Читать книгу: «Три детектива»

Пролог

Всякий уважающий себя писатель, которому любознательный читатель дорог почти настолько же, насколько он (читатель) дорог самому себе, всегда ищет возможность обратиться к нему прежде, чем он (читатель) ещё не стал таковым, и объяснить ему то, до чего читатель сам ни в жизнь не додумается.

В этом смысл и назначение всякого пролога, хотя, как по мне, он вовсе не нужен. Но, если встать на другую точку зрения (тоже правильную), отсутствие пролога может показаться придирчивому читателю очевидным признаком великой лености и душевной вялости автора, а то и просто знаком недостаточно сильного уважения к поклонникам увлекательной литературы.

Не будем спорить с читателем, поскольку он всегда прав, и посмотрим, о чём пишут в прологах, а если и не пишут, то всё равно подразумевают. Вот, например, известные писатели Иванов, Петров и Сидоров прозрачно намекают, что их прекрасные книги приключений целиком сотканы из крупиц собственного бесценного, хотя и малопоучительного (по моему мнению), жизненного опыта. В то же время, ничуть не менее известные писательницы Чижова, Орлова, Соловьёва со своей стороны недвусмысленно дают понять, что их захватывающие детективы только выглядят высосанными из пальца. На деле же всё не совсем так просто. Просто эти литературные богини не успели по разным несущественным причинам обзавестись достаточным знанием жизни. Но вскоре, нет сомнения, эти благополучные дамы быстро наверстают всё упущенное и порадуют нас новыми шедеврами своей ничем не скованной творческой мысли. И всё же нет у меня полной уверенности, что Агата Кристи, если она специально воскреснет для данной цели, одобрительно отзовётся об их продукции. Скорее всего, старой леди не понравится, что детективы упомянутых дам похожи друг на друга, как птенцы одного помёта. Я же, в отличие от великой прародительницы, вижу в данном обстоятельстве не промах, а, наоборот, трезвую работу уверенной руки мастера (если хотите, мастерицы), удовлетворяющей самым простым и экономным образом законные естественные требования общества, отдающего свои симпатии литературе, нисколько не утруждающей мозги.

Когда я приступал к этой книге – созданию моего пытливого разума, последнему в моём творчестве по времени, но, отнюдь, не по значению, – я заранее, ещё не написав ни одной строчки, уже предвидел все замечания, возражения и просто обидные отзывы моих доброжелательных критиков. Более всего они будут поругивать меня за то, чего в этом труде нет, хотя справедливее было бы винить за то, что в нём есть.

Для того, чтобы недобросовестные критиканы не попали впросак, и не стали безосновательно вопить, что в книге начисто отсутствуют любовные сцены, сообщаю, что такие сцены здесь имеются (две или три), правда, ближе к концу, чем к началу. Если ревнители сложившихся правил потребуют смертельной опасности, то и такое найдётся, правда, наибольшая беда будет грозить – и в этом я замечаю некоторую собственную непоследовательность – не самым симпатичным героям.

А как насчёт погони? Будет, уверяю вас, и погоня, потому что без погони детектив – не детектив, а неизвестно что. Не очень долгая погоня, но, безусловно, удачная. Так что основное требование к погоням будет с полным знанием дела выполнено, если не совсем по результату, зато по замыслу наверняка.

В хорошем детективе проницательный читатель должен оставаться до самого конца в совершеннейшем неведении, кто здесь окажется главным злодеем. Вот тут у нас всё в порядке. До самой последней страницы, предупреждаем, самый толковый любитель криминального чтива ни о чём не догадается, и тайна преступления, есть основания надеяться, грозит умереть вместе с автором.

Вот это и есть вершина детективного жанра, на которую доселе мало кто взбирался.

Однако я ни капельки не сомневаюсь, что именно вы, тот, кто в данный момент держит эту книгу в руках, без труда сообразите, кто был истинным виновником переполоха. Если бы это было не так, я ни за что не посмел бы писать этот примечательный детектив.

Автор.

Глава, предшествующая первой
Лунный свет

Полная луна стояла против открытого окна, и от того в комнате было светло.

Это была прекрасная летняя ночь, полная шорохов и тайн, ночь, достойная давно позабытых языческих праздников.

Можно было не слишком таиться, потому что сегодня на даче никого, кроме Мадам да их двоих с Петром, не было. По привычке всякого добросовестного сторожа Петро в этот час спал особенно крепко, но Василий двигался тихо и осторожно. Всё-таки на такое дело он шёл в первый раз.

Вот и тот самый фикус. У Руководителя их было много, потому что со времён его полубеспризорного детства фикусы представлялись ему непременным спутником и даже лучшим символом благополучия и богатства. Теперь, уже дорвавшись до великой власти, Руководитель всё ещё испытывал благоговение перед этими довольно заурядными растениями и держал их на своей богатой даче в большом количестве: и в кадках и в горшках разных размеров.

Этот был в большом горшке.

Василий осторожно потянул растение, и оно легко вынулось вместе с землёй и корнями. На дне посудины открылся вышитый беленьким бисером мешочек из оленьей кожи. Теперь уже можно было рассмотреть спрятанное внутри.

Лунный свет упал на бесценные кристаллы, и они радостно откликнулись ему тоненькими разлётными многоцветными лучиками, вспыхивая по уголкам маленькими яркими звёздочками. Эстет сказал бы, что это было изумительно красиво.

Счастье всегда недолговечно. А большое счастье приходит лишь на миг. В позвоночник Васи больно упёрся «Макаров», и Петро каким-то чужим, напряжённым голосом сказал:

– Положи это на подоконник, подними руки, так чтобы я их видел, и медленно отходи в сторону.

– Да что ты, Петро? – враз осипшим голосом сказал Василий и тут же, как учил инструктор, когда они ещё вместе служили в особом полку, резко присел и, не теряя темпа, качнулся вперёд на руки, а затем со всей силой ударил назад ногой старого друга, столь некстати появившегося со своим безжалостным пистолетом.

Точнее – хотел ударить. Но Петро учился у того же самого инструктора. Он только немного повернулся, и предназначенный ему страшный удар провалился в пустоту. Раздался негромкий звук, словно ребёнок хлопнул в ладоши (глушитель был хорошим), и в крепкую шею невезучего Васи впился небольшой кусочек свинца. Он летел со страшной силой, разрывая позвонки, сосуды, нервы, мышцы, соединительные ткани, разрушая всё, что называется жизнью.

Луна равнодушно смотрела в окно. Ей было видно, что на земле произошло ещё одно преступление. Ещё одно звено, не последнее, добавилось к бесконечной цепи поступков, противоестественных и позорных.

Глава первая
Пропавшая реликвия

Любознательный читатель вправе спросить:

– Где это всё произошло?

Прямо поставленный вопрос требует столь же прямого ответа. И если бы автор располагал им, то тут же без утайки всё бы сразу и выложил. Увы, в этой занимательной истории с самого начала много неясностей. Есть, конечно, надежда, что читателю, у которого хватит мужества и терпения добраться до конца книги, всё там и откроется. Если же этого не произойдёт, нужно будет перечитать данную повесть ещё и ещё раз. Но если и после такого подвига останется Невыясненное, придётся с грустью признать, что читатель совершенно напрасно потратил своё время, а автор – своё.

Так где же это всё случилось?

Астрономы, которым всё интересно, установили существование зеркальной Вселенной, где всё происходит совсем, как у нас, только при этом левое и правое меняются местами. Наша непросвещённая публика по своему обыкновению полностью переиначила это удивительное знание на свой лад и уверовала, что все оценки событий в зеркальном мире меняются местами с нашими суждениями с точностью до наоборот. Поэтому всё наше хорошее у них, без всякого сомнения, считается плохим, зато наше плохое в тех краях старательно возводится в ранг истиной добродетели. Затруднение состояло лишь в том, что современная много чего достигшая наука так до сих пор и не научилась отличать прямой образ от его зеркального отображения. Точнее, она пока не может надёжно сказать, кто есть кто, поэтому всегда остаётся невыясненным вопрос, в своём ли мире мы находимся или, упаси бог, в зеркальном, который от нашего ничем по существу не отличается, потому что правое и левое являются относительными понятиями, зависящими только от положения наблюдающего. А положение бывает разное.

Чисто случайно, не без помощи умелых экстрасенсов, которым, к счастью, ныне нет числа, нам удалось всё-таки выведать, что мы – это всё-таки мы, а не они, и кое-что разузнать, как там у них в зеркальной Вселенной всё это выглядит. Нам повезло: сведущие люди, когда мы к ним приступили, не стали стесняться своих знаний и пояснили, что дела обстоят не совсем так, как мы думаем, а кое в чём полностью противоположно. Хотя всё остальное – тютелька в тютельку.

Поэтому трудно сейчас сказать, действительно ли описанные здесь события происходили у нас, а если происходили, то в какое время. У них же всё, о чём здесь рассказывается, произошло в самом конце будущего столетия или чуть раньше. Так утверждает магистр Алькофрибас Назье, всем известный извлекатель квинтэссенции. Впрочем, он может и ошибаться. Поскольку этот магистр большой шутник.

Конечно, мы не можем здесь ручаться за приведенные факты. Но всё остальное верно.

Кстати.

Люди почитают одних писателей, а читают совсем других.

– Это у нас или в зеркальном мире?

– У нас – да, а у них – не знаем. Хотелось бы выяснить.

– Вы уже слыхали последнюю новость?

– Ещё нет, а что?

Вот какими вопросами обменивались шёпотом жители Вышеславова королевства. Говорили тихо, опасаясь, что их услышат те, которые любят всё слушать, и поймут их не совсем правильно.

– Так знайте же: у нашего короля пропала корона. Ещё совсем недавно она мирно покоилась на подушечке малинового бархата в королевском кабинете, а теперь её там, как обнаружилось, не стало.

– Подумать только! Вот до чего мы докатились! O tempora, o mores!

– Цицерона можете цитировать сколько угодно, но вот про корону никому не рассказывайте. Потому что – секрет.

– Разумеется – ни звука.

Если прислушаться к философам, то материя – это вещи, склонные к исчезновению. Вот только что были под рукой, а потом, глядишь, их не стало. Долго потом ищешь и не всегда находишь. Возмущаться и сопротивляться бесполезно – просто мир наш так устроен. Говорят, и зеркальный тоже.

На этот раз исчезла корона.

Вообще-то этой драгоценной регалии полагалось храниться в государственной сокровищнице и появляться на свет только во время особо торжественных церемоний (кто-то в королевской семье родился, кто-то отошёл в мир иной, кто-то надумал жениться или, например, армия одержала блистательную победу, по какой причине был устроен торжественно богатый и довольно обременительный для казны приём иностранных гостей и местной элиты). Так оно раньше всегда и было. Но вот король Вышеслав, взошедши на престол, дерзко нарушил этот похвальный и предусмотрительный обычай и теперь постоянно держал бесценную корону не в пропыленных сундуках Алмазного фонда, а прямо на каминной полке в своём кабинете, чтобы она у него всегда была на виду прямо перед носом.

А зачем?

Была ли в том суровая необходимость или просто взыграло мелкое тщеславие венценосной особы? Историки в этом обязательно разберутся. Мы же изложим здесь свою версию, единственно правильную.

Всё дело, как мы считаем, было в том, что верховная власть и всё хорошее, что к ней прилагается, достались Вышеславу не по естественной линии отца-деда-прадеда, как это принято у всех приличных и от того процветающих монархий, а совершенно случайно: волею каприза Фортуны (не без того), но всё же больше интригами и игрой тайных, могущественных сил, замыслы которых не были до конца понятны даже их смекалистому избраннику.

А если власть попадает не в те руки, это большая беда или не слишком?

Большинство людей, проживающих на нашей шарообразной планете, так и не научилось понимать или хотя бы догадываться, насколько легко руководить толпой, или, более корректно, – человеческим обществом. Думаете, для этого обязательно нужны Тамерланы и Вашингтоны? Ошибаетесь! Сойдут фигуры и помельче. Иногда к высшей власти пробиваются такие незначительные создания, что даже в сильный микроскоп их как следует не разглядишь. Да и не нужно разглядывать! Потому что дело вовсе не в них. Главное, чтобы действовала Система. А что это такое, то великая тайна есть, и не нам с вами её разгадывать.

– Должен признаться, что я почти ничего не знаю о Вышеславе.

– Тогда я постараюсь вам рассказать. Если вам станет скучно, остановите меня. Чудесное восхождение Вышеслава началось с того времени, когда прежний король Пшебыслав, окончив свой многотрудный земной путь, устремился всей душой, как ему и положено, прямиком на небеса. Но отправился он в этот значительный и безвозвратный путь совершенно бездетным, не позаботившись оставить после себя очевидного и соответствующего наследника. С его стороны это был крупный государственный промах. За такими просчётами обязательно следуют долгие смуты и вызывающие дикую разруху претензии на освободившийся престол со стороны неисчислимых подозрительных личностей.

В этот раз случилось то же самое.

Возможно, найдётся много рвущихся к беззаветному труду летописцев, готовых с величайшим прилежанием, ничего не упустив и почти не добавив ненужного, талантливейшим образом описать безалаберные годы, последовавшие за звоном колокола, возвестившим, что затянувшееся правление Пшебыслава прервано щелчком ловких ножниц престарелых богинь, которые долго и нудно без видимых признаков усталости прядут и тянут бесчисленные нити жизни ради короткого удовольствия одним махом перерезать их в самый неподходящий, по нашему мнению, момент.

