ударил по рычагам аппарата, призывая телефонистку (или кто там ещё!) к скорейшему реагированию.

– Двадцать два, – с готовностью доложил женский голос, слегка искажённый легким потрескиванием эфира.

– Адмирала ко мне! – распорядился Стоун, удивляясь собственной наглости, – Живо! – он с силой бросил трубку в гнездо, отчего телефонный аппарат обиженно звякнул, мол «ну я-то тут при чём».

Справедливо полагая, что такую его выходку вряд ли оставят без внимания, Стоун быстро перетащил стул на середину кабинета и уселся на него, лицом к входной двери.

Не успел он принять непринуждённую позу, как дверь, распахнувшись от удара, с такой силой впечаталась в стену, что едва не разлетелась в щепки.

– Руки! – заорал сержант (старый знакомый: один из тех близнецов, что дежурили на входе), тыча в него пистолетом.

Стоун послушно поднял руки над головой.

– На пол, – уже в своей обычной тональности приказал сержант, – лицом вниз.

Стоун безоговорочно выполнил и это требование.

– Там, возле стола лежит труп, – дежурным тоном проинформировал он сержанта, пока тот застёгивал наручники у него за спиной, – Его не помешало бы убрать, а то провоняет тут всё.

– Встать! – голос сержанта был напрочь лишён каких-либо эмоций, – На стул! Всё в порядке, сэр! – он обратился к кому-то через плечо, не спуская глаз со Стоуна. – Можете войти.

Из-за косяка выглянула перепуганная физиономия, а затем в дверном проёме появился и весь остальной Тоби.

– Чудовищно! – поморщился он, прикрывая лицо рукой, – Сержант, ну сделайте уже что-нибудь! Это же невозможно – как воняет! Боже! Просто кошмар!

– Минут через пять, привыкнете, Тоби, – усмехнулся Стоун, усаживаясь поудобнее, – принюхаетесь, так сказать…

– Это вряд ли, – помотал головой Тоби, уже обеими руками прикрывая лицо – это не про меня…, нет, вы как хотите, а я пока подожду снаружи…, – он, смешно семеня, поспешно покинул кабинет. В приёмной он попытался отдышаться, но поскольку запахи разлагающейся плоти уже добрались и туда, опять прикрыл лицо руками и стремглав выбежал из приёмной.

Сержант, тем временем подошёл к столу и поднял телефонную трубку. Лицо его, при этом, не выказывало хоть каких-то видимых изменений, будто он занимался обычными рутинными делами.

– Труп в кабинете Первого, – доложил он, – Необходима бригада санитаров. – Он положил трубку и направился к выходу. Выглянув в приёмную (одним глазом продолжая неустанно следить за пленником), щелкнул каким-то переключателем и, заняв дежурную позу, замер прямо перед Стоуном.

В здании, с каждой секундой набирая обороты, зашумела вентиляционная установка, унося, отравленный гниющей плотью, воздух в неведомые дали. Гул стоял невообразимый, но зато, надо признать, уже буквально через пару минут дышать стало ощутимо легче.

Подоспевшие к тому времени санитары сноровисто упаковали останки в чёрный мешок с ручками и вместе с ним покинули кабинет, предварительно обработав пол в том месте, где лежало тело усопшего, карболовым раствором.

Слаженность и отточенность действий персонала поражала и невольно наводила на мрачные мысли о том, что такие вводные им не в новинку.

В дверях снова появился Тоби. Только теперь его лицо украшал респиратор, а в руках он держал атомайзер с резиновой грушей на гибкой трубке.

Он беспрестанно, и, надо заметить, с весьма завидной частотой, сжимал резиновую грушу, распыляя вокруг себя целые облака одеколона. Так он прошёлся по всему кабинету, ни на секунду не прекращая ароматическое противоборство. Лишь когда в воздух перестали извергаться потоки парфюма, Тоби сумел остановиться, не без сожаления рассматривая опустевший флакон.

Слегка поколебавшись, он приподнял маску респиратора и с осторожностью принюхался. Видимо, присвоив экологической обстановке статус «терпимой», он снял респиратор и помахал рукой сержанту.

