Читать книгу: «Прогулки с курицей и без»
От автора
Дорогие читатели, до сих пор вспоминаю чувство восторга и трепета, когда взял в руки свою первую, чуть было не выдал клише – «пахнущую типографской краской» – книжку «Прогулки с курицей». В Америке книжки не пахнут краской, как и яблоки в магазине не пахнут яблоками, хотя некоторые довольно вкусные. Вот и книжка получилась, как сказал один мой знакомый, «вкусной». Потом появилась вторая – «Лунная радуга» – с новыми и (не мог удержаться) полюбившимися читателям старыми рассказами. Продолжаю писать и сегодня, публикуя на фeйсбуке. Получил еще несколько комплиментов. Одна читательница даже назвала меня «писателем». Писать-то я пишу, но по сути мои истории – это устные рассказы. Александр Моисеевич Городницкий, который и подвигнул меня на этот новый для меня труд, посоветовал по началу записывать рассказ на магнитофон, а потом просто копировать на бумагу, стараясь ничего не менять. Так и пошло-поехало.
Возвращаясь к «пахнущею типографской краской». Напечатал я книжки с помощью всем известной компании «Амазон», которая их и продает, беря 60% от выручки. Я рад, что помог Джефу Безосу стать самым богатым человеком в мире, но огорчало, что не все мои потенциальные читатели в России могут позволить себе покупать книжки на «Амазоне». К тому же сегодня электронные книги практически вытеснили с рынка печатную продукцию. Поэтому я решил издать третью в формате e-book с чисто символической ценой через компанию «ЛитРес», где я и сам покупаю книги на русском языке. В эту книжку вошли рассказы разных лет, которым теперь, как я надеюсь, будет много легче найти дорогу к читателям через интернет. Поскольку первая книжка публике понравилась, я решил назвать и новую похожим именем – «Прогулки с курицей и без».
Прилагаю предисловие, из которого вы сможете узнать немного обо мне. Но вы сможете узнать еще больше, если прочтете эту книжку.
Русский американец с бакинским акцентом
Бывает, что человек всю жизнь занимается не своим делом и даже преуспевает в этом. Именно такая штука приключилась с уроженцем Баку Григорием (Геней) Щириным. Он окончил технический вуз, защитил диссертацию на степень кандидата технических наук, плодотворно трудился в институте АзИНЕФТЕХИМ. После переезда в Америку много лет успешно работал в компьютерных фирмах и только теперь, на седьмом десятке, ощутил в себе потребность заниматься литературой. Но, как говорит женская пословица: «Лучше поздно, чем никому».
Справедливости ради следует отметить, что у Гени Щирина еще с юности была непреодолимая тяга к театру и литературе. Не случайно он в студенческие годы вместе с Юлием Гусманом принимал участие в создании в Баку КВН и стал первым капитаном бакинской команды.
Уже переехав в США, выпускал литературно-публицистический журнал «На здоровье!». И все-таки его настоящее вхождение в литературу начинается с этой книги веселых и грустных рассказов, которую мы предлагаем вниманию читателей.
В коротких, но емких этих рассказах, часто похожих на короткие пьески, выстраивающих автобиографию «русского американца с бакинским акцентом», автор в полной мере проявил свой незаурядный писательский талант. Зоркий глаз художника подмечает характерные детали бакинской и американской жизни. Он ярко описывает забытый теперь невеселый быт советской эпохи, несколькими точными фразами создает портреты своих героев. Главное, однако, что позволяет признать автора талантливым прозаиком – удивительное чувство русского языка, красочный колорит уникальной смеси этого языка с азербайджанско-армянской и английской речью. Этот бакинский акцент образно передает аромат неповторимой интернациональной языковой среды старого Баку, теперь, к сожалению, утраченной. По этой традиционной прежде бакинской атмосфере испытывают острую ностальгию не только покинувшие город, но и живущие в нем сегодня.
Чего стоит, например, только один рассказ «Хуртур» с неожиданной расшифровкой этой необычной аббревиатуры! А как точно отразилась несчастная действительность советских времен в коротком и грустном рассказе «Прогулки с курицей». Весьма актуальным представляется рассказ «Гражданин страны Советов» на фоне нынешних циничных подтасовок при выборах в Российскую Думу.
Важной отличительной чертой рассказов Гени Щирина является их удивительная доброта, стоящая за ними грустная ироническая улыбка автора, который явно любит своих героев и родную землю, покинутую им.
И даже всякий раз, когда очередной рассказ кончается, и его герои покидают сцену, эта невидимая улыбка продолжает витать в воздухе, как у Чеширского кота. Эта грустная ирония, проходящая красной нитью через все повествование и соединяющая отдельные рассказы в единую повесть о собственной жизни, придает этой повести ту задушевную интонацию, которая является главной отличительной чертой книги. А какой неподдельной любовью к родному русскому языку дышит рассказ «Прощание со «славянкой»!
Переходя к характеристике книги в целом, хочется выразить уверенность в том, что ее читатель, где бы он ни жил, без сомнения откроет для себя новое имя в русской литературе и будет с нетерпением ждать следующих публикаций этого талантливого автора.
Александр Городницкий
Буфет моей бабушки
Мне часто задают вопрос: «А почему ты/вы – Геня? Это ведь женское имя. Это мою бабушку звали Геня. Где Григорий и где Геня?»
Когда-то и я задал этот вопрос своей маме. Она мне ответила, что Григорий – это по традиции в память об умершем дедушке, отце папы, а Геню она придумала сама, потому что очень хотела назвать меня Леней, но супротив традиций не пойдешь. Так я и остался Григорием на бумаге, а по жизни мама стала называть меня Геней, поменяв в Лене «Л» на «Г», то ли из уважения к бабушке, то ли… У бабушки, Евгении Абрамовны Богад (в девичестве), с дедушкой, Григорием Владимировичем Щириным (моим полным тезкой), была большая любовь и красивая жизнь – до самой смерти дедушки. Учитывая, что дедушка почти весь 1925 год провел в Америке в командировке, то умереть он инфаркта в 32-м, что с ним и случилось, возможно, оказалось лучше, чем от пыток и пули в 37-м. Но о его поездке в Америку будет отдельный разговор, а пока вернемся к теме рассказа.
В свое время дедушке выделили очень милую трехкомнатную квартиру на четвертом этаже с большой кухней и лоджией. После смерти дедушки бабушку «уплотнили», если кто помнит такой термин: в одну из комнат вселили какую-то нуждающуюся семью. Потом в этой семье появились дети, им отдали и вторую. И осталась у бабушки только одна комната. Туда, к бабушке, меня, малолетку, родители часто отправляли на выходные. Бабушка Женя меня очень любила. Она была единственной в нашей семье, кто называл меня «Гришенька». Мне это не нравилось, но я все понимал и виду не подавал.
В бабушкиной комнате стоял огромный, резного дуба буфет до потолка, а потолки в 30-х были 3,5 метра. Буфет этот они с мужем то ли купили, то ли им подарили на свадьбу в 1914 году. На левой и правой дверцах верхней части этого гиганта были два одинаковых, но зеркальных по отношению друг к другу натюрморта, выполненные резьбой по цельному куску дерева. Натюрморты изображали увесистый по виду набор диковинных фруктов, из которых я знал только яблоки и виноград. Мне, малышу, было ужасно интересно, вскарабкавшись на стул, трогать полированный горельеф под бабушкины объяснения. «А это, Гришенька, ананас» – «А что такое ананас?» – «Это, Гришенька (бабушке ужасно нравилось звучание этого имени, и она повторяла его при каждом удобном случае), такая сладкая шишка» – «Сладких шишек не бывает», – возражал я.
Вот вспомнил этот момент, и пришла в голову мысль: а смог бы я сегодня объяснить ребенку инопланетянину, что такое ананас. Растолковать мне, что такое киви и карамбола (так, как выяснилось, в России называли star fruit), бабушке так и не удалось. Я их увидел и попробовал только спустя 40 лет, уже здесь в Америке.
Внутри буфета было тоже немало интересного – такого, чего не было в нашем доме, где мы – мама, папа, Нана и я – жили с дедушкой Илюшей и бабушкой Соней. Вернее, наоборот – это мамины родители жили с нами, потому что «наша» трехкомнатная квартира была получена дедушкой Илюшей. Мамины родители, как мама порой язвительно выражалась, были «не из графьев», но буфет в их доме тоже имелся, хотя он был поменьше и попроще, чем у бабушки Жени. Бабушка Соня меня тоже очень любила, но Гришей не называла. В молодости в местечке под Черниговым она ананасы и карамболу, скорее всего, тоже не ела… Зато за ее буфетом стоял комод, а на комоде – трехлитровые банки с вареньями, орехами, миндалем. Детьми мы с сестрой, чего греха таить, частенько поклевывали то из одной банки, то из другой.
Но это в будние дни, а на выходные, оставаясь с ночевкой у бабы Жени, я продолжал знакомиться с остатками «былой роскоши», потому что большая часть всего этого (в основном серебряного) была или украдена, или продана во время войны. И на очередной вопрос «А что это?» бабушка терпеливо объясняла: «Это, Гришенька, такая вилочка для устриц». Узнав, что на свете есть устрицы, я продолжал рыться в ящиках. «А это такая ложечка для черной икры». Черную икру в Баку во времена моего детства носили по дворам, и стоила она не дороже масла. «А разве икру не на хлеб надо мазать?» – удивлялся я, основываясь на собственном опыте. «Нет, Гришенька, это очень неприлично. Только ложечкой, у меня где-то даже и розеточка есть».
Рядом с буфетом стоял низкий столик с двумя сильно потертыми креслами. Столик раскладывался вдвое, обнаруживая зеленое облезлое сукно. Он носил гордое имя «ломберный». От бабы Женя я узнал историю происхождения этого названия – от старинной испанской игры – и что такой столик был чуть ли не обязательным атрибутом любого дома. Но я, кроме как у бабушки, никогда ни у кого такого не видал. Однако всезнающий интернет подсказал, что действительно ломберные столики были в моде в 19-м веке, и что якобы Пушкин писал свою «Пиковую даму» за таким столиком. Похоже, они снова входят в моду. Недавно на каком-то российском сайте увидел рекламу: «Столик ломберный. Позволяет подчеркнуть высокий статус и продемонстрировать безупречный вкус своего владельца».
Можно еще рассказывать и рассказывать об интересных вещах у бабы Жени. Это было какой-то машиной времени, уносящей в далекое прошлое и материализующей то, о чем читал много позже…Некоторые вещи нам все же удалось привести с собой в Америку. Вот и сейчас помешиваю кофе в чашке ложечкой с вензелем Е. Щ. Красиво!
А столик и буфет ушли из жизни вместе с бабушкой. После ее смерти полагалось освободить комнату и сдать ключ управдому. Столик с креслами мы с папой снесли с четвертого этажа и выбросили, такая же судьба постигла и буфет резного дуба. Еще пришлось заплатить двум алкашам за помощь – его разборку и вынос.
Сейчас это видится печальным не только потому, что память детства, и не столько потому, что, расставаясь со всем этим, ни у меня, ни у папы не было ни капли сожаления (родители как раз в это время по случаю купили гэдээровский сервант и были счастливы), а еще и потому, что, забредя как-то на Манхеттене в антикварный магазин, мы с сестрой увидели явно очень близкого родственника бабушкиного буфета. Буфет был тоже резного дуба, с очень похожим горельефом экзотических фруктов, ставших уже такими знакомыми и реальными, и с табличкой, на которой была абсолютно нереальная шестизначная цифра в долларах.
Открытки моего дедушки
Одним из увлечений моего детства было собирание почтовых марок. Во-первых, модно, во-вторых – это было, пожалуй, единственным ненаказуемым способом прикоснуться к чему-то напечатанному за границей. Интересно сравнить давно не слышанное русское «за границей, за рубежом» с американским abroad – широкое пространство.
Так вот, узнав о моих филателистических увлечениях, бабушка Женя предложила мне снять с какой-то старой открытки американскую марку. Этих открыток у бабушки оказалось много – так у меня в обменном фонде появились марки с портретом Джорджа Вашингтона стоимостью 2 цента. Тогда я и узнал, что эти открытки мой дедушка посылал моей бабушке и моему семилетнему папе в 1924 году во время своей 145-дневной командировки в Америку. Бабушка уверяла, что он посылал ей по открытке в день, но мне кажется, что она преувеличивала. Время шло, ушла бабушка, и с ней ушли навсегда буфет, ломберный столик, 40 томов энциклопедии Брокгауза и Ефрона и главное – память об этой поездке, но осталась пара серебряных ложек и 92 цветные открытки, которые удивительным образом вместе со мной вернулись обратно в Америку. О них я и хочу рассказать.
На скромной могиле моего дедушки Гриши в Баку стоит гордое: «инженер-механик». По-видимому, инженеров, получивших два высших образования, в начале прошлого века было немного. У меня есть фото 1926 года: шофер везет дедушку на работу на государственном автомобиле.
Как дедушка попал в Америку, я выяснил совсем недавно. Хотя Америка признала Советскую Россию только в 1933 году, но нефть есть нефть, и сотрудничество между американскими и советскими нефтяниками началось намного раньше. История российской нефти, а начиналась она с бакинской, очень познавательна. Могу порекомендовать книгу Oil of Russia, написанную выдающимся бакинцем Вагитом Алекперовым, миллиардером, одним из десяти богатейших людей России, президентом и совладельцем компании «Лукойл». Там есть немало интересных фактов и историй, и мне тоже придется сделать небольшой экскурс в историю, прежде чем мы вернемся к открыткам.
Нефть вместе с прочими природными ресурсами была национализирована декретом Ленина в 1918 году. Сразу же после установления советской власти в Азербайджане в 1920 году Ленин поставил во главе объединения «Азнефть» Александра Павловича Серебровского, профессионального революционера, члена РСДРП с 1903 года. Это был человек талантливый – и как инженер-механик (в 1908 году, находясь в эмиграции в Бельгии, он окончил техническое училище), и как руководитель-антрепренер. Нефтяные дела на бакинских промыслах и в целом на Кавказе стали налаживаться. Увеличилась добыча нефти и производство нефтепродуктов, в 1921 году восстановили керосинопровод Баку – Батуми. Компания Royal Dutch Shell начала покупать бакинский керосин и продавать его на Дальний Восток. Введенная в те годы новая экономическая политика (НЭП) стала приносить первые плоды. Была создана советско-американская компания АМТОРГ. Тут и расцвел в полную силу талант Серебровского. В июле 1924 года он высадился в Нью-Йорке, встретился с руководителями Standard Oil и даже получил приглашение к Джону Рокфеллеру на обед. Ему удалось расположить к себе нефтяного короля Америки. В своих воспоминаниях один из сотрудников Рокфеллера писал, что его магнат обратил внимание на нефтяное пятно на ботинке директора «Азнефти». Был подписан ряд соглашений, получены соответствующие гарантии и займы, и Серебровский вызвал в Америку небольшую группу специалистов из Баку. В их числе оказался и мой дед, с которым Серебровский дружил.
А теперь вернемся к открыткам. Все открытки начинались «Дорогие Женечка и Вовик!» и кончались «Целую крепко, Гриша». Буду эти фразы для краткости опускать. Вот первая: Лондон, 12 сент. 1924 года. «Ждем виз. 24-го – пароход в Америку. Связались с Серебровским, надо будет ехать прямо в Тулзу, Оклахома». В Тулзе начиная с 1923 года регулярно проводилась International Petroleum Exposition; в 1924 там впервые была представлена «Азнефть». Потом Серебровский с командой как гости Standard Oil проехали почти по всем промыслам и нефтеперерабатывающим заводам Америки по маршруту: Оклахома – Луизиана – Калифорния (Лос-Анджелес и Лонг-Бич) – Вайоминг – Чикаго – Питтсбург – Нью– Йорк.
Дедушка действительно посылал открытки из каждого города, иногда и по две-три. Помню, как я смотрел на них мальчишкой, когда все эти названия городов мало что значили для меня, и самым вожделенным было отмочить и отклеить двухцентовую американскую марку. Теперь-то я уже стал вчитываться в текст и сравнивать панорамы сегодняшние, особенно виденные мной вживую, с фотографиями 90-летней давности. Вот открытка: корабль, на котором дед плыл в Америку из Лондона и обратно – «Олимпик». Как выяснилось, их было три похожих, как близнецы, лайнера, построенных в начале 20 века: «Олимпик», «Британик» и «Титаник». Про «Титаник» знают все, «Британик» подорвался на немецкой мине в 1916 и тоже затонул, а «Олимпик» проплавал аж до старости, до 34–го. Или открытка из Чикаго: знаменитая чикагская Water Tower – одно из немногих зданий в городе, оставшихся после грандиозного пожара 1871 года. А рядом фото сегодняшнего дня. Удивительно, что мало изменился один из моих любимых районов Нью-Йорка – Little Italy. Вот Mott Street 90 лет назад и сегодня. Интересна и обратная сторона открытки: «Вчера был в опере, слушал концерт Шаляпина. Хотя он немного потерял голос, но величествен по-прежнему». Уникальный вид на знаменитый нью-йоркский Woodworth Building, неоготический небоскреб, построенный в 1913 году – самое высокое в то время здание в мире. Рядом с ним в 1973 году выросли знаменитые башни-близнецы, исчезнувшие после ужаса 11 сентября 2001 года. Кстати, в Woodworth Building в прошлом году было продано самое дорогое condo в истории Америки – 100 млн. долларов! Есть и несколько открыток из ставшей теперь такой родной Калифорнии. Из Long Beаch: «Здесь так хорошо и красиво… чувствую себя на 30 лет моложе».
В середине февраля 1925 года вся команда вернулась в Баку. Я еще застал кое-какие вещи, привезенные дедушкой. Даже спустя 30 лет они вызывали удивление и восхищение. Но главным результатом этой поездки была полная модернизация нефтяной промышленности на Кавказе. Появились металлические вышки, первые электроприводные станки-качалки, заменившие примитивные черпалки, сократились затраты, увеличилась добыча нефти, которая с 1928 года стала основным продуктом советского экспорта, обойдя традиционную пшеницу. В Баку появились поселки, дома и коттеджи для нефтяников, построенные по типу американских; тогда же при «Азнефти» была создана футбольная команда, впоследствии знаменитая «Нефтчи». «Красный Рокфеллер», как называли Серебровского, внедрял не только технологии, но и по возможности американский стиль менеджмента. Но в Союзе инициатива была всегда наказуема. В трагическом 37-м Серебровского арестовали и в 38-м расстреляли как врага народа. Дедушке «повезло» – он умер в 32-м.
Некоторые послания в открытках дедушка писал для моего маленького папы печатными буквами. Вот одна из них: «Дорогой Вовик, учись хорошо. Если будешь хорошо учиться, то ты тоже, когда вырастешь, поедешь в Америку. Целую крепко. Папа». По иронии судьбы так и случилось. Удивительно и то, что Вагит Алекперов родился в Баку, в поселке Разина, первый кирпич строительства которого заложил после возвращения из Америки Серебровский.
Песни с папой
Еще до того, как мы начали вместе петь, более того, еще до того, как я начал толком говорить, я обожал, сидя у папы на животе, трогать его кадык. Как только я дотрагивался до кадыка, папа делал глотательное движение, кадык двигался – и я заливисто смеялся.
Первая песня, которую мы исполнили вместе в таком вот положении, это всем известная «У попа была собака». Мне она безумно нравилась. Не знаю, поют ли ее дети в России сегодня. Позже, когда мне было лет пять, мы пели уже серьезные вещи – песни военных лет. Папа, бывший военврач, демобилизовался в 47-м; военные тематика еще долго звучала в нашем репертуаре. Вот несколько строф из запомнившихся мне песен, которые, думаю, мало кто знает:
Кто сказал, что надо бросить
Песни на войне?
После боя сердце просит
Музыки вдвойне!
Нынче у нас передышка,
Завтра вернемся к боям.
Что ж твоей песни не слышно,
Друг наш, походный баян?
Эта песня Лебедева-Кумача есть на интернете, а вторую я так и не смог найти:
На старой Почтовой,
Где в дымке багровой
Повешенных трое висят.
Старушка седая,
Сестра молодая,
Растерзанный немцами брат…
Папина любовь к военным песням объяснялась не только близостью прошедшей войны. Позже я узнал от мамы, что папа очень неохотно расставался с армией: то ли его прельщала быстрая карьера, то ли ему шла военная форма… В 70-х меня призвали на недельные военные сборы и направили в наш райвоенкомат обрабатывать какую-то статистику. И я при первой же возможности заскочил в комнату с грифом «секретно» и открыл папин файл. Много интересного я там увидел. Но главное – его заявление о демобилизации, написанное знакомым маминым почерком.
Вокруг папы всегда вились женщины. Один раз они с мамой из-за этого даже разошлись, аж на два месяца. Помню, по воскресеньям папа водил меня то в зоопарк, то в мое любимое кафе-мороженое. Виновницу их временного расставания я не видел. По-видимому, она была моложе мамы – врезалась в память фраза, сказанная мамой при мне какой-то своей подруге: «Я уже была такая, как она; а будет ли она такой, как я?»
Папа с 12 лет рос без отца и, похоже, в плохой компании. Мама говорила, что учиться папа не очень любил, но любил и умел драться. В детстве я пару раз видел его в драке, но меня он драться, к сожалению, не научил. Научил только садиться на ходу и прыгать с трамвая. Мне это несколько раз пригодилось.
Из папиного «плохого детства» в наш песенный репертуар попала знаменитая «Мурка»:
Ты зашухерила все нашу малину,
А теперь маслину получай!
Маслины, как папа объяснил мне, на фене – пули. Действительно похожи. Он даже подарил мне самиздатовский «Словарь воровского жаргона». На титульном листе стояло: «Для работников МВД и прокуратуры, только для служебного пользования». Я этим словарем очень гордился – он был предметом зависти всех моих школьных товарищей.
Папа часто брал меня в поездки к морю летом. Машин тогда почти ни у кого не было, и обычно компания человек в 20–25 договаривалась с каким-нибудь водителем автобуса, который отвозил и привозил их на загородный пляж. Мама почему-то никогда не ездила с нами, и мы с папой, сидя подле какой-нибудь хорошенькой врачихи, хором распевали: «Субботним вечером, вечером, вечером, когда пилотам, скажем прямо, делать нечего…»
В конце концов я повзрослел настолько, что мне разрешалось присутствовать на родительских вечеринках – это уже было в классе 8–9. Но продолжалось недолго – вскоре я стал убегать из дома на свои гулянки, но все же несколько песен «от папы» зацепил. Пить он меня не научил, поскольку никто в доме, включая папу, никогда толком не пил. Папа пьянел после двух бокалов вина и начинал петь. Но у нас всегда было всегда весело и без выпивки.
Вы, наверняка, знаете такой номер: «однорукий флейтист». Папа любил исполнять его слегка подшофе. Я ему часто помогал готовиться к этому номеру, а потому запомнил технику. Одна рука прячется параллельно телу в брюки, расстегивается ширинка, надевается пиджак, пустой рукав засовывается в карман. Обязательно шляпа на голове, темные очки и трость в руке – типичный однорукий слепой. Наряженный таким образом папа выходил и запевал, нарочито гнусавя:
Великий русский писатель Лев Николаич Толстой.
Не ел он ни рыбы, ни мяса, ходил по аллеям босой.
Жена его, Софья Андревна, напротив любила поесть,
Но нет, не ходила босая, спасая фамильную честь.
Вот так разорялось дворянство, вот так распадалась семья,
В заброшенной старой лачужке скончалась мамаша моя.
Тут папа вытаскивал из ширинки указательный палец спрятанной руки, перехватывал им трость, другой рукой снимал с головы шляпу и обходил хохочущих дам со словами: «Подайте незаконнорожденному сыну Льва Николаича Толстого».
Позже я много раз тоже исполнял этот трюк, даже в Америке на одном из fundraising event, и собрал аж целых 300 долларов. Но меня всегда несколько смущало: почему сын Толстого – незаконнорожденный. Как-то зашел у нас в компании разговор о песнях. Песнях, которые все знают, а авторов не знает никто. Так вот, Городницкий, который знает почти все на свете, напел мне недостающие куплеты:
Однажды любимая мама на графский зашла сеновал.
Случилась ужасная драма – граф маму изнасиловал.
Граф умер в посконной рубахе, не давши детям ни х.я.
И вот тут уже становилось понятно, почему:
В заброшенной старой лачужке скончалась мамаша моя.
Была еще одна таинственная песня, которую я никогда не слышал в папином исполнении, но почему-то, когда звучала мелодия знаменитого венского вальса Штрауса, мама с папой, а если были гости, то и гости смущенно улыбались. Каким-то образом это, как я вычислил, было связано с турпоездкой моих родителей в Румынию и Болгарию. Тайну эту раскрыл мне много лет спустя один из папиных друзей. Я уже был в таком возрасте, когда друзья моих родителей могли при мне рассказывать анекдоты с ненормативной лексикой. Анекдот этот я знал, но оказалось, что в каком-то румынском ресторане, где оркестр вдруг заиграл этот вальс, папа подошел к микрофону и спел эту историю про попа и татарина в поезде.
Поп: «Поп татарина за.б, поп татарина за.б»
И тут вступал рассердившийся татарин: «А татарин .б попа, а татарин .б попа»
Последний раз мы с папой пели вдвоем на его пятидесятилетии. Что пели – не помню, но было, как всегда, весело. Я подарил папе набор инструментов для хозяйства с надписью на каждом: «Напильник – это не жена, он пилит лучше, чем она» или «Паяльник. Паяй аккуратно. Не так, как нанайцы – чем паяют, тем и по яйцам» и пр. Дурость, конечно. А давний друг родителей Борис Платонов читал свои стихи: «В раю известна птица Сирин, в Минздраве сокол – Вова Щирин. Жми своих врачих в углу, поддай им жар, как Кероглу!»
Но постепенно наше совместное пение стало сходить на нет. Я женился и стал жить отдельно, потом и сестра вышла замуж. Они с мужем жили в квартире наших родителей, где им выделили отдельную комнату. У них родился мальчик, названный в честь деда Илюшей. А вскоре Нана с Ромой собрались в Америку. Это было событием огромной важности для всей семьи. До сих не могу простить себе малодушия и глупости, не позволившими мне поехать вместе с ними.
Мама и папа остались одни в большой, по тогдашним меркам, трехкомнатной квартире. У нас Женей уже росла дочка. Я навещал их, как мне казалось, достаточно часто. Хотя, можем ли мы знать, что есть «достаточно часто» для родителей.