Мы не последуем за упомянутыми нами безупречными рыцарями пера по многим причинам. Во-первых, мы не уверены, что наши умеренные достоинства хоть сколько-нибудь соизмеримы с их недюжинным мастерством и непревзойдённой выучкой, с их поразительным умением выуживать потрясающие жемчужины из такого болота, в которое мы не сможем заставить себя не то что с головой окунуться, но хотя бы забрести по щиколотку, даже если употребим при этом ради успеха предприятия всю отпущенную нам силу воли. Во-вторых… впрочем, достаточно и во-первых.

Платон сжёг свои юношеские поэмы из-за того, что они показались ему хуже гомеровских. Нам бы тоже следовало проявить такую же похвальную скромность, но мы не решились. Далеко нам до основания Академии!

И вот к власти пришёл…

Попробуйте окончить начатую фразу, если вас сразу же перебивают:

– А не можете ли вы сказать мне, что такое власть?

– Ну конечно, могу. Власть это…ну и хитрец же вы! Специально ведь притворились, чтобы поставить меня в затруднительное положение. Поскольку это понятие, если его ограничить одним словом, не имеет строгого определения, хотя даже самому простенькому ежу понятно, о чём идёт речь.

– В чём-то, сударь, вы правы, но согласиться с вами полностью никак не могу. А хотите, я вам скажу?

– Конечно, хочу.

– Видите ли, власть – это внеличное презрение.

– Очень странные слова вы говорите.

– Нисколько. Человек, получивший власть, неизбежно презирает всех, кто внизу, уже в силу одного того, что они не сумели подняться к вершине. И это презрение вовсе не связано с тем, что у властелина оказалась на редкость чёрная или извращённая душа. Это чувство является всего лишь натуральным признанием того тривиальнейшего обстоятельства, что остальные, толкущиеся у подножья пьедестала, не заслуживают уважения, поскольку нет на то никаких причин.

– Возможно вы и правы, хотя я не уверен, что правильно вас понял. Попробуем всё-таки продолжить.

И вот королём был объявлен Вышеслав. Объявила его Система к общему неожиданию и даже к исключительному удивлению большинства своих сограждан – ведь неделю назад мало кто подозревал о самом его существовании в этой многострадальной державе. Но от удивления, если верить медицине, ещё никто не умирал, поэтому общество в тот момент не лишилось ни одного из своих достойных членов.

Коронация была, как и положено, пышной, но зевакам, вынужденным целый день простоять в истомившейся толпе, она показалась бы довольно скучной, если бы в самый торжественный момент не выяснилось, что историческая корона слишком велика для маленького черепа удачливого кандидата. Тогда расторопные прислужники быстренько и почти незаметно для посторонних глаз, всунули в неё салфетку. Всё сошло бы хорошо, но один край ослепительно белого полотна всё же вылез из под золотого обруча и лихо свесился на красное от волнения ухо помазанника. Иностранные послы, привыкшие владеть своими чувствами, решили, что в этой стране так и надо, а свои люди посмеялись и сказали:

– Вот так у нас всегда. А почему, то нам неведомо. А неведомо, оттого что умом наш народ не понять и никакой линейкой или циркулем не измерить.

А потом венценосный вождь пожелал, чтобы корона, так неожиданно свалившаяся ему на голову, не была отправлена обратно в сокровищницу, а нашла себе оправданный приют в его рабочем кабинете. Один мимолётный взгляд на неё уже поднимал настроение и заставлял любую мысль избранника плясать среди трёх основополагающих столбов:

– Ух ты!

– Во даём!

– Ну и ну!

И вот она пропала.

Интересно, откуда у всех (кроме меня и ещё пары человек) такое уважение к государственной короне? Ведь по своему первоначальному, если хотите – историческому, назначению это всего лишь шапка, сознаюсь – довольно богатая и примечательная, но всё ж всего лишь шапка. Берусь утверждать, что излишне тяжёлая, недостаточно тёплая, весьма старомодная, а к тому же сильно раздражающая некоторых лиц, считающих, что и у них есть определённые права на этот головной убор.

О чём тут ещё говорить? Немного необычная шапка, и только.

И вот она пропала.

Абсурд какой-то: пропала корона. Разве можно в такое поверить? Это хорошее настроение может пропасть или, например, породистая собака. Или билет в оперу. Или чертежи сверхсекретного самолёта. Такое всем понятно. Потому что не противоречит мировому порядку вещей.

И всё же пропала.

Ещё вчера была, а сегодня исчезла. Одна только вмятина от неё на бархатной подушке осталась. Но вмятину на голову не оденешь.

Не так ли?

Кошмар!

А какое у нас сегодня число?

Тринадцатое.

А день какой?

Понедельник.

Ну тогда всё понятно – день по всем статьям неудачный. Непонятно только одно: куда корона девалась?

Король поскучнел, заволновался, подбежал к телефону и вызвал Дубовца, министра чрезвычайных происшествий.

Уж чем страна Вышеслава была богата, так это чрезвычайными происшествиями. Ну разумеется, здесь в виду пожары не имеются. Никогда они не были пугающими и никогда не считались чем-то чрезвычайным, поскольку каждый день что-то где-то обязательно и верно горело. Чрезвычайными считались только ежегодные наводнения, повторявшиеся с изумительной точностью, обрушение мостов (каждый месяц не менее двух, но редко более десяти), а также регулярные взрывы артиллерийских складов (заблаговременно рассчитать время очередного катаклизма не удавалось ни одному математику).

Нет сомнения, поиски пропавших корон не входили в круг первоочередных обязанностей хлопотливого министерства, но король больше всего доверял именно ему, поскольку только эта организация никогда не имела за собой вины за случившееся. И впрямь, кого, например, можно строго судить за несвоевременное землетрясение?

Вот почему Вышеслав первым позвал Дубовца.

Означенное лицо с трудом протиснуло своё расплывшееся тело в золочёную дверь королевского кабинета – при этом одна пуговица всё же отскочила от мундира и поспешила закатиться под диван (как её теперь оттуда достанешь?) – и с тревогой уставилось на перекошенную от горя внешность властелина.

– Корону спёрли, – с большой грустью сказал Вышеслав и уронил слезу.

– Как так? – удивился Дубовец.

– А вот так! – с оттенком мрачного удовлетворения ответил король, ощутив в этот миг при всей значительности потери некоторую сладость превосходства знающего над неведающим.

– А кто спёр? – это был вполне естественный, хотя, признаемся, немного глупый вопрос. Но придумывать умный вопрос времени не было.

– Если бы я знал, – убедительно объяснил король, – я бы тебя не стал беспокоить.

– И то верно, – согласился главный чрезвычайник (он всегда умел облекать свои мысли в самые простые и доступные уму формы. Содержание мыслей такую операцию охотно допускало).

– Короче – ищи! – сказал Вышеслав и более ничего не прибавил за неимением подходящих слов. Его душили слёзы.

И пошёл Дубовец искать.

Искать он не умел. Зато знал, кто умеет это делать.

Глава вторая
Детектив Гавличек ищет корону

Закон и преступление появились в один и тот же день.

Всем наскучившая диалектика утверждает, что оба они – две стороны одной и той же медали, отчеканенной в тот самый день творения, когда на свет появились первые разумные существа. Спорить тут не с чем, и есть много оснований полагать и закон и преступление совсем уж неразделимыми братцами на манер сиамских близнецов (а почему бы и нет?). Естественно, при таком подходе большой ошибки быть не может, хотя иногда остаётся лёгкое подозрение, что без некоторого преувеличения здесь не обошлось.

Если нет закона, то нечего и преступать. Ведь никто не станет поднимать высоко полы пальто, чтобы переступить через несуществующую лужу.

А если никто ничего не преступает, то, получается, и закон становится вовсе ненужным.

Увы, существует и то и другое: и закон и преступление. Оба они являются насилием над личностью. Всякое насилие требует подчинения и беспощадно к тем, кто не хочет подчиниться.

Избавиться от преступлений можно только решительным упразднением законов (кто знает другой способ, пусть укажет). Но человечество на это никогда не согласится.

Вот так и получается, что преступления всегда были, есть и будут независимо от того, нравится нам это или нет. Самый распространённый вид преступлений – кража. Крадут всё, что удаётся украсть. У кого больше возможностей, у того больше и стремлений.

После этого самые удачливые говорят: «Имеем что имеем!».

Можно ли украсть власть?

Вот какие странные мысли иногда приходили в голову отставному детективу Гавличеку.

Беспредельная любовь к истине не позволяет нам согласиться с теми, кто утверждает, что старого сыщика звали Индржихом.

Похищение драгоценностей не является в истории человечества исключительным событием. Если внимательно почитать книги, из тех, что сегодня пользуются наибольшим спросом, то выходит, что в процессе развития цивилизации энергичные люди только тем и занимались, что перемещали ценные вещи и деньги из одного места в другое, по возможности не уведомляя при этом их истинных хозяев (чтобы те не слишком огорчались). В отдельных, особо печальных случаях такие деяния происходили и с уведомлением. Тогда это называлось грабежом или разбойным нападением. За такие шалости полагалась отдельная статья.

Похищали всё, что под руку попадало, всё, что плохо лежало, а если и хорошо лежало, то всё равно старались умыкнуть. Такое стихийное перераспределение благ являлось несомненным условием (и следствием) прогресса, и когда оно достигало, не без помощи сомнительных теорий, особо крупных размеров и общего участия в нём, то принимало научно обоснованное название социальной революции.

Справедливость требует отметить, что королевские короны воровали редко. По той причине, что этого добра не так уж много на свете, да и не всегда понятно, что делать с украденной короной, если нет законных оснований возложить её на собственную голову. В силу того, что данное явление было чрезвычайно редким, учёные криминалисты так и не разработали надёжной методики поиска пропавших корон. Кстати, и бесчисленно воруемых кошельков тоже (диалектика?). Вот так великое и малое идут рука об руку, лишний раз напоминая, что всё на свете относительно.

Интересно, кто первый сказал, что всё на свете относительно? Гарантирую, что то был не Эйнштейн.

Удалившийся на покой детектив первой категории Гавличек решал важный, почти классический вопрос, поставленный перед ним его настойчивой спутницей жизни – варить или не варить (на обед пельмени)? С одной стороны – кушать хочется. С другой – хорошо бы похудеть. А то вон сколько одежды в шкафу висит, но почти все пиджаки в последние годы перестали сходиться на брюхе. А всё из-за того, что бросил курить.

Отказ от курения – в этом есть подлинное величие. Тут, если начнём проводить уместные сравнения, померкнут и «Орестея» Эсхила и некоторые пьесы Шекспира. Потому что человек, добровольно отказавшийся от этого восхитительного занятия, сам себе и Давид и Голиаф. Радость победы над собой с точностью до последнего грамма компенсируется горечью собственного поражения. Это ещё в лучшем случае. А в худшем… как подумаешь, сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки и уже после этого с треском разорваться.

После того как Гавличек под влиянием непреодолимых сил, представленных главным образом его неукротимой супругой и в меньшей степени его собственными представлениями о вреде табака, расстался со своей милой привычкой, у него на лице навеки поселилось несмываемое кислое выражение страстотерпца, а живот стал быстро увеличиваться до совсем непростительных размеров.

Вот уже и старые брюки одеть не удаётся.

Можно купить новые брюки. А можно похудеть.

Так как?

Проще купить брюки. Дешевле похудеть.

Гавличек вздохнул и выбрал второе.

И правильно сделал.

У детектива была огромная сила воли, но и она, случалось, давала трещину, как сегодня, если становилось совсем невтерпёж. Была не была, съедим сегодня и суп и пельмени.

Однако в этот раз неизбежное падение добродетели не успело состояться.

В дверь позвонили.

– Кто там?

– Открывайте! Именем короля!

Пришлось открыть.

Больших провинностей за собой детектив Гавличек не чувствовал. Ну ругнул в узком кругу пару раз власти, ну посмеялся вместе со всеми над анекдотом про умственные способности Вышеслава. Но ведь теперь за такие шалости не сажают. Не те нынче времена.

А всё-таки боязно. Иногда времена возвращаются.

– Вам приказано немедленно прибыть к Дубовцу, – приятным голосом сказал высокий офицер в длинной новенькой шинели с капитанскими погонами.

Гавличек с интересом посмотрел на него. В этом человеке ощущалась прекрасно натренированная вежливость и хорошо отработанная корректность.

– А если я откажусь, – подумал отставной детектив, – этот славный малый, не меняя выражения лица, мигом скрутит меня в узел так, что хрустнут рёбра, и доставит своему начальству на подносике.

– Я готов, – покорно сказал приглашаемый специалист.

Он хорошо помнил Дубовца. Когда-то в давно ушедшем прошлом тот ещё молоденьким и на редкость неопытным курсантом проходил у него практику. Рыженький был, бородавчатый и неуклюжий. Правым глазом косил. Помнится, всё стремился угодить. И правильно делал, потому что самый надёжный путь к вершине начинается с ретивого ползанья во прахе.

