Читать книгу: «Дочь огня»

ПРОЛОГ

Сад утопал в золоте заката.

Тёплый свет сочился сквозь листву, ложился на лепестки роз, дробился в брызгах фонтанов. Пахло жасмином – так густо, что казалось, воздух можно пить. Где-то в кронах перекликались птицы, и их голоса сплетались с журчанием воды в мелодию, древнюю как сам этот сад.

Возле монолита, поросшего изумрудным мхом, сидел старик. Камень за его спиной был тёплым от солнца, узоры на нём казались то ли письменами, то ли корнями, вросшими в гранит.

Девочка дёргала его за рукав.

– Дедушка. Ну дедушка!

Ей было лет шесть, не больше. Тёмные волосы растрепались, на щеке – след от травинки, на которой она только что лежала, разглядывая муравьёв.

– Сказку, – потребовала она. – Про День и Ночь.

Старик приоткрыл один глаз.

– Я рассказывал её вчера.

– И позавчера. И поза-позавчера. – Она плюхнулась рядом, прижавшись к его боку. – Расскажи ещё. Ты же обещал.

– Я обещал?

– Ты всегда обещаешь.

Он рассмеялся – тихо, с хрипотцой – и погладил её по голове.

– Ладно. Но тогда не перебивай.

– Я никогда не перебиваю!

– Ты только что перебила.

Девочка надула щёки, но промолчала. Старик откинулся на камень, прикрыл глаза, и голос его потёк – неторопливый, напевный:

– Давным-давно, когда мир был молод, им правил Отец-Солнце. Он создал горы – чтобы было на что смотреть снизу. Реки – чтобы было куда течь. Леса – чтобы было где прятаться. Людей – чтобы было кому удивляться всему этому.

Девочка подтянула колени к груди. Эту часть она знала наизусть, но каждый раз слушала так, будто впервые.

– Но Отец-Солнце был слишком огромен. Слишком ярок. Он не мог спуститься на землю, не сжигая её. И потому отдал мир в руки своих детей – Дня и Ночи.

– День была красивая? – спросила девочка, хотя знала ответ.

– Ослепительная. Золотые волосы до пят, смех как звон колокольчиков. Там, где она ступала, распускались цветы – даже зимой, даже на камнях. А Ночь…

– Он был грустный.

– Не грустный. Тихий. Задумчивый. Он укрывал мир звёздами, когда сестра уставала светить, и пел такие песни, что люди плакали от красоты, сами не зная почему.

Старик помолчал. Солнце опускалось ниже, тени в саду стали длиннее.

– Долго ли, коротко ли, но День и Ночь жили счастливо. Мир расцветал под их присмотром. Люди пахали землю и собирали урожай, дети смеялись, старики умирали в своих постелях, окружённые внуками. Всё было так, как должно быть.

Он открыл глаза и посмотрел на внучку.

– А потом пришла Тьма.

Девочка вздрогнула – хотя слышала это сотню раз.

– Не сразу, – продолжал старик, и голос его стал глуше. – Тьма не врывается с рёвом и грохотом. Она просачивается. Как вода в трещину. Как яд в колодец. Сначала – капля. Потом – две. Потом ты пьёшь эту воду и не понимаешь, почему тебе плохо.

– Она опасная?

– Очень. – Старик сел прямее. – Тьма не просто гасит свет. Она искажает. Берёт то, что ты любишь, и выворачивает наизнанку. Берёт твою доброту – и делает из неё жестокость. Берёт твою храбрость – и превращает в безумие.

Девочка придвинулась ближе.

– Ночь и День не сразу поняли, что происходит, – продолжал старик. – Войны вспыхивали по всей земле, но войны случались и раньше. Реки пересыхали, но реки пересыхали и раньше. Люди убивали друг друга, но люди… – он вздохнул, – люди делали это всегда. Боги думали: это пройдёт. Мир выздоровеет сам.

Он покачал головой.

– Но Тьма росла. Она уже не пряталась в тенях – она ползла по земле чёрной волной, пожирая деревни и города. И тогда Ночь и День ударили по ней вместе… и проиграли.

– Проиграли? – Девочка широко раскрыла глаза. В её версии сказки добро всегда побеждало.

– Не совсем. Но Тьма оказалась хитрее. Она отступила – и ударила туда, куда боги не ждали.

Старик замолчал. В саду стало тише: фонтан журчал приглушённо, птицы смолкли.

– Она ударила в День.

Девочка затаила дыхание.