Гул вентиляционной установки тут же пошёл на убыль, пока, через некоторое время, не стих совсем.

– Так ведь и оглохнуть недолго, – Тоби поковырял в ухе пальцем,

– Снимите с мистера Стоуна наручники и свободны, сержант! – он кивнул охраннику, – Спасибо!

– Сэр?

– Всё, нормально, – Тоби улыбнулся, – мистер Стоун не представляет опасности. Так ведь мистер Стоун?

Стоун посмотрел на него исподлобья, но отвечать ничего не стал.

– Прошу, коммандер Стоун, – Тоби сделал приглашающий жест, – давайте, присаживайтесь поближе. Так будет удобнее. – Он подошёл к столу и, придав креслу естественное положение, сел в него, – У вас, по всей видимости, накопилось множество вопросов? Я попробую ответить на них. В меру своих сил, конечно. Итак, – начал он, дождавшись, когда Стоун подсядет к столу, – с чего начнём?

– С начала…, – буркнул Стоун, потирая запястья.

– Угу, – Тоби изобразил напряжение, роясь в чертогах памяти, – ну тогда, для начала, позвольте представиться, коммандер, – он слегка привстал, – Адмирал Тобиас Акер. Руководитель вот этого вот, – он рукой описал в воздухе окружность, – учреждения.

– А как же…? – опешил Стоун, указывая рукой на шкаф.

– Джеймса заподозрили в измене ещё год назад, – Тоби помрачнел, – с тех пор он находился под нашим контролем. Его деятельность успела нанести большой ущерб, но мы вовремя успели его раскусить. Конечно, не все нюансы нам известны, но это дело поправимое – он уже даёт показания. Итак, начнём… Адмирал, заподозрив у вас экстраординарные эмпатические способности…

– Что, простите?

– Эмпаты – так принято называть людей, которые обладают способностью осознанно сопереживать текущему эмоциональному состоянию другого человека, без потери ощущения происхождения этого переживания. Не совсем подходящее описание для ваших способностей, но другого пока нет. – Он развёл руками, – Так вот, заподозрив в вас уникального эмпата, он инициировал операцию «Табернал», для того чтобы использовать вас в интересах нацистов, но поскольку рисковать вами в планы не входило…

– Да, да…, – кивнул Стоун, – что-то такое он говорил. Поэтому он направил меня туда ментально… Кстати, а что это ещё за способ такой?

– Оооо…, это целая история, – расплылся в улыбке Акер, – Хотите послушать? Так вот, – начал он, не дожидаясь согласия собеседника, – В начале 1945 года войсками союзников в ходе боёв были захвачены некие документы. Их, якобы, не успели уничтожить спешно отступающие фашисты. В числе прочего, там были древние манускрипты на тибетском языке. После их расшифровки, потребовавшей, к слову, массы усилий целой группы специалистов, выяснилось, что в них описываются древние практики по осуществлению переноса сознания из одной телесной оболочки в другую. Как вы понимаете, они были немедленно опробованы, но… Никакого успеха не возымели. Ничего из описанного, в реальности не происходило. Безрезультатно побившись над этим вопросом, все махнули на него рукой, решив, что это – не более чем выдумка буддийских лам. Все, мистер Стоун, но, как вы понимаете, не адмирал. Он проявил, прямо таки, маниакальную настойчивость в этом вопросе. Даже добился отправки в Тибет небольшой экспедиции, по примеру германской⁶², и результат не заставил себя ждать! С помощью привлеченного специалиста – тибетского монаха-отшельника, как уж его там…, – он, вспоминая, незадачливо почесал в затылке, – Нет…, не помню, – удручённо покачал он головой, – Ну, да неважно… С его помощью удалось, наконец, разобраться во всех тонкостях этого вопроса. Оказалось, – Акер цокнул языком, – никакая это не выдумка! И вы, мистер Стоун – живое тому свидетельство!

– Как он выглядел? – с хмурым видом поинтересовался Стоун.