Про него даже стишок сложили:

 
Пониже кланяйся, друг мой, и быстро выйдешь в люди,
Тебя всем сердцем и душой любить начальство будет.
Поймать улыбку начальства – всё равно что схватить за хвост фортуну.
 

Вот только соображал Дубовец туговато. В отличие от Сократа он был не в состоянии постичь даже то, чего не знал. Сколько дел провалил! Все тогда сочувствовали его несовершенству, потому что безвредным смотрелся. Так сказать – простота извиняет. Позже малообещающий практикант, ощутивший тайные взмахи крыльев, несущих благую весть из будущего, женился на генеральской дочке (вот уж не красавица была!) и сразу чудесным образом переменился. Стал откровенно небрежным и начал давать Гавличеку ценные указания. Если же приходил в неудовольствие, то выражал его не в самых почтительных выражениях. Вскоре Дубовец пошёл на повышение, и пути их разошлись. Со стороны стремительное вознесение способного ученика выглядело как старт праздничной ракеты. А его прежний наставник тихо старился на прежней должности и всё больше становился похожим на валун в долине, который в гору сам не катится и его тоже никто туда тащить не собирается.

Нельзя переоценить то, что не имеет цены.

Высшая ценность Гавличека состояла в том, что он себя не переоценивал.

Высшая ценность Дубовца состояла в том, что его никто не переоценивал.

– Вот и я опять пригодился, – не без горькой насмешки над самим собой беззвучно сказал Гавличек. А затем ему припомнилось, как этот Дубовец сумел стать живой легендой ещё при жизни курсантом. Брали однажды серьёзную банду с поличным. Тогда его, необстрелянного, вместе с другими такими же поставили для подстраховки во внешнюю цепь окружения.

Ночь была особенно черна из-за того, что дождевые тучи не пропускали скудный свет и без того тёмного неба. Из крон невидимых деревьев раздавалось мерзкое, возмущённое карканье таких же невидимых ворон. Им тоже очень не нравилась погода. Сырой ветер противно холодил лицо скучающего молодого человека, отчего ему хотелось убежать в гости к бабушке в её тёплый и всегда гостеприимный дом.

Потом в стороне послышались выстрелы, недовольные крики, и спустя минуту из темноты прямо на Дубовца вынырнул здоровенный пыхтящий дядя с большим чемоданом, который тащить было явно нелегко.

Растерявшийся курсант двинулся навстречу незнакомцу и робко спросил:

– А что это у вас в чемодане?

– Кефир! – огрызнулся детина и попёрся дальше вместе со своим скарбом. Мрак поглотил его.

Подъехали к огромному светлому зданию устаревшей архитектуры. Всюду колонны и аллегорические фигуры, непонятно что изображающие. Когда-то здесь был институт самых благородных девиц. Оттого все классические тела изваяний там, где требовалось, были старательно задрапированы. Это давало больше возможностей воображению. А ещё освежили потемневший мрамор статуй белой масляной краской. Это лишило лилейные плечи неведомых богинь последних следов эротики, зато самим богиням придало воистину голубиную кротость и даже некий дешёвый шик.

Теперь в этих мирных стенах вместо субтильных и очень благовоспитанных девушек, из которых должны были вылупиться образцовые матери благополучных семейств, обретались бесчисленные пухленькие чиновники с обвислыми щеками. Здесь, в тиши уютных апартаментов, им надлежало составлять мудрые и полезные наставления суровым, тренированным мужчинам, способным достойно противостоять натиску любых стихий во всём их угрожающем буйстве и великолепии.

– Дорогой учитель! – громогласно прокричал министр заранее заготовленное приветствие, со всей силой нерастраченных эмоций сгрёб ненаглядного гостя в охапку и даже попытался поцеловать в щеку, но Гавличек сумел увернуться от мокрых губ. И правильно сделал, потому что его носовой платок остался дома.

Потом обрадованный ученик несколько раз дружелюбно хлопнул своего учителя по спине, давая тем понять, что тот может чувствовать себя в этом высоком кабинете совершенно запросто.

Промчавшиеся лета, возможно, сделали Дубовца немного умней и внутренне значительней. Но его внешность, и в молодости не слишком выигрышную, невеликодушное время совсем не пощадило. Вместо благородной сократовской лысины, убедительно украшающей знаменитых академиков, преуспевшему министру досталась всего лишь жалкая плешь. А морщины, коим по замыслу природы полагалось служить свидетельством долгих возвышенных раздумий над судьбами человечества, разбежались по его широкому, но очень уж невыразительному лицу настолько прихотливым чертежом, что разобраться в нём не было ни малейшей возможности.

Изъяны облика не помешали Дубовцу убедительно продемонстрировать величайшую радость от встречи после затянувшейся разлуки.

– Давно, ох давно мы не виделись, – продолжал констатировать очевидное бывший питомец, снова и снова обнимая дорогого гостя, явно не имея сил от него оторваться.

– Не по моей вине, – хотел с достоинством сказать сильно отставший в своём житейском и социальном развитии детектив, но всё же у него хватило ума сокрушённо вздохнуть и тихо согласиться, что, действительно, давно, одновременно показывая всем видом, что отсутствие желанных встреч переносилось им хотя и с величайшей скорбью, но зато с похвальной покорностью требованиям субординации.

– Может коньячку примем, а? – предложил великодушный хозяин.

Пошлей этой фразы не сыскать, но лучшего начала для содержательного разговора никто ещё не придумал.

Вот и Гавличек, увидев явление ещё непочатой бутылки, содержащей вдохновляющую жидкость (а как ещё можно назвать старый грузинский коньяк?), сразу догадался, что общение со старым другом будет серьёзным и долгим. Быстренько рассудив, что нет смысла менять правила уже начавшейся игры, сообразительный детектив радостно потёр руки и воскликнул (в той же тональности):

– Охотно! С лимончиком!

Разговор и впрямь получился долгим, и одной бутылки для него не хватило. Пришлось из сейфа достать следующую. Хорошо, что министр был предусмотрителен и запаслив!

Гавличек внимательно слушал Дубовца – по крайней мере, таким выглядел, – и когда тот в пятый раз уже заплетающимся языком открыл ему великую государственную тайну, сказал:

– Всё ясно.

– Чудесно. С этой минуты ты снова на службе, и я назначаю тебя старшим. Все тебя, запоминай, все теперь будут слушаться. Кроме меня, конечно. И кроме Него, – министр показал глазами вверх. – Начальник криминальной полиции и все его люди с этого дня – я уже приказал – в полном твоём распоряжении. Только никому про случившееся ни гу-гу.

– Ни звука, – пообещал Гавличек, взирая на большого человека самыми честными глазами. Его немало позабавило тыканье бывшего ученичка. Что ж, иной раз приходится быть снисходительным, хоть и нелегко это. Стоит жить слепым, глухим и немым, только не жить рядом с властной, сильной и радостной чернью, вспомнил он (совсем некстати) чьи-то слова.

Хотя знаменитый в прошлом сыщик и дал понять всесильному министру, что ему всё понятно, на самом деле ничего ему понятно не было, но к такому натуральному состоянию полного неведения прославленный детектив за долгие годы службы успел целиком привыкнуть, как к неизбежному спутнику своей неординарной профессии.

– Так что будем делать? – с надеждой спросил вышедший в верха способный ученик.

– Сначала будем думать, а потом действовать, – пояснил никуда не вышедший бывший учитель. Ведь нужно же было как-то потянуть время, пока что-нибудь само собой не прояснится. Лучше этого безупречного приёма наука пока ещё ничего предложить не сумела.

Дубовец без удовольствия подумал, что сам он не знает о чём думать, а тем более как действовать, но открывать такие мысли, недостойные его высокого положения, не стал, а, наоборот, уверенно произнёс:

– Я тоже так считаю.

Гавличек одобрительно кивнул головой.

Великое искусство разговора состоит в том, чтобы уметь красноречиво молчать, но уж если придётся говорить, то суметь сказать много и одновременно не сказать ничего, что наложило бы на говорившего хоть какие-нибудь обязательства, и при этом не упустить ничего такого, что очень понравится другой стороне, имеющей надежды найти в словах первой стороны полное подтверждение справедливости своих неутолённых желаний и верности собственных ещё не созревших мыслей.

Помолчав несколько минут, что показывало полное уважение к последним словам министра, заслуживающим исключительно глубокого осмысления, Гавличек, исходя из собственных представлений об умственных способностях собеседника, полувопросительно сказал:

– Вы, конечно, считаете, что начать следует с осмотра места происшествия.

Нам неизвестно, оценил ли проницательный начальник в должной мере бесконечную деликатность отставного детектива, но будем надеяться, что тактичность учителя пришлась по душе ученику.

– Именно это я имел в виду!

– Здесь свежий взгляд, особенно ваш, будет совсем не лишним, – скромно высказался Гавличек, спрятав яд насмешки настолько глубоко, что и сам его почти не заметил.

«Во, соображает!» – про себя восхитился Дубовец, воспалённый замечательным продуктом закавказских лоз, а вслух важно сказал:

– Разумеется!

Вдвоём стали осматривать кабинет Его Величества, а самого короля попросили на время выйти, чтобы не путался под потерявшими твёрдость ногами умелых сыщиков и не мешал их профессиональной деятельности своими ненужными советами.

Висевшие на стенах портреты венценосных бабушек и дедушек надолго привлекли внимание приметливого детектива. Он и так и этак рассматривал их: с прищуром и без. Словно, вглядываясь в потускневшие холсты, вопрошал людей, давно покинувших этот мир, не было ли их участия в последнем похищении, а если не было, то, может быть, заметили нечто необычное.

Дубовец тем временем настойчиво рылся в ящиках письменного стола. Не потому что надеялся сыскать там корону, а всего лишь из праздного любопытства – а что там хранит глава государства? Добыча оказалась небогатой: два прошлогодних календарика, плохо пишущая авторучка, пригласительный билет на свадьбу принца Фелипе, старые подтяжки, заграничный орден, коробка с оловянными солдатиками, логарифмическая линейка в красном футляре, театральный бинокль, две колоды карт, четырнадцать скрепок для бумаг, журнал с фотографиями недостаточно одетых красавиц, роман Чарльза Диккенса с оторванным началом (из-за этого название книги установить не представлялось возможным, но стиль автора угадывался без труда).

Заскучавший король просунул голову в дверь и спросил Дубовца:

– Расскажите мне, как вы намерены раскрыть это ужасное преступление.

Дубовец покраснел и с надеждой взглянул на Гавличека.

– Я вам сейчас всё объясню, – сказал детектив. – Существует несколько способов раскрытия преступлений. Каждый имеет свои достоинства и, увы, свои недостатки. Не будь недостатков, хватило бы и одного способа на все случаи жизни. А так иной раз приходится комбинировать.

– К какому же способу намерены прибегнуть вы? – поинтересовался Вышеслав.

– Это будет зависеть от обстоятельств. Вполне возможно, что в этом деле мы прибегнем к индуктивному методу, когда цельная картина преступления понемногу сформируется как обобщение мелких частностей. Именно так мы расследовали крупнейшее хищение импортной мебели со склада в Зелёных Горках. И всё получилось просто замечательно.

Но может так случиться, что в другом случае более плодотворным окажется дедуктивный метод, когда, представив себе для начала общую картину во всей её полноте, мы от неё перейдём к частностям. Как раз таким способом мы раскрыли памятное ограбление банка на Заречной улице. Оба эти метода хорошо известны всем интеллектуалам.

«Никак не могу понять, в чём между ними разница», – подумал король.

– Конечно, конечно, они мне хорошо известны, – поспешно сказал король и прикрыл дверь.

Потом сыщики обшарили пол и нашли утерянную министром пуговицу, а с ней несколько закатившихся монеток и античную золотую заколку для волос. Очень красивую, с большим вкусом сделанную (русалка верхом на дельфине). Снова пригласили короля и показали ему находку. Но тот сделал вид, что не проявил интереса, и сказал, что, скорее всего, заколка принадлежит одной из служанок, заходивших вытереть пыль.

– А что – у вас служанки в антикварном золоте ходят? – удивился простодушный Гавличек.

Вышеслав насупился и попробовал спрятать находку в карман, сказав, что просит по пустякам к нему не обращаться. Но следователь остановил его.

– Извините, Ваше Величество, – вежливо, но твёрдо сказал он, отбирая драгоценность. – Эта вещица может оказаться ценнейшей уликой, способной вывести нас на правильное направление поисков.

Королю оставалось только покориться. Но он не удержался и съязвил:

– А как же индукция и дедукция? Я начинаю подозревать, что без обо всём говорящих улик и абсолютно всё объясняющих вещественных доказательств ваши всепобеждающие методы, о которых вы мне рассказывали, наверное, совершенно бесполезны.

– Совершенно верно, – радостно откликнулся детектив. – Нам преступление без улик и тому подобного – всё равно, что астрологу небо без звёзд.

– И какие же улики вы больше всего цените? – спросил Вышеслав, проявляя снисходительный интерес к далеко не царскому занятию сыска.

– Я вам сейчас всё расскажу, – обрадовался Гавличек, давно не имевший случая показать во всём блеске свой непревзойдённый класс. – Многие думают, что самое главное для следствия – это папиллярные линии пальцев, пятна крови, пряди волос, пахнущие порохом гильзы на ковре, следы на снегу или глине и прочая мишура. Пустяки всё это. Посмотрите сами, сколько здесь волос на полу насыпано. Вот, глядите, я поднимаю длинный волос, явно принадлежавший блондинке. Чей он?