– Сначала – едва заметно. Тень сомнения в лучезарной душе. День ощущала неладное, но думала: я богиня света, я справлюсь. Моё сияние достаточно ярко, чтобы отогнать любой мрак.

Голос старика стал тяжелее.

– Но Тьма действовала изнутри. Она проникла в те глубины, где рождалась радость Дня. Где жила её вера в добро. И начала их пожирать. Медленно. По кусочку. День не чувствовала этого – как не чувствуешь, что стареешь, пока однажды не глянешь в зеркало.

Он провёл рукой по траве – жест рассеянный, почти бессознательный.

– Её свет изменился. Он больше не грел – он жёг. Её смех больше не радовал – он резал слух. Там, где она ступала, цветы всё ещё распускались… но тут же чернели и сгорали. День старалась помочь людям – и сжигала их поля. Старалась согреть – и оставляла пепелища.

– Она не понимала?

– В том-то и ужас. – Старик посмотрел на девочку. – Она не понимала. Тьма так глубоко в неё вросла, что День принимала её за часть себя. Она думала: я делаю всё правильно. Это мир сломался, не я.

Где-то в глубине сада треснула ветка. Девочка вздрогнула и прижалась к старику.

– Ночь видел, что происходит. Он пытался достучаться до сестры – но каждое его слово она встречала гневом. «Ты завидуешь моему свету!» – кричала она. «Ты хочешь погасить меня!» И её лучи били в него, как копья.

Старик покачал головой.

– Когда Ночь наконец понял, как далеко зашла Тьма, было почти поздно. День превратилась в оружие врага. Её сияние сжигало мир, который она когда-то любила.

– Но он её спас? – В голосе девочки звенела надежда. – Ночь её спас?

Старик помолчал.

– Спас. Но не один.

Он положил ладонь на монолит, и девочке показалось, что камень чуть дрогнул под его пальцами.

– Нашлись люди, которые не захотели сдаваться. Смельчаки, безумцы, герои – называй как хочешь. Они пришли к Ночи и сказали: мы будем сражаться. Даже если придётся отдать всё.

– Всё?

– Всё. – Старик кивнул. – Они пожертвовали своими душами. Не жизнями – жизнь отдать легко. Они отдали то, что делало их собой. Свои воспоминания. Свои мечты. Свою способность любить и быть любимыми. И из этого Ночь выковал Клинки.

Девочка смотрела на него во все глаза.

– Десять мечей. Десять душ, заточённых в сталь. С этим оружием Ночь ударил по Тьме – и на этот раз она дрогнула. Он гнал её через горы и долины, через моря и пустыни. И когда загнал в угол…

Старик замолчал.

– Что? – выдохнула девочка.

– Он понял, что этого мало. Чтобы вырвать Тьму из сердца сестры, нужно отдать больше, чем могут отдать герои. Нужно отдать больше, чем может отдать бог.

Закат догорал. Небо наливалось густой синевой, и первые звёзды проступали сквозь сумерки.

– Ночь обнял сестру. Она кричала, царапала его лицо, её свет прожигал в нём дыры – но он не отпускал. Он вытягивал из неё Тьму, нить за нитью, и вплетал в себя. Он забирал её боль и безумие – и сгорал изнутри.

Голос старика дрогнул.

– Когда он вырвал последнюю тень из её сердца, от него почти ничего не осталось. День очнулась – чистая, сияющая, как в первый день творения. Она увидела, во что превратился её брат, и закричала. Но было поздно.

– Он умер?

– Хуже. Он уснул. Таким сном, от которого нет пробуждения. Он падает и падает в темноту внутри себя – вечно. И пока он спит – Тьма, которую он принял в себя, тоже спит. Связанная. Запечатанная.

– А День?

– День выжила. Тьма отступила на край мира, забилась в трещины земной коры. Люди вздохнули свободно. – Старик убрал руку с монолита. – Но Ночь спит до сих пор. И если он проснётся… или если что-то его разбудит…

Он не закончил.

Девочка сидела неподвижно. В её глазах блестели слёзы – она всегда плакала в этом месте, как бы ни старалась сдержаться.

– А Клинки? – прошептала она. – Те десять мечей?

– День не могла оставить их без присмотра. Оружие такой силы… – Старик покачал головой. – Она собрала тех, кто выжил. Воинов, жрецов, детей погибших героев. И сказала им: храните Клинки. Следите, чтобы Тьма не проснулась. Сражайтесь с ней, если она вернётся.