– Кто? – не понял Акер.

– Монах…

– А…, – Акер опять обратился к своей памяти, – ну…, маленький такой, лицо круглое, глаза узкие…, обычный азиат, в общем… О! – Вспомнил он. – Перчатки у него ещё такие странные были…

– Зелёные…, – задумчиво выдавил Стоун, рассматривая носки своих ботинок, – такие же, как и у этого, – Стоун мотнул головой, указывая на место, где ещё совсем недавно лежали останки.

– Верно! – изумился Акер, – Откуда вы знаете?

– Тинджол, – Стоун поднял глаза и внимательно посмотрел на собеседника, – Так его звали. Я встречался с ним в Новом Берлине. И не только там…

– Как?! – поперхнулся Акер, – Он что – тоже заодно с этими…?! – он неопределённо махнул рукой куда-то себе за спину.

Стоун, поджав губы, кивнул.

– Вы сказали «ЗВАЛИ»? Он что, тоже мёртв? – с мрачным видом уточнил Акер.

Стоун опять кивнул.

– Похоже, у нас серьёзные проблемы с безопасностью. – Едва слышно пробормотал Акер.

– Похоже на то, господин адмирал. – Согласился Стоун, устало прикрыв глаза, – Что-то ещё? Или я могу быть свободен?

– У меня тоже имеются кое-какие вопросы…

– Слушаю вас.

– Чей это труп, – спросил Акер, – и с какой целью его сюда доставили?

– Это Зигфрид, – без всяких эмоций ответил Стоун, будто говорил об общем знакомом, – бригадефюрер СС, он же – Губернатор Нового Берлина, – он слегка задумался, – это всё, что мне о нём известно. И никто его сюда не приносил, он пришёл сюда на своих двоих, во-о-он оттуда, – он указал на шкаф, – я лично беседовал с ним так же, как с вами сейчас, всего каких-то… А, кстати, сколько времени прошло?

– Как такое возможно?! – Акер недоверчиво покосился на Стоуна, – он уже почти разложился. Как будто бы умер недели две назад – он придирчиво понюхал воздух в кабинете, – или больше.

– Точно не знаю, – пожал плечами Стоун, – но есть предположения.

Акер устроился в кресле поудобнее, давая понять, что готов внимательно слушать.

– Вы мне не ответили, – напомнил Стоун, – Сколько времени прошло?

– Это смотря откуда считать.

– С момента, как я сегодня прибыл сюда, до, – Стоун ткнул пальцем в стол, – вот этого вот самого.

– Два с половиной часа. Если совсем точно…, – Акер мельком взглянул на часы, – два часа и тридцать две минуты.

– Хммм…, действительно маловато, чтобы почти полностью сгнить…, – Стоун на мгновение задумался,

– Там, – Стоун указал на книгу, продолжавшую лежать на полу, – он умер, и здесь, с его телесной оболочкой, случилось то же самое. Что касается его стремительного тления, то тут уж я ничего сказать не могу. Как знать, может это обычное дело при ментальных, или как вы их назвали – «эмпатических» путешествиях. Проверить как-то не доводилось. Уж извините. – Стоун развёл руками.

– Как это происходит? – заинтересованно уставился на него Акер, – Ну, эти… ваши путешествия?

– Просто читаю, – подозрительно прищурился Стоун, – и переношусь внутрь. Понимаю – звучит не очень убедительно, но это всё, что я могу сказать. Других объяснений у меня нет.

– Это работает со всеми документами?

– Только с рукописями, – покачал головой Стоун, – С машинописным текстом всё обстоит иначе. Его я просто быстро читаю.

– Да-да…, – закивал Акер, – я слышал. Чертовски быстро…

– Именно. Что-то ещё, адмирал? – Стоун натянуто улыбнулся, – Теперь, я могу быть свободен?

– Конечно, коммандер…, – отвлечённо кивнул Акер, – сейчас вас отвезут в отель, а завтра…

– Вы не поняли, адмирал…, – покачал головой Стоун, – я ухожу совсем.