– Я не знаю, – ответил король, заливаясь необъяснимой краской смущения (королева-то была жгучей брюнеткой).

– И я не знаю, – успокоил его детектив первой категории. – Если я стану возиться с каждым волоском – смотрите, сколько их здесь, и здесь ещё, – я и через сто лет не разгребусь. Улики должны быть такими, чтобы сразу было видно, что к чему. Помню, когда расследовали безнадёжное дело по поводу ужасной расправы над молодой княгиней Шахназаровой, что послужило главной уликой? Пуговица, сударь! Самая обыкновенная пуговица от мундира. Как только она мне попалась, я тут же её – хвать и прямиком в офицерское собрание. Там все толкутся, и уже многие выпивши. Я тоже потолкался – хожу и присматриваюсь. Вижу – красавец-ротмистр у стойки стоит и уже заметно набрался. Есть на что посмотреть: голова – под люстру, плечи – Геркулес позавидует. Одним словом – орёл! А на груди этой птички ровно одной пуговички не хватает, точь-в-точь, как у вас сегодня, господин министр. Я подхожу к нему небрежно, берусь за другую пуговку и – чик её ножичком.

– Полюбуйся, милейший, – говорю я этому непревзойдённому герою. – Не кажется ли тебе, что они в чём-то схожи? – И предъявляю ему обе пуговицы. А они – одинаковые!

Видели бы вы, как смутился бедняга, как что-то бессмысленное лопотал в своё оправдание. Ничто ему, разумеется, не помогло, хотя потом он и уверял на суде, что был в тот роковой вечер сильно пьян и оттого совершенно ничего не помнит.

– Действительно, странная история, – отреагировал король на интереснейший рассказ великого сыщика.

– Но это ещё не всё, – поторопился порадовать его Гавличек. – Я вам сейчас расскажу про другой случай, где важнейшей уликой послужила обыкновеннейшая куртка. Такие у нас на базаре тридцать талеров стоят. А если поторговаться, то и за двадцать пять отдадут. Так вот…

– Помилуйте, – сказал король.

– Нет, вы только послушайте. Завёлся тут у нас медвежатник высшей категории. Сейф за сейфом обчищает, а следов – никаких. Бизнесмены – рыдают, банкиры – обеспокоены. И все костерят нашего брата, хотя мы трудимся во всём поте лица своего. Долго ничего не получалось, но потом мы всё-таки его взяли. В тот месяц погода в наших краях стояла на редкость жаркая. Даже ночь не приносила желанной прохлады. И этот поразительный мастер, ковыряясь в сверхпрочном шведском сейфе, по всей видимости, жутко вспотел. Вот он и снял куртку, чтобы тело освежить. Сейф он, разумеется, открыл, денежки вынул и гордо удалился, а вот куртку свою позабыл. А в кармане – открытка от какой-то влюблённой в него Агнешки, и адрес на ней написан. Так что утром мы этого молодца прихватили. Помню, он сильно удивлялся, как мы сумели так быстро найти его. Вот что значит – настоящая улика: собственная куртка преступника, а не какие-то там неизвестные волосы.

Вышеслав потряс во все стороны головой, скороговоркой сказал, что тоже не прочь освежиться и поспешно выскочил за дверь.

Поиски короны продолжились без него.

На всякий случай сняли с потолка люстру, сорвали обои и паркет да ещё безжалостно вспороли обивку кресел и дивана. Однако и там короны не сыскалось. Старательный Дубовец по подсказке Гавличека даже в камин забрался, но только зря вымазался. В примыкавшем к кабинету туалете тоже ничего существенного не нашлось, кроме ведра, швабры и огромнейшего количества пакетов недорогих бумажных салфеток. Последняя несуразность могла кого угодно заставить задуматься и даже стать основой новой версии преступления, но Гавличек был стреляный воробей и по ложному следу идти не стал.

После того как в кабинете не осталось ни одной неповреждённой, следовательно не осмотренной, вещи, детектив удовлетворённо хмыкнул и сказал, что теперь самое время пойти другим путём и сделать главную ставку на человеческий фактор.

– Это как? – спросил генерал, испачканный, утомлённый и озабоченный.

– Qui prodest? – ответил Гавличек, демонстрируя отменное знание латыни, а вместе с ней и юриспруденции.

Посмотрев на вспучившиеся глаза своего питомца, сыщик сжалился и пояснил:

– Надо подумать, кому всё это было выгодно.

– И впрямь, – оживившийся министр уловил брошенную мысль на лету с изяществом безнадзорного пса, радостно хватающего косточку, – кому это выгодно? И главное – зачем?

Как видите, член кабинета умел развивать очевидные мысли в единственно верном направлении. А ведь претензии на глубокое понимание прописных истин не каждому даны.

– Давайте сядем и хорошенько подумаем, кому и зачем могла понадобиться королевская корона, – вот какое предложение сделал детектив.

Согласитесь, в данный момент это было наилучшим вариантом ввиду отсутствия других предложений.

Сели и подумали.

Новые мысли не пришли.

– Тогда на сегодня достаточно, – сказал Гавличек, заметивший, что в данный момент у министра сохранилось лишь одно желание: забыться в здоровом и продолжительном сне.

– Правильно, утро вечера мудренее, – поддержал его высокопоставленный напарник, снова явив тем самым неограниченное знание народной мудрости.

Глава третья
Вопросы без ответов

Нет ничего прекраснее утра.

Так считают дети, поэты, девушки и не только они. Нежные краски зари разрисовывают стремительно светлеющий край неба и с самым невинным видом прогоняют злосчастную ночную тьму, полную скребущих душу страхов, невидимых угроз и неприятных шорохов. Обрадованная природа умывается прозрачной росой, и нарождающийся на востоке новый день каждый раз обещает трудолюбивому новые свершения, а ленивому – нескончаемую прелесть безмятежного существования.

Наутро мозги детектива первой категории были свежими, как у ребёнка. Значит, коньяк был неподдельный. Гавличек открыл окно и высунул голову. Воздух был чист и прохладен, солнце – приветливым. В такую погоду особенно свободно дышится и хорошо думается.

По привычке отставной следователь уселся у окна и стал рассматривать прохожих. Многих он знал в лицо. Вон старый Василопулос спозаранку бредёт за пивом. Это его первый на сегодня поход, а потом ещё будут три или четыре. Вот просеменила крашеная блондинка пани Куприянчикова, или просто Семёновна. Раньше она заведовала хозяйством в какой-то больнице и всё время что-то подворовывала. Потом её с позором выгнали, и теперь она от скуки шатается по улицам и паркам, выискивая забытые вещи. По выходным дням ей помогает лупоглазый супруг, он служит очень мелким чиновником в каком-то очень важном ведомстве.

Старый сыщик с неодобрением посмотрел на Семёновну – она кралась вдоль улицы, как пантера (вот такая странная у неё была походка) – и подумал, что в цивилизованном мире проделки этой славной дамочки получили бы надлежащую оценку в виде вполне определённого числа лет строгой изоляции. Но у нас в большинстве своём народ добрый и никто никому не мешает приворовывать, поскольку и сам не прочь иной раз оскоромиться по этой части.

Затем Гавличек с завистью посмотрел вслед непринуждённо удаляющемуся Василопулосу: прославленный специалист почувствовал, что ему тоже хочется выпить кружку прохладного пенистого напитка.

Если бы в этот момент некий посол высших сил спустился с недоступных нам высот и строго спросил отставного детектива, действительно ли и он тоже с утра желает накачаться пивом, Гавличек скорее всего, испугавшись, стал бы всё отрицать.

Разные недалёкие люди, незаконно присвоившие себе право нас поучать, издавна внушают нам, что наши чувства обманчивы. Позволим себе с этими знатоками не согласиться. Чувства нас никогда не обманывают, это мы начинаем говорить неправду, когда стыдимся собственных чувств.

Когда у нас накапливается слишком много почти неодолимых чувств, мы охотно делимся ими с ближними.

– Взялся бы ты за ум, – как-то раз предложил Гавличек плохо владеющему своим непослушным телом Василопулосу.

– А зачем? – удивился искренний любитель маленьких земных радостей.

Действительно, зачем?

– А что в пиве плохого? – поставил совершенно разумный вопрос неразумный сосед детектива, а затем подвёл черту под дискуссией. – Пить ли, не пить ли – это всё диалектика.

– При чём здесь диалектика? – не сдержался добропорядочный следователь.

– А притом, – рассудительно ответил Василопулос, – что диалектику изобрели древние греки в безумной надежде совместить несовместимое: свободу личности и интересы государства.

Когда начинается диалектика и в бой идут контрадикции, а действительность оказывается сама себе противоречащей, тогда остаётся только бессильно опустить руки и предоставить каждому идти своей дорогой, куда бы она ни привела. Так наши собеседники в тот день и поступили. Василопулос невежливо толкнул плечом случайно подвернувшуюся Куприянчикову и уверенно пошёл в пивную, а Гавличек тяжело вздохнул и отправился домой перечитывать скучнейшие повести Дени Дидро.

Впрочем, хватит глазеть. Думать надо.

Прежде, чем начать думать, детектив взял с полки тяжёлую «Историю Европы с картинками», сдул с обложки накопившуюся пыль и начал внимательно листать страницы. А вот и про корону. Сработал её ещё в годы первого крестового похода знаменитый итальянский мастер Франческо Тольдо. Тогда ко двору тосканского герцога как раз привезли алмазы, попавшие на Ближний Восток, как утверждает предание, из далёкой страны огненных гор. Что это за страна, о том история Европы умалчивала.

Гранить алмазы в те времена, прочитал Гавличек, совершенно не умели, да и не было в том особой нужды – привезенные кристаллы сами по себе были неимоверно прекрасны. Придворный ювелир не стал долго мудрить, а вставил их как есть, в натуральном виде, в золотую корону, а всего их было там ровно сто пятьдесят, да прибавил ещё несколько первосортных жемчужин. Корона получилась большая, роскошная и тяжёлая.

За прошедшие сотни лет её два раза воровали. Первый раз это драгоценное сокровище умыкнула покинутая своим неверным супругом Матильда Арагонская. Корысти, разумеется, с её стороны тут не было никакой. Просто насолить хотелось. Но месть не удалась. Корону быстро отыскали в платяном шкафу, а стареющую королеву от греха подальше свезли в удалённый монастырь, где у неё в промежутках между молитвами ещё хватало времени поразмыслить о своих несовершенствах.

Когда корону стянули второй раз, она отсутствовала намного дольше. Её даже успели вывезти за пределы страны. Но там злодеи не сумели сбыть добычу, так чтобы каждый остался доволен своей долей, и тогда стараниями министерства иностранных дел похищенное добро без лишнего шума вернулось законному владельцу в обмен на приличное вознаграждение понапрасну затраченных нелёгких криминальных трудов.

И вот корона снова исчезла.

Кому она понадобилась в этот раз?

Её мог заказать какой-нибудь неведомый нувориш, разжившийся богатствами недр необъятных отечественных просторов и временно переключивший своё внимание с футбола на историю или искусство. Если корона попала в его личный музей, то нескоро объявится снова. Разве только этого молодчика кто-нибудь сдаст недремлющему правосудию. Только вряд ли. При таких деньгах ещё никто никогда не держал ответа.

Мог отличиться и просто вор. Но не простой, не заурядный злоумышленник, а подлинный злодей-художник, пожелавший доказать самому себе и всему свету, что нет ничего на земле, способного устоять перед его необыкновенным талантом.

Это мог быть также и хитроумный замысел неизвестных антигуманных или политических сил, недоступный обычному воображению. Такой вариант не заслуживал рассмотрения специалистом ввиду полной невозможности чего-нибудь выведать. Любого, кто попробует приблизиться к разгадке, уберут в два счёта. Нет, в один счёт.

Самой неприятной обязанностью всякого следователя является противная необходимость подозревать всех без исключения.

Гавличек держал в руках список всех посетителей королевского кабинета в день пропажи.

Тут значились два сантехника, один дворецкий, четыре губернатора, начальник полиции, главный редактор «Правительственного вестника», сборная команда хоккеистов во главе со своим тренером, три референта, писатель, помогающий творить художественную автобиографию монарха, два иностранных дипломата, премьер-министр сопредельной державы, модная певица, медсестра и массажист.

Больше не было никого.

– Хороша компания, – вздохнул многоопытный детектив, – но больно уж разношёрстная.

Хоккеистов и писателя Гавличек отмёл сразу: у этих не хватит ни сообразительности, ни храбрости на такое крупное деяние. Референты и массажист тоже представлялись совсем уж маловероятными похитителями. Не так уж высоко они летают. Да и где ещё они такую непыльную работу найдут?

Дворецкий? Этот пятьдесят лет в строю. Характеристики – лучше не бывают. Ни в чём предосудительном никогда не был уличён. Даже не женился ни разу.

Дипломаты? Скорее всего – нет. За ними ведь всегда спецслужбы зорко приглядывают, чтобы секреты не вынюхивали. А к тому же они сами друг за другом внимательно следят и своему руководству доносят. И всё же эта тёмная публика плохо вычислима. Нужно будет к ним присмотреться.