Решение уехать в Америку пришло ко мне неожиданно, вместе с армяно-азербайджанским конфликтом. Отрывать родителей от родного дома приходилось с трудом, особенно папу. Это как пересаживать взрослое дерево. Разумеется, поскольку они прощались не только с домом, но и с любимой работой, и с кругом друзей.
В отличии от мамы, которая стразу стала втягиваться в американскую действительность – в свои 70 активно учила и довольно прилично выучила английский, завела новый круг знакомств – папа Америку не принял. Если вернуться к сравнению с пересадкой дерева – корни были повреждены. Они с мамой жили у сестры, в ее большом доме в Нью-Джерси. Днем папа возился в саду, читал русские газеты, а когда я приходил, мы играли в его любимые нарды. Незаметно подкралась коварная болезнь, а возможно, папа и приехал уже больной. Мама, онколог, никак не заслужила иметь последним своим пациентом папу. Ее диагнозы и рекомендации никогда не расходились с точнейшей американской диагностикой. Но несмотря на все это он не прожил в Америке и трех лет….
Не знаю, почему я написал этот рассказ. Наверное, потому (хотя я уже почти догнал папу по возрасту), что вдруг захотелось стать вновь маленьким мальчиком, усесться у папы на животе, трогать его кадык и беззаботно хохотать.
Прогулки с курицей
Что вы подумаете о человеке, который, извинившись, прервет научную дискуссию словами: «Простите, но мне нужно выйти минут на двадцать выгулять курицу»?
Звучит странно, не правда ли. Но вот реальная история. Моя мама, известный в Баку врач-онколог, довольно часто принимала участие в научных конференциях. Одной из таких была очередная Всесоюзная конференция онкологов в Минске, годах в 70-х, причем время ее проведения совпало с периодом полного отсутствия курятины в Баку. Мясо и рыба были, а кур – нет. Случалось, правда, и наоборот. В Минске в то время не было ни рыбы, ни мяса, но было много онкологов и мороженых кур. Вечером перед отлетом в Баку мама купила двух кур, положила их в кошелку и отправилась вместе со всей бакинской делегацией в аэропорт. Да, забыл сказать, что дело было зимой, и в Минске стояли суровые морозы. И мороженые куры чувствовали себя прекрасно. Но, как говорится, повезло с курями, не повезло с отлетом. Рейс отложили до утра. Бакинская делегация расположилась в переполненном зале ожидания и продолжала научные дискуссии. Было тепло, все чувствовали себя уютно. Все, кроме кур. Куры начали таять, и вот тут маме приходилось, извинившись, вставать и выходить «выгуливать» кур на мороз.
За ночь пришлось выходить раза четыре, но ученые быстро скооперировались, ибо кур купили все. Поэтому выходил по очереди кто-то один, но с целой замороженной стаей, которая в том же состоянии все же умудрилась долететь до Баку.
«Парни из Баку»
Работая в институте в Баку, я параллельно преподавал вычислительную математику в подшефной школе. Была у меня идея доказать, что программированию можно научиться, не обучаясь в институте. К тому же – приработок. Но не в этом суть: меня заинтересовала некая волнообразная закономерность появления классов с талантливыми мальчиками и девочками. Вероятно, в середине 60-х в Баку возник очередной пик талантов, в результате чего, я думаю, родился бакинский КВН. Начинали мы в нашем институте нефти и химии с непритязательных межфакультетских соревнований. В отдельной истории я когда-нибудь расскажу о той огромной роли, которую сыграл в создании команды города Юлик Гусман, а сейчас – просто несколько КВНовских воспоминаний о событиях полувековой давности.
Финал КВНа города. В финале команда института нефти и химии, капитан – ваш покорный слуга, и команда СКБ «Нефтехимприбор», капитан – Миша Носоновский, живущий в том же доме и на той же лестничной площадке, что и я. Уже смешно, правда? Встреча спонсируется «Аэрофлотом», а потому много конкурсов и шуток на эту тему. Конкурс «Придумать рекламу «Аэрофлота». Задание бессмысленное: что, собственно, рекламировать? – других самолетов нет. Но от фразы «Лучше нету в стране самолетов, чем самолеты «Аэрофлота» зал взрывается аплодисментами. Все на полутонах, все на тонких намеках. Сейчас так не пошутишь. Или лозунг: «Обедать и ужинать хочешь бесплатно – летай самолетом туда и обратно!» Опять же сегодня вряд ли кто поймет.
… Сформирована ставшая легендарной команда «Парни из Баку», и мы летим в Москву приветствовать финалистов сезона 66/67 года. Нам пошили синие блейзеры с золотыми пуговицами, на нагрудном кармане вышит герб Баку с тремя факелами, на которых три буквы К, В, Н. Я до сих пор храню эту нашивку и горжусь, что произнес первые слова «Парней из Баку» на московской сцене. Слова, написанные нашим бессменным завлитом и автором Викой Колмановским:
Зачем мы приехали? Ждете ответа?
Так это же ясно! Двух мнений здесь нет.
Поскольку гора не идет к Магомету,
То к ней направляется сам Магомет!
Печатаю эти строчки, а где-то мыслишка: может, про Магомета убрать? А то попадут мои истории не в те руки…
…И вот мы – участники сезона КВН 67/68. Разминка. Тема «Шутки в русской поэзии». Тема была объявлена заранее. По сценарию – одна команда задает фрагмент поэтической строфы, другая команда должна угадать и прочесть всю строфу или, на худой конец, отшутиться. Затем наоборот, и так три раза. Готовились серьезно: сочиняли так называемые «резины» – шутки, годящиеся на любой случай. В дополнение к своим «знатокам» взяли Володю Портнова – блестящего поэта, известного переводчика с французского, знатока русской поэзии.
Незабываемый эпизод. Мы, человек десять, прикрывая значительно старше выглядевшего Володю, стоим кругом на сцене. Последний вопрос. Мы примерно на равных с соперником. От их команды выходит представитель и эффектно произносит:
И ха-ха-ха и хи-хи-хи
Тикают секунды. Ни у кого ответа нет. Володя, красный от напряжения, говорит: «Я знаю, знаю, надо только вспомнить…» Юлик: «Так, время кончается, давайте резину». Володя: «Подожди, сейчас, сейчас, я же знаю…» Юлик выходит из нашего кольца, направляясь к микрофону, но его опережает Володя:
Люблю я парадоксы ваши,
И ха-ха-ха, и хи-хи-хи,
Смирновой штучку, фарсу Саши
И Ишки Мятлева стихи.
Гром аплодисментов, конкурс выигран. Умница Портнов! Да, знания и мастерство не пропьешь. А сейчас все так просто. «Прогуглите» это «ха-ха-ха и хи-хи-хи», и эпиграмма Лермонтова выскочит через секунду.
Команда крепла и развивалась с каждой неделей. Прежде всего благодаря усилиям Юлика. Во встрече с командой Московского инженерно-строительного института (МИСИ) мне, Мише Гусману, Фаризу Векилову и Оле Камышанской был поручен конкурс «Утром в газете, вечером в куплете». То была аллюзия на дореволюционные варьете, где вечером остроумные актеры пели куплеты-частушки на темы утренних новостей. Это был так называемый «выездной» конкурс. (Шутка: даже конкурсы в то время были «выездные» и «невыездные». Сегодня, увы, не все поймут). Порядок конкурса был объявлен обеим командам за три дня: в начале конкурса нам выдадут свежий номер газеты «Известия», мы уйдем за кулисы, якобы готовясь, и вернемся через 40 минут с исполнением куплетов.
Хочу обратить внимание на организационную мощь нашей команды. Каждый номер газеты делается, конечно, не за один день. Спецотдел «Парней» (была в команде и такая группа во главе со Стасиком Дмитриевым) установил нужные контакты в редакции, и мы ежедневно получали предварительные материалы будущего номера. Авторская группа специалистов по варьете – представители команды КВН Одессы (Сема Лившин и другие) – работали над текстами, Марк Розовский поставил исполнение и предложил идею бумажных манжет, на которых был написан текст. Мне же оставалось действовать в качестве проект-менеджера. Я и сегодня помню некоторые новости и тексты куплетов.
«Известия»: «МХАТ с классическим репертуаром отправляется на гастроли в Японию».
Куплет:
На острове Хакайдо
Довольный зритель найден.
Он свеженьких спектаклей увидеть будет рад.
Посмотрит «Трех сестер» он,
«На дне» и «Ревизора».
И с этой новой хохмой к японцам едет МХАТ.
«Известия»: «Уже в юности Леонид Жаботинский отличался невероятной физической силой. Как-то на ферме, где работал Леонид, взбесился бык, который набросился на одну из доярок. Леонид сумел схватить разъяренного быка за рога, повалить на землю и усмирить его».
Куплет:
На ферме в полдень яркий
Бык приставал к доярке,
Но Леня Жаботинский подверг его толчку,
И с первой же попытки отбросил бык копытки.
Что можно чемпиону – того нельзя быку.
Маленький шедевр, на мой взгляд. И толчок, и попытка – все на месте. Конкурс мы выиграли.
Ведущим того же конкурса в команде МИСИ был студент Леонид Якубович, ныне популярный ведущий телепрограммы «Поле чудес». Любопытно – работает ли на него сегодня на российском телевидении такой же штат, какой был у нас во времена КВН?
Об историях «Парней из Баку» можно написать толстую книгу. Или не касаться этой темы вообще. Но раз уж я коснулся, позвольте рассказать еще одну историю. Она случилась до нашей встречи с командой города Куйбышева в сезоне 67/68. То ли нас пригласили, то ли сами напросились, мы – человек 10 из команды – полетели в Куйбышев с приветствием общегородскому финалу КВН. По результатам этого финала должны были сформировать сборную города, с которой нам и предстояло встретиться в первой игре в Москве. Прилетели мы в тех же синих блейзерах, молодые, красивые, уверенные в себе. Из развлечений, кроме выпивки и девушек, нам никто ничего не предлагал. Финал проходил в оперном театре, в присутствии большого областного начальства. Не только мы, но и публика в театре, включая начальство, похоже, тоже была в приподнятом настроении. У нас было скромное, но милое приветствие, написанное явно с иронией совершенно непьющим Викой Колмановским.
И стоит наша команда на сцене, и декламирует что-то, кончающееся следующими словами:
… здесь так хорошо вокруг.
Баку просил привет передать тебе, соперник и друг.
Острей защищайся, смелей атакуй,
А ну, раззудись, плечо.
Ты хочешь победы, так вот тебе
(тут выходил Гусман с огромным бутафорским молотом)
– молот.
(Гусман ставил молот на авансцене ручкой вверх)
Мы (хором после небольшой паузы):
Куй, пока горячо!
Ужас произошедшего потом заключался в том, что у каждого, не исключая меня, в нетрезвой голове мелькнуло: в общем хоре не услышат, почему бы не пошутить. И в тишине оперного театра вместо слова «молот» явно прозвучало именно то слово, которое скорее всего имел в виду Вика, сочиняя это приветствие. Мы замерли в ожидании катастрофы, но из оцепенения нас вывели оглушительные аплодисменты, перешедшие в овацию.
Я слышал, что до сих пор к пьяным в России относятся снисходительно.
“Запорожец” 00–53
Какой мальчик не мечтает сесть за руль! Помню себя лет пяти гордым оттого, что знакомый шофер разрешил посидеть на его водительском месте. Ощущение счастья, когда вдыхаешь восхитительный запах масла и бензина, когда касаешься рычага переключения скоростей. Ух! Здорово! А нажать на клаксон…
Мечты эти я лелеял до 30 лет. Машины стоили дорого. Я уже работал, защитил кандидатскую, но позволить себе даже «Запорожец» мы с женой не могли. Да и купить его – так просто не купишь. Оставалось просить маму, которая как ветеран войны могла записаться в специальную очередь. Мама всегда очень беспокоилась за меня, а как за водителя – особенно. Но главное, мама согласилась записаться, а еще главней – спонсировать половину стоимости «Запорожца». Похоже, мечта начала превращаться в реальность.
Наконец прислали открытку, что можно прийти, внести деньги и получить машину. Однако не в магазин надо было идти, а ехать куда-то за город. И называлось это «база». Отправились мы с мамой (мама – формальный покупатель и владелец) и с моим сотрудником Геной Вайсманом. Поскольку у Гены был «Запорожец», да и вообще он слыл человеком опытным, в нашей миссии он исполнял роль технического советника. Если кто помнит, первая модель в народе именовалась «горбатый», а вторая была уже похожа на то, что называется «автомобиль». Нам предстояло получить вторую, так сказать, модернизированную версию, которой дали имя «ушастый».
Приехали на базу, там стояло штук 10 этих «аппаратов». Все красные. Других не было. Мама меня подбодрила – какой замечательный цвет. Мне он тоже понравился. Тогда было так – что достал, то и нравится. Гена поговорил с работником базы, сунул ему двадцатипятирублевку, чтобы помог выбрать машину получше.
«Да, именно эту надо брать», – изрек Гена и после оформления всех бумаг сел за руль, включил зажигание и, сделав контрольный круг по базе, повез нас домой. Не проехав и километра, Гена остановился и сказал, что надо заправиться. Он предусмотрительно захватил канистру с бензином. Мы вышли из машины и – о ужас! Гена не может найти крышку бензобака. На его модели эта крышка была вмонтирована в заднее правое крыло, а тут все гладко и ничего нет. Первая мысль – подсунули сволочи бракованную. Делать нечего – развернулись и обратно на базу, благо недалеко отъехали. И нам, как полным идиотам, объяснили, что это модифицированная модель, что надо поднять задний капот (мотор у «Запорожцев» был сзади) – крышка бензобака находится там. В конце концов мы успокоились и поехали домой, но подергались порядком.
Так я стал гордым владельцем, вернее – водителем, красного красавца с «блатным» номером 00–53. Понятия не имею, почему он мне достался. В Баку машины с двумя нулями принадлежали, как правило, большому начальству.
Езда на «Запорожце», особенно вначале, была ничем иным, как набором приключений. Первое произошло в первую же неделю. Я по глупости полагал, что такое сокровище просто оставлять на улице нельзя. Поэтому я купил месячный абонемент на платную автостоянку на улице Корганова. От стоянки до дома минут 15 пешком, примерно за это же время я мог дойти до работы. Почему я вообще ездил на работу на машине – загадка до сих пор. После работы я ставил моего Запика на стоянку и шел домой. Мама и Женя всегда нервничали – ведь опыта вождения у меня не было, и когда я появлялся, все были несказанно рады – по крайней мере живой.
Итак, въезжаю я с узкой улицы Корганова в узкие ворота автостоянки и чувствую, что поцарапал левое «ухо» Запика. У моего «Запорожца» были по бокам уши – воздухозаборники, что делало его похожим на Чебурашку. Сейчас я бы не обратил на эту царапину внимания, но тогда… Катастрофа! Так ездить нельзя! И я решил: ухо отвинчу, отнесу домой, выправлю, покрашу и поставлю на место. И как был в белой рубашке с галстуком, достал набор инструментов, который прилагался к машине, и начал демонтаж. Видно, инструменты были не те, и как добраться до винтов я не знал…Часа через два, уже темнело, воздухозаборник я все-таки отсоединил, завернул в какую-то тряпку и в перемазанной маслом рубашке добрался до дома. На звонок открыла Женя, бледная от волнения: «Что случилось? Машина?» Не в силах говорить, я кивнул и протянул ей сверток. Женя развернула тряпку и произнесла трагическим голосом свою незабываемую фразу: «И это все, что от нее осталось?»
«Ухо» я выправил, покрасил и поставил на место.
Известно, что уровень внимания к авто резко падает после первой царапины. Через месяц я понял, что нечего тратиться на платную стоянку и начал ставить машину возле дома. На противоположной стороне улицы – так, чтобы можно было поглядывать на нее.
В свой день рождения я поставил Запика под балконом, потому что все места напротив были заняты. Дни рождения отмечались шумно, весело, с большим количеством выпивки. Балкон был популярным местом: потрепаться, покурить, а также втихую облегчиться – снять алкогольную перегрузку, как делают на корабле. Был конец мая, в том году он выдался особенно жарким. Утром меня разбудил отвратительный запах, проникающий с улицы, и жужжание сонма мух. Долго я все отмывал…
Года через полтора сел аккумулятор. Купить новый без сумасшедшей переплаты было невозможно. Как веселый и находчивый я собрал простейший диодный выпрямитель, и пока у мамы не появился очередной больной, имеющий доступ к автомобильным запчастям, происходило так. Я приезжал с работы, снимал аккумулятор, клал его в большую сумку, пер эту тяжесть на третий этаж и на ночь подсоединял к моему зарядному устройству. Утром я отсоединял его, клал в сумку, тащил вниз, устанавливал в Запик и ехал на работу. На следующий день все повторялось…
Историй с «Запорожцем» было много. Некоторые из них связаны с техническим устройством автомобиля – надо было знать электрическую схему, довольно примитивную, кстати. Я ее знал наизусть.
Интересно, смог бы я разобраться в электрической схеме моей Infiniti? Думаю, томов 5 наберется. Да ни в жизнь!
Насколько же в то время было проще жить, не правда ли?
Хуртур
В Баку моего детства большинство многонационального населения говорило или старалось говорить по-русски. Это как бы считалось хорошим тоном, но у тех, кто с русским не был «на дружеской ноге», порой рождались незабываемые перлы. Например, такие: «Извините, но я в этом вопросе некопенгаген», или «И запомните, цыплят по восемь считают!», или «А к тем, кто опаздывает систематически, я буду принимать драгунские меры!». А это прозвучало на похоронах: «Пусть земля ему будет прахом».
Новорожденным часто давали имена героев русской и западной литературы: у меня были знакомые Офелии, Гамлеты, Марго, Джоны. Поэта-песенника Онегина Гаджи-Касимова знали многие, но вряд ли кто-нибудь встречал человека с именем Перкосрак, что означало ПЕРвая КОСмическая РАКета. Красиво звучит, напоминает армянский говор.
Отдельной экспозицией в этом музее располагаются ценники. Обычные ценники на товары как широкого, так и «узкого» потребления. Интересное словосочетание. Хорошо бы поставить «смайлик». Но не будем отвлекаться. Итак, бакинские ценники.
В детстве я слышал про набор из трех кастрюль: «каструл, каструлка, каструлчик». Многие уверяли, что видели такой ценник лично. Я не видел – врать не хочу. Есть у меня небольшая коллекция – выпрошенные, купленные и привезенные в Америку бакинские ценники.
Все началось случайно. После занятий я возвращался из института домой. На углу проспекта Ленина и улицы Дмитрова стоял ларек, а на прилавке были разложены симпатичные тоненькие вафельные трубочки с какой-то непонятной розовой начинкой. Этого ларька я никогда на том месте не видел – ни до, ни после. Привлек мое внимание ценник. На нем от руки надпись: «ХУРТУР – 10 коп». Название заинтриговало меня, и я спросил у продавца, что такое «хуртур». Продавец, средних лет азербайджанец, презрительно посмотрел на меня, молодого студента, и сказал: «Ты, вижу, совсем неграмотный, неужели не видишь – ХУРстящий ТУРбочка, да-а!». Я взял две трубочки, дал рубль, сказав «сдачи не надо», и слезно попросил ценник на память. Продавец протянул мне бумажку и тут же написал черным фломастером новый «ХУРТУР». Я много раз рассказывал эту историю – команда КВН «Парни из Баку» третьего поколения включила «ХУРТУР» в одно из своих выступлений. «ХУРТУР» стал вторым «каструл, каструлка, каструлчик», которого никто не видел – кроме меня.
Вот некоторые любимые экспонаты: «АГРЕС» – огурец для тех, кто не понял, «ХЕРЗАНТЕМ» (нет слов!) и прекрасный неологизм «Кофе ВЗОРНЫЙ». Удивительное сочетание – черный в зернах.
В Баку не только ценники были смешные, но и товаров было до смешного мало. Смех мой быстро кончился в Америке, где ценники напечатаны исключительно грамотно, где товаров немерено… Беспокоят порой цены и часто возникающие проблемы, когда мы, новоприбывшие, пытаемся со своим неправильным произношением о чем-то спросить.
Недавно меня попросили купить марлю для творога (cheese cloth), и продавщица никак не могла понять, что такое «чиз клоз», которое я упорно ищу. Помню, как одна русская девушка искала недорогой «бич таул» (beach towel) и объясняла продавщице, что это ей нужно для «бича». А сколько раз я видел, как у работников американского прилавка при вопросе, есть ли у них «кинг сайз шит» (king size sheet), просто отваливалась челюсть.
Ну, a какое удовольствие пройтись по брайтонским русским магазинам. Тут и «Колбаса НЕМЕТСКАЯ», и «Селедка ШИКАРНАЯ», и «Куриные БЕБИЧКИ», что есть просто-напросто маленькие куриные сосиски.
Теперь собираю новую коллекцию. Вот такой хуртур!
Рассказ с картинками
Того, чего не можешь, всегда хочется вдвойне. Я очень люблю жанр карикатуры, юмористического рисунка, «cartoon», как его называют в Америке.
Нужно уметь мыслить образами, как словами, чтобы в маленьком рисунке выразить то, на что порой понадобится целый рассказ. Мне всегда хотелось придумать карикатуру, но…
Впрочем однажды, много лет назад, мне пришла в голову идея настолько антисоветская, что я даже не пытался ни с кем ею поделиться. Если кто помнит, в далекие 60-е коммунисты всех стран, под руководством Советского Союза боролись «за мир». Как-то я услышал от бабушки: «Думаю, что новой войны не будет, но в борьбе за мир не останется камня на камне». В официальных партийных газетах часто печатались политические рисунки, как, например, французские коммунисты (их всегда рисовали в беретках) борются за мир. Это выглядело примерно так (я прошу прощение за качество – мои друзья-художники все обещают да обещают, а время идет, так что пришлось накалякать самому):
У нас, если что и писали на стенах, так это скандально известное слово из трех букв. До сих пор не понимаю, почему так часто и с какой целью. Наверное, как протест против строительства коммунизма. И вот, взглянув на такой рисунок, мне привиделось:
В те годы можно было поиметь большие неприятности не только за рисование, но и даже за сон с такой картинкой. Так и пролежала эта картинка в моей памяти лет 30, пока подобная ситуация на улице не стала вполне реальной, а рисунок такой можно было и напечатать.
Список таких метаморфоз можно продолжать, но приведу только один еще пример. В нашем институте в Баку я не раз видел плакат со словами Ленина «Профсоюзы – школа коммунизма!». Мне это казалось совершенной бессмыслицей, но в ряду многих других лозунгов этот не раздражал сильней других. И только прожив четверть века в Америке, начинаешь понимать всю гениальность ленинского предвидения. Самое печальное, тут это действительно взяли на вооружение. И более того, готовы окончить школу с отличием. Порой так и хочется взять ведерко с краской и в знак протеста на белой стене Белого дома написать то заветное слово. Похоже, это то немногое, что так и не потеряло своего значения.
Ах, какой был мужчина…
СКБ «Нефтехимприбор» занималось в основном разработкой расходомеров для жидких нефтехимических продуктов. Однажды для какого-то очередного устройства понадобился эластичный упругий контейнер, чтобы принять в себя небольшую порцию жидкости. Пробовали разное, но подошел конский презерватив, который кто-то где-то достал. Есть и такое, как оказалось. Устройство, как идея, работало. Однако надо было сделать опытную партию этих устройств. Штук 10 или 20, не помню. Все детали готовы, кроме конских презервативов. Сроки поджимали, и руководство СКБ послало какого-то молодого инженера на всем известный подмосковный Баковский завод, который эти изделия изготавливал. Работали там в основном женщины, процесс изготовления был ручной: деревянные блоки с насадками обмакивали в латекс и так далее. Вот, что рассказывал о своем визите на завод этот худенький, небольшого роста инженер. Он был встречен с огромным вниманием и особым интересом, ибо не только по заводу, но и по всему городку быстро разнесся слух о том, что приехал молодой парень из Баку за партией презервативов специального размера – на заказ.
Возможно, эта история и вдохновила неизвестного автора на песню для Аллы Пугачевой.
Наши в Монте-Карло
Годах в 70-х в Монте-Карло состоялся Международный нефтяной конгресс. Небольшую делегацию ученых-нефтяников Азербайджана возглавлял профессор Кязим Новрузович Кули-заде. Талантливый ученый-энергетик, весьма порядочный и милый пожилой человек. Валюты, если кто помнит, выезжающим в капиталистические страны обменивали меньше, чем немного, однако на поход в знаменитое казино выдали дополнительно по пять долларов. Сие мероприятие было обязательной частью пребывания в Монте-Карло, поэтому отдельные попытки отказаться и оставить себе эти 5 долларов на покупки решительно пресекались гэбэшным комиссаром, который всегда находился в составе подобных делегаций. Эту историю рассказал очевидец и участник, но настолько живо, что у меня возникло ощущение, что я видел это своими глазами.
Делегация была в казино впервые в жизни. Их привели в зал игральных автоматов – «одноруких бандитов», как их называли в советской печати, показали, куда бросать монетки, как дергать за ручку, и пожелали, как водится, удачи. Вы понимаете, что с пятью долларами в казино долго не просидишь, и азербайджанские ученые уже давно бы закончили свое единоборство с «однорукими бандитами», если бы не произошло следующее. Автомат, за которым сидел Кязим Новрузович, проглотив последнюю монетку, вдруг зазвенел, заверещал и с грохотом и звоном высыпал в поддон груду монет. Там было примерно долларов 300. Целое состояние для советского человека. Кязим Новрузович побледнел, покрылся холодным потом и прошептал: «Это провокация!» Что делать? И он тут же раздал своим коллегам весь выигрыш и решительно сказал: «Идите, играйте и пока вы все не проиграете – мы отсюда не выйдем!» Им понадобилось чуть больше времени, чем спустить свои пять долларов, но советские ученые с честью справились и с этой задачей.
Розовая чача
Эта история, в отличие от других, будет довольно длинной, поскольку состоит из нескольких мини-историй. А начать я хочу с события, имевшего место за несколько лет до того, как мы собрались ехать в Америку. В то «застойное» время об отъезде мы и не думали.