– Вы на действительной военной службе, коммандер. Забыли? – удивился Акер, – О каком «совсем» вы тут толкуете?

«Я ухожу, – мысленно повторил Стоун с нажимом, – СОВСЕМ!»

– Д-д-да…, коммандер Стоун, – пролепетал побледневший Акер.

«В отставке…, – добавил Стоун».

Акер судорожно кивнул.

«Всего доброго, адмирал», – Стоун встал со стула, – Провожать не надо, – сухо бросил он уже вслух и, развернувшись, неторопливо направился к выходу.

Когда дверь за ним захлопнулась, Акер облегчённо выдохнул и поднял трубку телефона. Некая бледность ещё оставалась при нём, но в целом он выглядел довольно бодро, – Вызовите ко мне Даллеса, – распорядился он, – И подготовьте приказ об увольнении коммандера Чарльза Стоуна. Да, с сегодняшнего числа! – он осторожно опустил трубку на рычаги и с задумчивым видом откинулся на спинку кресла. Через пару минут дверь без стука приоткрылась и в кабинет заглянул молодой человек с франтоватыми усиками «а-ля Кларк Гейбл⁶³», в безупречном черном костюме и ещё более безупречной прической, указывающей на то, что дела у производителей бриолина⁶⁴ идут явно неплохо.

– Вызывали?

– Входи, – Акер мотнул головой в сторону стула, – присаживайся! Итак, мистер Даллес, – начал он, дождавшись, когда посетитель усядется, – ваша первоочередная задача – организовать слежку за Стоуном…

– Видел, как он выходил, – весело перебил его Даллес, но, заметив, как гневно сверкнули глаза собеседника, прикусил язык.

– … я говорю о тотальной слежке, Даллес! Два! – Акер поднял руку с оттопыренными, на манер буквы «V», пальцами, – Два условия должны быть соблюдены безусловно: первое – Стоун не должен даже догадываться об этом и второе – я, в любое время дня и ночи, должен знать где он находится и чем он занят. Уяснили?

– Так точно, господин адмирал…, – пробормотал Даллес и на всякий случай осторожно добавил, – …сэр. (такая манера общения была для него в новинку).

– Далее, – Акер достал из бумажных завалов на столе, чёрную кожаную папку и протянул её Даллесу,

– Здесь отчёт мистера Стоуна о его деятельности за последний год. Он должен попасть в руки наших американских друзей⁶⁵. Якобы случайно. Будет лучше – если это произойдёт ценой героических усилий американских разведчиков. Чтобы всё выглядело в лучших шпионских традициях: погони, перестрелки, любовницы и прочая сопутствующая атрибутика. Вы ведь в этом разбираетесь, Даллес?

– Так точно! – с готовностью выпалил тот, но заметив во взгляде Адмирала саркастические огоньки, осёкся, – Задачу понял, сэр…

– Вот и действуй, – усмехнулся Акер, – раз понял…

Эпилог

Каждый, уважающий себя житель Лондона (разумеется, если говорить о настоящем лондонце, а не о каком-нибудь там заезжем "пэдди"⁶⁶), не может не согласиться с утверждением, что упускать любую, даже мало-мальскую, возможность погреться на солнышке – равносильно преступлению. Поэтому Брикс, избрав для отдыха скамейку, на его взгляд, наиболее щедро одариваемую весенним солнцем, неторопливо перекусил половиной сэндвича и теперь, изредка попыхивая трубкой (скорей по привычке, нежели для насыщения табачного демона), читал.

Взглянув на книгу, вполне могло показаться, что это какой-нибудь разговорник или путеводитель – очень уж маленькой она выглядела. Только присмотревшись, приходило осознание того, что дело отнюдь не в ней, а в лопатообразных ладонях дворника, практически полностью скрывающих её обложку.