Губернаторы? Это ребята, конечно, образованные и энергичные, и действовать всегда готовы. Но такие дела раньше за ними никогда и нигде не замечались. Их основные интересы обычно обращены на личные угодья. Там их любимые нивы, и там зреет их богатый урожай.

Редактор официоза? Этого обязательно следует хорошенько прощупать и просветить. Что здесь вызывало подозрения? Трудно пояснить, но интуиция подсказывала детективу, что не так угодливо-примитивны такие молодцы, как стараются выглядеть, хотя и большую глубину натуры здесь тоже трудно ожидать. Необходимые распоряжения тут же были отданы.

Медсестра? Ловкая бестия, одна походочка чего стоит.

Что касается походочки, тут Гавличек был совершенно прав. Потому что в женщине самое главное – не личико и даже не фигура. Главное – походка, способная обворожить и свести с ума. Когда гомеровская Елена Прекрасная, скрыв накидкой лицо от солнца, шла по Трое, старцы кричали от восторга. А теперь подумайте, что их так окрыляло.

Вот и Бальзак пишет, что француженкам принадлежит гений походки. Гавличек, к несчастью, в Париже не был, но очень хотел там побывать.

Всё-таки глупо подозревать сестрицу в краже короны только из-за одной походочки. Но с другой стороны… Пожалуй, подключим Индржиха. Он глуп, но работоспособен.

Сантехники? За этими следует присмотреть. Обязательно, выяснить, где и кем работали раньше. Если научными сотрудниками, тогда слежку можно ослабить.

Начальник полиции? Этот – ого-го! Может сам всё и устроил, чтобы с блеском найти пропавшее и сразу выдвинуться. Глаз с него не спускать! Забавно, конечно, получится: шеф ходит в сильно подозреваемых, а его подчинённые старательно участвуют в следствии. Попробуем подбрасывать ему через них же дезинформацию. Но только после этого сам чёрт уже не разберётся, где правда, где вымысел. Чёрт не разберётся, а я разберусь, поскольку все вожжи будут у меня в руках.

Сосед-премьер? На первый взгляд – всепроникающая посредственность. Но ходят про него разные слухи, иногда чудовищные. Говорили даже, что в молодости он промышлял разбоем, но потом всё же остепенился и безбожно разбогател. После этого его в политику потянуло. Может ему сейчас показалось, что капитала не хватает? Вычёркивать пока не будем.

Певица? Смотрится сносно, но уже начала выдыхаться и в последнее время поёт явно плоховато. Вряд ли захочет рисковать – не тот уже темперамент. Однако, считается жадной, а такие на многое способны.

Вопросов накопилось больше чем ответов.

Зазвонил телефон.

– Редактор слинял, – доложила трубка.

– Как слинял? – возмутился Гавличек. – Я же приказал во все глаза присматривать за ним.

– Не успели. Рано утром, вот только что узнали, подхватился. Завтракать не захотел. Упаковал свой лучший костюм и укатил. Жене объяснил, что на конференцию. Мы вместе с Пепиком проверили – всё наврал бедной женщине. Никаких конференций до ноября не предвидится.

– На какой машине уехал? На своей?

– Нет, на такси.

– На дом вызывал?

– Нет, поймал перед домом. Машина серебристого цвета. Если верить описанию домработницы, вполне возможно, что «Ниссан» одного из последних выпусков. Водитель – средних лет, кудрявый с проседью, из машины не выходил.

– Как наш друг был одет?

– Чёрная тёплая кожаная куртка на молнии, новые синие джинсы, чёрные туфли с длинными носами, как теперь носят. На шее – мохеровый шарф томатного цвета.

Все ответы были чёткими, уверенными, однозначными. Чувствовалось, что невидимый сотрудник хорошо знал, что от него требуется и что потребуется.

– Спасибо, Франтишек, – сказал растроганный Гавличек. – Всё это очень пригодится. А теперь попробуй поискать шофёра.

– Уже ищу, шеф, – ответил толковый Франтишек, – не позже вечера надеюсь с ним разобраться.

Гавличек давно уже не был ничьим шефом. Поэтому уважительное обращение бывшего сослуживца тепло тронуло сердце.

Этот Франтишек, все знали, больше других заслуживал продвижения. Всему помешал его бурный роман с дочкой одного большого полицейского чина. Вышло так, что спустя некоторое время нежные чувства молодого сыщика сильно приувяли, в то время как пылкость молодой леди, наоборот, только возросла. Кончилось тем, что марш Мендельсона так и не прозвучал, а Франтишек остался без повышения.

Тут можно было искренне посочувствовать. Этот прекрасный молодой человек всё ещё был непростительно беден. Его единственным богатством было богатство души.

В интересах дела Гавличек совершенно хладнокровно нарушил своё обещание Дубовцу никого не посвящать в тайну следствия. Он с самого начала решил, что этот вынужденный договор не будет иметь отношения к Франтишеку. Потому что без толкового помощника самому с этим делом никак не справиться.

Если обещание выполняется, тогда это уже не обещание, а действие. А если не выполняется, тогда это обещание. Так что Гавличек, вот как получается, ничего не нарушил.

Потом позвонил Индржих и сказал, что иностранные дипломаты в данный момент играют в теннис с двумя совершенно случайными очень милыми девушками. Девушки из нашего девятого управления. Настроение у всех прекрасное.

– Передай всю компанию под надзор Кноблоху, – приказал Гавличек, – а сам переходи к наблюдению за медсестричкой. Чем чёрт не шутит?

А ведь черти и вправду любят пошутить.

Глава четвёртая
Алмазы в лунном свете, или вот какая арифметика

А сейчас позволим себе на какое-то время покинуть страну Вышеслава и перенестись на другой край планеты и совсем в другую страну.

В том краю среди всех вулканов Сивелуч – особый. Стоит себе одинокий отдельно от других – от этого его громада особенно впечатляет. Обычно он выглядит совершенно невинно: никакого дыма над вершиной, никаких издали заметных признаков работы тайных сил глубоко под ним. Конечно, если заберёшься в самый кратер, что совсем непросто, то, положив руку на лавовые глыбы, ощутишь тепло их тел – нет, не угасла подземная кузница, что-то там куётся, что-то готовится. А пока всё спокойно. И нет в мире лучших полей брусники, чем те, что на склонах Сивелуча. И вкус у той брусники особый. А сочной ягоды столько, что если пройтись по такому полю по самому первому снегу в конце сентября, за тобой по белому полю потянется пышный ярко-красный след.

Но раз в полвека просыпается исполин и, чихнув, выбрасывает целую тучу раскалённой глыбовой лавы, рассыпчатого пепла и перегретого пара. Высоко, на много километров вверх, взлетает эта туча, а потом рушится вниз, накрывая собой огромнейшие площади. И всё, что до этого дня росло, двигалось или просто лежало на поверхности, вмиг оказывается погребённым под горячим шлейфом породы толщиной в многие десятки метров.

А потом весенние ручьи быстро начнут размывать неулежавшуюся рыхлую массу пепла и мелких камней и всего за несколько лет проложат бесчисленные глубокие каньоны со слабыми стенками. Спуститься по такой стенке вниз к воде совсем нетрудно, а вот выбраться обратно неимоверно сложно, потому что ногу на осыпи упереть не во что. Поживите здесь несколько лет, и тогда вы услышите много грустных историй про местные каньоны. Этот край вообще создан только для сильных людей.

Но коварные ущелья тянутся от вулкана только в сторону реки, а по другую сторону вершины их нет, поскольку Сивелуч давно ничего туда не выбрасывал. Но и брусники там тоже мало – почва, значит, не та. Поэтому собиратель бесплатных даров природы и ягодный косматый зверь редко на западный склон заглядывают. И нечего им туда заглядывать, потому что там хозяйничают военные.

В мирное время на военных людей все смотрят с определённым любопытством, как на юного вундеркинда, много обещающего в будущем. Но время проходит, война так и не начинается, а если и начинается, то вовсе не такая, какой представлялась вначале, и больших лавров воителю она не приносит. А время торопливо бежит дальше, и вот уже вместо стройной офицерской фигуры наш глаз замечает круглое брюшко, а с ним общую вялость фигуры и безрадостную небрежность в одежде. «Так зачем же ты жил на свете?», – хочется спросить этого скучного полувоина. Но не спрашиваешь, поскольку и относительно себя удовлетворительного ответа дать не можешь.

Полковник Волобуев, командующий вертолётным полком, сидел в своём унылом кабинете с плохо выкрашенными стенами и местами осыпавшейся с потолка штукатуркой и безотрывно смотрел на часы. Он чего-то ждал и поэтому всё время ёрзал. Так ждёт молодой любовник минуту совершенно верного свидания. Ожидание затянулось. Время шло, а вертолёт Вересаева не возвращался, хотя по всем расчётам уже давно пора бы прилететь. Два раза звонила Марья Ивановна и очень раздражённо спрашивала, где ягода и что это твои офицеры себе позволяют.

– Опять, наверное, технари напортачили, – высказал полковник в пространство свою очевидную догадку и с горечью продолжил: – Что у нас за народ, что за люди! Ничего им поручить нельзя. Обязательно всё сделают до ужаса халтурно или ещё хуже.

Не было в этих словах большого открытия. Аэродромные техники и сама техника, отданная во власть их мастеровитых рук, и вправду были далеки от совершенства. Поэтому пилотами здесь могли быть только очень смелые люди. Вот и Вересаев был далеко не трусом.

В дверь заглянул заместитель по идеологии. Посмотрел без слов на командира, изображая лицом и дружеское участие, и соболезнование, и полное непонимание причин невозвращения вертолёта, и ожидание возможных неприятных последствий. Всё это богатство чувств было одновременно написано на подвижном лице подполковника Караулова и выглядело так, как если бы кто вознамерился написать друг поверх друга четыре письма на одном листе бумаги.

Из-за такой неординарной внешности и ловкого умения управлять её гримасами Караулов довольно быстро продвигался вверх по служебной лестнице. Ведь каждый мог прочитать на его лице именно то, что хотел увидеть.

Сейчас Волобуев жаждал увидеть на этой неповторимой физиономии хоть немного утешительных известий. Но их пока не было.

Полковник вышел на воздух и стал призывно смотреть в небо, как будто пытался своим биополем приблизить задержавшийся вертолёт.

– Куда мог подеваться этот чёртов вертак? Что с ним стряслось?

На эти самые простые вопросы не находилось никакого ответа. Это были даже не вопросы, а просто вопли измочалившейся ожиданием души.

– Что разумного я делаю, в этом диком краю? – снова и снова спрашивал себя вконец расстроенный военный. – Зачем я здесь? Ведь и хромому зайцу понятно, что никто ни с кем воевать не собирается. Мы все здесь статисты дурацкого спектакля, поставленного безумным режиссёром. Только одним выпало из стратегических соображений торчать здесь, у чёрта на куличках, в то время, когда другие в это время совсем не тужат, а преспокойно несут службу на берегу тёплого синего моря и каждый вечер кушают в ресторане горячие шашлыки, запивая их под зажигательную музыку кровавым «Каберне». Почему именно мне выпало глупо тратить свои лучшие годы здесь, на краю света, на задворках цивилизации, в богом забытом краю, где уныло пасут своих оленей полупервобытные люди? Откуда такая несправедливость?

Последний вопрос можно было и не задавать, поскольку ответа на него никто ещё не находил.

День клонился к закату, а вертолёт всё не отвечал. Придётся ждать до утра, потому что ночные полёты после последних катастроф были решительно запрещены.

С самого утра день майора Вересаева начался плохо. Про кофе забыли, и он, конечно, сбежал (и так всякий раз!). Кусок хлеба с икрой упал на нечищеный пол не той стороной. Горячую воду опять отключили без предупреждения. Жена снова ворчала, собирая разбросанные вещи. Пришёл на службу – и там несчастье: у второго пилота сбежала собака и сына за неуспеваемость выгнали из института, а у бортмеханика заныл зуб.

Но все эти мелочи жизни не могли помешать слаженной команде Вересаева отправиться на выполнение важного боевого задания.

День не зря начался плохо.

Настоящие учёные решительно рекомендуют не верить приметам. Они пишут умные статьи, выступают с лекциями по радио, и все твердят, что приметы – это всего лишь жуткая ерунда. Нехорошо так говорить. Ведь каждому известно – и тем, кто сам читал римских классиков, и тем, кто знает их только понаслышке, – что в день убийства Цезаря по всему Риму с утра не переставая голосили петухи, а кому-то во двор даже забежал дикий волк. То-то! А ещё перед самым вторжением на Русь наполеоновских французов в небе над Москвой появилась комета. Если кто захочет спорить, пусть вначале почитает «Войну и мир» известного русского писателя Льва Николаевича Толстого.

Я бы сказал этим учёным так: «Господа, вы ошибочно не верите в приметы только потому, что по беспечности своей не удосужились выяснить их механизм действия. Я бы посоветовал вам при всей вашей образованности и завидных учёных степенях не отворачиваться от очевидного, а заняться научным исследованием этого важнейшего для нашего заинтересованного населения вопроса».

И впрямь, как можно не верить приметам? Это же просто смешно! Всего лишь неделю назад, когда мой знакомый торопился на партсобрание, ему перешла во дворе дорогу соседская чёрная кошка. Даже не хочется вспоминать, что вскоре стряслось в Иране.