Обычная командировка в Москву с очередным отчетом, но самолет, который должен был вылетать вечером, задержали по какой-то причине до утра. Возвращаться домой не имело смысла, тем более, что встретил давнего знакомого, который летел тем же рейсом. Он был со своим приятелем, и мы решили скоротать ночь за дружеской беседой втроем. И что самое приятное, у этого третьего, его звали Мурад, оказалась литровая бутылка чачи – самогона – из розы. В Баку и вообще на Кавказе популярно варенье из розы, а вот самогон из розы пришлось попробовать впервые. То есть, что значит – попробовать: к утру мы просто выпили весь этот литр, закусывая небольшим бутербродом, который предусмотрительная Женя дала мне с собой.
В процессе задушевного разговора я узнал, что Мурад, переводчик-арабист, подписал двухлетний контракт на работу в Афганистане, а теперь летит в Москву откупиться: сил больше нет никаких, хотя осталось всего шесть месяцев. Врезалось в память его упоминание о самом безопасном месте в доме – под окном. Ни нож, ни пуля не страшны. (Возможно, этот совет пригодится американским солдатам и сегодня). Утром мы влезли в самолет уже очень близкими друзьями.
Не виделся я с Мурадом долго, до нашего отъезда в Америку.
Это приключение имело два последствия: одно, как говорится, short term, другое – long term. В результате первого (прошу прощения за физиологические подробности) все, что выделял мой организм в последующие четыре дня, непривычно, а потому жутковато, пахло розой. Причем, если вначале был резкий запах эссенции, то потом – чистое благоухание. О втором последствии – чуть позже.
Начались события 1988–89-х годов, и я твердо решил свалить. Женя готова была ехать хоть завтра, а вот мои родители колебались. Мама – ведущий хирург-онколог, папа тоже работал. И когда я пришел к ним на последний «едете или не едете» разговор, мама заявила: «Мы едем, но три условия. Мы должны взять с собой бабушкин браслет (был такой у мамы, из платины с красивой жемчужиной – сейчас он у старшей дочки Софы в Лос-Анджелесе), ручную швейную машинку «Кайзер», купленную другой бабушкой в 1914 году (машинка там же, где и браслет), и дедушкино любимое кресло (ценности не имеет, но, сидя именно на нем, я пишу эти строчки). «Хорошо, – сказал я, – обещаю». Сказал, не имея ни малейшего понятия, как это сделать. Тогда важнее всего было получить согласие родителей.
Не знаю, как сейчас, в те годы можно было отправлять контейнеры с багажом прямиком из Баку в Америку. Ехали в неизвестное и брали все, что можно. Большая часть того, что привозили, никому и никогда в Америке не пригодилась. Мы как-то устроили эмигрантский вечер воспоминаний «20 лет спустя»: конкурс на самую ненужную вещь, которую привезли в Америку и ни разу ею не воспользовались. Первый приз получила известный зубной врач за огромный моток резинки для трусов. Сейчас смешно, а тогда на мне висела казавшаяся очень важной задача: достать контейнеры, организовать их погрузку, таможню и отправку. Всего – включая браслет, швейную машинку и дедушкино кресло.
Магазинов, где продавались контейнеры, не существовало, и я поехал к моему другу Кямалу Алышеву, директору радиозавода. Кямал – один из первых, кому я сказал об отъезде. Он был искренне рад за меня. «Чем могу помочь?» – спросил он. «Контейнеры надо бы…», – робко начал я. Кямал тут же снял с полки увесистый каталог. Завод выпускал здоровенные терминалы для ЭМВ, и перед отправкой их упаковывали в контейнеры. Они были очень большие, пожалуй, два дивана влезли бы без труда. «Такой подойдет?» – спросил Кямал. «То, что надо!» – «Сколько сделать?» На всякий случай я сказал: «Три». И стал свидетелем второй мини-истории.
Дзынь! Входит секретарша. «Начальника столярного цеха ко мне, срочно!» Через считанные минуты в дверях кабинета в глубоком поклоне появился начальник цеха. «Иди сюда, Мамедов. Ты такой контейнер можешь сделать? Три штуки. Срочно!» – «Конечно, Кямал Рамазанович, для вас – все, что скажете» – «Не для меня, для него (показывает на меня). Эти контейнеры, Мамедов, поедут в Америку! Понимаешь? Впервые – сделанное на нашем заводе будет в Америке! Учти это, Мамедов, и запомни: когда будет готово, я приду и проведу рукой по дереву. Вот так. Видишь? И если мне попадет хоть одна заноза, Мамедов, клянусь, я тебя лично в этом ящике похороню! Понял? Иди!»
Все было сделано по первому разряду и в кратчайший срок, но увидел я контейнеры значительно позже. Держать этих мастодонтов было негде, и по договоренности с Кямалом они ждали на заводе дня, когда нам будет предписано явиться с вещами на таможню для упаковки багажа. Вернее – явиться следовало накануне. Контейнеры полагалось привезти на день раньше, чтобы таможня убедилась, что ни внутри досок, ни в щелях никаких незаконных вложений нет.
И вот в день «Д» мы (я, Женя с парой подруг и Софа с парой друзей) на нескольких машинах, груженых баулами, чемоданами, ящиками, швейной машинкой и дедушкиным креслом, появились на таможне. Браслет лежал в кармане, и я понятия не имел, как смогу выполнить обещание, данное маме. Тут мы и увидели этих трех деревянных богатырей. Отшлифованные полуторадюймовые доски, никелированные болты – просто произведение искусства.
Однако удивило и обрадовало другое. Нас встречала команда таможенников в составе офицера и двух солдат, и в офицере я узнал Мурада. Того самого Мурада, с которым мы ухайдокали в ту памятную ночь в аэропорту литр розового самогона. Мурад тоже узнал меня, но, как и я, виду не подал, а попросил выйти с ним в другую комнату. Он закрыл дверь, мы обнялись. Мурад рассказал, что ему удалось аннулировать контракт и вернуться в Баку. Насчет моих планов он все понял и так, без объяснений, и спросил, что я хочу вывезти. Я честно сказал про кресло, швейную машинку, браслет, дюжину ложек и небольшую коллекцию старинных медных монет, доставшуюся мне от дедушки. Там ничего ценного, на мой взгляд, не было – ну, может, российский пятак 18-го века. Тем удивительней, когда Мурад сказал, что пропустит все, кроме монет. «Насчет браслета подожди. Я дам знать, когда можно класть», – добавил он. Совершенно счастливый, я не стал возражать, мы вернулись в зал и начали укладывать вещи в контейнеры.
Не буду описывать подробности. На затаривание ушло хороших полдня. Машинка и кресло уже лежали во втором закрытом и запломбированном ящике, когда Мурад объявил перерыв на 15 минут, подмигнул мне и ушел с обоими солдатами. Тут же в контейнер нырнули ложки и браслет, буквально сами собой.
Когда третий ящик был закрыт и запломбирован, мы с Мурадом снова вышли в отдельную комнату, выпили по паре рюмок коньяка, который я предусмотрительно захватил с собой, и пожали друг другу руки. От денег Мурад отказался и предупредил, что есть вероятность, что перед погрузкой на корабль контейнеры могут проверить еще раз, и тогда мы можем оба погореть. По этому поводу мы снова выпили – за удачу. Больше я этого замечательного парня не видел никогда. Спасибо ему огромное.
Багаж ушел, но история на этом не заканчивается.
Обычная по тем временам дорога в Америку через Австрию и Италию заняла примерно полтора месяца, и когда мы прилетели в Нью-Джерси, оказалось, что багаж уже пришел. Прямо по адресу – в дом моей сестры Наны. Но не весь: третьего ящика с ложками и браслетом не было. Решили немного подождать. Возникло подозрение, что таможня знала, где браслет, и конечно же… Для протокола добавлю, что цена этому браслету – может, тысяча долларов, не больше, то есть не сокровище российской короны, но, как говорится, во– первых, свое, а во– вторых –sentimental value. Мы с сестрой начали активные поиски, а моя дорогая сестричка – человек пробивной. И таки – нашли. Вернее, выяснили, что контейнер пришел и находится на складе невостребованного багажа в Нью-Йорке. На берегу Гудзона расположены склады (их хорошо видно, когда едешь по Бруклин-Квинс экспресс), и в одном из них должен быть наш ящик. Надо приехать и найти его среди многих других, присланных из Советского Союза. Мы с Наной туда помчались.
Теперь – финал.
Склад оказался огромным, метров 30 на 100, ангаром. То, что мы там увидели, никогда в жизни не забуду. До сих пор жалею, что не взял с собой фотоаппарат, ибо описать такое эмоциональное зрелище непрофессиональному художнику непросто. Во всю стометровую длину склада в несколько рядов лежал отправленный эмигрантами багаж. Картонные коробки от холодильников и телевизоров, неумело сколоченные фанерные контейнеры, самодельные деревянные ящики и разное прочее. Некоторые были сильно повреждены, и порой на пол вываливались какие-то брюки, платья, расколотые тарелки, вазы… И таких ящиков – сотни. Все они были повернуты к проходу обратными адресами, и возникало ощущение, что идешь по еврейскому кладбищу, где на памятниках, кроме фамилии, почему-то еще и адрес: Михаил Копельмахер – Таганрог, ул. Первомайская, 36, кв. 8; Ида Финкельштейн – Свердловск, просп. Победы, 49, кв. 30 и т.д. У нас даже слезы появились на глазах, но тут в конце второй аллеи показался наш красавец. Он величественно возвышался над своими собратьями-развалюхами, скромно поблескивая никелированными болтами.
На следующий день мы вернулись на склад на грузовике, и контейнер воссоединился со своими близнецами у Наны в гараже. Браслет был найден и передан маме, у которой в комнате уже стояли дедушкино кресло и швейная машинка «Кайзер».
Большинство вещей, включая трансформатор 220 на 127 вольт, наволочки и резинки для трусов, так и остались неиспользованными. А вот из контейнерных досок Нана сделала очень симпатичную стенку с полками и поставила в гараже. Всем нравится. Спасибо Кямалу еще раз.
А начальник столярного цеха Мамедов может быть спокоен – изделием Бакинского радиозавода в Америке довольны.
Подписка на журнал «Адвокат»
Наша младшая дочка Белла еще в школе твердо решила стать юристом, то бишь лойером. Она была активным участником так называемых «mock trial» – интересных имитаций судебного процесса, где школьники играют различные роли: от обвиняемого до судьи. Все происходит в форме соревнования, которое судят профессиональные юристы. Очень полезно для изучения американской юридической системы. Этакий КВН.
Весьма похвально и ничего, кроме нашего одобрения, не вызывало. Дело двигалось к осуществлению голубой мечты: один ребенок – доктор, другой – лойер. И мы с Женей старались, не знаю, как сказать одним словом по-русски, encourage – вдохновлять и поощрять.
Однажды пришел на мое имя плотно запечатанный пакет с надписью: «Вскрыть лично адресатом». Я вскрыл. Там был красочный глянцевый журнал под названием The Advocate. На обложке – симпатичный мужчина. Полистал и понял, что журнал адресован в основном геям и лесбиянкам и роль журнала – защищать (advocate) их права и образ жизни. Ничего против этого не имею, но не понял, причем тут я. Журнал выбросил и забыл про него. Мало ли что находишь в почтовом ящике. Ровно через месяц пришел второй журнал – опять на мое имя. В первый раз, когда я показал журнал Жене, она никак не отреагировала, поэтому сейчас я проявил настойчивость. «Слушай, – сказал я, – ты у нас главный подписчик. Может, это твоя работа? Зачем?» И Женя смущенно призналась. Пришло письмо из какой-то авиакомпании с уведомлением, что энное количество миль, накопленных у нас, пропадает, и единственный способ их утилизировать – срочно подписаться на какое-нибудь издание. Список прилагался. Женя увидела название «Адвокат» и решила, что такой журнал может представить интерес для Беши как будущего юриста. А поскольку мили «на меня», то и журнал – на мое имя. Так я попал в круг подписчиков журнала «Адвокат». Журналы я ежемесячно получал, вскрывал пакет и выбрасывал. Вскрывал потому, что, поглядывая иногда на обложку, узнавал некоторые лица, о нетрадиционной сексуальной ориентации которых я и не догадывался. Словом, журнал все же расширял мой кругозор.
На эту тему мы много шутили, я показывал гостям «Адвоката» и рассказывал историю подписки. Большого значения этому не придавали, полагая, что год пройдет – инцидент будет, как говорится, «исперчен». Ан нетушки. Я получил уведомление, что подписка на журнал продлена еще на год – бесплатно. Кроме того, стали приходить письма, тоже плотно запечатанные, примерно такого содержания: «Дорогой Г. Конечно, у вас тяжелая ситуация. Мы знаем, что вы женаты и живете с семьей. И, как никто, понимаем, кто вы на самом деле, и искренне сочувствуем. Но, дорогой Г., никогда не поздно get out of the closet. Почему бы вам не прийти на вечеринку по адресу…». Потом меня стали приглашать в специальные круизы и чуть было не предложили баллотироваться в какой-то комитет.
В конце концов в своем упорстве не продолжать подписку я оказался упрямее редакции журнала в попытке заставить меня сменить традиционную ориентацию. И все утихло.
Но думаю, что в секретных файлах американского маркетинга, порой напоминающих досье КГБ, отмечено, что я совсем не тот, за кого себя выдаю.
А голубая мечта осуществилась: старшая – доктор, а младшая – лойер. Вот как важно, когда родители стараются правильными способами, так и не знаю, как это одним словом по-русски, encourage своих детей.
Как молоды мы были
Все думаю – рассказывать эту историю или нет. Так и не решил, но не упомянуть о друге моего детства и юности Жене Ветрове никак не могу. Начну, а дальше – как получится.
Мы с ним учились в одном классе знаменитой бакинской 160-й школы, с первого по десятый, а потом в одной группе в институте пять лет. Лет до 12 дружили втроем: я, Женя и его сосед Леня Вайнштейн – дядя Гарри Каспарова и в будущем музыкальный руководитель бакинского КВНа. Леня тоже учился с нами, но только с первого класса до седьмого. Потом он перешел в музучилище, поступил в консерваторию и полностью посвятил себя музыке. И правильно сделал, музыкант он был блестящий. Но от нас как-то постепенно отошел. Так что юность мы с Ветровым уже проводили вдвоем и довольно весело.
В школе вместе посещали драмкружок, вместе выпускали стенгазету. Женя хорошо рисовал. Помню наши подписи: редактор – Г. Щирин, художник – Е. Ветров. В институте вместе начинали КВН и, конечно, знакомились с девочками.
Небольшое отступление. Воспитанием как в нашей семье, так и в Ветровской занимались мамы. Моя мама поощряла любые увлечения: драмкружок, музыку, немецкий, фото, спорт. Все, кроме девочек. Начиная с восьмого класса и до женитьбы, ни одна моя девушка ей не нравилась и вызывала крайнее подозрение. Поэтому я всегда, как мог, скрывал от мамы свои знакомства. В Ветровской же семье отношение к этому вопросу было совершенно противоположным. Папа – Иван Михайлович, бортмеханик, крупный серьезный мужчина, был очень строг по отношению к сыну, однако большую часть времени отсутствовал . Мама – Алла Леонидовна, женщина добрая, веселая, компанейская, не работала, но тоже часто отсутствовала и одобряла многочисленность приятельниц сына. Надо сказать, что Женька был парень весьма симпатичный, и девочки к нему слетались, как бабочки на огонь. Он мог одновременно встречаться с тремя-четырьмя подругами, причем каждая думала, что она единственная. Алла Леонидовна ему в этом потакала. Она помнила всех Женькиных подружек по именам (даже я порой путался) и знала, что сказать, если позвонит Мира, а что, если – Света. Расставался он с очередной подружкой обычно только после своего дня рождения, ибо знал, что его ждут отменные подарки.
Так, следуя в кильватере за Ветровым, как за флагманом, я шел через протоки юношеских страстишек к чему-то, еще не ведомому. Была у Жени одна знакомая – профессиональная, насколько это возможно в те времена, проститутка Земфира. Она была старше лет на двенадцать и относилась к нам – ну просто по-матерински. Меня к себе в постель она не допускала, только Ветрова, но мы часто ходили втроем гулять на Приморский бульвар. Уединившись на скамейке в темной аллее, мы, десятиклассники, с упоением внимали ее рассказам и советам.
Однажды Иван Михайлович в очередной раз улетел, Алла Леонидовна тоже упорхнула и к нашему большому удовольствию сообщила сыну, что квартира в его полном распоряжение. Как говорили тогда: «Ура, хата свободна!» Ветров тут же позвонил, и мы отправились, выражаясь языком тех лет, «в город клеить девочек». Вообразите нас, «заряженных» коктейлем из адреналина и тестостерона, смешанного с морским весенним воздухом. «Клеили» активно, по принципу: главное – побыстрее; и вскоре, игриво болтая, уже шли рядом с двумя девицами. Девицы, как я теперь понимаю, были из той же категории, что и Земфира, но скорее любительницы, чем профессионалки. Одеты и намазаны крайне вульгарно, поэтому мы обрадовались, что новые подруги быстро и охотно согласились «посмотреть» Ветровскую квартиру. По дороге на «хату» прихватили бутылку шампанского и торт «Сказка». Вот уже открываем входную дверь…
Неприятности начались с того, что одна из подруг сказала, что ей надо заскочить домой и отпроситься у мамы. Живет она якобы рядом и вернется минут через 30–40. Ну ладно, а нам чего время даром терять! Потянули на спичках (одна короче другой), кому достанется оставшаяся девица. Выпало, что Жене. Надо же какой везучий! А мне оставалось ждать прихода второй.
Тут следует рассказать про планировку Ветровской квартиры. Почти все бакинские старые квартиры, которые я видел, нарезаны были самым невообразимым образом из приличных дореволюционных апартаментов: кому какой кусок достанется. Ветровская получилась этакой длинной узкой кишкой, начинавшейся с небольшой прихожей, которая переходила в кухню, которая в свою очередь соединялась с первой комнатой, где я устроился на диванчике с книжкой в руках в ожидании своего «счастья». А из этой комнатки была дверь во вторую, где Женька уже крутил джазовые пластинки.
Хлопнула пробка шампанского. «Шампанское хоть оставьте!» – крикнул я в запертую дверь. Без ответа. «И музыку потише!» Дверь приотворилась, и Женька, со следами помады на щеке и на шее, прошипел: «Генька, перестань. Дай сосредоточиться. Посиди тихо. Еще услышу хоть слово – все, ты мне не друг!» Дверь захлопнулась. Музыка стала, правда, чуть тише, и я смог немного сосредоточиться на книжке.
Прошло минут 15. Вдруг раздался несколько приглушенный кишкой прихожей и кухни властный стук в дверь, которую мы предусмотрительно закрыли на щеколду. Я затих, старательно изображая пустой дом. Стук повторился более настойчиво «Алла, Женя, вы что, заснули? Это я, Ваня, открывайте дверь!» Неприятности становились серьезными.
Как выяснилось, полет Ивана Михайловича отложили на завтра, и он приехал домой. Запертая дверь в комнате, где Женька охмурял девицу, и громкая музыка блокировали стук во входную дверь. Дальше события разворачивались стремительно.
– Женька, пахан приехал!
– Ты опять со своими подколками?! Все, я с тобой больше не разговариваю!
– Жень, клянусь! Кроме шуток!
Иван Михайлович колотил уже с такой силой, что Женька услышал и через три двери. Сбежались соседи. Счет пошел на миллисекунды. Пока девица ловко застегивалась, через окно на плоскую крышу одноэтажного дома напротив полетели шампанское, сигареты и торт.
– Сейчас, папа, иду-уу! Это у меня Геня в гостях со своей девушкой.
– Какой девушкой, что ты несешь?
– Молчи. Запомни – это твоя девушка. И курил ты. Иначе он меня убьет. Вы давно встречаетесь. Все, пошел открывать.
Иван Михайлович нервно вошел в квартиру. Огляделся, принюхиваясь к запаху дешевых духов, сигарет и шампанского.
«Здравствуйте, дядя Ваня, – вяло сказал я, – это моя девушка Надя».
Презрительно оглядев «мою девушку», Иван Михайлович спросил, не понятно к кому обращаясь: «А мама знает?» Я что-то промямлил в ответ, закончив радостными словами прощания.
На улице «моя девушка» сказала, что провожать ее не надо, а лучше бы дать три рубля на такси. Я дал, считая, что легко отделался. Бредя домой, я думал про Женьку. Побил его отец или нет. Не должен вроде, ведь я же, как настоящий друг, взял вину на себя. С другой стороны, если действительно вскоре постучится вторая девица, то побьет. Но, как Женька рассказал на следующий день, не пришла. «Продинамила», как тогда говорили.
Женьке всегда везло на баб.
Лунная ночь в Теберде
Женю Ветрова постигла судьба многих других Казанов. На третьем курсе института он вдруг по уши влюбился и через год женился. Его избранницей стала очень красивая девочка Тома из города Черкесска Ставропольского края. Не помню, как они познакомились, но помню, что из Черкесска родители Тому никуда не отпустили, поэтому Ветров после окончания института взял распределение на какой-то завод в Черкесске и там остался.
Каждое лето, начиная с третьего курса, Ветров проводил у Томы, и мы с Женей решили их навестить. Тут может возникнуть путаница с именами, потому что моя жена (тогда – будущая жена) тоже Женя, Женя Жорницкая. Давайте я буду называть Женю Ветрова по фамилии, а мою Женю по имени. Договорились?
Мы с Женей учились на последних курсах, еще не были женаты, но ездить на отдых вместе уже не возбранялось.
На летние каникулы я сумел достать две путевки на турбазу в Теберде. Теберда и расположенный неподалеку, чуть выше в горах, Домбай я считаю одними из красивейших виденных мною мест, даже теперь, когда удалось довольно много поездить по свету. Теберда не так далеко от Черкесска, и мы с Ветровым условились, что в заранее оговоренный день они с Томой приедут к нам на турбазу с ночевкой. Написал «приедут» и вспомнил, что все тогда путешествовали на автобусах. Забытый транспорт. Потом, когда у меня появилась машина, мы много раз ездили навещать Ветровых, были вместе и в Теберде, и в Домбае, но та встреча на турбазе была действительно незабываемая.
Что такое турбаза в Теберде? Это два раздельных двухэтажных спальных корпуса: один для туристов мужского пола, второй – для женского; и еще третий, где была столовая и всяческие административные заведения. Руководство турбазы рьяно следило за нравственностью туристов. В каждом коридоре спальных корпусов постоянно сидели пожилые блюстительницы порядка и зайти, предположим, мне к Жене в корпус можно было только с 10 утра до 6 вечера. Нарушение правил грозило изгнанием из рая, то бишь с турбазы. А во всем остальном было очень мило. Днем мы с Женей ходили в небольшие походы, собирали ягоды в лесу, вечером уходящая на маршрут группа по традиции устраивала концерт у костра.
Большинство «турбазников» составляли группы туристов, останавливающихся там лишь на короткий отдых, обычно на день-два, перед следующим многодневным маршрутом. На маршруте настоящие туристы спят в палатках, готовят пищу на костре, а во время краткой остановки появляется возможность принять душ, пополнить запасы продуктов, передохнуть. Таких, как мы с Женей, с путевкой на все десять дней нахождения на турбазе, называли «чайниками». Но нас это мало трогало. Жили мы в четырехместных комнатах, где кроме кроватей и тумбочек ничего не было. Места общего пользования: умывальники, душ и туалет располагались в коридоре. Теперь, когда вы немного подготовлены, можно начинать историю.
Все складывалось удачно. Ветров с Томой должны были приехать в субботу и уехать в воскресенье. Три Женины соседки по комнате уходили в субботу утром в двухдневный поход. И решено было, что соберемся у Жени в комнате днем, когда еще посторонним можно заходить в женский корпус, и затаимся там до следующего дня. Ветров с Томой привезли полную корзину домашней еды, по которой мы соскучились. Запасливый Ветров захватил более чем достаточное количество бутылок портвейна, водку, штопор, карты и прочее. Мы были очень рады друг другу, давно не виделись и за едой, выпивкой и разговорами не заметили, как стемнело. Кто-то из девушек вышел в коридор в туалет. И тут мы с Ветровым поняли, что предусмотрели все – все, кроме одного – в туалет нам путь заказан. От осознания этого факта захотелось еще острей. Что делать? Выпили к тому моменту уже порядочно, и в нашем воспаленном сознании возникали всевозможные идеи – ищу походящее слово – освобождения. И с каждой минутой мы жаждали этого все больше и больше… Наши подруги, которым ситуация по причине наличия туалета в коридоре казалась несколько смешной, придумать ничего не могли.
Первая идея – переодеться в женское платье и нахально выйти в туалет под взор коридорной смотрительницы – была отвергнута как самоубийственная. Хотя переодеться мы попробовали. Сейчас это кажется невероятным, но тогда в 20 лет я мог напялить на себя Женин халатик. Вторая идея понравилась всем четверым, ибо выглядела романтично. Связать три простыни и спуститься из окна второго этажа. (Забыл сказать, что комната Жени находилась на втором этаже). Про спуски из заточения на связанных простынях все читали в приключенческих романах, поэтому буквально через несколько минут мы с Ветровым были готовы. Один конец импровизированной веревки привязали к ножке ближайшей кровати, второй выбросили из окна наружу.
«Давай выпьем еще, для храбрости», – сказал Ветров. Я охотно согласился и вроде как полез в окно, когда кто-то из девушек предложил для пущей безопасности надеть женское платье. На наши пьяные головы совет показался вполне разумным: конечно, двое мужчин, спускающихся со второго этажа женского спального корпуса на связанных простынях, явно вызовут подозрение. То ли дело – две девушки. Вполне нормально. Мы с Ветровым переоделись и начали спуск.
Тут я хотел вставить какое-нибудь профессиональное описание лунной ночи в Теберде, спящей у вековых сосен турбазы, отрезвляюще холодного воздуха и влажной от росы травы перед домом, на которую мы оба опустились. Но ничего подходящего не нашел.
Приблизившись к стене женского корпуса, я развязал пояс Жениного халатика и начал расстегивать… И вдруг услышал, как Ветров прошипел сзади: «Ты что – забыл, кто мы. Присядь, идиот!» Я присел, ибо уже настолько вошел в образ, что просто не мыслил другого пути. Главное, что освобождение все же пришло. Потом мы грациозно – Ветров, кажется, даже стал повиливать бедрами – взобрались по связанным простыням обратно на второй этаж. Потом было много смеха, вина, словом – ночевка удалась.