Брикс был очень увлечён и, несмотря на свой довольно солидный возраст, сейчас больше походил на ребёнка, с головой окунувшегося в тот мир, который благодаря силе слова возникал в его воображении. Губы его беззвучно шевелились в такт прочитанному, а страницы перелистывались с той особенностью, которая отличает только по-настоящему увлечённого читателя: когда, ещё не успев дочитать последнее предложение на развороте, заранее прихватываешь страницу, в готовности поскорей перевернуть её, дабы ни в коем случае не допустить, чтобы картинка в твоей голове успела хоть сколько-нибудь поблекнуть.

– Доброго дня, любезный!

Брикс, оторвавшись от книги, поднял глаза.

– Добрый день…, – ответил он, откладывая книгу в сторону и, одновременно внимательно вглядываясь в лицо человека, заговорившего с ним. Оно было, несомненно, знакомо, но только Брикс, хоть убей, никак не мог вспомнить, когда и где они могли видеться прежде.

– Не узнали меня? – с грустной улыбкой спросил тот.

– Прошу прощения, сэр, – нахмурился Брикс и помотал головой из стороны в сторону, – но…

– Ну, это на самом деле не мудрено, – устало улыбнулся человек, – я слегка осунулся с момента нашей последней встречи. Чарльз Стоун. – Официальным тоном представился он, слегка приподнимая шляпу, – Лейтенант…, – он на мгновение запнулся, вспомнив о своём последнем повышении, – коммандер Королевского Флота. Вспомнили? Года полтора назад, вы любезно проводили меня по одному малоизвестному адресу.

– Точно! – воскликнул Брикс, вскакивая с места и ударяя себя ладонью по лбу, – Ну, конечно же! Рад вас видеть снова!

Они обменялись крепким рукопожатием, как старинные приятели, давно не видевшие друг друга.

– Вы позволите? – Стоун указал на скамейку.

– Да, да, – посторонился Брикс, радушно приглашая гостя присесть, куда ему только вздумается, – конечно же!

Они опустились на скамейку: Стоун тяжело и устало, тут же откинувшись на спинку, Брикс – на самый краешек, вполоборота к собеседнику, не спуская с него заинтересованных глаз.

– Куда вы запропали тогда? – с жаром спросил он, – я уже всерьёз начал беспокоиться и рассказал обо всём знакомому полисмену, но мне быстро объяснили, что это не моего ума дело.

– Ничего особенного, – устало махнул рукой Стоун, – пришлось немного попутешествовать… или что-то вроде того.

– Далеко?

– Не сказать, чтобы очень, – поморщился Стоун, – но и вряд ли кто-то забирался дальше… Ну, а вы? – Стоун снял шляпу и положил её себе на колени, – Как обстоят дела у вас?

– Какие уж тут дела, – отмахнулся Брикс, – всё по-старому. Из значимого – только то, что жена сговорилась с докторами и теперь они все вместе запрещают мне курить, – хрипло засмеялся он, – говорят: здоровье надо поберечь! Представляете, сэр? – не переставал веселиться он, – Подумать только: они хотят разлучить меня с моей давней подругой! – он на секунду вынул трубку изо рта, показывая о ком, собственно, речь, – Нет, ну право же – наивные люди!

– А вы, как я понял, – улыбнулся Стоун, – сопротивляетесь?

– Пффф! – фыркнул Брикс, – Да ни за что! Какой же я после этого моряк? Хотя…, – он, со смущённым видом, почесал за ухом, – врать не буду: дома не курю. Иначе жена мне устроит. С ней, знаете ли, шутки плохи…

– Что читаете? – неожиданно переключился Стоун, кивая на книгу, всё так же покоящуюся в руках Брикса.

– Что?! – не понял Брикс, – Ах, вы про это…, – он быстро, словно его застукали за непристойным занятием, сунул книгу в боковой карман куртки, – так… баловство.

– И всё же? – не отставал Стоун.

– Право же, сэр…, – попытался отмахнуться Брикс, но наткнувшись на выжидающий взгляд собеседника, сдался, – Так…, – он вынул книгу из кармана и нарочито небрежно покрутил ею из стороны в сторону, – средство от скуки…

– Позволите? – Стоун протянул руку.