Счастливо уцелевший экипаж боевого вертолёта «МиГ-88» кряхтел, постанывал, тёр ушибленные места и с невыразимой тоской смотрел на изуродованную кабину. Несколько минут назад перед самым приземлением мотор перестал работать, и машина стала падать. Не слишком быстро, потому что поддерживалась авторотацией большого винта, но всё же с достаточной скоростью для того, чтобы при ударе о землю отвалились хвост и одна лопасть. На том, что осталось, не полетишь.

Хлопотливый день закончился, наступила ночь, потянуло холодом, но пострадавших никто пока не искал.

Майор Вересаев с отвращением ещё раз взглянул на бренные останки талантливой инженерной конструкции и неласковым словом помянул полковника Волобуева:

– Этот индюк, вишь, свежей ягодки захотел. А что я теперь скажу? Случись такое в пределах полигона, всё сразу бы замяли – самое обычное ЧП. Нам же здесь, в данном месте, вообще делать нечего, и в полётном задании эта точка не указана. А пожелание этого козла брусничкой побаловаться, тудыть его в качель, к делу не пришьёшь, он-то от всего отопрётся. Так что на него посылаться и глупо, и опасно. Выходит, получается, кругом виноватым буду я один.

Из-за Главной Сопки, той, что за рекой, выплыла чистая и полная луна и бросила свой яркий незамутнённый свет на всю роскошь и великолепие дикой нетронутой неразумным человеком природы, а с ней и на жалкие обломки ненужного здесь геликоптера.

Ракетницу не захватили, воды не взяли. Радио не работает. Костёр завести не из чего. Вересаев не сдержался и пнул ногой ни в чём не повинный обломок лавы. Тот отлетел, уступая своё место лунному лучу. И тогда что-то засверкало необыкновенно красивыми многоцветными вспышками. Пилот наклонился, поковырялся, потом распрямился – лицо его прояснилось:

– Ребята, кажется пронесёт!

Утром их нашли. Поисковый вертолёт долго кружил в стороне, около других брусничных полян, но потом всё же завернул и к ним. К тому времени они успели охрипнуть от отчаянных криков, хотя и знали, что там вверху никто в стрекотании винтов их голосов не услышит. И плечи болели оттого, что долго размашисто махали руками. А ещё очень хотелось пить. Потому что среди вулканического шлака ни капли воды не найдёшь, если снег не выпал.

Волобуев аж взмок, составляя весь день рапорт командующему округа. Он писал, что лично распорядился проверить ценные указания геологов на возможность выноса из недр вулканов особо крупных кристаллов алмазов, что случается в процессе глыбового извержения. Он великодушно сообщил, что один из лучших экипажей полка, возглавляемый умелым и исполнительным майором Вересаевым, в условиях испортившейся погоды, недостаточной видимости и при сильном штормовом ветре всё же попытался совершить назначенную посадку в заданном районе. При этом особенно сильный, никем не предусмотренный порыв ветра опрокинул машину в момент приземления, что привело к поломке отдельных элементов конструкции. Тем не менее, экипаж остался жив, успешно выполнил задание, поставленное Волобуевым, затем, как положено, вызвал подмогу и доставил на базу все сто четырнадцать обнаруженных в данном месте кристаллов, по всей видимости алмазов, удивительной чистоты и совершенства формы.

С точки зрения обывателя нет ничего проще, чем написать книгу, статью, отчёт, доклад, донос и тому подобное. Бери чистый лист бумаги да авторучку и пиши всё, что в голову взбредёт, в своё полное удовольствие. Потом попроси кого-нибудь помочь расставить запятые. Вот ведь как всё просто! Увы: многие так пробовали – не у всех получается. Обычно над каждым текстом приходится долго и нудно трудиться. Вот и Волобуеву пришлось изрядно попотеть, чтобы внятно изложить в донесении всё случившееся и все свои мысли по этому поводу. Настолько точно изложить, чтобы даже медленно думающий командующий округом быстро сообразил, кто более других достоин награды.

Вообще-то кристаллов нашли сто пятьдесят два. Тридцать восемь из них экипаж посчитал возможным оставить себе в виде компенсации за ушибы и пережитые волнения. Эх, напрасно лётчики это сделали!

Полковник умел говорить с подчинёнными.

– Так, – протяжно сказал он Вересаеву, после того как принял у него алмазы и поцарапал ими оконное стекло. После глубокого вдоха с неизъяснимой печалью и в слегка вопросительной интонации повторил: – Так?

Майор стоял по стойке «смирно» и терпеливо ждал, что последует дальше. Наконец дождался резкого выкрика:

– Так где же остальные?

– Какие остальные? – с почти неподдельным изумлением спросил удачливый пилот.

– Не понимаешь, – сказал командир, возвращаясь к дружелюбному тону, – тогда я тебе популярно объясню. Ты подумай хорошенько, что тебе светит за разбитый по пьяному делу вертолёт. И, главное, почему ты оказался за пределами полигона? Может вы втроём заграницу сговорились перелететь вместе со всеми нашими военными тайнами? Тогда это совсем для каждого из вас плохо окончится. Но больше всего – для тебя. Потому что ты – командир.

Командиру Вересаеву стало плохо.

Сострадательный Волобуев побрызгал его водичкой из графина и продолжил:

– С одной стороны, мы можем сразу же начать с обыска твоей одежды и всех укромных частей тела. А ещё можем и более эффективным способом допросить твою личность. Но с другой стороны, мы тут не звери и всегда готовы войти в положение. Ведь в нашем гарнизоне сообразительные офицеры могут вполне уверенно рассчитывать на досрочное присвоение очередного звания, если конечно им не пришло в голову не спросясь начальства заныкивать крупные алмазы, поскольку это не положено.

Потом Волобуев и быстро раскаявшийся находчик природного богатства побеседовали с остальными добытчиками, после чего справедливость восторжествовала и первоначальная арифметика найденного была восстановлена. Конечно, отдельные члены передового экипажа, совершая вынужденное пожертвование в пользу начальства, произнесли в своей душе некоторые слова, но приводить их здесь не имеет смысла. Раздражение их можно понять: ведь они были маленькие люди и всё время забывали, что брать можно только строго по чину. И вообще эти военные лётчики только вид имели воинственный, а в глубине души оставались бесконечно мирным народом. Так сказать: мы все за мир и не хотим войны. Отсюда с незначительным нарушением логики следовало серьёзное предупреждение: кто против нас – обречены.

Поэтому никто из других стран против этих воителей не должен был хотеть выступать. Одно лишь начальство к ним иногда придиралось, но на то оно и начальство.

Есть люди, совершенно недооценивающие интуицию. Вот и Амосов говорил, что самая плохая модель исследуемого явления лучше хорошей интуиции. Конечно, легко говорить, когда ты великий хирург, когда ты очень знаменит и любое твоё слово подхватывают как неоспоримую истину. А что нам, простым людям, остаётся говорить и думать?

Лично я не берусь ничем, кроме дьявольской интуиции, объяснить желание командующего тринадцатым дальневосточным округом (не самое лучшее число, не так ли?) проведать этот совсем дальний аэродром, где даже помыться в бане большая проблема.

Интуиция интуицией, но весть о неповторимых ягодных полянах ведь могла и обычным порядком достичь ушей высокого начальства. А на такое диво всегда интересно взглянуть, потому что сама по себе служба хоть на самой высокой, хоть на самой низкой должности поразительно скучна и кошмарно неинтересна. Стратегический противник всё бездействует и никак не нападает. И в обозримом будущем ничего такого себе позволить не собирается. В таких условиях поддерживать собственный дух и высокую боевую готовность пламенных защитников отечества просто невозможно. А раз так, то обязательно найдутся всевозможные упущения вверенных тебе гарнизонов, за которые их командиров следует хорошо вздрючить, если только не последуют немедленные извинения в форме ароматных балыков лосося, больших банок красной икры и, conditio sine qua non, неповторимой брусничной наливки. А чем же им ещё здесь на краю света заниматься?

Интуиция, сильно подогретая интереснейшим донесением Волобуева, требовала личного присутствия высокого начальства.

Человеческая душа всегда была потёмками, а душа высокого начальника темна вдвойне, потому разобраться в ней нет никакой малейшей возможности, особенно если разбиратель никаким боком не облечён достаточной властью. Тем, кто собственной персоной не побывал в шкуре великого начальника (а мы с тобой, дорогой читатель, в ней ранее не побывали и, видится, не скоро побываем), самой природой не дано возможности правильно судить о делах, мыслях и внутренних побуждениях начальства. Поэтому мы и не будем самонадеянно пытаться судить, а просто расскажем без затей, как оно всё случилось и что из этого вышло.

Командующий вышеупомянутым округом Верхунов внимательно осмотрел все сто четырнадцать алмазов.

Хотя в минералогии, как и во многом другом, этот командующий был совсем не силён, всё же не мог он не заметить, что кристаллы и впрямь хороши. Вот только число сто четырнадцать вызвало некоторые сомнения, а всё остальное было просто замечательно. Генерал тут же поздравил отличившегося полковника Волобуева после чего, выразительно помахав перед носом этого храброго воина тяжёлым кулаком, сумел довести количество найденных алмазов до ста сорока двух. Большего потом не смогли добиться даже два многоопытных специалиста по получению нужных добровольных признаний (они всегда сопровождали командующего). Волобуев рыдал, хрипел, орал, ревел быком, клялся светлой памятью родителей и здоровьем детей от первой жены и, испытав почти непереносимые страдания, всё же сумел сохранить себе на память десять камней, да ещё в придачу получил твёрдое обещание перевода с повышением в лётный гарнизон на берегу желанного южного моря.

Один европейский философ, которого уже вполне можно записать в древние, сказал как-то, что Судьба, которую мы несправедливо называем изменчивой, никогда не отказывает нам в своих дарах, хотя её в этом часто и обвиняют. Напрасно слать ей упрёки, поскольку она не только не скупится, но просто необыкновенно щедра на подарки. Вот только подарки эти бывают и сладкими, и горькими. При этом сладких обычно бывает меньше, чем проситель заслуживает (по его собственному мнению), а горьких больше, чем он согласен стерпеть.

Алмазы Сивелуча были несомненным подарком Судьбы. Та же Судьба позвала их в столицу.

Действие переносится в столицу великой, непостижимой, таинственной страны, которой в то время мудро правил загадочный Супермен.

Управление стратегических сил Державы приютилось в бывших императорских конюшнях. Здесь почти не пахло навозом, поскольку вместо чистокровных лошадок и бородатых конюхов службу теперь несли всё ещё мужественные, но уже успевшие потерять выправку офицеры. Вооружённые всё больше не шашками, но папками, кейсами, а иногда и просто высокой стопкой очень важных бумаг, они чётко перемещали это добро без малейших потерь из одной комнаты в другую, в чём и заключалось основное содержание их высокооплачиваемого воинского долга.

Если бы сюда, по очевидному недоразумению, забрёл какой-нибудь пустоголовый пацифист, его неразумное неприятие воинских доблестей получило бы достаточно новой пищи. Потому что на свете не так много столь удручающих зрелищ, как скопление офицеров с багровыми от невоздержанности лицами, немигающими оловянными глазами и сизыми, распухшими носами. Посторонний наблюдатель, не лишённый художественного вкуса, не преминул бы заметить также, что и контуры протискивающихся по коридорам бесчисленных служак тоже не отличаются красотой линий, а всё оттого, что кители этих несокрушимых бойцов по неизвестной причине неудачно пошиты и сильно измяты.

Здесь, в этом важнейшем органе управления незаменимым родом войск, до высокого начальства дошли сто два алмаза. И это можно считать большим достижением, поскольку их могло оказаться намного меньше. Но дошли почти все. Это потому, что у Верхунова с детства были самые лучшие отношения с тогда ещё будущим Руководителем стратегических сил. Подумать только – в одной песочнице игрались, друг другу конфетные фантики без сожаления дарили. И потом по жизни долго шли рука об руку. Если приходилось играть в преферанс, то взаимопонимание их было столь полным, словно они держали в руках стеклянные карты. Редко кто им не проигрывал.

Конечно, можно было бы рискнуть и, пренебрегая интересами своего любимого начальника, оставить себе всё, но слишком много людей уже поучаствовало в этом деле. Появление слухов в таком случае совершенно неизбежно. Они быстро достигнут высоких ушей, и если ты не сумел опередить их хотя бы на полчаса, тогда прощай и бесценная дружба и трогательное детское доверие.

Есть правила, которые нарушать никому не позволено.

Генерал Верхунов их хорошо знал. Иначе донашивал бы сейчас третью полковничью папаху в пустынных горах заозёрных, где нет ничего хорошего, кроме плохой водки и отменных грибов.

Руководитель стратегических сил (в их состав входили также кавалерия и потешные войска) безмерно восхитился алмазами, а потом долго колебался:

а) доложить ли по прямому проводу самому Супермену о нечаянной находке вверенных ему подчинённых войск, не забыв присовокупить, что ничего не утаил, поскольку от природы честен и к тому же рассчитывает на справедливый делёж замечательных кристаллов,

или

б) воздержаться и скромненько спрятать всю добычу?