Я пишу эти воспоминания жарким августовским днем в рабочем кабинете моего калифорнийского дома. Из окна виден ухоженный дворик и новая Infiniti у подъезда.
А не отдал бы я все это за то, чтобы снова в Теберде с Ветровым, пьяными и двадцатилетними, спуститься в женском платье со второго этажа турбазы по связанным простыням в лунную ночь?
Халтура для Брежнева
Надо отдать должное Гусману: ни в Москве, где он учился на режиссерских курсах, ни когда вернулся в Баку, ни когда снова приехал в Москву, не забывал команду «молодости нашей», команду КВН – 66|67, которая сделала «Парней из Баку» и его самого легендарными. После КВНа я по возможности продолжал работать с ним вместе: автором страницы «КВН Комсомольская правда», внештатным корреспондентом странички сатиры и юмора газеты «Бакинский рабочий», словом, был в курсе его творческих планов. Мы, «ядро команды», всегда получали приглашения на премьеры его фильмов и постановок. Мне было очень интересно вместе с Ромой Газом участвовать, пусть и не главными, в авторской группе мюзикла «Три мушкетера», который Юлик ставил в бакинском ТЮЗе. Мы писали для этого спектакля текст пародийного телерепортажа, который якобы ведет Николай Озеров со сцены драки мушкетеров с гвардейцами кардинала. Я с гордостью храню программку спектакля, где наши с Ромой имена стоят недалеко от фамилий Розовского и Ряшенцева. В 1972 году азербайджанский вокальный квартет «ГАЯ» поручил Гусману и Розовскому создание грандиозной по тем временам шоу-программы. Одним из хитов программы была сюита из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда», другой интересной задумкой – мини-концерт, состоящий из музыкальных пародий на известные ВИА, такие как «ОРЕРА», «Самоцветы» и др. Я подрядился написать тексты этих пародий. Идея была в том, чтобы «ГАЯ», исполняя каждую песню, выступали в формате одной из популярных телепередач. Никак не давалась пародия на тему песни «Увезу тебя я в тундру» в формате передачи «Здоровье». Моей старшей дочке Софе исполнилось два годика, и помимо работы над диссертацией, «халтуры» для «ГАЯ», надо было находить еще время позаниматься с ребенком. И вот читаю Софе «Мойдодыр» и вдруг понимаю, что Чуковский уже написал текст, над которым я столько мучаюсь. Оставалось только взять ручку и записать.
Соло:
Увезу тебя я в тундру, и тогда поймешь ты вдруг,
Почему важна так детям чистота и ног, и рук.
Если с чистыми руками утром в тундру мы пойдем,
Сколько хочешь самоцветов мы с тобою соберем.
Квартет:
Надо, надо умываться по утрам и вечерам,
А нечистым трубочистам стыд и сра-ам, стыд и срам!
Таких подработок, «алаверды» Гусману, было много, но хочу рассказать об одной, по-моему, самой интересной, хотя денег я тогда не заработал.
В сентябре 1982 года Баку встречал Брежнева. Во второй и последний раз. Генсек скончался через два месяца после визита. Можете вообразить, как руководство республики и лично Гейдар Алиевич Алиев (все-таки неистребимое словосочетание – и лично…) готовились к этому. Сценарий встречи в аэропорту, поездки до центральной площади, подъема на трибуну и концерта на площади были поручены Гусману. Меня это не касалось до тех пор, пока не позвонил Игорь Плавский (бывший соратник Гусмана по комсомольской работе, а в то время заведующий первым отделом горкома партии). Он спросил, не могу ли я встретиться с ним завтра вечером в определенном месте по определенному адресу и не распространяться по этому поводу. Адрес «определенного места» я записал, распространяться не стал и ровно в назначенное время позвонил в дверь по не знакомому мне адресу. Дверь открыл Игорь. Квартира, в которой я очутился, выглядела роскошно. Я, как выяснилось, пришел первым, но вскоре появились человек пять. Оказалось, что это наше слегка постаревшее, но еще творчески активное «ядро». Когда все собрались, Игорь сказал примерно следующее: «Дорогие друзья, Юлик в Москве. Ему нужна ваша помощь. Нужно «побредить» и придумать самые-самые еще никем и никогда не использованные идеи по встрече высокопоставленных особ. Никаких ограничений в средствах. А сейчас позвоните домой и скажите, чтобы не волновались. Я вас здесь запру и выпущу в 8 утра после получения списка идей. Все, что в холодильнике – в вашем полном распоряжении». Я заглянул в холодильник и обалдел. Там было три бутылки водки «Пшеничная», ящик чешского пива, две банки черной икры, сервелат и прочий дефицит. Содержимое холодильника и роскошная обстановка как-то смягчили приговор восьмичасового заточения. Мы принялись потихоньку «разогреваться» холодным пивком, а потом пошло-поехало. Вначале поступали вполне рациональные предложения, но по мере того, как мы опустошали холодильник, стали рождаться действительно бредовые идеи. Одна за другой. Мы продолжали наливать «по возрастающей градуса», и после каждого очередного бреда раздавался безумный хохот. Процедура напоминала ритуал входящих в транс шаманов. Вероятно, в трансе и родилось вот это: «А почему бы не разрисовать автотрассу из аэропорта в город в виде гигантского ковра цветов». Все происходило в таком алкогольном тумане, что не помню, кто это придумал, каким образом я попал домой на следующее утро…Но идея понравилась. И дорогу раскрасили. Пригнали полк солдат, дали им трафареты, кисточки и краски. Краски, видать, были качественные, потому что цветы выглядели свежими еще несколько лет.
Финал встречи генсека с народом оказался совершенно неожиданным. Генсек доехал до площади, по специальному помосту машина дошла почти до трибуны, но выйти из машины Брежнев отказался. Устал. Устал – и все. Кортеж развернулся и уехал. А на площади стояла многотысячная толпа школьников, студентов и прочих, готовых петь, танцевать и просто ликовать. И Гусман, принял мудрое решение – начинать концерт! Уникально. Концерт перед пустой трибуной шел почти час. А по Центральному телевидению в вечерних новостях показали сшитые умелой рукой фрагменты концерта и кавалькаду черных ЗиЛов, плывущих по роскошному цветочному ковру.
Саратовские страдания
За время работы в Америке мне часто приходилось сотрудничать с инженерными группами, находящимися в разных странах – в Индии, Германии, Чехословакии, на Тайване. И никогда не возникало языковых проблем. Так или иначе, хорошо или плохо, но все говорили на английском и понимали друг друга.
В 2011 году я координировал работу двух групп инженеров: американской компании eBay и российской в Саратове, которые разрабатывали программное обеспечение. Я был рад возможности пообщаться по-русски на профессиональном языке, впервые за четверть века. Надо сказать, что саратовские ребята оказались специалистами высшей инженерной пробы: исключительно грамотные, обязательные, пунктуальные. Бьют и хваленых немцев, и индусов вместе с китайцами. И английский очень приличный.
Неожиданно единственной проблемой оказался – русский язык. Похоже, что за последние лет двадцать у российских программистов выработался новый англо-русский сленг, на котором они общаются. Если слово «прочекать» я воспринимал сразу, то на понимание фразы «надо поэксклюдить все П3-баги» уходило несколько дополнительных секунд. Возможно, первое время у моих саратовских партнеров возникали сомнения в уровне моего интеллектуального развития.
Поскольку договор компании eBay с саратовской фирмой был заключен на основе фиксированного количества оплачиваемых часов, мне приходилось следить, чтобы инженеры не забывали еженедельно заносить в базу данных отработанные часы. По-саратовски это называлось «залогать ворку». Проблему мы успешно «разрезолвили». Более того, ребята «задевелопили» много полезных «тулзов», которыми eBay пользуется до сих пор.
В процессе обучения сленгу я не сразу догадался, что такое «тулзы». Мне объяснили, что это эквивалент английского tools. По простоте душевной я спросил: «А почему в конце «ы», ведь tools – уже множественное число?» «Ну, чтобы понятнее было», – услышал я в ответ.
Постепенно мой новый русский улучшился – ежедневные разговоры с Саратовoм по скайпу давали свои плоды. Я уже мог спросить: «А какие шняги еще остаются в пендинге»?» И мне могли ответить: «Да почти ничего не осталось, только одна маленькая ишуйка». Приятно, когда тебя понимают, и ты понимаешь.
Аркадий Исаакович Райкин считал своим самым большим достижением, что с его легкой руки в русском языке появилось слово «авоська». Похоже, что мои саратовские друзья могут похвастаться гораздо большим.
ישראל שמע
Если вы прочтете этот рассказ внимательно, считайте, что первый урок иврита освоен. Главное в иврите – при чтении научиться двигать глазами справа налево, а не как мы привыкли – слева направо.
В 60-х годах был, пожалуй, единственный способ приобрести пишущую машинку: купить в Москве в каком-нибудь посольстве старую (конечно, имея связи) и перепаять «импортные» литеры на русские. Одному моему бакинскому приятелю как-то позвонили из Москвы и предложили такую машинку, причем очень недорого. Недолго думая он ответил: «Беру! Перепаивай на русский». Получив вожделенную посылку, полный счастья, приятель вкрутил лист бумаги и начал печатать. О, ужас! Каретка поползла в другую сторону – вправо. Оказалось, что машинка была из израильского посольства, которое тогда закрыли.
Ну что, хотите учить иврит? Посмотрите на название (напоминаю – справа налево): первая буква – шин, звучит, как русское «ш». Да и внешне похожа. Многие языковеды считают, что от ивритского (а ранее финикийского) шин наше «ш» и произошло. А дальше совсем просто: мэм, аин – шма, ну а Исраэл все знают. Вот и получится «Шма, Исраэл» (Слушай, Израиль) – название самой главной и самой древней из библейских молитв.
Хотите узнать, где и как я выучил ивритские буквы? Это отдельная история. По приезде в Америку мне довелось встретиться с двумя конгрессменами, только что вернувшимся из Советского Союза. Один из них спросил меня: «Чтобы мы могли сделать для новоприбывших евреев?» Я и брякнул: «Хорошо бы помочь выучить родной иврит». Сказанул, не думая – сработала старая комсомольско–кавээновская закалка, перенесенная на американскую почву. Я был уверен, что все так и останется просто словами.
Примерно через месяц в нашем нью-джерсийском апартаменте раздался звонок. Нас информировали, что по просьбе новоприбывших русскоязычных иммигрантов организован класс изучения иврита: первое занятие состоится в следующую среду, в 7 часов вечера.
При всей своей советской ментальности у меня еще оставалось унаследованное от родителей чувство ответственности. И хотя я понимал, что мне с моим отсутствием английского никакой иврит в данный момент не нужен, я все же для очистки совести отправился в назначенный день, час и место – просто убедиться, что зал полон, инструктор на месте и можно смело уходить. Увы, в классе не было никого, кроме очаровательной пожилой дамы, которая представилась как Клэр. По-русски Клэр не знала ни слова, так что я объяснялся на моем ломаном английском. Как мог, я уверил ее, что скорей всего произошла ошибка, все только и мечтают начать учить иврит, и мы договорились о встрече на следующей неделе.
В оставшиеся до встречи дни я звонил всем, кого знал и не знал, евреям и неевреям, уговаривал, умолял… В результате я выучил несколько новых выражений типа «Мине тот иврит, як до ср-ки кари очи!», а также узнал новые интересные места, куда оказывается можно послать и, похоже, стал числиться слегка шизанутым. Вообще-то понятно – надо английский учить, работу искать, а тут иврит. Как обычно, помогли родные: согласилась мама, которая всегда была готова учить что-нибудь новое несмотря на возраст, и Софа, у которой была куча знакомых в Израиле. Ну, а мне было бы просто неприлично не присоединиться к ним.
Так мы и начали учить иврит. Занятия с Клэр проходили регулярно, раз в неделю. Она оказалась очень интересным человеком и прекрасным учителем. Честно говоря, для меня эти еженедельные полтора часа были прежде всего хорошим уроком английского. На другом языке мы просто не могли общаться. Но и иврит потихоньку продвигался. Незабываемое ощущение, когда эти таинственные «иероглифы», которые я в детстве видел в дедушкиных молитвенниках, стали превращаться (как при проявлении фотоснимка) в осмысленные слова и приобретать значения.
О своем опыте изучения иврита исчерпывающе и точно сказал глубоко почитаемый мною Александр Моисеевич Городницкий:
…Очередной кончается урок,
А мне ещё, как прежде, невдомёк,
Что не учу слова, а вспоминаю.
Почему-то поначалу я стал узнавать азербайджанские слова. Откуда это? Неужели от «неразумных хазар». Ведь и море Каспийское по-азербайджански называется «Хазар денизи» – Хазарское море.
Вот сравните:
Потом пошли русские – в основном из блатной лексики:
Говорят, что из иврита вышло много блатных слов: малина, шалава, халява, шмон и пр. Об этом рассказал мне мой приятель Илья Шмураков, большой знаток ивритских корней в русском. У него есть замечательная статья на эту тему «Правильные пацаны ботают на иврите».
Все было очень интересно, изучение иврита засасывало все глубже. Я уже начал бояться, что выучу иврит быстрее, чем английский. Но надо было начинать серьезно искать работу. Тогда я решил, что остановлюсь, как только сумею прочесть и понять целиком этот самый «Шма, Исраэл». Сумел, чем горжусь до сих пор.
После этого иврит я практически забросил. Но изучение исторически родного языка в семье нашей продолжалось. Вначале Белла – в школе при синагоге, потом внучка Мара при подготовке к своей бат-мицве. Надо сказать, что ее мама Софа решила присоединиться к Маре и сделать так сказать совместную «мама-дочка» церемонию: ей тоже надо было выйти и по возможности бегло прочесть соответствующую главу Торы. Раввин их синагоги в Лос-Анджелесе не знал, что у доктора Софьи Щирин уже есть опыт изучения иврита, да она и не афишировала зачатки своих знаний. Поэтому для начала, для освоения букв он приготовил несколько простеньких английских текстов в ивритской транслитерации. Поясню. К примеру, фраза по-русски «Я люблю свою кошку» будет выглядеть в английской транслитерации примерно так: Ya lyublyu svoyu koshku. Но поскольку раввин по-русски ни бум-бум, то он написал «כאט מאי לאב אי», что при правильном прочтении должно звучать как «I love my cat». Софа старалась использовать каждую свободную минутку, чтобы попрактиковаться.
Однажды вышел казус. Летит она с мужем и детьми в самолете и, спотыкаясь на каждом слове, громко бубнит: «Я люб-лю сво-ю кош-ку. Мо-я кош-ка се-ра-я и т.д.». Со стороны звучит более, чем странно. И вдруг стюардесса: «Если в самолете есть доктор, поднимите, пожалуйста руку!» Софа поднимает руку. Тут потенциальный пациент, который, как оказалось, сидел сзади и, конечно, слышал ее невнятное талдычение, завопил, возможно, из последних сил: «Not this doctor, please! Not this doctor!»
Для меня изучение любого нового языка – радость, хотя дело это непростое. Не был исключением и иврит, правда, с годами из-за отсутствия практики язык ушел. А откуда ему взяться, если все наши тут говорят по-русски.
Возвращаясь к теме взаимосвязи букв и языков, хочу напомнить, что не только в разговорный, но и в литературный иврит прочно вошло такое родноe קיבינימאט לך (я много раз слышал это выражение на базаре в Хайфе, к счастью, не в свой адрес). В переводе это будет «к чертям!». Но поскольку вы уже почти все буквы знаете, думаю, сами сможете прочитать, не забывая: справа налево. Если не получается, помогу: לך – читается как «лех», что означает «иди», а второе слово – «кибинимат». Теперь сами догадайтесь, как перевести все выражение целиком. Ведь, как сказал знакомясь с ивритом Городницкий, «не учу слова, а вспоминаю». Вспомнили?
Эксперимент «На здоровье!»
В свое время я познакомился с интересной во всех отношениях молодой женщиной, которую звали Марина Бичинская. Марина – и фотограф, и художник, да к тому же окончила в Америке колледж с дипломом Master of Art со специализацией по книгоиздательству и вообще хороший человек. Мы подружились и, естественно, возникла идея сделать красочный глянцевый журнал на русском языке. Решили назвать его «На здоровье! (НЗ)». Журнал планировался на широкую аудиторию, то есть мы призывали и учиться на здоровье, и готовить на здоровье, и читать на здоровье, и, конечно же, смеяться на здоровье. Женя подрядилась вести в журнале страничку йоги – «В гостях у Бабы Йоги», а я – юмористическую страничку. Перебирая недавно старые номера журналов «НЗ», я нашел свой репортаж, который мне ужасно нравится. Прежде всего потому, что это почти правда: нам действительно подкинули такую идею, и мы действительно провели такой эксперимент. Мы – это Марина и ее муж Володя плюс я и Женя. Итак, репортаж.
«В редакцию пришло письмо от нашего читателя А. П., который попросил не раскрывать инициалы. В своем письме А. П. рассказал о технологическом процессе, которым он и его друзья с неизменным успехом пользуются уже второй месяц . Идея проста, как все гениальное, и хотя не вполне способствует здоровью физическому, но может быть отнесена к разделу «Здоровье финансовое» или «Смейтесь на здоровье!»
Согласно А. П., вы покупаете фильтровальное устройство BRITA (www.brita.com) и с этого момента начинаете экономить, то есть больше не тратитесь на хорошую водку. Вернее, на очень хорошую – типа Grey Goose. Плохой водки, как известно, не бывает – только «хорошая» или «очень хорошая». Отныне вы покупаете (не будем употреблять слово «хорошая») дешевую водку, которая после нескольких итерационных фильтрований с помощью BRITA, как гадкий утенок, превращается в благородного серого гуся.
«Так ли это?» – задумалась редакционная коллегия «НЗ» и, недолго думая, согласилась провести и даже спонсировать уникальный эксперимент. Принять участие в эксперименте редакция предложила 387 подписчикам НЗ. Откликнулись не все, а только глубоко заинтересованные читатели – мужчины в количестве 27 человек.
И вот день эксперимента настал. Большой зал заседаний редколлегии «НЗ» был заполнен до отказа. На столе вокруг фильтровального устройства BRITA дружным кругом расположились 10 бутылок «Смирновской» по 11 долларов (названная по-научному «А») и 10 бутылок Grey Goose, приобретенных на распродаже по 25 долларов (соответственно «В»). Известный в русских кругах доктор К. любезно согласился ассистировать в случае …ну, на всякий случай, поскольку для чистоты эксперимента закуску решено было не подавать.
Первая часть эксперимента по сути являлась как бы квалификационным турниром, чтобы определить действительных знатоков – экспертов. Для этого всем участникам, включая доктора К., было предложено продегустировать 6 образцов
(6 х 50 мл «А» и «В», выбранных случайно, приближенно к закону нормального распределения Гаусса). Знатокам предлагалось определить заданную последовательность «А» и «В» и занести свое мнение в специальную таблицу. Надо сказать, что далеко не все участники сумели это сделать не только правильно, но и вообще. Двое были отстранены доктором после третьего образца, четверо заснули после пятого. 16 человек с корреляцией 92% абсолютно инверсно идентифицировали «А» и «В», что впервые поставило под сомнение актуальность самой идеи. Тем не менее после недолгого совещания эксперимент было решено продолжить с пятью участниками, правильно решившими квалификационную задачу. Включая доктора К.
Вторая часть эксперимента началась с фильтрования содержимого бутылки «А» через аппарат BRITA. Полученную субстанцию назвали «С», и знатоки подтвердили улучшение вкусовых качеств «С» по сравнению с «А», однако отметили продолжение доминирования «В» супротив «С». Что за эксперимент без математики! И через некоторое время все участники согласились с формулой:
А < C < B
и что все друг друга очень уважают.
После того, как доктор, осмотрев участников, разрешил продолжить эксперимент, субстанция «С» была снова профильтрована через BRITA. Полученная жидкость была единогласно названа «С+». И опять после дегустации четверо против одного согласились с формулой:
А < C < C+< B
Один из знатоков закусил спрятанной корочкой бородинского и стал уверять, что «А», постояв открытой, изначально лучше «В». Тут подъехала его жена, и началось… Кто-то нашел в себе силы профильтровать состав еще раз. Полученная «С++» вызвала серьезную научную дискуссию, которая перешла на анекдоты про тещу. Потом доктор не разрешил продолжать без закуски; сбегали за закуской…и на этом вторая часть эксперимента закончилась. Третью часть, финальную, решили отложить на осень, когда станет чуть прохладнее. Да и без неё набрано уже огромное количество уникальной статистической информации, которую надо отфильтро…, извините, обработать – и вообще…
В заключение могу сказать: как алхимики верили, что свинец можно превратить в золото, так многие участники поверили, что «А» можно превратить в «В» или уж точно в «С++». Наш журнал начал серьезные переговоры с фирмой BRITA о широкомасштабном спонсорстве, чтобы подключить к эксперименту все возрастающее число подписчиков «НЗ».
О начале финальной фазы эксперимента будет объявлено по почте.
Спасибо всем за участие!»
Стол находок
На Аляску съездили замечательно. Как обычно вчетвером – Нана с мужем, Ира и я. Прилетели в Фербенкс. Поездили по Аляске. В Денали мы даже полярное сияние посмотрели. Совершенно неожиданно. Портье в гостинице позвонил в 2 часа ночи – вылезайте люди, тут такая красота!
А вот в Исландию мы ездили специально на северное сияние полюбоваться – “зырт”, как говорили у нас в Баку. Уехали с гидом километров за 60 от Акурери (самый северный город) подальше от городских огней. Ночь, мороз жуткий, ни грамма водки для отогрева, только какао и тьма египетская. Помучались часа два, вернулись в гостиницу злые и замерзшие. Тут, конечно, надо было бы организовать-приспособить двух-трех наших смекалистых ребят с лазерами. Было бы вам и сияние. И пара рюмок водки не помешала бы вместе с изумительной исландской селедкой. Да разве эти исландцы додумаются? А перо само тянется к водочной теме, и я уже понимаю – почему.
Обратный путь на юг с Аляски мы проделали на круизном корабле (Norwegian Cruise Line). К водочной теме отношение прямое. Во-первых, там были напитки – “all inclusive”, впервые, надо отметить, за все мои круизные путешествия. Во-вторых, это был последний, завершавший сезон рейс до Ванкувера. Предстояло перебазирование корабля на Карибы, и на борту шли грандиозные “сейлы” всего, что еще имело отношение к северу: свитера, куртки, копченная рыба и, конечно, водка. Литровая бутылка «Столичной» высокого качества продавалась за 10 долларов. Как такое не купить! Купили восемь бутылок, в упаковке по четыре, по две коробки на семью.
Перед приходом в Ванкувер все вещи, кроме ручной клади, были выставлены в коридор. Накупили мы много всякой ерунды, включая дюжину коробок с лососиной, которой, как позже оказалось, полно в калифорнийском Costco, но дешевле и вкусней. Все это команда доставила на берег; нам же оставалось только взять эти вещи, сесть в такси и отправиться в снятую на три дня квартиру. Собрались по-быстрому. Кинул взгляд (для проверки) – пакет с водкой у Иры. Можно трогаться. Добрались минут за 30, полюбовались видом с двадцатого этажа. Настроение прекрасное, разбираем чемоданы и пакеты, готовим поесть и тут с ужасом замечаем, что второй упаковки водки нет. Забыли!
«Ерунда! – утешила нас Нана, – сейчас мы с Геней быстро смотаемся в порт. Только давай на метро, чтобы снова в трафике не стоять». И мы помчались на поиски четырехголового зеленого змея, так бездумно оставленного на произвол судьбы. Доезжаем до порта, спрашиваем, где искать оставленный багаж. Опускаемся все ниже и ниже в гигантский склеп ванкуверского порта и наконец стучим в желанную дверь стола находок.
Огромный зал полный забытых чемоданов, сумок, пакетов, картонных ящиков. Все бесцеремонно вскрывается в поисках потенциальных бомб. Сегодня это уже стало само собой разумеющимся. Очень милый средних лет дядечка спрашивает, с какого мы судна, как фамилия… И появляется наша разодранная упаковка с нетронутыми бутылками. Теперь надо было бы их как-то переупаковать. Дядечка любезно помог с пластиковыми пакетами и осторожно поинтересовался нашим акцентом. Услышав «Russian», он изумился: «Я тут работаю почти 20 лет. Видел оставленные сумки, чемоданы, даже детей. Но первый раз вижу русских, которые забыли водку!» Мы улыбнулись, закончили укладывать бутылки в пакеты и, радостные, помчались на выход.
Через минуту сзади раздался знакомый голос: «Мадам, погодите! Вы забыли кошелек!» Мы остановились, и только сейчас Нана поняла, что оставила на упаковочном столе сумочку с деньгами и документами. Дядечка искренне пытался прекратить наш истерический смех, утешая: «Кошельки оставляют часто, OK. Но чтобы русские забыли водку…»
Ну, как было не выпить по такому случаю.
The Medicine
Есть у меня друг – Слава Кеслер. В Америке Слава прошел долгий и сложный путь от водителя такси, инженера–механика до владельца экскурсионной компании, где, по-моему, он себя нашел.
Слава всегда любил историю, географию, путешествия. Он знает каждый уголок в Сан-Франциско и почти каждый уголок в Америке. Ездить с ним большое удовольствие, особенно, когда он раз в год устраивает поездки «исключительно для друзей». Друзей обычно набирается на большой сорокаместный автобус. Мы уже совершили многодневные путешествия в Йеллоустон, по каньонам Юты и Аризоны, а недавно в штат Нью-Мексико. Поездки эти очень интересные, совершенно разные, но объединяет их одно – регулярное потребление горячительных напитков прямо в автобусе. Это, конечно, нарушение правил, и такое совершенно невозможно даже вообразить во время любой другой экскурсии, если бы весь наш автобус не состоял только из друзей, друзей русскоговорящих и, возможно, поэтому никогда не отказывающих себе на отдыхе, в веселой компании, пропустить рюмочку-другую под копченую колбаску из русского магазина.
Я и сам не без греха, но последнее путешествие в Нью-Мексико совпало с днем Йом Кипур, когда я соблюдаю пост. Конечно, по большому счету, как хорошему еврею, надо было бы от поездки воздержаться, но – слаб. С другой стороны, я невольно наложил сам на себя «епитимью», оставаясь голодным, когда мимо то и дело проносят рюмочки и источающие дразнящие запахи закуски. Главный организатор сбора начального набора бутылок в дорогу – наш дорогой Андрюша Панов. Обычно начальный набор – это «гусь» водки (это 1,75– литровая бутыль), «гусь» виски и дюжина пива для «разогрева» и «лакировки». Потом запас пополняется в дороге. Слава обычно просит водителя остановиться на полчаса возле супермаркета – минимум два раза в день.