– И они согласились?

– Согласились. Построили храмы в пустыне, там, где Ночь сковал Тьму. Основали Орден. – Старик помолчал. – Орден Клинков. Стражи мечей. Хранители памяти о том, что было.

– Они до сих пор там?

– До сих пор. Ждут. Тренируются. Помнят.

– А мечи?

– Разбросаны по миру. Некоторые – в руках Ордена. Некоторые – потеряны. Некоторые – спят, как и Ночь.

– Чего ждут?

Старик не ответил. Он медленно поднялся – кости хрустнули – и протянул ей руку.

– Сказка окончена. Пора домой.

Девочка встала, отряхивая платье от травинок. Взяла его за руку – сухую, тёплую, знакомую.

– Дедушка… а Тьма вернётся?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Его рука на её плече чуть сжалась.

– Пойдём.

Они двинулись по дорожке, мимо фонтана с мраморными рыбами, мимо клумб, мимо старой скамьи под раскидистым дубом. Закат истекал последним золотом, и сад погружался в сумерки.

На полпути к калитке девочка оглянулась.

Монолит стоял в тени, и ей почудилось, что по его поверхности скользнула рябь. Тёмная. Живая. Как будто что-то внутри камня пошевелилось во сне.

– Дедушка…

– Просто игра света, – сказал он мягко. – Идём.

Она кивнула. Наверное, просто игра света.

Они переступили порог.

* * *

Сад рассыпался.

Не сразу. Сначала поблекли цвета – словно кто-то отжимал из мира краску. Золото заката выцвело до серого. Зелень листвы обернулась чёрным. Журчание фонтана смолкло, и в тишине стало слышно, как трескается камень.

Потом исчезла девочка.

Её пальцы были в его руке – и вот их уже нет. Ладонь старика сжимала пустоту. Он не вздрогнул. Не обернулся. Просто стоял, пока последние осколки иллюзии осыпались вокруг него, как цветной пепел.

Сад был мёртв.

Мёртв уже несколько лет. С того дня, как Тьма прорвалась. Деревья стояли чёрными скелетами, их ветви торчали в небо, как скрюченные пальцы. Фонтан – та же чаша, тот же мрамор – зиял пустотой, дно растрескалось паутиной трещин. Цветы были прахом. Трава была прахом. Всё было прахом.

Небо над головой – цвета гнойной раны. Багровое, бурое, давящее.

А вокруг, за границей света, который ещё держал монолит, шевелилась Тьма.

Старик повернулся.

Камень светился – едва-едва, как угли костра на исходе ночи. Свечение очерчивало круг шагов в двадцать. Внутри – призрачные останки сада, снаружи – чернота, в которой двигались тени. Они не имели формы. Они и были формой – всех форм сразу, ни одной в отдельности. Они смотрели на него. Ждали.

Старик подошёл к монолиту и положил на него обе ладони.

Камень был холодным. Узоры под пальцами пульсировали – всё слабее с каждым месяцем. С каждым днём.

– Прости, милая, – прошептал он. – Сегодня сказка вышла короткой.

Тьма за границей круга заворочалась. Что-то огромное сместилось в черноте – он почувствовал это, как чувствуют землетрясение за мгновение до первого толчка.

Он прижался лбом к камню. Закрыл глаза.

– Велиса вернётся, – прошептал он. – Она должна вернуться.

Монолит отозвался – слабой вспышкой, похожей на биение сердца.

Тень вдалеке шевельнулась. Громко треснула гнилая ветвь.

Но монолит вспыхнул чуть ярче, удерживая мрак на расстоянии. Ещё мгновение – и темнота отступила, издавая противный хрип.

Старик прикрыл глаза – и сад вернулся.

Не сразу. Сначала – запах. Жасмин, трава, нагретый солнцем камень. Потом – звуки: журчание воды, шелест листьев, птичьи голоса. И наконец – цвета: золото, изумруд, лазурь.

И она.

Сидит у монолита, обнимая колени. Поднимает голову. Улыбается.

– Дедушка! Ты обещал досказать!

Он улыбнулся в ответ. Морщины на его лице разгладились, плечи расправились, и на мгновение он снова был тем, кем был когда-то – до Тьмы, до конца всего.

– Обещал? – Он опустился рядом с ней на траву. – Ну, раз обещал…

– Расскажи про Клинки! Куда они делись?

– Разбросаны по миру. Спят. Ждут.

– Чего?