Если доложить, то рассудительный Супермен скорее всего попросит его, своего бескорыстного сподвижника, до времени помалкивать об этой интересной находке (среди журналистов всегда найдётся много сволочи), а пока припрятать всё это добро в надёжном месте.

Оба варианта, как ни крути, сводились к тому, что новоявленное добро следует хорошенько спрятать от посторонних завистливых глаз. А коли так, то не стоит напрасно беспокоить Супермена по очевидному делу.

Когда мы растерянно стоим перед неочевидным выбором, мы только думаем, что стоим перед выбором. На самом деле мы давно уже решили (или, что то же самое, за нас решил проницательный автор Книги Судеб) как поступим. Поэтому муки неопределённости и терзания нерешительностью – это всего лишь жалкие попытки набить цену самому себе в собственных глазах.

Руководитель соответствующих сил отвёз бесценные алмазы на дачу, долго суетливо крутился, выискивая подходящее укрытие, а потом хлопнул себя по лбу – как же это я сразу не догадался? – выдернул фикус и сунул драгоценности на дно горшка (в каком-то детективе, он вспомнил, указывалось, что это самое надёжное место).

Когда непробиваемая посредственность долго напрягает свою убогую мысль, она почти всегда находит наилучшее решение.

Но только почти.

В первую же ночь прекрасные камни были украдены. А ведь дача так хорошо охранялась! Никакого особого чуда, никакой непозволительной мистики в данном случае, по нашему мнению, не было. Совершенно ясно, что это был охранник Вася, бескорыстно влюблённый в дочку Руководителя. По этой причине он имел обыкновение некстати подглядывать через окошко.

А дальше всё было делом техники. Как это делается, в любом телефильме показывают.

Влюблённому повезло. Руководитель совершенно необходимых сил, у которого в тот день от жадности тряслись руки, не до конца, не до упора задвинул оконный шпингалет.

Если бы Васе суждено было прожить ещё много лет, он до конца жизни не забыл бы душераздирающих криков своего командира, тоскующего по обретённому и тут же утерянному блаженству.

А ведь жизнь, казалось, вполне могла бы научить Руководителя быть философом, и тогда, обнаружив пропажу, он при всей своей безбедности мог бы вполне твёрдо сказать:

– Как пришли, так и ушли.

Но он так не сказал, поскольку философом не был и к тому же знал, что ему будет очень плохо, если эта история каким-то путём дойдёт до Супермена. Ведь Супермен очень крут, временами даже лют и смотрит на многие вещи несколько иначе, чем Пифагор.

Глава пятая
Следствие ведут настоящие знатоки

Нет, не услышал Вася криков своего оскорблённого хозяина. Он спокойно лежал на полу, всем своим неподвижным видом давая понять, что всё происходящее теперь его совершенно не касается.

Наверное, какие-нибудь полезные объяснения мог бы дать его напарник Петро, но он куда-то исчез. Караул, явившийся утром на смену друзьям, обнаружил лишь одно тело. Второе отсутствовало, удалившись, скорее всего, своим ходом.

Караульные долго и, признаемся, тупо смотрели на открывшуюся их глазам печальную картину. Потом старший по званию сказал:

– Нужно сказать хозяйке.

Разбудили домоправительницу. Она долго со сна ничего не могла сообразить, а когда, наконец, сообразила, то всплеснула руками и надолго упала в обморок.

Тогда старший караульный снова подумал и сказал:

– Нужно сообщить начальнику.

Младший по званию согласился с ним.

Стали вызывать по рации своё начальство, но то ли рация плохо работала, то ли начальство плохо работало, только ответа долго не было. Наконец откликнулся вконец заспанный и оттого злой дежурный офицер. Почти полчаса ушло на то, чтобы объяснить ему, что стряслось. После этого карусель завертелась.

Первым на дачу примчался Руководитель стратегических сил и поднял тот невообразимый гвалт, о котором уже шла речь.

Ещё через час на бешеной скорости подъехали несколько офицеров на бронированном джипе и три грузовика с озабоченными солдатами. Нахмуренные бойцы, одетые в тяжёлые бронежилеты, крепко сжимали в руках автоматы и гранатомёты. Все были готовы стрелять по первой команде.

Сколько-нибудь значительных вооружённых сил противника обнаружить на этой даче не удалось. Поэтому старший из офицеров спецназа в этой непростой обстановке, осложнённой возмущённым рёвом Руководителя, догадался проявить инициативу. Он сумел принять единственно правильное решение: солдат за ненадобностью отправил обратно, а взамен позвонил в Управление по надзору за общественным спокойствием и вызвал из Отдела специальных расследований комиссара Струкова, лучшего следователя по важным делам.

Ждать пришлось немало времени, потому что Леонид Казимирович в этот знаменательный день с утра отправился поплавать в бассейне. Там его, мокренького, и выловили.

Но вот, наконец, и он появился.

– Вам приходилось встречаться со Струковым?

Это я вас спрашиваю.

– Увы, как-то не пришлось.

– Не расстраивайтесь.

– Вы хотите сказать, что он нам не интересен?

– Ну что вы! Для данной истории очень даже интересен. Всё-таки это не отставной Гавличек или неоперившийся Франтишек. Это – так называемый «важняк», и из уважения к его сану нам следует рассказать о нём поподробнее. Но встречаться с ним лично в качестве объекта его служебного внимания мы вам не советуем.

Тот, кто попытается представить себе Струкова этаким былинным богатырём или редким франтом, будет и в одном и в другом глубоко неправ. Потому что гордость ответственного отечественного розыска обладала довольно хрупким и к тому же не слишком хорошо одетым телосложением. Про таких говорят – мозгляк. Это светило ещё не успело окончательно состариться, но уже обзавелось лысинкой и небольшой бородёнкой. Возможно, оно надеялось, что борода хотя бы частично искупит субтильность комплекции. Расчёт, впрочем, был неверен, потому что указанная растительность делала Леонида Казимировича слишком уж похожим на захудалого адвоката. Но Струков эту деталь не замечал. Может быть из-за того, что в зеркало смотрел редко и невнимательно (а что там хорошего увидишь?). Но если бы и заметил, то, скорее всего, посчитал бы, что большой беды от сходства с адвокатом быть не может.

– Но ведь и при такой невыигрышной внешности можно при желании выглядеть достаточно респектабельно.

– Конечно можно, если одеваться подобающим образом. Увы, Струков позволял себе просто вопиющую небрежность в одежде.

– Мне кажется, что недостатки одеяния можно простить, если оно прикрывает носителя богатых мыслей.

– Вы забываете, милостивый государь, что богатые мысли встречаются намного реже плохо выглаженных брюк. И это был как раз тот случай.

Женщины Струкова не любили.

Потому что женщины любят силу и нежность или хотя бы подходящий экстерьер.

Ни того, ни другого, ни третьего в Леониде Казимировиче не замечалось.

Восхождение Леонида Струкова на вершину юридического Парнаса началось в то время, когда ему, просыпающемуся таланту, поручили поработать с подследственным уголовником по кличке Бонч.

Очень странное прозвище, не правда ли? Дотошные исследования, предпринятые историками, показали, что когда-то в прошлом существовал царский генерал Бонч. Отличался он не одним только незаурядным умом, но также общей нетривиальностью натуры и великой резкостью суждений. Какое отношение криминальный авторитет имел к этому генералу, проследить не удалось. Вот так и вошли в национальную историю сразу два Бонча, на первый взгляд ничем не связанные, кроме диковинного имени Бонч.

Много чего нехорошего числилось за Бончем (не генералом), но доказать наверняка ничего, кроме мелкого дебоша в пивной, никак не удавалось. И тогда у Струкова явился план, который без преувеличения можно назвать гениальным. Пригласив подследственного на очередной допрос, Леонид Казимирович загадочно улыбнулся ему и помахал перед его носом томиком Спинозы.

– А теперь почитаем, – ласково сказал следователь.

– Это зачем? – удивился заслуженный авторитет.

– Развивать тебя буду, – пообещал многомудрый юрист, открыл книгу и стал громко читать:

«Начав говорить о модусах, из которых состоит человек, мы скажем: 1) что они такое, 2) об их действиях и 3) об их причине.

Чтобы яснее понять всё это, мы дадим пример, взятый из тройного правила, а именно: некто только слышал, что если в тройном правиле умножить второе число на третье и разделить на первое, то можно найти четвёртое число, находящееся в том же отношении к третьему. Как второе к первому. Несмотря на то, что сказавший это мог солгать, он согласовал с этим свою работу, зная, правда, о тройном правиле столько же, сколько слепой о цветах».

– Ну как? – спросил Струков. – Нравится?

– Ты чего это, а? – с немалым изумлением спросил задержанный.

– Я – ничего. А теперь послушай дальше:

«Если бы только вымысел человека был причиной его идеи, то было бы невозможно для него понять что-либо, но он может понимать нечто. Первое доказывается первым основным правилом: именно, что есть бесконечное множество познаваемых вещей. По второму основному правилу он может познать об этом не всё, так как человеческий ум конечен и, если он не определяется никакими внешними вещами к познанию этого скорее того или того скорее этого, то было бы невозможно по третьему правилу, чтобы он мог что-либо познать».

– Ну, начальник, – сказал Бонч, – видать, крыша у тебя совсем поехала.

– А вот в этом я не уверен, – возразил Струков. – Впрочем, время покажет, что у кого поехало.

После второго чтения, а оно случилось уже на следующий день, Бонч заметно поскучнел и уже не сидел на стуле, нагло развалившись, а, наоборот, весь как-то подобрался и не сводил с чтеца напряжённого и даже испуганного взгляда.

«Так как человек не существует от вечности, ограничен и подобен многим людям, то он не может быть субстанцией. Поэтому всё его мышление только модусы мыслящего атрибута, который мы приписали богу. А с другой стороны, все его формы, движения и другие вещи относятся равным образом к другому атрибуту, приписываемому богу. – Струков продолжал читать, и в голосе его слышалось изысканное наслаждение самовлюблённого садиста. – Природа человека без атрибутов, признанных нами субстанцией, не может ни существовать, ни быть понятой… человек – субстанция, но это имеет своим основанием ложные допущения».

Так прошла неделя.

– Итак, мы будем рассуждать об этих модусах…, – только и успел на восьмой день начать терзатель, как Бонч, уже не соображая, является он субстанцией или нет, сорвался со стула, подскочил к столу и решительно стукнул кулаком.

– Твоя взяла, начальник! – истошно закричал он. – Во всём сознаюсь. Пиши.

Всё-всё расскажу.

Вот так в тот день взошла звезда Струкова.

Описанный случай мог бы войти во все учебники криминалистики, но философы почувствовали себя задетыми и оттого натурально возмутились. При этом они употребили скверные слова «профанация», «дилетантство» и другие, ещё похуже. В итоге столь обещающий метод дознания был загублен на корню. Тем самым ещё раз подтвердилось мнение простого народа, что от философов проку намного меньше, чем от людей, занимающихся честным созидательным трудом.

Вместе со Струковым прибыл его верный помощник вице-комиссар Ковалёв. Посмотришь на него и сразу догадываешься, что у природы относительно этого молодца первоначально были совершенно иные замыслы, не имеющие ничего общего с юриспруденцией, потому что она сотворила его длинноногим и длинноруким верзилой, которому не было бы цены, вздумай он заняться тяжёлым физическим трудом, не требующим значительного умственного напряжения.

Вы конечно сразу подумали, что при таком малопрезентабельном начальнике подчинённый выглядел совсем уж замухрышкой.

Отнюдь.

В полное отличие от своего неухоженного шефа Ковалёв очень внимательно, даже любовно, относился к своему гардеробу. Он отдавал этому увлечению все свои силы, душевные и материальные, и у него уже не оставалось энергии на театр и книги. За девушками молодой юрист тоже не ухаживал, но не по примеру Струкова, преждевременно потерявшему к ним интерес, а всё ради похвальной бережливости, позволяющей при умеренных доходах своевременно пополнять и обновлять свои одёжки. Казалось – до полного совершенства оставался всего один шаг. Но этот последний шаг никак не удавалось сделать, поскольку Ковалёв обладал полным отсутствием вкуса при выборе галстуков. И это следует посчитать парадоксом.

– С каких это пор безвкусица считается парадоксом?

– Конечно, не считается. В этом и парадокс.

– Вы уже закончили?

– Ну что вы! Я только начал. Трудно сказать, где ещё на свете можно увидеть рядышком столь сильно различающихся людей. И не в одной лишь одежде наблюдалось различие, но и в методике раскрытия преступлений также.

– Продолжайте. Ничто меня так не интересует, как современная методика раскрытия преступлений.

Струков принадлежал к старой школе, превыше всего ценившей накопленный опыт и прецеденты, когда-либо имевшие место в судопроизводстве.

Следует помнить, что основоположники этого продуктивного направления в юридической науке всегда не забывали подчеркнуть, что необходимый прецедент, как бы ни был нужен, не всегда отыщется и тогда можно попасть в совершеннейший просак. Поэтому каждому юристу как одному из вершителей судеб в случае отсутствия подходящего прецедента, и оттого полного непонимания сути происходящего, полагается сохранять на лице выражение отменной проницательности. Иначе трудно сохранить уважение общества. Тем же из братии, кого фортуна вознесла повыше, надлежит присоединить ещё и отпечаток устойчивой добропорядочности. С некоторой натяжкой Струков этому требованию удовлетворял.