Итак, мы грузимся в автобус, чемоданы и сумки укладываются под автобус, в багажное отделение. И только наш водитель, мексиканец по происхождению, Эдуардо плавно вывел автобус на шоссе № 25, как с задних рядов к нему начал пробираться Андрей. «Эдуардо! Эдуардо, я дико извиняюсь, – жалобно голосил Панов, – что-то моя жена плохо себя чувствует, а я оставил все лекарства в багажном отделении. Будь добр, остановись на секунду». Слава как руководитель тура снисходительно улыбнулся и дал добро. Через минуту Андрей уже втаскивал в автобус под наш хохот сумку с гремящими бутылками. Надо сказать, что с этого момента слово medicine – лекарство – стало очень популярным. Эдуардо быстро смекнул, что мы под этим подразумеваем, и даже подшучивал, когда автобус проезжал мимо очередного ликеро-водочного магазина: «Вам дополнительное лекарство не нужно?»
Поездка удалась и, конечно, не только из-за выпивки. Мы посмотрели одно из самых больших в мире шоу воздушных шаров, когда в течение одного часа в воздух поднялось больше 500 красивейших аэростатов, побывали в изумительном национальном парке «Белые пески». Последний день мы провели в знаменитом городе Санта-Фе. Нагулявшись по музеям и галереям, которые составляют основную часть города, мы стали собираться в обратный путь. Место сбора было назначено у центрального сквера, где стоял наш автобус. Я, как всегда, пришел вовремя, а потому раньше всех, и присел рядом с Эдуардо на скамейку. Мы поговорили «за жизнь». Он был немного грустный. Оказалось, что у него сегодня день рождения – 45 лет. На мой вопрос, зачем же грустить, Эдуардо ответил, что 45 – эту уже старость. «Брось, – решил подбодрить его, – я на двадцать лет старше и то не считаю себя старым». Он был искренне удивлен и никак не мог поверить. Пришлось показать водительское удостоверение. Эдуардо покачал головой и восхищенно сказал с приятным испанским акцентом: «Чего тут удивляться? Каждый день medicine, каждый день medicine!»
На обратной дороге домой мы отмечали его день рождения. В автобусе. С двумя остановками.
Коктейль «Листерин»
Нам, выжившим в советских джунглях и закаленных эмиграцией, удалось выработать (порой на интуитивном уровне) если не способность, то желание «бить систему». Хотя система – а сюда входят правительство, начальство, медицинская страховка, авиакомпании и проч. – продолжает бить нас, причем «с упорством кастрата», как говорил мой папа. Но иногда все же удается если не побить, то хотя бы слегка «отбрыкнуть».
Взять, к примеру, те же авиакомпании. Я что-то не припомню, чтобы на внутренних американских линях когда-либо давали бесплатно вино или коктейли, но за $4 иногда покупал, поскольку выпить в самолете – лучшее средство заснуть, по крайней мере для меня. Впрочем, я очень быстро понял, что проще и выгоднее взять с собой небольшую бутылочку. Но увы, после трагедии девятого сентября размеры бутылочек, разрешенных в салон, уменьшились до 3,4 унции, да и то только для медицинских препаратов, крайне необходимых для пассажира, а цена на алкоголь увеличилась до $8. Чтобы вас не томить, сразу объясняю название рассказа и рассказываю рецепт.
Вы, конечно же, знаете и, наверное, пользуетесь листерином для полоскания полости рта. А назван он в честь английского хирурга Джозефа Листера, основоположника современной операционной антисептики. Но это не важно. Важно найти стеклянную объемом в 3,4 унции бутылочку от листерина, хорошенько ее промыть и заполнить желаемым (а в самолете – желанным) напитком. Я предпочитаю водку. Контроль в аэропорту бутылочка проходит безукоризненно. А дальше просто. Когда стюардесса разносит (заметьте – бесплатные) прохладительные напитки и соки, возьмите томатный, апельсиновый или клюквенный. С улыбкой попросите второй стаканчик. Можно еще добавить лед, кусочек лимона или лайма. Дальше смешиваете тот или иной сок с водкой в нужной пропорции и получаете по две порции Bloody Mary, Screwdriver или Cosmopolitan практически даром.
Я пользуюсь этим методом уже много лет и не стал бы предлагать вашему вниманию этот рассказ, если бы совершенно случайно в очередной раз, делая Bloody Mary в самолете, не поймал полный ужаса взгляд соседа – американца. Еще бы не ужаснуться. Вроде цивильно одетый человек, говорящий с соседкой на каком-то тарабарском языке, подливает себе и ей в сок листерин и похоже, что с удовольствием сие пойло пьют! Так что пользуйтесь рецептом этого вкусного и недорогого коктейля. Кстати, можно обойтись и без сока.
Похоже, что бутылочки с листерином специально выпускают в объеме 3,4 унции для выходцев из России. Ровно 100 граммов.
Об авторской песне
Бакинские рестораны 60–70-х прошлого века не баловали посетителей изысканной кухней. Чтобы поесть вкусно: шашлык из свежепойманного осетра, дюшпаре (маленькие пельмешки – 20 штук помещалось на столовой ложке), люля-кебаб из картошки с луком и курдючным жиром или другие восточные «слабости», надо было ехать за город, в маленькие частные, а потому полулегальные заведения – «ханышки», как мы их называли. Но и рестораны не пустовали. Туда ходили в основном себя показать, выпить, потанцевать или просто послушать музыку – ресторанную музыку.
Я отношу «ресторанную музыку» к отдельному жанру и убежден, что надо обладать недюжинным талантом, чтобы создать по-настоящему «классическое» произведение. За последние четверть века в русских ресторанах не умолкая звучат: «Ах, какая женщина», «Киевлянка» и др. Чем это не классика. Не знаю, кто играет и что поют в бакинских ресторанах сегодня, но 40 лет назад это был ансамбль, включавший, как правило, кларнет, барабан и аккордеон. Более дорогие рестораны позволяли себе еще саксофон и электрогитару.
Но главное – песни. Песни исполнялись в основном на русском, но часто на азербайджанском и армянском. Ресторанным голосом Баку был молодой и талантливый Борис Давидян, больше известный как Бока. В ресторан или на свадьбу порой ходили только послушать Боку. Голос Боки раздавался из дворов, окон квартир и из тех редких автомобилей, которые имели магнитофон. Подражатели Боки плодились, как тараканы. Я слушал Боку много раз, но познакомиться не довелось. Я знал, что он рано лишился матери, освоил гитару, что блатные песни Боки навеяны тем, о чем рассказывал его отец-фронтовик. Позже Бока остепенился, стал маститым и увенчанным наградами бардом. Сейчас он живет в Лос-Анджелесе.
А коснулся я этой темы вот почему. Однажды моя старшая дочка Софа позвонила и спросила, знаю ли я человека по фамилии Давидян. Я не сразу сообразил, кто это. Оказалось, что Борис Аркадьевич – один из ее пациентов. Позже я получил два подписанным им диска, начал слушать – и нахлынули воспоминания. На этих дисках нет ранних песен Боки, но я их помню. Я бы их разделил по мелодиям и словам на три категории:
1. Грустные, размышлительные – хорошо слушать, сидя за рюмкой водки с друзьями: «Ах, эта доля, доля воровская…»
2. Сентиментально-танцевальные – хорошо зажиматься с девушкой в медленном танце: «В одном из замков короля…»; «Сигарета, сигарета, ты одна не изменяешь…»
3. Веселые, зажигательные – ноги сами идут в пляс: «Али-баба, ты посмотри какая женщина…»; «На бульваре Гоголя клены опадают…»
Надеюсь, что мои читатели помнят эти песни. Кто не знаком, зайдите на http://www.bokamusic.narod.ru/audio.html. Я отношусь к ним с долей иронии, но это наша молодость, нам было пьяно и весело. Пел Бока и по-русски, и по-армянски, и по-азербайджански. И как память о многонациональном, многоязычном Баку над всем его творчеством возвышается: «На один клетка попугай сидит, на другой клетка ему мать плачит. Она ему любит, она ему мать, она ему хочет к сердцу прижимать». Это песня-баллада о попугаихе, которая по команде хозяина вытаскивает билетики на счастье. Веселый танцевальный припев «Таш-туши, таш-туши, мадам попугай! Таш-туши, таш-туши, один билет дай!» сменяет душещипательная концовка:
Еще один песня с попугай споем,
После с попугаем вместе спать пойдем.
Ему болит сердце, ему надо спать,
Ему надо срочно лежать на кровать!
В ту неделю, когда я, вдохновленный дочкиным подарком, слушал новые и вспоминал старые песни Боки, у меня гостил известный и всеми уважаемый бард Александр Моисеевич Городницкий. Городниций очень любит Калифорнию, и как только выдается возможность, приезжает сюда на творческие встречи с читателями и почитателями. И вот за дружеским обедом я начал разговор на тему, что такое – авторская песня, должна ли она обязательно укладываться в рамки русской поэзии, а для затравки спросил, знает ли он Бориса Давидяна. Оказалось, что нет. И я поставил диски с песнями Боки. На Городницкого эти песни произвели большое впечатление. Особенно про попугая. Он постоянно напевал:
Ему болит сердце, ему надо спать,
Ему надо срочно лежать на кровать!
Александр Моисеевич и Борис Аркадьевич пока еще не познакомились, но в результате такого косвенного представления друг другу родилась песня «Бакинский двор», которую Городницкий посвятил мне:
Что за сны мне снятся
С недалеких пор:
Ленина тринадцать,
Мой бакинский двор.
Вспоминаю робко
Давнее житье:
Сохло на веревках
Пестрое белье.
Пахло нефтью море
Рядом за стеной.
Радости и горе,
Стужу или зной
Поровну делили,
Сто пятнадцать душ,
Розочка и Лиля,
Тетя Вартануш.
Двор будили сонный,
Утром не спеша,
Продавцы мацони
Или лаваша.
Брезжили с востока
Первые лучи,
Разбивали стекла
Меткие мячи.
Облаков в оконце
Светлая гряда.
Ярче были солнце,
Небо и вода.
Белых чаек крылья,
Пароходный крик.
Ссорились мирились,
Делали шашлык.
От судьбы суровой,
Прячась, словно вор,
Вспоминаю снова
Мой бакинский двор.
Жизни половина
Не вернется вновь.
Разливались вина,
Проливалась кровь.
В мире заоконном
Самолетный гуд.
Во дворе знакомом
Незнакомый люд.
В край тот, сердцу милый,
Нынче не дойти:
Свежие могилы
Поперек пути.
На концертах после исполнения этой песни Александр Моисеевич всегда допевает:
Таш – туши, таш – туши, мадам попугай!
Таш – туши, таш – туши, один билет дай!
Хоттабыч
Все началось с того, что Женя нашла дальнего родственника, двоюродного брата папы. Родственник с семьей жил в городе Черновцы, на Украине, и настойчиво приглашал приехать к нему в гости. И вот очередным летом он сообщил, что может как инвалид войны достать для нас семейную путевку на базу отдыха под Черновцами, в местечке с удивительным названием Валя Кузьмина. (Кликнул на «гугле», чтобы убедиться, что не забыл название за много лет, и выскочили на экране компьютера и карта, и вид на одноименное озеро, и реклама об этом красивейшем месте Западной Украины). А тогда я и понятия не имел, что или кто эта Валя есть, но мы с Женей согласились: лето в Баку жаркое, маленькую Софу хорошо было бы куда-нибудь вывезти, а нам давно хотелось посмотреть Львов, тем более что именно через Львов шел путь в Черновцы.
Итак, за месяц вперед семейная путевка была куплена. Билеты на самолет продавали, если кто еще помнит, за пятнадцать дней и только по предъявлению паспорта. Это важный элемент повествования, как вы увидите в дальнейшем.
Оставалось найти место, где остановиться во Львове на три-четыре дня. Сейчас, при наличии интернетовских источников информации, это не предмет для разговора, а тогда – таки да, был. И не одного, а многих разговоров, звонков и писем. Мы отправлялись в довольно далекое и сложное по тем временам путешествие с маленьким ребенком, и я, как мог, старался обезопасить себя от проблем. Одна из истин, освоенных в КВН: лучший экспромт – это экспромт, хорошо и заранее подготовленный. В числе задействованных каналов были: папин знакомый, который знал сестру жены врача львовской санэпидстанции, мамин пациент, который до войны знал начальника львовской пожарной команды, а также многие другие.
Все обещали позвонить, и написать, и помочь, короче, наша подготовка к далекому и рискованному путешествию нашла столько спонсоров, как будто мы отправлялись на Северный полюс. Но время шло, а дело дальше разговоров не двигалось. У меня уже были авиабилеты Баку – Львов с пересадкой в Краснодаре, когда я поделился своими проблемами на работе. Случайно оказавшийся рядом доцент нашей кафедры Элик Тургиев, чудесный парень, увы, недавно слишком рано покинувший нас, сказал: «А у сестры моей жены во Львове муж какой-то начальник в КГБ. Когда ты прилетаешь? Я ей напишу, может, он поможет». Больше я ничего от Элика не слышал. И все, что у меня было в день отлета по части бронирования мест в гостинице – это телефон жены врача городской санэпидстанции.
Мамин пациент сказал, что пожарного из Львова он так и не нашел и в знак извинения принес литровую банку черной икры. Мама настояла, чтобы мы взяли всю банку с собой. Кто знает, как там с едой на Западной Украине, а ребенку надо что-то кушать.
Ребенком Софа обожала черную икру, но терпеть не могла самолеты «Аэрофлота». Я и сам их не очень любил, но других не было. А Софа не просто не любила самолеты, я бы сказал – ненавидела «от глубины души». Обычно через полчаса после взлета все, что не вмещалось в гигиенический пакет, было на ней, на сидении, кругом. Не помогало ничего. Полет до Краснодара на Ил-18 был отвратительный, со всеми вытекающими, прошу прощения за возможные аналогии, последствиями. На трассе Краснодар – Львов мы уже садились в новенький ТУ-104. Пробираясь по салону к нашим местам, мы уговаривали слегка отмытую Софу не бояться: «Вот видишь – это новый самолет. Его специально сделали так, чтобы пассажиров не качало». У наших кресел Софа задала только один вопрос: «Я буду сидеть здесь?» Мы не успели ни ответить, ни вытащить гигиенический пакет…
Спускались мы по трапу из самолета на поле львовского аэропорта в дурном настроении и дурном запахе. Я крепко сжимал в руке номер телефона сестры жены врача санэпидстанции. Спереди и сзади от нас на солидном расстоянии держались выходящие пассажиры. Над Софой вились мухи. Было довольно жарко. Справа от трапа стояли двое: поздней молодости, как и я, но более подтянуто и элегантно выглядевшие мужчины в серых дакроновых костюмах. Оба смотрели мне прямо в глаза. Когда мы сошли с трапа, один подошел и спросил: «Вы Геня Щирин?» И не дожидаясь ответа, протянул руку: «Здравствуйте, я Толя – Элика баджанах (один из двух женатых на родных сестрах). Элик, к сожалению, не сообщил номера рейса. Пока выясняли, на каком вы самолете, ребята не успели изъять багаж в полете, так что пойдемте отдохнем, пока выгрузят багаж». И нас привели в правительственную комнату отдыха, с кондиционерами, коврами, креслами, холодными бутылками «Боржоми» и хрустальными бокалами на столах. Я, потрясенный всем происходящим и особенно фразой «не успели изъять багаж в полете», что-то мычал, Женя пыталась оттереть Софу салфетками, смоченными в «Боржоми», а Софа извивалась и кричала: «Ура! Мы здесь будем жить!»
Зазвонил телефон, Толя на секунду поднял трубку и, обращаясь к нам, сказал: «Все, ребята, багаж в машине. Поехали!» Я с ужасом сообразил, что квитанции на оба чемодана по-прежнему лежат у меня в кармане, но промолчал, нервно ожидая, что нас ждет дальше. В машине Толя продолжал: «Понимаете, ребята, Элик не написал, в какой гостинице вам хотелось бы остановиться. Пришлось мне выбирать на свой вкус. Тут была старинная гостиница «У Жоржа», нынче «Интурист». Переоборудованная, в центре города, у парка. Думаю, вам понравится».
Мне гостиница понравилась еще в машине от одного упоминания слова «гостиница», но когда мы подъехали, то это чувство моментально переросло в любовь. Классический, в стиле ампир, отель полукругом огибающий небольшой сквер с очаровательным памятником Адаму Мицкевичу работы известного скульптора А. Попеля (1904 год, гляньте в интернете – стоит того). «Вещи отнесут в ваш номер, – сказал Толя, – вы его посмотрите и скажите, нравится или нет. Я подожду у бара». Номер оказался очень милым: большой, с тремя кроватями, письменным столом и окнами во двор. Женя стала раскладывать вещи, а я вернулся доложить Толе, что все в порядке. «Как вид?» – спросил Толя. «Нормально, чистенький дворик», – ответил я. «Стоп, стоп! Какой дворик? Должен быть вид на памятник. Ну-ка, подождите меня», – возмутился Толя и направился в регистратуру. Я продолжал мычать, что номер чудесный, что ничего не надо менять, что… «Позови Женю и дочку, мы тут посидим в баре, выпьем, пока ваши вещи перенесут». Я повиновался воле волшебника. Сказка продолжалась. Через полчаса мы вошли в такой же номер, но уже с видом на сквер и памятник, причем наши полураскрытые чемоданы, туфли и зубные щетки были положены на точно такие же места в новом номере, где мы их оставили в предыдущем.
Не буду утомлять перечислением всех фокусов новоявленного Старика Хоттабыча, с которым мы за четыре дня очень подружились. Я настоял на приглашении в ресторан, Толя с женой приглашение приняли. На следующий день мы обедали у них дома. Хоттабыч оказался очень интересным, энциклопедически образованным человеком, начальником отдела областного КГБ в чине подполковника. Было приятно, что и ему с женой не скучно с нами. Мы фактически провели все четыре дня вместе. Днем мы ездили по Львову и окрестностям, вечером выпивали и рассказывали анекдоты. Антисоветские анекдоты в исполнении подполковника КГБ звучали особенно смешно.
Обычно утром мы втроем завтракали в нашей гостинице и были, по-моему, единственными советскими гражданами. Большинство за соседними столиками – канадцы и поляки, приехавшие навестить бывшую родину и родственников. Мы приносили с собой на завтрак литровую банку черной икры и густо намазывали бутерброды Софе, ну и себе тоже. Иностранцы подзывали официантов и, откровенно показывая на наш столик, просили икры. Но, увы (редчайший случай!), икра была не для них. Приятное ощущение, жаль, что испытать его довелось лишь раз в жизни.
Подошло время двигаться дальше. На следующий день мы отправлялись поездом в Черновцы. Это было недалеко, часа четыре езды. Толя предложил позвонить своим коллегам в Черновцы, чтобы нас развлекли и там, но мы очень настойчиво отказались, боясь, что старенького родственника может хватить кондрашка при виде нас в таком неожиданном окружении.
Оставалась единственная проблема – купить авиабилеты назад в Баку. Как я уже упоминал, билеты начинали продавать за 15 дней до отлета, а у нас получалось целых 18. Толя сказал, что это не проблема – давай деньги и все. «А паспорта? – возразил я, – не могу же я тебе оставить паспорта. Мне они понадобятся в Валя Кузьмина». «Не бери в голову, – сказал Хоттабыч ,– все сделаем. Ты сообщи, каким поездом и когда вы вернетесь, я вас встречу и передам билеты».
Возможность купить авиабилеты без паспорта была для меня так же непостижима, как «изъять багаж в полете», но я начинал потихоньку привыкать. «Спасибо, Толя, – сказал я, – но встречать нас не надо. Как приедем из Черновцов, я позвоню, и мы встретимся. Или я на такси заеду за билетами по дороге в аэропорт» – «Ну-ну. До встречи», – был ответ, и мы попрощались.
Мы провели пару дней у Жениных родственников – очень приятные люди оказались – и изумительные две недели в Валя Кузьмина. Про отдых там у меня есть отдельная история, а сейчас закончим эту. Пока мы отдыхали в Валя Кузьмина, Женин родственник купил нам три билета на поезд до Львова. Я, конечно же, не стал звонить Толе. Было 4 возможных варианта приехать из Черновцов во Львов в этот день. Самолет наш улетал в 10 вечера. Мы могли приехать пополудни в 1:30, в 2:45, в 3:50 или в 5:40.
При покупке железнодорожных билетов паспорт не требовался, на билетах фамилий наших не было, имен и адреса родственников в Черновцах Толя не знал. Но когда в 3:50 поезд остановился у перрона львовского вокзала, Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, улыбаясь, стоял прямо напротив нашего окна.
Недреманное око
Одно из запомнившихся событий моей жизни – первая поездка в Америку, в гости к Нане. В конце 80-х это стало вдруг возможным без особых усилий в смысле денег и блата. Папа с мамой уже съездили, привезли кучу подарков и цветных фотографий. Снимки, сделанные «поляроидом», казались фантастически красивыми, а сам факт моментального появления цветной фотографии был за пределами воображения, не говоря уже о шмотках. Короче, осенью 1988 года мы с Женей получили разрешение ОВИР, визу в американском посольстве в Москве, билеты из Москвы до Нью-Йорка на самолете авиакомпании «ПанАм» и трехнедельный отпуск на работе. Сказка становилась былью. Следует добавить: в шестом отделении милиции, которое находилось рядом с домом, у нас забрали серо-зеленые паспорта и выдали взамен красивые краснокожие паспортины, кстати без «пятого пункта». Но чтобы мы не обольщались, вежливо добавили: «По возвращении зайдете и обменяете снова».
И вот Нью-Джерси. Мы не виделись с сестрой почти 9 лет и с нетерпением ждали этой встречи. Особенно Нана с Сашей. Руте, их дочери, три, а мальчику Дане всего годик. Бабушек и дедушек рядом нет. Поэтому договорились, что мы с Женей побебиситерствуем (наверняка в современном русском уже есть такое слово) обоих детей неделю, а они с Сашей слетают в Перу поглядеть на Мачу-Пикчу и Титикаку. По приезде они обещали заняться только нами и показать Америку во всей красе. По-моему, это был прекрасный quid pro quo, тем более, что нам оставляли: дом с не виданными ранее деками, барами, компьютерами, телевизор со 120 каналами, холодильник, заполненный не пробованными еще вкуснятинами, ключи от машины «сентра», машинку для стрижки газонов и прочее. Правда, двое маленьких детей. Учтите, что все, включая кого, чем и когда кормить, куда и когда поехать, как менять Дане не виданные никогда дайперсы и много чего еще, надо было освоить и запомнить за три дня, остававшихся до Наниного и Сашиного отлета. Мы справились, хотя приключений за эту неделю было много. Некоторые стали моими байками, как например, вот эта.
В синагогу с детьми, как и обещали Нане, мы поехали по маршруту, начерченному на листе бумаги, и доехали без проблем – было еще светло. Но на обратном пути, в темноте, я сбился с дороги, заехал в очень богатый район и, конечно, заблудился. Кто живет в Америке в пригородах, знает: чем богаче район, тем темнее там ночью. Могу смешно (это теперь смешно) рассказать, как я на машине метался от дома к дому, к любому силуэту, появившемуся на улице, с криками на полуанглийском-полурусском: «Стойте! Помогите!» И как силуэты эти сломя голову бежали от меня. Ну да ладно, неделя прошла в целом благополучно, сейчас о другом.
По возвращении из Перу Нана и Саша стали бебиситерствовать уже нас с Женей. На нас обрушился водопад подарков, музеев, шопингов, ресторанов плюс одна поездка, имеющая прямое отношение к этой истории: купленная Наной двухдневная автобусная экскурсия в Вашингтон c русскоязычным гидом. Несколько важных деталей – внимание! Билеты приобретены за наличные, на билетах не было наших имен, единственное место, где мы записали свои фамилии, мотель под Вашингтоном. Там группа переночевала.
Поездка была очень интересной. Мы посетили Белый дом, Арлингтонское кладбище и побродили по городу. Большинство группы составляли пенсионеры из Бруклина. И еще несколько визитеров из Союза. Гид, которого звали Юра – эрудированный, обаятельный, много и остроумно шутивший – записывал номера телефонов экскурсантов (мы свои не дали). Вечером следующего дня он высадил всех в Бруклине, где нас уже ждала Нана.
О своих впечатлениях об Америке я расскажу в другой раз, а сейчас перенесемся на самолете «ПанАм» из солнечного Манхеттена в хмурое Шереметьево, где первое, что мы увидели – пограничники с автоматами. Еще один перелет и, наконец, вдыхаем родной нефтяной воздух Баку, раздаем подарки, делимся впечатлениями и с ужасом наблюдаем, как не по дням, а по часам зреет Карабахский конфликт…
А я вхожу в шестое отделение милиции с двумя краснокожими паспортами в руке. Жалко, конечно, отдавать такие замечательно красивые книжечки с большими фотографиями и без «пятого пункта», но порядок есть порядок. Меня встретили непривычно тепло (похоже, у них не было стопроцентной уверенности, что увидят меня снова) и пригласили в кабинет к какому-то начальнику. Начальник встал из-за стола, пожал руку и сказал: «С возвращением!» Явно заваривалось что-то непонятное. После двух-трех вопросов о поездке начальник сказал без обиняков: «Вы не возражаете, товарищ Щирин, если прежде чем мы вернем паспорта, с вами побеседует товарищ из одной организации? В удобный для вас день и час. У него есть несколько вопросов, буквально на пару минут. Как насчет завтра здесь же в 5 часов вечера?» Я согласился, лихорадочно пытаясь вообразить, что меня завтра здесь ждет, ибо насчет того, из какой организации товарищ, у меня сомнений не было.