Старик посмотрел на неё. На эту девочку, которой никогда не существовало. На этот сад, которого больше нет. На это солнце, которое погасло в тот день, когда Тьма пожрала юг.

*Велиса*, – подумал он. – *Где ты сейчас? Жива ли ещё?*

Он верил, что жива. Должна быть жива. Где-то на севере, куда не дотянулась Тьма. Она и тот Клинок, который был с ней.

– Тех, кто найдёт их, – сказал он вслух. – Тех, кто разбудит.

За границей иллюзии Тьма продолжала ждать.

Она умела ждать.

ГЛАВА 1. РОЖДЕНИЕ

## I

Боль пришла с рассветом.

Мийрата проснулась от того, что простыни под ней были мокрыми. Не от пота – хотя сезон огненных дней выжигал землю уже третью неделю, и даже ночью воздух плавился от жары. Воды отошли.

*Рано*, – подумала она, и страх кольнул под рёбрами. – *Ещё две недели до срока*.

Первый ребёнок. Первые роды. И сразу – всё не так.

Она позвала служанку – голос вышел хриплым, слабым. Позвала громче. Где-то в коридоре зашлёпали босые ноги, скрипнула дверь, охнули.

Потом всё завертелось.

Её подняли, повели. Ступени вниз – много ступеней, в подземный зал, где рожали все женщины Хадиш. Мийрата знала этот путь, хотя шла им впервые. Здесь её мать рожала её, и бабка рожала мать, и так – поколениями, уходящими в глубину веков.

Женщины Хадиш не рожают наверху. Слишком опасно.

Зал был готов – его держали готовым всегда, с того дня, как живот Мийраты начал округляться. Толстые стены из чёрного камня, добытого в жерле потухшего вулкана. Руны, выжженные в граните поколениями жриц – они тускло мерцали красным, впитывая жар, не давая ему вырваться наружу. Каменный свод без единой деревянной балки. Пол, расчерченный кругами защиты – медь, вплавленная в камень.

Посреди зала – алтарь. Не для жертвоприношений – для родов. Широкая каменная плита, застеленная полотнами, вымоченными в ледяной воде с солью. Рядом – бочки с водой, мокрые тряпки, кувшины с настоями трав, притупляющих боль. Всё, что накопили века опыта.

Мийрата знала, что её ждёт. Обычный огонь не мог причинить женщинам Хадиш вреда – потому мужчин и держали за дверью. Но колдовской огонь, рождённый болью и страхом, мог прожечь даже кровь Хадиш. Потому повитух отбирали из сильнейших жриц – тех, кого не тронет даже пламя схваток. Шара принимала роды тридцать лет. Её огонь не брал.

Удержать собственное пламя, пока тело разрывается от боли – битва. Проиграть – сжечь тех, кто слабее.

Мийрату уложили на алтарь. Прохлада мокрых полотен – секундное облегчение. Вокруг суетились женщины – десять, она успела сосчитать между первыми схватками. Жрицы, лекарки, помощницы. Все в лёгких льняных одеждах, волосы убраны под мокрые платки. Никаких украшений – металл раскаляется первым.

У входа в зал – тяжёлая дверь из того же чёрного камня. За ней – мужчины. Их сюда не пускали. Никогда. Роды – женское таинство, мужчинам не положено видеть, как рождается огонь. Но у них была своя роль: держать печать. Четверо самых сильных слуг, упираясь в каменную плиту, не давали двери открыться. Если что-то пойдёт не так – огонь не должен вырваться в коридоры, в дом, к людям.

Так было всегда. Веками.

Акушерка Шара склонилась над ней, бормоча слова заклятия, которое должно было сгладить боль. Мийрата не слышала их. Боль накатывала волнами, и с каждой волной воздух в зале становился гуще. Жарче.

– Дышите, госпожа. – Голос Айраши, лекарки. Отвар в деревянной чаше – горький, пахнущий мятой и чем-то металлическим. – Пейте.

Мийрата глотнула. Жидкость обожгла горло – или это она сама обжигала всё, к чему прикасалась?

Руны на стенах вспыхнули ярче. Впитывали жар. Работали, как и должны были работать.

Очередная схватка скрутила её, и Мийрата закричала.

Вместе с криком из её груди вырвался свет.

Оранжево-красный, живой, он метнулся к потолку и опал, оставив на камне чёрный след. Женщины отшатнулись. Одна из молодых жриц прижала ладонь ко рту.