– Кхе, – крякнул от неожиданности Брикс. Густо покраснев, протянул книгу Стоуну, – детская книжица, – буркнул он смущенно.

– О! – удивлённо воскликнул Стоун, раскрыв потрёпанную обложку, – «Похищенный»! Отличная книга, мистер Брикс! Что же вас в ней смущает?!

– Я ж говорю…, – буркнул Брикс в ответ, – детская⁶⁷ она. А я то уж…

– В каждом мужчине, мистер Брикс, – вздохнул Стоун, – сколько бы ему ни было лет от роду, до поры живёт мальчишка. И только когда он уходит – на свете появляется ещё один старик. Так что…, – он протянул книгу обратно владельцу, – Берегите своего и не отпускайте от себя как можно дольше.

Они немного помолчали, думая каждый о своём.

– Ну что же, – Стоун небрежно нахлобучил шляпу на голову и встал, – Рад был повидаться, старина! Но мне, пожалуй что, пора, – Стоун приподнял шляпу над головой, – Прощай, Тим Брикс – старшина Королевского Флота в отставке! – Он развернулся и шаткой походкой смертельно уставшего человека, направился вниз по улице.

«До встречи, Сонам», – задумчиво покивал Ашока и слегка коснулся кончиками пальцев куцей полы своего, видавшего виды, потёртого «котелка».

Сделано это было в той самой, особенной манере – без подобострастия, но со всем уважением.

Примечания

3 – «Регенбоген» – операция Кригсмарине, в соответствии с которой перед капитуляцией во Второй мировой войне все немецкие корабли должны были быть затоплены собственными экипажами, чтобы сохранить честь флота.

30 апреля 1945 года гросс-адмирал Кригсмарине Карл Дёниц отдал приказ, согласно которому все немецкие корабли, кроме необходимых для рыболовства, транспортных целей и послевоенного разминирования, должны быть уничтожены.

4 мая Карл Дёниц, в соответствии с одним из условий со стороны союзников, был вынужден отдать приказ об отмене операции «Регенбоген», однако командиры подлодок Западной Балтики посчитали, что этот последний приказ был отдан не по воле Дёница и не выполнили его, затопив 238 подводных лодок, в том числе 16 уже выведенных из эксплуатации и 5 ещё не спущенных на воду.

23 – памятный знак немецкой антарктической экспедиции 1938 – 1939 г.г.

55 – Махака́ла (санскр. «Великое время», по другой версии «Великий Чёрный») – в буддизме охранник и защитник учения Будды.

Чаще всего Махакала изображается тёмно-синего или чёрного цвета и имеет угрожающий вид. В большинстве своих проявлений Махакала изображается в гневной форме. На нём украшения из змей и костей, юбка из тигровой шкуры, его живот выдаётся вперёд. Часто Махакалу изображают, также, в окружении разных диких животных и птиц. Эти атрибуты символизируют его решимость разрушать все преграды на пути к просветлению. Украшения Махакалы, также, включают гирлянду из человеческих голов и корону с пятью черепами.

57 – Упавита представляет собой хлопковую нить ручного прядения, которую носят перекинутой через левое плечо. Священный шнур носят, главным образом, индусы-мужчины, принадлежащие к касте браминов.

Священный шнур берёт начало в ведийских («ведических») ритуалах. В эпоху Вед шнур являлся своего рода «одеждой», которую носили во время выполнения ритуалов. В современном индуистском обществе священный шнур символизирует древнюю историю ведийской традиции, а также указывает на кастовую принадлежность человека, его носящего.

59 – буддийское описание 108 страстей основаны на том, что у человека есть пять видов ощущений через органы чувств, плюс сознание. Каждый из этих путей осознания окружающего мира включает в себя по три ощущения из чувственного опыта – приятное, неприятное и нейтральное. Итого – 18=(5+1)*3. Удвоим это число тем, что каждое из этих ощущений порождено изнутри или извне. Получаем число 36. Но и, поскольку этот опыт существует в прошлом, настоящем и будущем, умножаем 36 на 3. Итого, (5+1)*3*2*3 = 108 страстей.