Наконец завтрашний вечер наступил. В шестом отделении меня встретили еще теплей, чем вчера, и проводили вниз в подвал. В подвале оказался очень мило обставленный кабинет с портретом Дзержинского на стене, письменным столом и двумя креслами. На столе лежали два наших паспорта. За столом сидел и тут же поднялся мне навстречу человек в штатском. Пожал руку, представился: «Майор КГБ …(вот уже фамилию я подзабыл, хотя помнил долго). Присаживайтесь, Григорий Владимирович». Все это доставляло мало радости, но я держался. Майор начал с вопроса, как живет сестра, потом – счастлива ли она с новым мужем, по-прежнему ли Саша работает в Bell Lab. Ну, просто родной и близкий человек. На все вопросы я отвечал положительно. Потом пошло: «А чем Саша сейчас занимается? Были ли вы у него на работе?» Да, я был, но тут уже решил стоять, как партизан – не был, не видел, не знаю. «Ну, да ладно, Григорий Владимирович, это не так важно,– сменил тему майор, – вы лучше расскажите про поездку в Вашингтон». Тут я собрал все силы, чтобы не сползти с кресла на пол. Как они знают? Откуда? И начался долгий разговор про экскурсию: кто там был, как звали экскурсовода, что он говорил, какие анекдоты рассказывал, куда привез ночевать и т.д. Если я еще понимал, почему их интересует Саша, физик, доктор наук, то смысл этих вопросов не укладывался у меня в голове. Я честно рассказал майору все, что слышал и видел во время экскурсии, не ведая в этом греха.
Разговор про гида и экскурсию продолжался минут двадцать. Потом майор поблагодарил, снова пожал мне руку и вручил наши старые паспорта. В момент передачи паспортов он как бы мимоходом спросил, не хочу ли я регулярно встречаться с ним. Я вежливо отказался и к своему оргазмическому облегчению оказался на улице. На улице шла очередная колонна демонстрантов, скандировавших «Карабах, Карабах!»
Про наш разговор с майором, как я ему обещал – полный молчок с моей стороны. Но когда мы ровно через год оказались в Америке насовсем, это была одна из первых историй, рассказанная в кругу друзей. На мои «как они знают?», «почему экскурсия?», «причем тут гид?» один из старых отказников сказал, что «знают они все, а это, скорее всего, процедура проверки, как работает их агент – по инструкции или нет?» Поговорили и забыли.
Через пару недель в одном из домов Нью-Джерси состоялся концерт Юрского. Мы с Наной поехали, получили море удовольствия. После концерта был небольшой прием, выпивка, закусочки, подъехали еще люди. И вдруг…в комнату входит наш гид с бутылкой. Тот самый, с прошлогодней Вашингтонской экскурсии. Половина присутствующих его явно знала и хлопала по плечам. Меня он, слава Богу, не узнал. Я бы его тоже давно позабыл, если бы не все вышеизложенное. Шепчу Нане на ухо: «Вот он, тот самый! Ты помнишь? Из Вашингтона». «Ну и что теперь делать? – спросила Нана, – кричать «вяжите его!». Успокойся и забудь». Успокоился, что поделаешь. Но не забыл.
Иначе не получилось бы этой истории.
Гражданин cтраны Советов
Мы все были в какой-то мере заражены советской идеологией. В нашей семье, которая состояла из дедушки, бабушки, папы, мамы, меня и Наны, в меньшей степени это коснулось бабушки, дедушки и Наны. Старшее поколение еще помнило жизнь «до того» и поэтому просто помалкивало. А Нана, наверное, потому, что росла при приподнятом «железном занавесе». В социальном плане, помимо школы и комсомола, меня в основном воспитывали родители. Не так, что внушали любовь к системе, скорее нажимали на мои обязанности будущего гражданина. «Воспитательная работа» усилилось, когда в 16 лет я получил паспорт со всеми положенными пунктами, включая пятый, и в дополнение к этому право голоса. Не знаю, как сейчас, а тогда участвовать в выборах так называемых «народных депутатов» можно было с шестнадцати лет.
Когда дело подошло к очередным выборам, мама стала мне напоминать о том, что участие в них мой гражданский долг, и чтобы я ни в коем случае не забыл в этот знаменательный день сходить и проголосовать. Я, конечно, обещал и, конечно же, забыл.
Было это, если не соврать, в марте. Домой пришел с очередной гулянки поздно. Но не очень – часов в 10 вечера. (Избирательные участки закрывались в 10 или в 11). В дверях стояла мама, смотревшая на меня, как на предателя родины. Протягивая мне повестку (тогда присылали повестки-приглашения на выборы) сказала с презрением в голосе: «Так ты начинаешь жизнь, как гражданин своей страны… Немедленно иди и проголосуй!» Я виновато потупился и помчался на избирательный участок. Благо – недалеко.
На участке было много красных знамен и плакатов, работники избирательной комиссии собирали на стол какую-то снедь, похоже, там были и бутылки. Они крайне удивились, увидев меня в столь поздний час. «Чего тебе?», – спросил один из них. «Да вот, много уроков было, только закончил. Пришел проголосовать», – протянул я свою повестку и паспорт. Работник полистал кокой-то толстенный список и сказал: «Все нормально, ты уже проголосовал» – «Нет, – пытался возразить я, – я должен…Мне нужно вернуться домой и сказать маме, что я выполнил свой гражданский долг!» Тут откуда-то из кумачевых занавесей вышел очень солидный и очень усатый дядя и произнес: «Иди, мальчик, домой и скажи маме, что ты проголосовал и все сделал правильно. Ты понял, мальчик? Иди, иди». Это было сказано столь настойчиво и убедительно, что я повернулся и пошел домой. За спиной снова послышалось звяканье посуды.
Дома меня ждала мама. Я сказал, что проголосовал и еще раз извинился, что забыл. «Вот видишь, – заметила мама, – теперь ты можешь считать себя полноправным гражданином».
Я что-то почувствовал в тот день, но понадобилось еще много лет, чтобы прочувствовать до конца и дозреть. После того случая больше голосовать не ходил, да и мама перестала спрашивать.
И когда в Америке я слышу дебаты по поводу того, нужно ли предъявлять удостоверение личности при голосовании, хорошо понимаю доводы тех, кто против.
Если бы Сталин любил КВН
Я в детстве раза два сидел за письменным столом Сталина. Мой папа был военным врачом, и к концу войны его прикомандировали к спецотряду, который, как папа мне рассказывал, готовили к десанту в Альпы. Их тренировали в грузинском местечке Бакуриани, вероятно, считая эту гористую местность близкой к будущей боевой обстановке в Италии. Десант не состоялся, война окончилась, папу демобилизовали, но несколько его друзей так и остались в Бакуриани. Причем одного из них перевели в МВД и назначили смотрителем сталинской дачи. До Сталина это была дача великого князя Константина. Папа, мама и я ездили туда отдыхать каждое лето, вплоть до смерти вождя, после чего папиного друга убрали с должности, и халява кончилась. Дача была роскошная, помню огромные винные подвалы, где папа с друзьями проводили много времени, а меня, чтоб не мешался, порой сажали рисовать за огромный письменный стол, на котором была бронзовая табличка: «За этим столом в 19…годах работал вождь и учитель…» Вот так-то.
Не знаю, почему, но я решил сделать именно такое вступление к рассказу об очень уважаемом человеке, сыгравшем большую роль в моей жизни, о ректоре нашего Азербайджанского института нефти и химии академике Исмаиле Алиевиче Ибрагимове. Назначение Исмаила Алиевича на должность ректора совпало с моими вступительными экзаменами туда же. На четвертом экзамене «физика (устный)» после «четверки» по русскому и двух «пятерок» по математике я схлопотал «тройку». Дома, естественно, был большой хай с заключениями типа: «Вот и пойдешь мусор убирать! Учиться надо, а не по девочкам бегать! Ясно, что института тебе не видать!» В слезах я ушел на улицу, и ноги сами привели меня в институт. Было уже темновато, вечерело. Я грустно и беспомощно стоял в коридоре второго этажа и вдруг увидел нашего нового ректора. Хорошо помню его почему-то стриженную под машинку голову. Я инстинктивно пошел за ним. Похоже, он не очень комфортно чувствовал себя, слыша сзади шаги в пустынном темном коридоре. У ближайшего окна он резко развернулся и, дождавшись, когда я подойду, спросил в лоб: «Вы что хотели, молодой человек?» Робея и сбиваясь, я поведал о своей трагедии. Ректор поинтересовался, на какую специальность я подаю и на какую оценку рассчитываю на следующем экзамене. Следующим экзаменом был иностранный язык, немецкий, и я сказал, что получу «пятерку». Ректор удивился: откуда такая уверенность. Я объяснил. Ректор спросил, как моя фамилия, и после небольшой паузы сказал: «Значит, так. Если получишь «пятерку», считай, что поступил». Вернувшись домой, я все рассказал, но, похоже, это никого не успокоило.
А «пятерку» я все-таки получил. И в институт я поступил. Исмаил Алиевич сдержал слово, как держал его всегда за все 25 лет моей учебы и работы под его началом.
Потом был КВН, который ректор очень любил. Любил настолько, что наша институтская команда имела выделенную комнату на втором этаже и даже свой номер телефона. Снимая трубку, говорили: «КВН АЗИНЕФТЕХИМ слушает!»
В финале чемпионата Баку наша команда играла с командой КВН СКБ «Нефтехимприбор». Очень талантливые ребята, в основном выпускники нашего института, старше, а потому и много опытнее нас. Игру мы проиграли, хотя и достойно. Назавтра всю команду вызвали к ректору. Я, как капитан команды, чувствовал себя особенно нервно. Вот, думал я, достанется на орехи. Нас пригласили в кабинет. Ректора в нем не было. Как в лучших традициях, Исмаил Алиевич появился незаметно, молча и неторопливо обошел всех нас, робко прижавшихся к стене, и сказал с классическими паузами следующее: «Вы знаете, зачем я вас пригласил? (пауза). Чтобы поблагодарить за прекрасную игру (пауза). Я очень рад (пауза), но особенно я рад, что победили не вы, а наши выпускники. Вы еще студенты, а они уже инженеры. И должно быть именно так (пауза), а не наоборот! Спасибо вам». Исмаил Алиевич не курил и не носил усы, а то было бы настолько похоже…Сделаю паузу и я.
И позже, когда мы выступали уже одной командой «Парни из Баку», он продолжал внимательно следить за нашими успехами. Ректор искренне любил КВН. В лучах этой любви пригрелся и я. И, возможно, поэтому получил после окончания института распределение на свою же кафедру на должность младшего научного сотрудника.
Дело было так. В то время, конец 60-х, страна играла в демократию, и выпускники могли сами выбирать место будущей работы. Его выбирали из списка, полученного из Министерства высшего образования, и выбор этот зависел от среднего балла выпускника. В нашей группе я был вторым после моего сокурсника Чупатова, круглого отличника. Каждый выпускник указывал три возможных варианта. Чупатов отметил только один: «кафедра, м.н.с.». Я поставил первым – «кафедра, м.н.с.», но, полагая, что мои шансы невелики, добавил второй – «СКБ Нефтехимприбор», а третий не помню.
Итак, процедура распределения. Зал ученого совета института, в зале представители заводов, фабрик, конструкторских бюро, профессора нашего института. Обсуждается каждый выпускник. Все движется без эксцессов, довольно монотонно и предрешенно. Но вот доходит дело до нашей группы. Секретарь совета объявляет: «Чупатов, средний балл – 5.0. Выбор – кафедра ИИВТ, м.н.с. Есть возражения? Нет возражений?» Вдруг тишину зала нарушает голос Исмаила Алиевича, абсолютного хозяина этого спектакля: «У меня нет возражений, но есть вопрос. Можно задать?» – «Конечно, Исмаил Алиевич, конечно!» После точно выдержанной паузы ректор продолжил: «Я хотел бы спросить, для кого мы готовим инженеров? (пауза). Я думаю, что мы готовим инженеров для страны, для наших заводов и фабрик (пауза). Мы не готовим их для себя (пауза). Может, я не прав? (пауза). Посмотрите на товарища Чупатова. Прекрасный инженер. Я горжусь им (пауза). И что? Мы берем его себе. Такую задачу возлагает на нас партия? (пауза. Гробовая тишина). Вот я хочу спросить представителя Череповецкого металлургического комбината: хотите вы такого инженера, как товарищ Чупатов? Так берите! А вы, товарищ Чупатов, хотите поехать в Череповец? Ах нет, ну вы все же запишите товарища Чупатова на этот завод, а мы с ним еще поговорим. Давайте дальше, уже поздно». Секретарь: «Щирин…». Ректор: «Мы знаем товарища Щирина, дальше». И все это без усов и трубки. Класс!
Так под мудрым руководством Исмаила Алиевича я прошел путь от м.н.с. до кандидата наук, заведующего сектором. Мы даже были вместе в списке соискателей Государственной премии Азербайджана. На мой вопрос: «Есть ли у нас шансы?» он ответил: «Трудно будет. Два еврея в списке. Но попробуем». Он действительно двигал наши бумаги, как мог – до самого финала. Но из двух оставшихся работ Комитет все же выбрал третью. Там, кстати, в длинном списке авторов был действительно только один еврей.
А последнюю подпись Исмаила Алиевича, за которую я ему особенно благодарен, я получил, оформляя документы на выезд в Израиль. Я знал, что он собирается на пенсию, и хотел получить его подпись под выездной характеристикой. Кто знает, кто займет его место. Когда я зашел в кабинет, он встал из-за стола, пожал мне руку и поинтересовался, как дела. Я молча протянул бумаги. Он посмотрел и спросил: «Ты подумал?» Я кивнул. «Ты хорошо подумал?» Я снова кивнул. Ректор сделал паузу, подписал, одобрительно пожал мне руку, но больше никогда не здоровался со мной, встречаясь в институтском коридоре. Но мне уже оставалось недолго по нему ходить.
В 2011 году спустя 22 года я приехал в Баку. Встретились с Назимом Абдуллаевым, вспомнили институтские годы. «А как Исмаил Алиевич? – робко спросил я. – По моим расчетам, ему уже должно быть лет 95» – «Жив-здоров, на даче, – ответил Назим, – хочешь, позвоню». И через минуту я услышал знакомый голос: «Слушаю вас» – «Здравствуйте, Исмаил Алиевич, – сбиваясь от волнения, произнес я, – это говорит Геня Щирин. Помните такого? Капитана команды КВН «Азинефтехим». После некоторой паузы Исмаил Алиевич сказал твердо: «Нет, не помню». И еще после небольшой паузы добавил: «Но вы приезжайте, у меня есть хороший коньяк». Мы с Назимом, конечно, решили не беспокоить старика. Я потом вспоминал этот разговор много раз, удивляясь жизненной силе этого человека и неизменному умению держать многозначительные паузы.
Интересно, отрастил ли Исмаил Алиевич на старости усы?
Король в Алма-Ате
Мне повезло: после окончания института я остался по распределению в том же институте младшим научным сотрудником на кафедре информационно–измерительной и вычислительной техники. Кафедра получила одну из первых в Баку вычислительных машин «Минск-22». Машина занимала огромный зал, хотя по своей вычислительной мощности она составляла, наверное, одну тысячную мощности мобильного телефона наших дней. Я входил в группу из 4 человек, чьей обязанностью было так называемое обслуживание машины. Тогда это казалось естественным, а сейчас почему-то напоминает уход за коровами в стойле: вытереть пыль, протереть спиртом соски, извините – головки магнитных накопителей, вытащить блоки, протереть спиртом контакты и вставить все обратно. Одна радость – спирта было много.
Я отвечал за устройства ввода-вывода. Месяца через два мне пришлось ехать в командировку, первую в жизни. Кафедра получила по разнарядке плоттер – устройство для вывода цветной графики из ЭВМ на бумагу. Но бандуру эту размером с обеденный стол не присылали просто так, а за ней надо было лететь. На завод-изготовитель в Алма-Ату. Требовалось присутствовать при тестировании, то есть убедиться, что она работает. Потом ее упаковывали и отправляли багажом. Естественно, я нервничал, но еще больше нервничала моя мама. Ее волновало не только и не столько то, что я лечу черт знает куда. Дело в том, что тогда, помимо КВНа, я очень увлекался картами, в частности, преферансом. Мама знала и не одобряла мои ночи в различных компаниях и часто повторяла, что до добра это не доведет.
За день до отлета мама попросила меня зайти и сказала примерно следующее: «Дай мне слово, что ты ни с кем в карты играть не будешь. Поверь, случится такая ситуация – сначала будешь выигрывать, а потом тебя обдерут, как липку. Такое бывало со многим, и я не хочу, чтобы это произошло с тобой». Я, конечно, обещал, но забыл этот разговор быстро.
Итак, лечу в Алма-Ату. Никогда там не был, никого не знаю. Смогу ли устроиться в гостиницу? В те времена интернета не было. Все по Дарвину. Прилетаю в Алма-Ату, строю из себя бывалого командировочного, сажусь в такси и говорю уверенным тоном: «В гостиницу «Алма-Ата». Легкий блеф – я понятия не имел, есть ли такая гостиница, но, как и проспект Ленина, должна была быть. Приехал, очень приличная гостиница оказалась. Охмурил администраторшу и получил номер, вернее – койку в четырехместном номере. Четыре кровати с тумбочками, стол посередине с четырьмя стульями. Умывальник и туалет. В номере чисто и никого нет. Было уже поздно, и я, счастливый и усталый, выбрав себе кровать, улегся спать.
Только я закрыл глаза, как в комнату ввалились трое здоровых розовощеких парней со свертками, полными снеди, с бутылками. «Как тебя зовут? Как-как, Хеня? Здорово, Хеня! Вставай, посиди с нами». Оказалось, что ребята – комбайнеры с целины. Приехали тоже что-то получать. Посидели, выпили-закусили. Еще поели, еще выпили. Отвалились от стола. И тут прозвучало: «Ну, чиво, Хеня, поиграем в картишки. Как раз четверо». Сквозь алкоголь выплыли мамины слова. «О-о-о, – подумал я, – начинается» – «Во что играть хотите?» – «Да в кинга. Давай по рублику». Тут мне стало страшно. При моей мэнээсовской зарплате 105 рублей «по рублику» могло ее и не хватить. «Не-е,– говорю,– я так не играю» – «Ну, давай по 20 копеек, Хеня!» Я стоял мертво, но отказаться играть по 5 копеек было уже совсем не по-джентльменски и обреченно согласился. Я понял, что, как говорится, «приехал», убедился, что мама, как всегда, права и мысленно попрощался с десятирублевкой в загашнике. Начали играть.
Ребята были, как говорили в Баку, «без малейшего понятия», и я после первой игры вышел победителем. Но от этого мне стало еще страшнее. После второй игры – история повторилась, и стало по-настоящему страшно. Мамины наставления крепко сидели в моей голове, и я с ужасом ждал, когда же меня начнут обдирать. Но этого не произошло. В конце концов я твердо убедился, что умения у ребят много меньше, чем денег, и радостно вздохнул, когда осоловевшие комбайнеры предложили закончить игру и лечь спать. Выиграл я примерно рублей 16 и, засыпая, все подсчитывал – сколько бы получилось, если «по рублику». Думаю, что ребятишек этих проигрыш и в 320 рублей не сильно бы огорчил. Они называли какие-то сумасшедшие зарплаты. Утром мы расстались и больше не виделись никогда. А жалко. Я бы еще поиграл…
Однажды здесь, в Америке, за покером я попытался рассказать двум американцам эту историю как пример чувства страха перед неизбежно надвигающимся роком. Но их заинтересовало другое: почему я спал в четырехместном номере с незнакомыми мужиками. Что это был – гей-отель? Похоже, мой ответ их не убедил.
Прощание со «славянкой»
Надо все же собраться с духом и отдать ну хотя бы половину или просто взять и выбросить. Постараться как-то преодолеть себя.
Все. Выделяю целый день на чистку книжных шкафов и полок. Ставим два ящика: один – «в мусор», другой – «отдать» и начинаем поход по полкам. Тонна словарей. Тут и англо-русский политехнический, и немецко-русский политехнический, и англо-русский по вычислительной технике (1974!), и русско-еврейский (на обложке в скобках эдакое извинительное – идиш), четыре тома Даля…Чего только мы не привезли в эмиграцию. Решено: все техническое – в мусор.
А вот какой красавец – роскошный «Историко-этимологический словарь современного русского языка», 2001 год. Как же он ко мне попал уже здесь, в Америке? Не помню. Оставляем, хотя не понимаю, зачем.
Ах, словари, ох, словари… Недавно перечитывал Гоголя, встретил слово «гугля» – ну, думаю, ага; вот откуда оно все пошло. Потом по смыслу понял, что это, конечно, не поисковая система, а просто шишка, гуля. У мамы в Баку был коллега доктор Мамиконов, у него на голове была такая врожденная выпуклость, и друзья называли его Гуля, ну а я, мальчишка, – дядя Гуля. Но я все же полез из любопытства за «гуглей» в Даля. У Даля «гугли» нет, а интернет по запросу дает только Google и ничего больше. Не отстаю, лезу в украинский и пожалуйста: «ҐУЛЯ 1, і, жін. Заокруглена опуклість, наріст на тілі людини або тварини від запалення, удару і т. ін.». Значит, было слово и пропало. Слова, как многие люди, живут и умирают в безвестности, а некоторые, мат к примеру, остаются на века.
Не знаю, как вам, а мне всегда интересно копаться в словах и языках. Помню, прилетели мы впервые в Афины, взяли напрокат машину, едем – я и мой зять Саша – физик до мозга костей. И все вокруг на греческом, на великом греческом, от которого и латинский, и русский. Восхищенный, тут же пытаюсь читать прямо в аэропорту: «έξοδος» – э-ксо-дос – исход. Ура – «Эксодус», кто же этот роман не читал! «Саша, а ты пробовал читать по-гречески?» – «И не пытаюсь, вижу только какие-то формулы, не имеющие никакого смысла».
Интересно изучать любой язык. Люблю и уважаю Язык. Любовь пришла, что удивительно, не от русского, а от немецкого, где-то в классе 5-м. До четвертого я, как и большинство еврейских детей, занимался музыкой. Но отношения с моей учительницей по фортепьяно, супругой известного азербайджанского композитора Кара Караева, почему-то не сложились. Приходя на уроки в дом маэстро на улице Красноармейской, ныне Самеда Вургуна, и барабаня этюды Черни на рояле, за которым, возможно, были написаны «Семь красавиц» и «Тропою грома», чувств пиетета и любви к Евтерпе не возникало. Особенно меня раздражало носить огромную нотную папку с витыми шнурками–ручками и стилизованной лирой на боку. Короче, я все чаще стал просить маму отправить меня учить что угодно, лишь бы не эти диезы и бемоли. Мама, недолго подумав, согласилась (теперь жутко жалею, что не получил тогда решительный отказ – может быть, написал бы мюзикл «Прогулки с курицей»), но твердо сказала: «Вместо музыки будешь учить немецкий».
Ошалев от счастья, что больше не сяду за пианино, я бросился в немецкий с головой. Откуда взялся немецкий, а не что-то другое? Во-первых, у мамы самой был прекрасный немецкий (до войны почти никаких других «иностранцев» в школах не преподавали), но главное – у мамы была подруга Наталия Генриховна Эйгенсон, которая преподавала немецкий в Бакинском военном училище. И я стал ездить два раза в неделю на уроки немецкого к этой красивой женщине, оказавшейся замечательным педагогом. С ней было всегда интересно, но удивительно, что я впервые почувствовал красоту Языка, хотя у него, как и в музыке, оказались свои ритмы, счеты, темпы, высоты и полутона и даже диезы и бемоли (умлауты). Как и в музыке, здесь тоже надо приложить много труда, проиграть много гамм и этюдов, прежде чем понять и оценить красоту настоящего произведения. Но мне вдруг это все понравилось несмотря на то, что в бакинской 160-й нам впихивали и Пушкина, и Чехова, и «войну с миром» в период, когда кроме девочек, сигарет и джазовых пластинок нас ничего не интересовало. А вот перечитал «Смерть Ивана Ильича» в 45 лет, уже после смерти папы, и страницы зазвучали могучим симфоническим оркестром…
Наталия Генриховна научила меня понимать переводы. Мы не просто читали в оригинале Ein Fichtenbaum («Сосна») Гейне, но и разбирали бесподобные переводы Лермонтова. Кто не знает: «На севере диком стоит одиноко / На голой вершине сосна». Оказалось, что многие знакомые нам стихи Лермонтова – это блестящие переводы Гейне и Гете. Мы тоже делали опыты в переводе. Помните популярную в 50-е годы песню Трошина: «…Знаю, даже писем не придёт, Память больше не нужна. По ночному городу бредет Тишина»? Забылись почти все слова, но живо чувство озарения, когда нашел немецкое Stille Nacht («Тихая ночь»), и ощущение, что это хоть и не буквально «тишина», но точно ложится на музыку.
Потому и держу на полке книгу Корнея Ивановича Чуковского «Высокое искусство». Почитайте, не пожалеете. Как же такое выбросить.
А как тяжело было все это доставать. До недоступного в те времена доллара книга была самой стойкой валютой. В магазине подписных изданий (рядом с Бакинским бульваром) случайных людей не бывало, а должность директора явно входила в номенклатуру ЦК. От маминых докторских «борзых щенков» порой перепадало и мне. И вот он на полке – десятитомник Пушкина. По тогдашним правилам при оформлении подписки вносили задаток за последний том, который вы должны были получить потом бесплатно. Записала меня мама на Пушкина еще школьником, а за десятым томом я пришел уже студентом. Цены на книги росли, как и на все, и даже быстрее. Поэтому бесплатно не вышло. Просить деньги у мамы неудобно, свои студенческие жалко. «А что там, в десятом?» – «Письма». Может, плюнуть на письма, мелькнула подленькая мыслишка, но любовь к Пушкину пересилила. Но, как говорится, раз уж уплачено… Так я прочел этот том от корки до корки. Получил огромное наслаждение. И продолжаю испытывать еще большее, когда иногда перечитываю сегодня. Протер и положил обратно.
Народ вывозил в эмиграцию кто что мог. Мы тут как-то устроили конкурс и установили приз за предмет, который вы вывезли из Советского Союза и ни разу им не воспользовались. Приз получила известная в наших краях врач-стоматолог за моток резинки для трусов. Надо было бы мне выставить тогда англо-русский словарь по вычислительной технике 1974 года, да не сообразил. Но книги вывозили почти все. Такое родное и близкое не оставляют. Да и теплилась надежда: если не дети, так внуки будут листать эти переплывшие океан пожелтевшие страницы мудрости. Увы, уже и перелистывать книги дети не умеют. То ли дело нажимать на кнопки.