– Всё хорошо, – сказала Шара. Её голос не дрогнул, хотя лицо блестело от пота. – Руны держат. Продолжаем.

Руны держали. Но Мийрата видела – они мерцали слишком ярко. Слишком быстро наливались жаром. За тридцать поколений родов такого не было.

*Дыши*, – приказала она себе. – *Контролируй*.

Следующая схватка ударила так, что потемнело в глазах.

Мокрые простыни под ней зашипели – вода испарялась, ткань начинала тлеть. Каменный алтарь нагрелся – Мийрата чувствовала жар спиной. В воздухе поплыл запах палёного полотна.

– Воды! – крикнула Айраша. – Ещё воды на простыни!

Кто-то метнулся к бочке. Плеск. Холод на живот – секундное облегчение. И снова жар, сильнее прежнего.

Мийрата стиснула зубы. Втянула воздух через нос. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль в руках – ничто. Главное – не кричать. Держать. Держать. Дер—

Крик вырвался сам, вместе с огнём.

Волна пламени рванулась от её тела. Не к потолку – к двери.

Руны вспыхнули ослепительно белым и погасли. Все разом, по всей стене. Каменная плита двери раскалилась в одно мгновение – Мийрата видела, как она наливается красным, будто вынутая из горна.

И треснула.

Осколки разлетелись в коридор. Следом – волна огня, которую руны больше не держали.

Крик. Не в зале – за дверью. Мужской, молодой, захлебнувшийся.

Мийрата повернула голову. Сквозь дымящийся проём она видела коридор. Трое мужчин отшатнулись к стенам – живые, только опалённые. Четвёртый лежал у порога. Он принял удар на себя.

Мальчишка – лет семнадцать, не больше. Его одежда догорала на почерневшем теле. Он больше не кричал.

– Госпожа! – Лицо Шары над ней, близко, капли пота падают на щёку Мийраты. – Смотрите на меня. Только на меня.

*Я убила его*, – подумала Мийрата. – *Мальчик держал дверь. Я убила его*.

– Смотрите на меня!

Она посмотрела. В глазах акушерки не было страха – только сосредоточенность. Шара принимала роды у женщин Хадиш тридцать лет. Она видела всякое.

Но не такое. Даже она – не такое.

– Ребёнок идёт, – сказала Шара. – Головка показалась. Ещё немного, госпожа. Ещё чуть-чуть.

Мийрата хотела ответить, но боль снова накрыла её – глубже, страшнее – и она выгнулась на алтаре, и свет в зале стал нестерпимо ярким.

Она не видела, как загорелась молодая лекарка, бросившаяся к ней с мокрой тряпкой. Только слышала крик – короткий, захлебнувшийся. Только чувствовала запах – сладковатый, тошнотворный.

*Горелое мясо*, – поняла она. – *Человеческое*.

Две жрицы – старшие, опытные – рванулись к алтарю, срывая с себя одежду, чтобы не вспыхнуть. Их руки легли на плечи Мийраты, удерживая, и она чувствовала, как огонь лижет их кожу, оставляя красные полосы ожогов, но они не отпускали.

– Тужьтесь, – сказала Шара. Её голос звучал откуда-то издалека, из-за стены огня и боли. – Тужьтесь, госпожа. Сейчас.

Мийрата тужилась.

Потолок над ней лопнул. Что-то тяжёлое рухнуло в дальнем углу зала – крики, грохот, чьё-то тело под камнем.

Она тужилась.

Руны на полу выгорали, превращаясь в чёрные пятна копоти. Защита, выведенная поколениями жриц, державшая веками – исчезала под натиском огня, которого здесь никогда не было.

Она тужилась.

И когда боль достигла предела, когда казалось, что тело сейчас разорвётся, что она сама станет огнём и пеплом, – всё пламя в зале соединилось.

Один столб – белый, ослепительный – ударил в свод.

Свет залил всё. Глаза, разум, душу. Мийрата не чувствовала больше ни боли, ни страха. Только свет. Только жар. Только…

Крик.

Тонкий, слабый. Человеческий.

Детский.

Свет погас.

* * *

## II

Тишина была хуже криков.

Мийрата лежала на алтаре – том, что осталось от алтаря. Камень под ней раскалился, простыни сгорели, и она чувствовала жар спиной, но не могла пошевелиться. Тело не слушалось. Руки лежали вдоль боков, тяжёлые, чужие.

Она попыталась повернуть голову. Получилось – со второй попытки, медленно, как во сне.

Зал был разрушен.