А вот Ковалёв был явно обделён не только проницательностью, но и многими другими качествами, столь необходимыми сколько-нибудь значительному юристу. При всей нарядности и даже ухоженности своей представительной фигуры он обладал неустранимым простоватым выражением лица, убедительно возвещавшем о весьма ограниченном и несовершенном мышлении. Такое вопиющее противоречие бедности глубин существа и богатства внешнего одеяния, реализовавшееся в одной персоне, казалось бы, могло служить живым опровержением тезиса о единстве формы и содержания.

– Ну, и какой вывод следует отсюда?

Не обладая сколько-нибудь прочным интересом к сути прецедентов, Ковалёв вынужден был примкнуть к другой школе, чтобы с пользой распорядиться своими притупленными органами мышления. Насколько позволяли отпущенные ему природой способности, вице-комиссар честно, хотя и без малейшего понимания, пытался вникнуть в последние достижения современной терминологии и даже несколько раз пробовал почитать (со словарём) зарубежные издания. Кое-что сумел заучить на память, и это принесло наибольший результат. Когда он веско излагал чушь, только что выуженную из какого-нибудь журнала, поседевшие в своих беспокойных трудах ординарные следователи начинали чувствовать себя чуть ли не младенцами, завернувшими по ошибке вместо детского сада в сияющий храм академической науки.

Что ещё можно было о нём сказать? Всегда почтителен к деньгам, на улице внимателен к старушкам.

Мы уже разобрались, в чём заключалось отличие Струкова от Ковалёва. А было ли у них что-то общее? Конечно, было!

Они оба были маленькими людьми. Потому что у них были маленькие мысли и очень небольшие желания. И интересы у них были совсем маленькие: ведь Струкова больше всего на свете интересовал сам Струков, а Ковалёва – Ковалёв.

Как видим, обоим крупно повезло, потому что никому на свете не живётся так легко, как маленьким людям. Ничьей зависти они не вызывают, никому попрёк дороги не стоят, никого не посмеют обидеть, если это не требуется кому-то из них лично. Сплошная благодать! А когда завершается их незатейливый жизненный путь, осиротевшее человечество не испытывает никаких больших огорчений, поскольку на смену одним маленьким обязательно придёт ещё сколько угодно таких же маленьких и даже ещё меньших.

Все маленькие законопослушны.

Если бы не было маленьких, не было бы и великих. Потому что необходим эталон для сравнения. К счастью, он у нас всегда есть, всегда под рукой, всегда в большом количестве и всегда безотказен.

Так уж повелось, что маленькие очень не любят великих. Потому что неприятно видеть у себя перед глазами вечное напоминание твоей серости, посредственности и полного ничтожества. Слава богу, великих на земле совсем немного, а к тому же у них у всех плохой характер и они умеют бесподобно обнажать свои слабые стороны. Оттого всегда найдётся у них местечко, которое можно со всей страстью укусить. Так что и от великих можно получить свою долю радости.

В наш просвещённый век уже всем бросилось в глаза, что маленькому гораздо легче добраться до вершин власти, чем великому. Это потому, что маленький человек всегда влюблён в правительство и оттого всегда вправе реально претендовать на многое, чего великому никак не дано. Потому что великий уже достиг вершины, и подниматься ему просто некуда. Зато всегда существующая возможность продвижения маленьких людей бесконечно вдохновляет их всех и меня в том числе.

Когда-то философы отчаянно спорили, пытаясь разобраться, что такое хорошо и что такое плохо. Наконец, жизнь сама дала ответ: хорошо всё, что хорошо для маленького, а всё остальное плохо. Если кто-то думает иначе и захочет мне возразить, я больше никогда не подам ему руку.

Говорят, что среди маленьких людей много лжи.

Неужели это правда?

Пророк сказал:

«Блаженны маленькие, ибо грядёт царствие их.

Вы слышите топот бесчисленных маленьких ножек?

Это идут они.

Они уже пришли!»

Считается, что мысли каждого человека окутаны тайной, и это обстоятельство позволяет ему без большой боязни взирать на своё начальство: попробуй-ка, хороший мой, угадать, насколько велико к тебе моё подлинное почтение!

Разумеется, внешнее уважение всегда выказывается сполна, потому что таковы правила игры: я знаю, что ты знаешь, что я знаю и т. д., что всё это чушь несусветная и горох в киселе, но при таком порядке вещей все законы природы полностью сохраняются и нормальной жизни никакого вреда не происходит.

Оттого отношения Ковалёва и Струкова были самыми безоблачными, как летнее небо над пустыней Калахари.

Струков сочувственно пожал протянутую Руководителем руку, отошёл в сторону и, убедившись с помощью бокового зрения, что все на него выжидательно глядят, изобразил скорбную суровость в лице и, присев на стул, принял позу роденовского Мыслителя.

Тем временем его старательный помощник Ковалёв, подкладывая под колени газетку, поползал по полу, подбирая всё что попадётся – от дохлых мух до стреляной гильзы, – хотя отлично сознавал, что всё это ни к чему, пока не будут решены основные концептуальные проблемы.

Затем Леонид Казимирович соизволил выйти из затянувшегося состояния нирваны, после чего не поленился несколько раз обойти комнату, в которой нашёл свой преждевременный конец неудачливый охранник. На каждом витке следователь задумчиво ласкал ладонью злополучный фикус, словно приглашал его поделиться своими тайнами, а затем снова и снова возвращался к распахнутому окну. Здесь он с очень значительным выражением лица неторопливо поворачивал туда-сюда створки, внимательно прислушиваясь к их скрипу, после чего вперял затуманенные очи в бесконечность и звонко барабанил по стеклу пальцами.

Все присутствующие взирали на эти повторяющиеся по циклу движения с большим почтением, но, конечно, без малейшего понимания.

И напоследок Струков склонился над бездыханным Васей и даже легонько потрогал его указательным перстом.

– Ну что, что? – нетерпеливо спросил Руководитель.

– Могу с немалой уверенностью сказать, что выстрел был произведен с близкого расстояния, – красивым баритоном, совершенно неожиданным в таком незначительном существе, сказал Леонид Казимирович. – По положению тела можно судить, что стрелявший находился сзади, со стороны двери. Следовательно, стреляли не издали и не через окно. А вот если бы в него пальнули через окно, тогда всё было бы намного проще. Потому что окно…

– Да бог с ним, с окном! – воскликнул ограбленный владелец дачи.

– Не стоит так говорить, – внушительно возразил опытный следователь. – Согласно мнению всех ведущих юристов девяносто процентов злоумышленников попадают в намеченное ими помещение как раз через окна, восемь процентов делают это через двери, ещё один процент – через дымоход. Остальные – неизвестно каким образом.

Эта дотошная статистика произвела на Руководителя соответствующих сил, с надеждой следившего за каждым движением великого следователя, настолько сильное впечатление, что ему показалось – вот, ещё минута и преступление будет убедительно раскрыто.

– Никем не оспоренная статистика, – продолжил делиться бесценным опытом незаменимый специалист, – утверждает, что девяносто девять владельцев из ста хранят свои богатства в цветочных горшках, что граничит с полным кретинизмом. Остальные – где придётся. Уголовный мир эти привычки хорошо знает, и они его вполне устраивают.

– Чёрт бы меня побрал! – воскликнул потрясённый Руководитель. Сыщик с улыбкой превосходства оборотился к нему и вежливо наклонил голову набок, что можно было рассматривать как выражение совершеннейшего согласия.

Следственные действия продолжались своим чередом, как это подробно описано в популярном учебнике для студентов юридических вузов.

– Итак, произведём реконструкцию случившегося, – неповторимый баритон теперь зазвучал твёрже и почти торжественно. – Наиболее вероятным, и тут я готов прозакладывать свою голову, нам представляется следующий ход событий:

Некто каким-то образом узнаёт место захоронения ценностей, дожидается ночи и, не поднимая лишнего шума, с вероятностью ноль целых девять десятых проникает через окно в гостиную, неосмотрительно оставленную владельцами без надёжного присмотра. Охранник несёт свою вахту в сторожке, и в доме находится одна лишь ваша уважаемая домоправительница, она присутствует здесь. Всю эту злополучную ночь, как следует из её показаний, она провела в своей спальне, почти до утра перечитывая Гарри Поттера, и это ей засчитывается как несокрушимое alibi. Утверждает, что ничего не слышала, что свидетельствует о несомненной хитрости и осторожности преступника.

– При чём тут осторожность преступника? – не удержался Руководитель. – Просто она очень плохо стала слышать, наша хозяйка. Понимаете? Глухая она!

Домоправительницу Наталью Пафнутьевну Преображанскую все держали за хозяйку, по той причине, что официальная супруга Руководителя по известным ей одной соображениям домашнюю работу органически не любила. Оттого и на даче появлялась крайне редко. Предпочитала Лазурный берег.

Заметных неудобств от этого не возникало, поскольку энергии и самоотверженности властолюбивой Натальи Пафнутьевны было столь много, что при необходимости могло хватить не только на управление дачей, но даже на постройку нескольких пирамид Хеопса.

Конечно, глуховатая домоправительница не могла слышать сдержанные шаги преступника, и потому её показания не могли представлять большой интерес для следствия.

– А вы как считаете? – осведомился Струков у своего помощника.

Ковалёв со своей стороны со всей видимой готовностью подтвердил, что по его личному мнению домоправительницу Руководителя, как и супругу Цезаря, не должны коснуться какие-либо подозрения, независимо от состояния её слухового аппарата. Правда, лицо у помощника при этих словах приняло столь отрешённо-загадочное выражение (он силился вспомнить, в котором часу сегодня будут транслировать футбольный матч), что Струков не смог удержаться от внезапно вспыхнувшей мысли, что эту косящую под невинность бабёнку не стоит надолго сбрасывать со счетов.

Конечно, её не стоило сбрасывать со счетов!

– И вот этот некто, лелея самые недостойные поползновения, – продолжал развивать свою первую мысль признанный следователь, хотя уже без прежней уверенности, – не зная лишних сомнений подходит к фикусу и точным хорошо отработанным движением выхватывает его из горшка.

– Но почему именно к данному фикусу? – спросил сбитый с толка Руководитель стратегических сил. – Здесь их так много.

У этого Руководителя была скверная привычка задавать нелепые вопросы, на которые так сразу и не найдёшь ответа.

Вот тут самое время призадуматься, каким образом отдельные лица достигают руководящих высот в армии, которая давно уже не вела серьёзных войн. Где и каким образом могли проявиться их исключительные военные таланты? Что выделило этих счастливцев из безликой массы служивых, где величайшим достоинством почитается исполнительность и способность с полной готовностью, даже умилением, подчиняться? Вот вопросы, на которые современная наука упорно не даёт ответа.

Так почему же именно к данному фикусу?

«Действительно, почему?» – подумал Струков, но не мог же он честно ответить, что и сам иной раз не в состоянии уследить за плохо управляемым потоком своего мышления.

Разумеется, эту свою особенность на суд людской предусмотрительный следователь выносить не стал. Вместо этого он пристально посмотрел на потолок и несколько раз качнулся на подбитых гвоздями каблуках вперёд-назад, что не пошло на пользу паркетному лаку, и только после свершения указанных необходимых следственных действий назидательно ответил:

– Для нас, специалистов, это полностью очевидно, но объяснять это в деталях было бы слишком долго. Сейчас же потеря времени для нас совершенно недопустима.

(Мысль изреченная есть ложь. Речь опошляет говорящего).

Руководитель стратегических и присоединённых к ним сил устыдился своей необразованности и постарался больше не подавать голоса, хотя его здравый смысл ещё не раз испытал болезненные удары.

– В тот момент, когда злодей уже сжимал в своей преступной руке желанную добычу (голос выдающегося юриста приблизился к патетическим высотам), в комнату, на этот раз через дверь, ворвался героически несущий свою службу охранник, чьё бездыханное тело мы с вами здесь наблюдаем. Но он не успел остановить вероломного нечестивца, поскольку был сражён метким выстрелом. Скорее всего стрелял в упор сообщник похитителя, который, таясь, шёл по пятам за охранником. Нам ещё предстоит найти его.

– Но куда же делся второй охранник? – не удержался ограбленный владелец полугосударственной дачи. – Они всегда дежурили парами. А теперь он исчез.

– Второй, говорите? – удивлённо переспросил полицейский комиссар. – Так их было двое? Что ж вы сразу не сказали? Ведь второй охранник никак не присутствует в изложенной мною гипотезе, которая может стать продуктивной теорией только в том случае, если в неё впишутся все, абсолютно все факты. Теперь придётся возводить всю конфигурацию с начала.

Теперь, получается, было так. В тот момент, когда упомянутый мной злодей уже сжимал, как мы говорили ранее, в своей преступной руке желанную добычу, в комнату через дверь ворвался героически несущий свою службу первый охранник, чьё бездыханное тело мы с вами здесь видим в данную минуту. Но он не успел остановить коварного нарушителя закона, поскольку был сражён метким выстрелом. Скорее всего в него стрелял в упор сообщник похитителя, который шёл по пятам за охранником. Это был второй охранник! Конечно он. Как же это я сразу не догадался? Это он с самого начала был третьим, тщательно замаскированным участником преступного покушения.