И в Австралии, и в Германии, и в Израиле, почти во всех иммигрантских домах, где я бывал, как и у меня на полке, красуется коричневый (почему Гослитиздат выбрал такой цвет?) шеститомник Шолом–Алейхема. По-моему, никто его никогда не раскрывал, но он продолжает стоять как сертификат, отождествляющий аутентичность владельца. Ну, так пусть постоит еще. А рядом столь же широко распространенный в эмигрантских семьях черно-бордовый двенадцатитомник Лиона Фейхтвангера. Смешная история, связанная с Фейхтвангером. Младшая дочка Белла по-русски продолжает говорить хорошо и на своем четвертом десятке, но читать – нет. Только по-английски. Но за тем, что читает, по крайней мере пока она училась в школе, мы следили и пытались давать советы. Очередной совет был прочитать «Испанскую балладу» и «Иудейскую войну». Английского издания у нас не было, и Белла отправилась в городскую библиотеку. Доложила, что там такого писателя нет. Я не поверил и отправился искать сам. Действительно, нет. Я даже залез в энциклопедию немецкой литературы, чтобы убедиться в правильном английском спеллинге. Да и там Фейхтвангеру уделено не так уж много места. То ли за его прокоммунистические взгляды, то ли из-за «пятого пункта». Но на «Амазоне» можно еще кое-что из Фейхтвангера на английском найти. Чудом сбежав из гитлеровской Германии, ему удалось добраться то Америки, где он и скончался в 1958 году, в Лос-Анджелесе, но продолжает жить на наших книжных полках. Надолго ли?
Больше не отвлекаемся, а продолжаем малоуспешные попытки очистить полки. Вот мой любимый пятитомник Ильфа и Петрова. Первые два тома затерты больше, чем другие. Естественно: «12 стульев» и «Золотой теленок». Лет пять назад познакомился с молодой парой, только приехавшей из России. Прекрасные программисты, но, как выяснилось, не читали Ильфа и Петрова. Похоже, что знание этих произведений наизусть, как в наше время, сегодня не является обязательным в России. Может, это и хорошо. Не знаю. Однажды они меня спросили: «Что такое примус?» Это я объяснил, а на второй вопрос до сих пор не знаю ответа. В девятой главе «Где ваши локоны?» есть фраза: «Взвод красноармейцев в зимних шлемах пересекал лужу, начинавшуюся у магазина Старгико и тянувшуюся вплоть до здания губплана, фронтон которого был увенчан гипсовыми тиграми, победами и кобрами». Вопрос – что такое «победы»? Ответа не знаю до сих пор. А вы?
Ильфа с Петровым оставим, а пять книг воспоминаний Александра Бенуа подарим друзьям–петербуржцам. Еще можно подарить: двухтомники Нодара Думбадзе, Федерико Гарсиа Лорки, Кнута Гамсуна, Байрона. Все это ни разу не открывалось за последние 30 лет. Кладем в ящик #2. А Стринберга не отдам. Его надо бы еще раз перечитать, особенно после долгой семейной жизни.
Переходим в другую комнату. Кого же из этих запыленных «приятелей» мне приходилось снова брать в руки? Достоевского – брал, перечитывал «Бесов» не так давно. 25 томов «Библиотеки американской литературы» – это уже и не подарить. Да и не у всех была, надо было иметь знакомство в горкоме комсомола. А теперь могу это и на втором, почти родном, читать. Кое-что я на английском прочел, даже набрался храбрости и взялся за «Улисса» Джойса. Потом перечитал «Улисса» на русском. Стало легче, но не очень. О русских переводчиках можно и нужно говорить много хорошего, но это отдельная тема, сегодня будем фокусироваться на разборке книг. А где «Лучшие зарубежные детективы» и «Библиотека научной фантастики»? Ах да, это я уже не так давно отдал. Бунина вдруг оказалось просто в избытке – и трехтомник, и четырехтомник. По-моему, кто-то хотел трехтомник выбросить лет пять назад, так я его «усыновил». Теперь я созрел – во второй ящик его. И Тургенева все 12 томов туда же. Прощайте, Иван Сергеевич! «Месяц в деревне» на Малой Бронной останется в моей памяти величайшим театральным шедевром, но все лавры отдаю Эфросу.
А на самой верхней полке многотомный бордовый Бальзак через коричневого Паустовского плавно переходит в бежевого Эренбурга. Чистой воды фен-шуй. Туда без лестницы не добраться, а за лестницей в гараж лень. Да вот и день прошел. А ведь я еще не дошел до кулинарных книг – полный шкаф, а еще последние «докиндловские» покупки: Толстая, Улицкая, Сарнов, Рубина…
Проект явно не удалось довести до конца, но надо как-то закончить это сочинение, похожее на школьное: «Как я провел день». Есть у меня в архиве «Полюбившееся» стихотворение Марка Шехтмана «Русские книги в Израиле». Думаю, там есть все, что мне не удалось сказать:
Что морочить вам голову сказками или интрижками,
Если рядом сюжет очень горестный и настоящий.
У подъездов в Израиле ящики с русскими книжками,
Будто траурный знак, появляются чаще и чаще.
Через Чехию, Венгрию, Австрию и Адриатику
Мы за взятки везли, превышая пределы загрузки,
Философию, физику, химию и математику,
И Толстого, и Чехова – всё, как понятно, по-русски.
А когда на таможне уже и за доллары медлили
Брать багаж – перегруз, мол! – тогда эмигрант непреложно
Оставлял половину ковров, и посуды, и мебели,
Но не книги, поскольку уехать без книг – невозможно!
Цену мы себе знали и были не глупыми, вроде бы,
Но как много углов оказалось в обещанном круге…
И не шибко счастливые на исторической родине,
Русским словом спасались мы, книгу раскрыв на досуге.
Нанимались на всё, до рассвета вставали в полпятого -
и за швабру, и лом, и лопату! – а чтоб не дичали,
Судомойка-филолог в уме повторяла Ахматову,
А маляр-математик листал Фихтенгольца ночами.
Мы пробились к профессиям – к музыке, скальпелю, формуле,
И гортанный язык перестал тяготить, как вериги.
Мы остались людьми, мы судьбину поводьями вздёрнули! –
Но состарились люди, а рядом состарились книги.
Нашим детям и внукам иврит уже много привычнее,
Чем их простенький русский, бесцветный, как стены приюта.
И когда старики умирают, конечно, приличнее
Ящик с книгами вынести – вдруг пригодятся кому-то.
Вот такие приметы, печальные и настоящие,
Нынче в наших делах, в нашем доме, у нашего века.
Не считая своих – слава богу, не сложенных в ящики!
Этих траурных книг у меня уже – библиотека…
Неделя азербайджанской кухни в Сан–Франциско
Нет ничего лучше азербайджанской кухни. Вокруг Каспийского моря с его уникальным рыбным богатством расположились и Россия, и Казахстан, и Туркменистан, и Иран. Пробовал я кулинарные восхищения всех этих стран, вкусно, конечно, но с азербайджанской не сравнить. Мое скромное мнение, что две основные вещи делают эту кухню самой лучшей в мире и, увы, практически невоспроизводимой в других географиях. Первое – нежно-жирные баранина и осетровые, и второе – нежные женские руки (жены, сестры, тети, племянницы, соседки), раскатывающие и слепляющие к праздничному обеду все эти чудеса из теста: гюрза, дюшбаря, кутабы …
Масло и правильный жир – ключ к вкусной еде. Грандиозность события в Баку, например, свадьбы, порой измерялась количеством затраченного масла. Я сам слышал не раз: «Такая свадьба была, такая свадьба – 30 килограмм масла ушло».
Прошли годы, но музыкой и сегодня для меня звучат: «сабза – каурма», «бадымджан долмасы», «кутум– лявенги», «гойэрти кутабы» – эх, да что там душу травить, когда сам уже второй месяц на диете. Решил худеть. Поэтому, наверное, я об этом всем и вспомнил. Хотя нет, не только.
Недели две назад пошел я с Додиком Г. на наш очередной ланч, и вот на эту самую тему и зашел разговор. Додик тоже бакинец, уехал из Баку в 14 лет, но вкуса еды не забыл. Он сейчас крутой бизнесмен, живет в Сан-Франциско, водит компанию с себе подобными, уже не русскоязычными, но, как и я, любит готовить. А наш разговор о бакинской кухне начался с того, что он и его друзья периодически устраивают тематические обеды, вроде как «Кухни народов мира». Они узнали, что Додик из Баку, и поручили ему организовать обед в духе азербайджанской кухни.
«А ты с Ирой тоже приходи, приготовь чего-нибудь вкусненькое». «Как насчет моего любимого плова?» «Нет, нет, – сразу же отмел идею плова Додик, – наши худеющие дамы поставили условие, чтобы поменьше жиров и углеводов». Я с ужасом представил себе азербайджанскую кухню без жиров и углеводов, но все же мы пришли к соглашению. Решили, что я принесу блюдо на свой вкус плюс свежеиспеченные чуреки и лаваш; без них, как мы оба согласились, никак нельзя, несмотря на очевидную «углеводность».
Обед был назначен через три дня, в воскресенье, но я так еще и не решил, что же мне приготовить. И тут я вспомнил про редкое и дорогое в Баку «гранд-финале» шашлычно-водочного застолья – бараньи, даже не знаю, как политературнее выразится: тестикулы, семенные железы, или яйца. Пусть будут – «яйца». Естественно, что оного продукта на рынке всегда значительно меньше, чем мяса. И в Баку это было угощением исключительно для «уважаемых людей». Известная история, как Подгорный, будучи председателем Президиума Верховного Совета СССР, приезжал в Азербайджан и так вошел во вкус этого продукта, что попросил еще и еще – да так, что повара уже срезали продукт чуть ли не живьем. Говорят, что после этого пришел даже специальный указ: повысить яйценоскость баранов в республике. А тут у нас, в районе Залива, есть небольшой иранский магазинчик, где «это» всегда найдешь. Но вот беда: я забыл самый сложный этап процесса готовки – как продукт чистить. Впрочем, если есть гугл, то проблем нет. Я был поражен количеством советов и комментариев на эту тему. Запомнился один, который был размещен сразу же после детального видео: «Посмотрел… И вот уже год, как я вегетарианец».
За час до обеда заехали мы с Ирой в соседний иранский магазин, купили дюжину «продуктов» в пластиковом мешке, дождались, когда из печки вытащат чурек, завернули его в банное полотенце и поехали в Сан-Франциско. От запаха свежеиспеченного лаваша можно было одуреть, но дотерпели.
И вот мы нажимаем на звонок дома по указанному адресу. Дверь открыла очень милая хозяйка по имени Афина. Компания, как это принято в Сан-Франциско, всех понемногу: и индус, и китаянка, и филиппинец. В большинстве – супружеские пары адвокатов, разных сфер деятельности, при этом две адвокатши, мне показалось, составляли (прошу прощения) нетрадиционную пару. Все гости были, скорее всего, демократами и борцами за расовую справедливость, но на 100% не уверен, ибо меня строго-настрого предупредили – о политике ни слова.
Додик колдовал на кухне, заканчивая свой вариант «сабзи каурма». Рядом стояла литровая банка с каким-то по виду очень жирным бульоном. Оказывается, Додик в угоду компании отделил бараний бульон и, как я понял, делал сабзи уже с вываренной бараниной на воде и соке трав. Довольно нетипично для азербайджанской кухни; я попробовал – постно, но вкусно (что еще надо людям на диете). Додик приготовил еще и довгу – замечательный кисломолочный суп с зеленью и горохом. Если не пробовали, посмотрите на «ютубе» – куча прекрасных рецептов.
На стойке бара стояло множество бутылок «Ркацители» и «Саперави», купленных, как я выяснил, в сан-францисском магазине «K&L». На вопрос «почему вина грузинские?» организаторы вечера ответили, что это ближайший к Азербайджану регион, вина которого можно приобрести в городе. Вина, хоть и похуже калифорнийских, но пились неплохо. Ира с хозяйкой ставила на стол тарелки, вилки-ложки, блюда с зеленью и сыром, маленькие блюдечки с солью и еще теплые, из полотенца, углеводы. И вот Додик водрузил кастрюли с сабзи и довгой и объявил, что обед начинается.
Но народ не торопился, явно ожидая инструкций. Додик сказал, что традиционно обед начинается с зелени. Вот, демонстрирует он, берем зеленую луковицу, макаем в соль – и в рот. Все покорно повторили процесс и восхищенно сказали «Wow!». Потом Додик попросил меня показать, как заворачивают зелень с сыром в лаваш. Я сказал, что это напоминает мексиканское буррито: взял небольшой кусок лаваша, положил набор из кинзы, базилика и тархуна, добавил сыра, свернул самокруткой и отправил в рот. Идея самокрутки явно пришлась по душе публике, и большинство довольно ловко справились с поставленной задачей, откусили и сказали «Wow!». Потом все пошло-поехало. Появилась и бутылка водки, настоянной на травах типа тех, что идут на зубровку. Эту водку теперь не экспортируют в Америку из-за того, что в траве зубровке есть кумарин, которой вроде имеет какое-то негативное воздействие на печень. Я всегда по наивности полагал, что любая водка не может влиять на печень положительно. Короче, в той настоянной Додиком водке травы были как раз те, что надо. Народ сильно и быстро повеселел, и я понял, что пора готовить яйца. Для порядка спросил, не хочет ли кто мне помочь. Неожиданно вызвались обе дамы нестандартной ориентации, и мы втроем отправились на кухню. Советы на «ютубе» явно помогли, и дело быстро пошло на лад. Мои помощницы тоже попробовали тестикулы, уважительно взвесив продукт на ладони и хладнокровно вонзив в него нож. Блюдо с жареными яйцами мы разнесли вокруг стола, и гости поначалу со страхом, а потом с удовольствием его опустошили, а один, как и Подгорный, попросил еще.
На десерт хозяйка изготовила по интернетовскому рецепту очень неплохие шемаханские мутаки. Ира опустошила весь запас рассыпного чая из кухни Афины и заварила по-настоящему крепкий и душистый, как говорили в Баку, «мехмери чай». Гости его попробовали так же осторожно, как и яйца, и сказали «Wow!». Вечер безусловно удался. Расходились поздно и неохотно.
Уже на улице нас догнала хозяйка дома с банкой бараньего бульона и категорически настояла, чтобы мы его забрали с собой.
Завтрашний обед по моему диетному расписанию был записан как овощное рагу с чечевицей. Идея рецепта не заставила себя долго ждать. Лук прожарил в бараньем жире, что плавал поверх бульона, овощи и чечевицу залил половиной бульона и поставил тушить минут на 30. Получилась – просто сказка. Запах…ммм… пахло, как в хорошей бакинской ханышке. Через пару дней по тому же сценарию приготовил фаршированные перцы из постной индюшатины. Да, на такой диете можно сидеть!
Так у меня получилась аж целая неделя любимой кухни. Но банка все же опустела… Ладно, решил я, потерплю еще месяц, дойду до желаемого веса и устрою настоящий азербайджанский обед. Надо же отпраздновать похудение. Вот если бы достать курдючный жир и сделать люля-кебаб… Wow!
Сметана из Тмогви
Удивительная женщина Натела. Перемещение в жизненном пространстве из Тбилиси в Силиконовую долину дело не простое; но не прошло и двух лет, как она, грузинка, и ее муж-еврей, оба талантливые математики, успешно освоились, купили дом, посадили сад. Впрочем, здесь такое не редкость. Удивительно другое: здесь, в Купертино, она создала свою мини-Грузию. В кухне витает аромат хмели-сунели, в баре – «правильные» вина и чача, в саду – инжир, лимоны, мандарины, вишня, слива ткемали. Если кто не знает, то настоящий соус ткемали надо готовить из специальной мелкой сливы, которая по-грузински так и называется – «ткемали». И компания друзей в ее доме напоминает мне по составу старый интернациональный Тбилиси. A эти незабываемые домашние обеды …
Один недостаток – курит Натела. И много. Причем исключительно сигареты «Capri light».
К сигаретам мы еще вернемся, а пока начнем с того, что не так давно мы с сестрой решили навестить родную Нателе и любимую нами Грузию. Бывали мы там и раньше, но вот уже лет 30, как не пили в Тбилиси на Руставели «воды Логидзе» со знаменитыми слоеными хачапури. К кому же пойти за советом перед дальней дорогой в Сакартвело, как не к Нателе!
Было выпито много вина. И получили мы длинный список рекомендаций: на какой спектакль театра Габриадзе идти, а на какой нет; где заказывать «котнис» – лобио с копченным мясом, а где «цоцхали»; и что по дороге из Мцхета обедать нужно исключительно в ресторане Армазис Цкаро и многое другое. Да, и обязательно купить сыр гуда (не путать с голландским гауда) или же гудис квели (сыр из мешка). Гуду делают из овечьего молока. Однако главная особенность сыра гуда в том, что его выдерживают много месяцев в специальном овечьем бурдюке шерстью вовнутрь. Я попробовал гуду у Нателы – сказка, пахнет живым бараном. Но на любителя, не зря его еще называют – «вонючий». Самый дорогой сыр в Грузии, кстати.
Но было и поручение – привезти Нателе банку сметаны из Тмогви, маленькой деревушки недалеко от Вардзии. В свое время я по Грузии немало поездил, но про Вардзию к своему стыду даже слыхом не слыхивал. Записали мы и Тмогви в наш план. Натела показала фотографию миски с этой сметаной, в которой торчмя стояла металлическая столовая ложка. Надо заметить, что качество молочных продуктов в избалованном осетриной и черной икрой Баку было, мягко сказать, не на высоте, поэтому вид этой миски с ложкой произвел на меня неизгладимое впечатление. Конечно же, я обещал сделать все, чтобы привезти это чудо, хотя смутно представлял, как все организовать, как пройти через службу TSA в аэропорту и что станет со сметаной за время обратного полета.
И вот мы отправились в Грузию, в путешествие за этим «золотым руном». Прилетели в Тбилиси в 6 вечера, приехали в гостиницу недалеко от метро «Авлабари» и помчались по совету Нателы в соседний ресторан обедать и смотреть закат над Мтацминдой. Вид действительно не просто красивый, а «фантастический», как сказала Натела. Вспомнился старый псевдогрузинский анекдот: «Гиви, ты говорят «Жигули» купил. Какого цвета?» – «Потрясающего. Помнишь закат над Мтацминдой? Вот такой точно, только зеленый!»
День-другой мы бродили по Тбилиси, поднимались на Мтацминду, Пантеон, ездили на базар, ходили в театр, баню и периодически уезжали то в Мцхету, то с ночевкой в Казбеги, то в Кахетию.
Поездка за сметаной в Тмогви была запланирована в середине нашего пребывания в стране. Добрались мы до Вардзии из Тбилиси часов за пять с остановками и перекусами. Это удивительный пещерный город 11 века, вырезанный в горах, напоминает еще более древнюю Петру в Иордании. Поглядите на гугле или съездите сами – не хочу «растекаться мыслью» (чуть было не сказал сметаной).
Полазив по пещерам, мы наконец приехали на ночлег в Тмогви. Очаровательная деревушка. И пахнет по-настоящему: цветами, навозом, курами. Родниковая вода льется без остановки из патрубка, вделанного в каменный забор. Хозяйка дома, в котором мы остановились на ночлег, Кето, угостила нас свежей форелью, жареной картошкой, только что выкопанной, с божественным запахом. В Калифорнии рыба еще как-то пахнет рыбой, но картошка уже давно ничем не пахнет. У нас оставалось еще литра два «Кинзмараули» домашнего разлива, так что вечер вполне удался. Во время обеда возникла идея – а не попить ли нам с утра парного молочка. Кето любезно согласилась, и в 7 утра Ира, Нана и я с фотоаппаратом отправились доить корову. Давно забытый запах и вкус.
На завтрак Кето подала только что испеченные слоеные хачапури, в Тбилиси таких не сыскать, уже упомянутую выше картошку, лаваш, яйца, масло и – миску с вожделенной сметаной. Такой же, которая и предназначалась для Нателы. Сметана была потрясающая, но ложка в ней все же слегка заваливалась. Перед отъездом Кето налила нам полную пластмассовую банку, мы ее законопатили со всех сторон, поблагодарили гостеприимную хозяйку и продолжили наше путешествие по Грузии. Путь до Тбилиси с остановками в Боржоми и в Гори занял 8 часов. Мы, конечно, волновались за сохранность сметаны, но лучшее, что мы смогли придумать по возвращении в гостиницу, положить «несчастную» в холодильник на оставшиеся пять дней.
В короткий рассказ не втиснуть все впечатления и чувства, которые испытываешь, приезжая куда-то через 30 лет, особенно – в Грузию. Еще не забыт школьный «Мцыри»:
И божья благодать сошла
На Грузию! Она цвела
С тех пор в тени своих садов,
Не опасаяся врагов,
3а гранью дружеских штыков.
Спорно все это сегодня, да еще с рекламами на арабском вдоль Шарден или Руставели…Но вернемся к сметане.
Банку мы вытащили из холодильника за минуту до отъезда в аэропорт. А потом пять часов до Парижа да плюс задержка на семь часов и восемь часов до Нью– Йорка. Учитывая, что в чемодане кроме сметаны было еще кило «вонючего» и полкило разных специй, можете вообразить, как «благоухало» багажное отделение «Боинга». В Нью-Йорке сметана «передохнула» ночью в холодильнике у Наны и только к вечеру следующего дня, когда мы прилетели в Сан-Франциско, попала к Нателе.
Разумеется, Натела тут же пригласила нас на обед по поводу приезда сметаны. Банка была открыта, и вставленная в миску ложка теперь уже стояла торчком. Интересно, что будет, если купить сметану в хорошем супермаркете и провезти вокруг земного шара. Возможно, ложка тоже будет стоять, но коровой точно пахнуть не будет. А наша пахла всеми запахами Тмогми.
Да, чуть не забыл про Capri light. В коробке из-под сигарет, предусмотрительно выданной нам Нателой, мы привезли в ее мини-грузинский сад рассаду совершенно особой клубники. Но это – нелегально, так что считайте клубнику художественным вымыслом автора.
* * *
После того, как я опубликовал этот рассказ на фейсбуке, Натела поставила свой комментарий, который звучит как грузинский тост – алаверды. Натела любит и умеет произносить красивые тосты, поэтому я решил добавить к рассказу ее «алаверды», чтобы читатель полней представил образ моей героини.
«Как приятно помогать благодарным людям знакомиться с моей любимой родиной,
когда это не просто ценят, но и получают удовольствие!
И стараются поделиться с тобой этим удовольствием, чтобы и тебе было приятно!
И у них это великолепно получается, потому как от души!
И вот на столе сметана, которую надо резать ножом, в кухне родной запах Гудис Квели, а в моём маленьком грузинском саду бодро зеленеет художественный вымысел автора!
И как бонус ко всем этом бесценным подаркам – такой добрый, тёплый, очаровательный рассказ!
СПАСИБО, ГЕНЯ!
Как сказал когда-то Евгений Евтушенко: из Грузии уехать невозможно.
Кто уезжал, тот знает непреложно -
уехать из Тбилиси невозможно.
Тбилиси из тебя не уезжает,
когда тебя в дорогу провожает.
А станешь забывать – в предсердье где-то
кольнёт хрусталик горный Кашуэты.
Как то, что Млечный путь бессмертно млечен,
я верю в то, что этот город – вечен.
Я рада, что я так и не смогла уехать из Грузии, и очень надеюсь, что она останется в душе моих друзей!»
Эдисон
В прошлой жизни нам все время приходилось чего-то придумывать, изобретать, изготовлять самим, потому что просто купить то, что нужно, было невозможно. Чего только нет в списке наших успехов: делали прорези в воротничках и вытачивали маленькие пуговички из обычных, чтобы получилась вожделенная рубашка button-down – батник, вкладывали теннисные мячи в пружинные рессоры «жигулей» для мягкости, переделывали платы «Спидолы» для коротких волн. То же самое было и на работе. Мы придумывали совершенно головоломные решения для буферов цветного графического дисплея, хотя самым простым решением было бы поставить цифровую память побольше. А где же ее было взять?
Придумывать и изобретать приходилось постоянно, но задача получить официальный документ, подтверждающий твое авторство, впервые возникла в аспирантуре во время работы над диссертацией. По неписанному закону каждая приличная диссертация должна иметь в списке опубликованных трудов пару-тройку авторских свидетельств. Раз надо – сделали. Оказалось, что в этом деле, как и в любом ремесле, надо просто набить руку. Поискал подобные решения в библиотеке, нашел за что зацепиться, написал сакраментальное: «Устройство, отличающееся тем, что…» и посылай в Государственный комитет по изобретениям и открытиям при Государственном комитете по науке и технике. Уже по названию сего учреждения можно представить эту гигантскую бюрократическую структуру.
В СССР все права на авторские изобретения принадлежали не автору, а государству. Автор не платил за подачу заявки и ее рассмотрение, но и не получал практически ничего за использование изобретения. Хотя иметь красивую грамоту с красной ленточкой и солидной печатью было приятно. Я наделал этих изобретений штук шесть и даже получил значок, который давали за первое внедренное в промышленность авторское свидетельство – бронзовую медальку с надписью «Изобретатель СССР».
Помню, когда я еще жил с родителями, к нам пришел их приятель Воля Рувинский, известный инженер-электрик. У него на лацкане пиджака я впервые и увидел этот значок. Маму значок тоже заинтересовал. Пытаясь его разглядеть, она опустила очки на кончик носа и, нагнувшись к Волиному пиджаку, прочла: «Изобретатель СССР». «Воля, – тихо произнесла она, – ты не боишься, что за это тебе набьют морду?» Лучшая шутка, которую я слышал от моей обычно очень серьезной мамы.
Тем не менее получив такой значок, я почувствовал себя почти Эдисоном. И перед отъездом на длинном листе «Что взять с собой в новую жизнь» записал: придумать новые идеи для будущего патентования и внедрения в американскую промышленность. Сюда входило инвалидное кресло, двигающееся по лестнице, регулируемый зонтик для детской коляски с возможностью ориентирования по солнцу, но на первом месте гордо стояло: аэрозоль – «запах новой машины». Это было моей главной надеждой быстро стать миллионером.