Половина потолка обвалилась. Каменные глыбы громоздились у дальней стены, и из-под одной торчала рука – неподвижная, с обожжёнными пальцами. Колонна справа треснула пополам, её обломки усеяли пол. Руны на стенах почернели, превратились в бессмысленные пятна копоти.

И тела.

Мийрата насчитала четыре – нет, пять – прежде чем взгляд затуманился. Некоторые ещё дымились. Одно лежало совсем близко, в трёх шагах от алтаря: пожилая жрица, имени которой Мийрата не могла вспомнить. Её лицо было спокойным. Обгорело только тело.

*Я сделала это*, – подумала Мийрата. – *Я убила их*.

Где-то рядом – плач. Негромкий, требовательный.

Она повернула голову в другую сторону.

Шара стояла на коленях у алтаря. Её руки – красные, в волдырях – держали свёрток. Ткань, пропитанная чем-то, – травяным настоем? – была единственным, что не сгорело в зале.

Свёрток шевелился.

– Госпожа, – прохрипела Шара. Её голос сел, горло обожжено изнутри – она дышала раскалённым воздухом. – Госпожа… девочка.

Девочка.

Мийрата попыталась поднять руки. Они не слушались. Она попыталась снова – и закричала: кожа на правом предплечье сплавилась с остатками ткани, каждое движение рвало её, как бумагу.

– Не двигайтесь. – Шара поднялась, покачнулась, удержалась на ногах. Шагнула к алтарю. – Я положу её рядом.

Свёрток лёг на камень у бока Мийраты. Ткань чуть откинулась, и она увидела лицо.

Крошечное. Красное. Сморщенное.

Глаза были открыты – и в них плясали золотые искры.

Девочка не плакала. Она смотрела на мать – спокойно, внимательно, будто понимала что-то, чего не понимал никто в этом зале. От неё исходило тепло. Не жар, не огонь – просто тепло. Мягкое, как весеннее солнце.

– Она тёплая, – прошептала Шара. Посмотрела на свои руки – красные, в волдырях, обожжённые до мяса. Потом на младенца. – Госпожа, я не понимаю.

Мийрата не ответила.

Она смотрела на дочь – на эту крошечную, тёплую, живую вещь – и не чувствовала ничего. Пустота.

*Потом*, – сказала она себе. – *Потом почувствую*.

Шаги. Голоса. Кто-то вбежал в зал – уцелевшие служанки? жрицы из верхних покоев? – и охнули, и закричали, и заплакали.

– Матриарх жива! – крикнул кто-то. – Быстрее, воды, лекаря!

Суета. Руки, поднимающие её. Боль – острая, рвущая – когда ткань отдирали от обожжённой кожи. Чей-то голос:

– Осторожнее с рукой, там… о боги… там до кости…

Мийрата не слушала.

Она смотрела на дочь. На свёрток, который несли рядом с ней, бережно, как величайшую драгоценность.

Девочка всё ещё не плакала. Только смотрела – золотыми глазами.

*Что я родила?* – подумала Мийрата.

Ответа не было.

* * *

## III

Четыре дня она провела между сном и явью.

Лихорадка накатывала волнами, как схватки – только теперь вместо огня из неё выходил жар болезни. Лекарки сменяли друг друга у постели. Мийрата слышала их голоса, но не разбирала слов. Иногда ей казалось, что она снова в том зале, снова рожает, снова убивает – и она кричала, пока кто-то не вливал ей в горло горький настой.

На пятый день она открыла глаза.

Потолок над ней был обычным – деревянные балки, беленый камень. Её покои. Её постель. Простыни – чистые, влажные – пахли травами и потом.

– Госпожа?

Мийрата повернула голову. Айраша сидела у постели – осунувшаяся, с тёмными кругами под глазами. Её руки были перебинтованы. Жива. Выжила.

– Сколько? – Голос Мийраты был хриплым, чужим.

– Пять дней, госпожа. Лихорадка только вчера спала. Мы боялись…

– Сколько погибло?

Айраша замолчала. Отвела взгляд.

– Сколько?

– Одиннадцать, госпожа. – Тихо, почти шёпотом. – Шара… Шара умерла на второй день. Ожоги лёгких. Она не…

Мийрата закрыла глаза.

Шара. Та, что приняла её дочь. Та, что не дрогнула, когда вокруг горело всё.

– Ребёнок?

– Девочка здорова. – Голос Айраши потеплел. – Совершенно здорова. Кормилица говорит, что никогда не видела такого спокойного младенца. Почти не плачет.

*Конечно, не плачет*, – подумала Мийрата. – *Она уже выплакала всё. Огнём*.

Она попыталась сесть – и застонала. Правая рука взорвалась болью. Она посмотрела на неё: бинты от плеча до кончиков пальцев. Под ними – она знала, чувствовала – мясо, сваренное собственным жаром.

– Не двигайте рукой, госпожа. Заживёт, но… будут шрамы. На шее тоже, и на плече. Правая нога… – Айраша замялась. – Сухожилие повреждено. Со временем станет лучше, но… трость понадобится. Мы сделали всё, что могли.

Шрамы. На всю жизнь. Метки той ночи.

– Принеси её, – сказала Мийрата.

– Госпожа?

– Ребёнка. Принеси.

Айраша поколебалась, но вышла. Её шаги затихли в коридоре.

Мийрата лежала, глядя в потолок. Считала балки. Восемь. Она знала это – считала их тысячу раз, когда не могла заснуть. Восемь балок. Всё на месте. Всё как было.

Только она изменилась.

Дверь скрипнула. Вошла кормилица – молодая женщина, которую Мийрата видела впервые, – с ребёнком на руках. Девочка спала, завёрнутая в белое полотно.

– Положи, – сказала Мийрата.

Кормилица осторожно опустила свёрток рядом с ней, на постель. Отступила. Ждала.

Мийрата повернулась – здоровой рукой, медленно – и откинула край ткани.

Лицо дочери было спокойным. Маленький нос, пухлые щёки, тёмный пушок волос. Обычный младенец. Если не знать…

Девочка открыла глаза.

Золото. Не жёлтые, не карие – золотые, с красными всполохами в глубине. Огонь, спрятанный под тонкой плёнкой человеческого.

Она посмотрела на мать. Не заплакала. Просто смотрела.

Мийрата подняла здоровую руку. Поднесла палец к крошечной ладони.

Девочка схватила его – крепко, как цепляются все младенцы – и Мийрата почувствовала тепло. Приятное, мягкое.

И ещё кое-что.

Боль в обожжённой руке отступила. Не исчезла – но стала тише, глуше, как будто кто-то приглушил её, как пламя свечи.

– Она… – начала кормилица.

– Выйди, – сказала Мийрата.

– Но, госпожа…

– Выйди. И передай совету жриц: я хочу их видеть. Завтра на рассвете.

Кормилица поклонилась и вышла.

Мийрата осталась одна с дочерью.

Она смотрела на неё долго – на эти глаза, на эту кожу, от которой исходило тепло, на эти крошечные пальцы, сжимающие её руку.

*Одиннадцать человек*, – думала она. – *Одиннадцать жизней. Из-за тебя*.

Но злости не было. Страха – тоже. Только пустота. И где-то в глубине пустоты – искра. Маленькая, едва заметная.

Похожая на ту, что танцевала в глазах дочери.

* * *

## IV

Зал советов уцелел – он был в другом крыле, далеко от подземных покоев. Мийрата вошла на рассвете, как и обещала. Шла медленно, опираясь на трость – правая нога волочилась, не слушалась, и каждый шаг отдавался болью в обожжённом бедре.

Четыре женщины ждали её. Старшие жрицы дома Хадиш. Те, что остались.

Иллара – седая, сухая, с лицом, испещрённым морщинами, – сидела во главе стола. По обычаю, место матриарха. Но когда Мийрата вошла, она встала и отступила.

– Госпожа.

Мийрата села. Оглядела их по очереди.

Иллара. Весса. Торин. Нахиля.

Четыре из девяти. Пять – мертвы. Погибли в зале или умерли от ожогов в последующие дни.

– Говорите, – сказала Мийрата.

Молчание. Взгляды – друг на друга, в сторону, куда угодно, только не на неё.

Наконец Иллара откашлялась.

– Госпожа… совет обсуждал… случившееся.

– И?

– Ребёнок опасен.

Мийрата не ответила. Ждала.

– За всю историю рода, – продолжала Иллара, и голос её окреп, – ни одни роды не стоили столько жизней. Ни один ребёнок не выпускал столько огня. Это… это ненормально, госпожа. Это проклятие.

– Или благословение, – тихо сказала Весса. Самая молодая из них, единственная, чьи волосы ещё не тронула седина. – Столько силы…

– Сила, которую невозможно контролировать, – отрезала Иллара. – Младенец. Новорождённый. Что будет, когда она подрастёт? Когда начнёт чувствовать по-настоящему? Гнев, страх, радость – каждая эмоция станет пожаром. Мы не сможем её удержать.

– Что вы предлагаете? – Голос Мийраты был спокоен. Слишком спокоен.

Иллара замолчала.

– Говорите, – повторила Мийрата. – Вы хотели сказать – что предлагаете?

Пауза.

– Есть… способы, – наконец произнесла Торин. Она не смотрела на Мийрату. – Старые ритуалы. Можно погасить огонь в крови. Навсегда.

– Или? – Мийрата знала, что есть «или». Всегда было.

– Или… – Торин сглотнула. – Ребёнок может быть отдан. Храму Отца-Солнца на юге. Они примут её. Вырастят как свою. Она будет…

– Далеко от нас, – закончила Иллара. – В безопасности. И мы – в безопасности от неё.

Мийрата смотрела на них.

Четыре женщины. Её советницы. Её опора.

Они боялись. Она видела это – в глазах, в жестах, в том, как они сидели, чуть отодвинувшись от стола, будто готовые бежать.

Боялись младенца. Её дочери.

*Я тоже боюсь*, – подумала Мийрата. – *Но страх – не причина*.

– Одиннадцать человек погибли, – сказала она. – Из-за меня.

– Госпожа…

– Я родила её. Мой огонь вырвался наружу. Не её.

Иллара медленно покачала головой.

– Нет, госпожа. Простите, но – нет.

Мийрата вскинула взгляд.

– Шара принимала роды тридцать лет, – продолжала Иллара. Голос ровный, безжалостный. – Ни один огонь роженицы её не трогал. Ни один. Она была из тех, кого отбирают специально – иммунных к колдовскому пламени. И она умерла от ожогов лёгких. – Пауза. – Это был не ваш огонь, госпожа. Ваш бы её не тронул. Это был огонь ребёнка.

Мийрата хотела возразить – и не смогла. Слова застряли в горле.

*Она права*, – поняла она. – *Я знаю, что она права*.

– Но сила…

– Сила в ней от меня. – Мийрата положила здоровую руку на стол. – От нашего рода. От крови, которая течёт в жилах каждой из нас. – Она обвела их взглядом. – Вы боитесь её. А я? Я боюсь себя. Каждый день. С тех пор, как мне исполнилось шесть и я сожгла любимую куклу вместе с комнатой.

Она помолчала.

– Мы все опасны. Любая из нас может потерять контроль. Любая может убить.

– Не так, – прошептала Нахиля. – Не так много. Не так сразу.

– Потому что нас учили. Годами. Десятилетиями. – Мийрата наклонилась вперёд. – Мы научим её.

Иллара не отвела взгляд.

– Вы сожгли куклу, госпожа. Она убила одиннадцать человек. В первый вдох. Не понимая, что делает. Не желая зла. – Старуха обвела рукой полупустой зал. – И кто её будет учить? Шара мертва. Лучшие из нас лежат в пепле. Вы? Одной рукой, с тростью?

Голос её смягчился – но слова стали только острее:

– А когда она вырастет? Когда разозлится по-настоящему? Когда влюбится? Когда ей разобьют сердце? Что тогда?

– Я. Научу. Её.

Молчание.

– А если не выйдет? – тихо спросила Нахиля. – Если она убьёт снова?

– Тогда я остановлю её.

– Как?

Мийрата не ответила. Она думала о той ночи. О свете, который залил всё. О столбе огня, ударившем в свод.

И о крике. Тонком, слабом. Человеческом.

– Она моя дочь, – сказала Мийрата. – Она останется.

– Совет не может допустить…

– Совет? – Мийрата подалась вперёд, и что-то в её лице заставило Иллару замолчать. – Совет говорит. Матриарх – решает. Так было при моей матери. Так было при её матери. Так будет при мне.

Пауза.

– Решение принято, – повторила Мийрата тише. – И я не собираюсь обсуждать его дважды.

Иллара хотела возразить – Мийрата видела это по её лицу – но промолчала. Отвела взгляд.

Остальные тоже молчали.

– Мне нужны лучшие наставницы, – продолжала Мийрата. – Те, кто умеет контролировать огонь лучше всех. Составьте список.

– Список будет коротким, – тихо сказала Весса. – После той ночи…

– Есть младшие ветви, – подала голос Торин. – Двоюродные линии в предгорьях. Кровь слабее, но кое-кто из них…