В первые же дни нашей жизни в Америке я показал этот список мужу моей сестры. Саша – талантливый физик, специалист по полупроводникам, доктор наук в 32 года, автор множества изобретений и американских патентов. Посмотрев на мои идеи, Саша грустно покачал головой: «Поздновато будет». «А как насчет «запаха новой машины?» – с робкой надеждой спросил я. «Поехали», – без лишних слов сказал Саша. Через несколько минут мы зашли в ближайший автомагазин, где на одной из мириада полок стояло штук пять различных вариантов «Запахов» по цене от 5 до 10 долларов каждый.
Я выбросил свой список и с удвоенной силой стал учить английский. Это помогло – я нашел работу в Sun Microsystems и через пару лет сделал первую заявку на патент. В той замечательной компании это было неплохим приработком к неплохой зарплате. За заявку, напечатанную даже с ошибками и чертежом-схемой от руки, платили $200, за обработанную профессионалами фирмы и принятую в Патентный офис США на рассмотрение – $1000, а если офис выдавал патент, то $4000. Разумеется, если авторов было несколько, то деньги делились между ними. Как вы уже догадались, права на все эти патенты принадлежали компании. За десять лет мы с коллегами заявок наклепали немало, но из моих прошли только три. Теперь на стене в моем кабинете висят три американских патента с позолоченной печатью и белоголовым орланом. Деньги небольшие, но опять же – приятно.
Похоже, микроб изобретательства крепко засел во мне: идеи продолжают периодически возникать. Установил у входа в сад прожектор на солнечной батарее с детектором движения. Подходишь шагов на 6 -7 ночью, а тебе в глаза яркий свет: то ли вот дорожка к саду, то ли – стой! куда идешь? Сразу возникла мысль, а не вставить ли туда микрочип и записать грозный собачий лай. Подарил идею одному местному бизнесмену; тот ее развил: захотел, чтобы вместо лая раздавался звук передергиваемого затвора, а хриплый голос (обязательно с русским акцентом) угрожающе предостерегал: «Го бяк, плыз!» Я обещал помочь.
Но недавно я, кажется, все-таки придумал то, чего в Америке нет. Это случилось во время теннисного матча, когда мне пришлось подавать против солнца. На мне были солнечные очки, в которых линзы в верхней части более темные, чем в нижней. Я перевернул их «вверх ногами», и сразу стало гораздо легче смотреть на мяч во время подачи. Проделав серьёзный поиск, я решил пожертвовать $1000 на первый собственный патент. Теперь жду. Пока ни одна фирма интереса не проявила.
Думаю, что некоторые правила в Советском Союзе были весьма разумны. Например, когда мы представляли наши проекты в Главк на утверждение, начальство всегда требовало, чтобы был указан американский аналог. Однажды я заикнулся, что у нас совершенно новое решение, на Западе такого нет. Мне ответили быстро и четко: «Если у них нет, то и нам не надо».
Так что похоже, с теннисными очками я поторопился.
О радости свободного падения
У нас в Баку на Приморском бульваре стояла (и до сих пор стоит) парашютная вышка. Я полагаю, что ее построили в период программ ГТО, БГТО еще до Великой Отечественной, вероятно, сдавать зачеты по прыжкам. По своему прямому назначению она на моем веку не использовалась, но была популярным местом любовных свиданий. Я тоже назначал их там не раз, а прыгнуть с парашютом оставалось давней неосуществленной мечтой.
В возрасте, когда мечты надо осуществлять побыстрее – а то просто не успеешь – идея снова вернулась в мое сознание. Говорят, что мысль о прыжке с самолета есть в какой-то степени суицидальный синдром. Не знаю. Но поверьте, что и до и особенно после прыжка хочется жить, как никогда.
А началось все с того, что я получил по почте рекламное объявление, что можно приобрести право на прыжок с инструктором за 120 долларов вместо обычных 240, если купить в течение недели. Место было указано незнакомое – аэропорт города Глендейл. Google показал, что этот городок находится в северной части Калифорнии, милях в 100 от нас. Я позвонил Белле, которая имела подобный опыт, и спросил: «Как ты думаешь, 120 долларов – это недорого?» На что Белла мудро ответила: «Думаю, что если ты серьезно решил прыгнуть с парашютом с высоты 11 000 футов, то низкая цена – далеко не лучший критерий».
Я все-таки решил сэкономить и купил за 240 долларов два ваучера. Один себе, другой Ире. Ира приняла подарок со смесью радости и беспокойства. Тут же залезла в интернет посмотреть, кто и как организует это мероприятие и какие отзывы на сайте. «О! Ты посмотри!» И действительно – отзывы были хорошие. Вот один: «Незабываемо! Это лучше, чем секс. Жаль, только 40 секунд». Я решил, что, пожалуй, уже пора начинать думать о достойной замене – и мы назначили день прыжка.
И вот день «П» настал, и мы отправились в Глендейл. Ничего, кроме спортивных костюмов и фотоаппарата, мы не взяли. Признаюсь, что в последний момент я все же сунул в сумку еще одну пару нижнего белья. Кто знает…
Погода стояла изумительная. Я никогда не был в этом месте ранней весной. Воздух напоен ароматом трав, цветов, распускающихся почек. Особенно удивило количество кустов сирени. Настоящей, нашей, от запаха которой дуреешь. Там можно было бы гулять целый день, но прыжок был назначен на 2 часа, хотя нам велели прибыть к часу. Оказалось, что не зря. Почти час ушел на рассмотрение и подписание 25 листов соглашения, подтверждающего, что мы добровольно решились на прыжок, что мы не беременны и не имеем ни одного симптома из длинного списка физических и психических заболеваний (хотя, кто знает, читал невнимательно), что мы не пили ни капли в предыдущие 12 часов, что мы осознаем вероятность несчастного случая, и что ни при каких условиях ни мы, ни в случае несчастного случая, наши наследники не будут судить компанию…Уфф-фф!
«Вдохновленные» вышеизложенным, мы отправились в ангар и познакомились с инструкторами. Хорошие молодые ребята, делают по 10–15 прыжков в день, явно профессионалы. У входа в ангар стоял странного вида мотоциклет без номерных знаков. На наш вопрос, что это за машина, профессионалы спокойно ответили, что иногда парашют не раскрывается и приходится его отстегивать и пользоваться запасным. А после приземления они мотаются на этом мотоцикле по окрестностям в поисках нераскрывшегося парашюта. Выдавив из себя кислую улыбку, я не удержался, чтобы не рассказать старый солдатский анекдот. «Новобранец нервничает перед первым в жизни прыжком. «Не боись,– утешает его сержант, – дернешь за кольцо, парашют раскроется и все дела» – «А если не раскроется?» – «Ерунда! Дернешь за второе, раскроется запасной. А на земле мы тебя встретим». Вот и прыжок. Дерг за кольцо – ничего, дерг за второе – ничего. «Да-а, – подумал новобранец, – если еще и на земле не встретят…». Профессионалы посмеялись, хотя, по-моему, смеялись больше над моим английским, и стали надевать на нас сбрую.
Главное в прыжке с инструктором – быть пристегнутым к нему. Намертво. Это делает нас с ним похожими на сиамских близнецов. Моя спина как бы прирастает к груди брата-инструктора. Но этот последний «клик прирастания» делается уже перед самим прыжком, а пока мы не очень твердыми шагами направились к самолету.
Самолет оказался маленьким, симпатичным, новеньким (уже приятно) и с большой дырой вместо двери. Влезли мы туда вшестером, включая двух фотооператоров. Фотосъемка – за отдельную плату, без скидки. Но мы решили: летать – так снимать, может, в последний раз, хоть детям память будет. Самолет взлетел и стал набирать заветные 11 000 футов. Вот загорелась знаменитая зеленая лампочка (я это хорошо помню по военным фильмам про наших разведчиков в тылу врага). Клик за спиной и брат-близнец стал подталкивать меня к дыре. Жуткий ветер, грохот мотора и совершенно изумительный вид внизу. Бултых в эту зияющую голубую бездну и 40 секунд ошеломительного свободного падения. Помните: ускорение g = 9,8 м/с2? Эту константу я помню со школы, но ощутил ее собственной ж… впервые. Только в такой ситуации можно прочувствовать силу, с которой мать Земля притягивает своих питомцев .Казалось, этому нет конца… Но вдруг – шарах-х! – и тебя дергает со страшной силой вверх: раскрылся, слава Богу, парашют (это уже 5g, как я позже узнал, потирая ушибленный бок). Ну а потом, потихоньку опускаясь, болтаешься на парашюте со знакомым по рыбной ловле в океане подташниванием, и наконец мы с сиамским братом-инструктором плавно приземляемся на зеленом поле рядом с аэродромом.
А вот и парашют с разнополыми близнецами – Ира, словно детеныш кенгуру в маминой сумке. Объятья, вопли «Вау!» и интервью перед камерой. На вопрос: «А сделаете ли вы это еще раз?» мы, стыдливо улыбаясь, хором ответили: «Конечно! Обязательно!» Радостно отстегнули ненужную теперь сбрую, положили в сумку рядом с невостребованным запасным бельем выданные нам сертификаты начинающих парашютистов и отправились в обратный путь.
По дороге мы делились впечатлениями и обсуждали, стоит ли заняться этим всерьез. Охи, ахи, показы фото и видео друзьям продолжались еще дней десять, и постепенно будни и работа стерли яркость впечатлений и планов.
Я уже совершенно забыл про парашюты, пока недавно не произошло следующее. Летим в Сиэтл. Обычная проверка в аэропорту. Плавно двигаемся через детектор на выход и вдруг все останавливается. Работники TSA внимательно изучают на экране монитора какой-то предмет на конвейере, за которым затормозились наши сумки. Средних лет, очень спортивная американка улыбается нам: «Это по моей вине! Извиняюсь, но сейчас будет весело! »
Появляется менеджер. «Что это у вас, мадам?» – «Парашют» – «А зачем вам в самолете парашют?» – «Он мне в самолете не нужен, это моя ручная кладь». Как пояснила наша соседка, она не только прыгает, но и продает парашюты и часто возит их с собой. Она прекрасно знает, что везти это как ручную кладь не запрещено, и уже привыкла к такого рода расспросам. И действительно, довольно скоро конвейер заработал вновь, и все разобрали свои вещи. Мы оказались рядом в одном самолете и, конечно, рассказали Джен про наш парашютный опыт. В обмен получили купон на 50% скидки, если купить парашют у нее. Купон до сих пор лежит неиспользованный.
Все время вспоминается замечание Беллы по поводу того, что низкая цена – далеко не лучший критерий в парашютном деле. И не дает покоя мысль: «А если бы я был работником TSA, стал бы я нервничать, увидев в ручной клади пассажира аккуратно свернутый парашют?».
Клэр
Впервые я увидел ее на новогодней вечеринке у доктора Брандона. Она была молода и совершенно очаровательна в своих черно-белых мехах и довольно смело сидела на коленях у доктора, не обращая внимания на меня и прочих гостей. В тот день она, несмотря на все свои прелести, не тронула мое сердце. А вот сейчас, спустя годы, когда судьба свела нас вместе, я не представляю даже дня без нее. У нее есть какие-то французские корни, которыми она, по-моему, втайне гордится. В годы моей юности считалось, что кривые ноги сексуальны и типичны для француженок. Этого у нее не отнимешь, но в целом фигура, хотя и чуть погрузневшая в ее бальзаковском возрасте, по-прежнему останавливает на себе взгляды прохожих. Она обожает dolce far niente, вкусную еду, мотаться по магазинам и гулять в парке. Характер у нее непростой, но нам всегда удается найти общий язык. С детства она была в кругу кошек и до сих пор тянется с ними поиграть.
У меня тоже, сколько я себя помню, в доме были кошки. У бабушки был Бундик, у мамы – Касик, у нас в Америке – красавец Роджер, который, увы, не перенес переезда в Калифорнию, и на смену ему появилась Ашес – пепельно-серая кошка. У нас и Баку и в Америке в семье никогда не заходил разговор о том, чтобы взять собаку. Этой темы мы коснулись лишь однажды, будучи в конце 60-х вместе с мамой в Одессе, на Птичьем рынке. Мы собственно пошли на рядом располагающуюся Барахолку купить джинсы. Штаны мы так и не купили, но запомнился чуть подвыпивший матрос, который продавал собаку, совершенно незнакомой мне породы. Мама, которая никогда не проявляла интереса к собакам, сказала: «Этот пес настолько уродлив, что просто красив. Давай купим!» Это прозвучало настолько неожиданно и странно, а я в тот момент настолько был сконцентрирован на поиске шмоток, что маму я быстро отговорил. Позже выяснилось, что это был французский бульдог. Так впервые я познакомился с этой породой, но образ той собаки в памяти остался навсегда.
Ашес прожила у нас почти 20 лет, и после нее в доме стало как-то пусто. И я начал подумывать о собаке, прикидывая потенциальные соотношения наших характеров, стиля жизни и размера дома. И тут вспомнился матрос с Барахолки, и решение почти созрело. Французский бульдог – бегать с ним не надо, места много не требует – берем. Оказалось, что приобрести собаку там, в Одессе, было намного выгоднее, чем тут, в Калифорнии. Здесь разговор о покупке начинается с трех тысяч долларов. «Покупать собаку? Даже не думай! Надо спасать несчастных собак из приютов!» – возмутилась младшая дочка, у которой в доме к тому времени из приютов было уже две собаки и три кошки. – Хочешь «френчи», я тебе достану. Только, может, будет с каким-нибудь дефектом». Я согласился и стал ждать. Оказалось, что да, есть и такая организация «Спасение французских бульдогов», и ты можешь взять какую-нибудь хромую или слепую на один глаз собаку, но при условии, что подтвердишь письменно десятилетний опыт содержания этой породы. Тут уже возмутился я. Получается, что нужно потратить три тысячи на щенка, вырастить собаку и лишь после ее смерти взять из приюта безногую. Нет, решил я, обойдемся без собаки.
Но вернемся к вечеринке у стоматолога Брандона, у которого на коленях сидела черно-белая «френчи» по имени Клэр. В одной руке доктор держал бокал вина, а пальцем другой массировал десна собаки. Я с ужасом глядел на это зрелище, воображая свой палец в пасти бульдога, пусть и французского. «Это очень полезно, особенно для собак», – сказал доктор, поймав мой взгляд. Позже оказалось, что это был в определенной степени прощальный вечер. Доктор на следующий год развелся с женой, продал практику, оставил Клэр на память жене Лоре и уехал в другой штат. У жены была своя любимая собака и, вероятно, Клэр у нее не прижилась. Однажды Лора пришла на очередной визит к стоматологу в офис, где работает Ира, пожаловалась на трудную жизнь с двумя собаками и сказала, что с удовольствием отдаст Клэр в хороший дом, как говорится – «за так». Ира вопросительно посмотрела на меня, мы посовещались и решили, что пусть Лора придёт с собакой к нам на обед, а там посмотрим, возникнет у меня с Клэр какая-та chemistry или нет. Обед состоялся. Клэр тут же залезла ко мне на колени, замурлыкала, сердце мое растаяло… С тех пор она живет у нас.
Довольно быстро я понял, что она сядет на колени к любому, кто позволит – это ее любимое занятие, но chemistry наша осталась, и началась моя новая, «собачья», жизнь. Все было внове – и уроки послушания в собачьей школе, где, похоже, я научился слушаться Клэр чаще, чем она меня, теплое содержимое пластиковых мешочков, в которые собираешь результаты наших прогулок,
выходы на улицу утром и вечером в любую погоду, счета от докторов, планирование отпуска в зависимости от того, кто и когда останется с собакой, и пр. Каждая собака, как и человек, уникальна по-своему. Клэр не исключение. Она понимает команды и по-русски, и по-английски. Это не значит, что она их послушно выполняет. Одна наша соседка, услышав, как я прикрикнул на собаку по-русски, спросила: «А на каком таком языке вы говорите с собакой?» – «Russian», – признался я. «Ого, так она у вас двуязычная!» – восхитилась она.
Клэр обходит лужайки окрестных домов так, как мы проглядываем ленту ФБ. Пропускает одно, вдумывается в другое, брызгает легкие «лайки», а порой оставляет свои солидные «комментарии». Но, пожалуй, самое особенное в Клэр, это способность разговаривать. Гавкает она только на собак, особенно на тех, кого не любит, а не она любит практически всех. Любит только людей, но лишь тех, которым она нравится, а нравится она практически всем. И с людьми она «разговаривает». Это разные варианты урчания, которые мы с Ирой уже научились различать и понимать. Один, если она хочет выйти по малой нужде, другой – по большой, третий – хочу поиграть, или просто – обратите наконец на меня внимание. Иногда доходит до курьезов. Я тут недавно решил начать худеть и сел было на диету. Сижу дома за компьютером, работаю. Вдруг откуда-то снизу раздается урчание #3. «Сейчас, Клэр, – говорю, – еще минут 15 и пойдем погуляем». Урчание не прекращается. «Да погоди ты», – начинаю раздражаться я. Но вскоре понимаю, что Клэр в комнате нет, а урчит мой голодный желудок.
Вот так мы втроем с Клэр и живем в тепле, дружбе и, надеюсь, во взаимопонимании. На завтрак у нее овощи, витамины, в обед ягоды, gluten free food. Раз в месяц баня, маникюр-педикюр. А в языке остались и «собачья жизнь», и «холод собачий», и «чушь собачья», и все такое прочее. А зря.
Завтра наступает Новый год, на этот раз «собачий» по восточному календарю. Потому я и решил вместе с Клэр поздравить всех с Новым годом. Здоровья и счастья, всем людям и собакам!
Ну, и кошкам тоже.
Домино, домино…
В детстве на детективные или приключенческие фильмы я ходил исключительно вдвоем с папой. Фильмы эти, естественно, были все как один отечественного производства, и мама их справедливо игнорировала. В очередной раз мы пошли смотреть фильм «Дело Румянцева» с Баталовым в главной роли. Неловко уточнять, в каком году – так давно это было. Там я впервые и услышал эту песню:
Домино, домино…
Будь веселым, не надо печали,
Домино, домино…
Нет счастливее нас в этом зале,
Видишь, я с тобой,
Друг любимый мой,
Домино, домино…
Слышишь, счастье стучится в окно.
Песню исполнял суперпопулярный в то время Глеб Романов, этакий Басков 50-х. Песня и в тот год, и еще много лет потом звучала изо всех окон, на танцплощадках и школьных вечерах. Полагаю, что не только я, мальчишка, но и большинство людей, населяющих шестую часть суши, не знали, что песню эту написал не композитор В. Пушков, как стояло в титрах фильма, а знаменитый итальянский аккордеонист и композитор Луис Феррари, и что «домино» – карнавальный костюм и маска, а не просто игра в костяшки.
Кстати о костяшках. У нас в доме домино было не из костяшек, а из полированных деревяшек. Весь набор хранился в жестяной коробочке жуткого вида. Мне кажется, что такие деревянные фишки-доминошки были не у нас одних. Логическим играм, куда входили шахматы, шашки и домино, меня учил дедушка, который работал начальником финансового отдела. Светлая ему память. Бухгалтер он был хороший, но преподавательских способностей у него явно не было – отсюда легко понять уровень моего мастерства. Хотя после рюмки-другой у меня иногда открывается какое-то стратегическое виденье. В основном в домино. Более того – как можно играть в домино на трезвую голову – я это совершенно не представляю. Может, поэтому дед всегда боялся, что я начну пить. Единственная игра, где я ребенком побеждал деда один на один – это наше домино. Я довольно быстро усек, что структура деревянной поверхности уникальна, и через месяц уже брал с «базара» именно то, что нужно. Поверхность фишки «2:2» я четко помню и сегодня.
Жестяная коробочка с фишками до сих пор у меня, но после многочисленных неудачных попыток научить играть детей и внуков часть фишек потерялись. Тогда и пришла идея дать нашему семейному раритету вторую жизнь. Я начал дарить друзьям на дни рождения кулончики из этих фишек-доминошек. Например, дочке исполняется 32. В дополнение к подарочной карте «Амазон» берешь фишку «3:2», сверлишь дырочку, продеваешь тоненькую цепочку и – вуаля! Оригинально и красиво.
Вот недавно у жены друга был день рождения. Дата круглая, если так можно выразится. Решил кулончик сделать, а где же взять «7:0»? Причем, если смотреть в будущее, то чем дальше, тем больше семерок понадобится, а возможно, и восьмерок, и девяток. Но КВНовская закалка не подвела. Пошел и купил домино «Мексиканский поезд». Не беспокойтесь, это не про нелегалов из Южной Америки, а действительно очень неплохая настольная игра. Почему эта игра так называется – понятия не имею. Не думаю, что ее придумали в Мексике. Может потому, что их просто много. Я имею в виду – фишек. И это хорошо, ибо там самая большая фишка уже не «6:6», а «12:12». Надо бы достать побольше «12:0» и дарить всем с уже ставшим классическим: «…и, как говорится, чтобы до ста двадцати!»
Хорошая идея, только сверлить пластик тяжело. Вот если бы такие, но деревянные достать… Может, есть где-то там, в Мексике.
«Шавасана»
Не помню, чтобы я в молодости задумывался о смерти. Умирали дедушки и бабушки, и это считалось само собой разумеющимся. Нам, здоровым и крепким, приходилось довольно часто помогать на похоронах: спустить гроб с покойником по узким лестницам хрущевских пятиэтажек и нести его, как это было принято в Баку, четыре – пять кварталов, пока гроб не перегружали на машину. Пару раз и могилы пришлось копать. Похоронная служба в Баку работала так же плохо, как и все остальные.
Надо сказать, что, кроме как на похоронах, разговоры об уходе возникали не часто. Запомнились два. Однажды мальчиком я спросил об этом маму, врача – онколога. Я бывал у нее в том учреждении, которое называлось больницей, и видел мучительно умирающих людей. Страшное зрелище. «Не думай об этом, – сказала мама, – природа сама готовит человека к смерти». Второй раз, причем совершенно неожиданно, коснулся этой темы Юлик Гусман. Мы жили в соседних домах по улице Монтина и иногда гуляли по городу летними ночами, наслаждаясь ночной прохладой. Как-то мы коснулись темы потенциальной эмиграции. Для него, как я теперь понимаю, этой опции тогда не существовалo, но мне он почему-то с неожиданной злостью сказал: «Езжай, езжай, не думай! Будешь умирать от рака, хоть не будешь мучиться».
Но хватит о печальном, ведь я, собственно, хотел написать о другом – о йоге. В Баку моей юности великая культура Индии было очень популярна, но в весьма ограниченной ипостаси – в основном это были сентиментальные фильмы из Болливуда. Каждый уважающий себя шофер грузовика или автобуса наклеивал на ветровое стекло фотографии актрисы Наргиз – как идеал женской красоты и Сталина – как идеал «крутого» мужчины. О йоге мы слышали в основном из курьезных новостей и песен Высоцкого. Ходило много анекдотов про йогов. Например: «Как йоги делают клизму? – Садятся в лужу и делают глубокий вдох».
Впервые я соприкоснулся с этим, суперпопулярным сегодня аспектом индуизма, в Америке благодаря Жене. У нее на работе была секция йоги, которую вела замечательная инструкторша. Женя очень серьезно увлеклась, а когда секция закрылась, продолжала заниматься дома сама. Потом я возил ее, совсем слабую, на йогу даже в последние месяцы жизни. Была такая группа в Лос-Гатосе для больных раком. Но, увы…
В основном Женя практиковала йогу-аштангу, что включает в себя и движения – виньясы, и дыхательные упражнения – пранаяны, и статические позы-растяжки – асаны. Эти термины я тоже впервые узнал от нее. Есть даже теория, что русское «осанка», происходит он индийского «асана». Не уверен.
Женя изучала йогу глубоко (как и все, что она делала) и даже вела регулярную страничку йоги под названием «Баба-Йога» в ярком иллюстрированном журнале, который когда-то выпускала у нас в Силиконовой долине Марина Бичинская. Я иногда пристраивался рядом с Женей на своем коврике и старался повторять всю последовательность действий. Делал это порой спустя рукава, но тем не менее пользу от «аштанги» мой позвоночник с поломанным диском почувствовал довольно быстро. Узнал я и другой интересный факт – при нормальном дыхании мы используем только 10–15 процентов объема легких. Поэтому большинство «асан» и правильное йоговское дыхание помогают глубоко провентилировать легкие, что немаловажно.
С уходом Жени я дал себе слово, что буду продолжать заниматься йогой регулярно, и записался на курс – по понедельникам и четвергам. В классе, скажу я вам, не похалтуришь, как дома. Кругом народ, в основном молоденькие, стройные девушки. Ну а инструкторы у нас – это вообще загляденье. Анфиса в четверг и Элла в понедельник, обе из России. Фигуры божественные. Нас только двое старперов в классе – я и мой американский сверстник Стивен. Мы называли себя backside boys, потому что расстилали наши коврики в самом дальнем от инструктора ряду в отличие от молодых, которые хотели расположиться поближе. Преимущества очевидны: можно и незаметно передохнуть, когда выбьешься из сил, ну и дополнительный плюс – вид на эти очаровательные попочки в специальных йоговских leggings (пришлось поискать на гугле русский эквивалент – лосины), дизайн которых еще больше улучшает вид, прекрасный и сам по себе. Может, это покоробит кого-то из моих читателей, но, думаю, что в «просто посмотреть» большого греха нет.
А Эллочка и Анфиса выжимают из тебя все немногие оставшиеся силы с беспощадностью ротного старшины. Конечно, совсем не хочется выглядеть на свои годы. Вот и проходишь, пыхтя, через эти позы: «дитя в материнской утробе», «собака в потягусях», «воины #1, #2 и #3», «дельфин», «верблюд», «дерево», «орел» и прочее, что иногда напоминает этапы нашей непростой жизни. И как в жизни, когда наступает заслуженный отдых после тяжелого трудового дня, так и к концу занятия ты уже можешь с радостью принять завершающую позу – «шавасану» («позу трупа»). В полном наслаждении вытягиваешься на коврике и вспоминаешь еще один старый йоговский анекдот: «Как йоги занимаются онанизмом? – Лупят, закрыв глаза, молотком по члену и испытывают оргазм, когда промахиваются». Вот что-то похожее ощущаю и я, в изнеможении опускаясь в «шавасану». Обычно Анфиса включает в эти последние минуты тихую мелодию с трелями райских птичек. И становится так хорошо – так, что не хочется уже вообще вставать…
Но вот восхитительно обтянутые лосинaми ножки принимают позу лотоса, чтобы, как учит йога, «заземлить энергию тела и уравновесить потоки праны, текущей через нервную систему». И ты садишься вместе с ними, складываешь на линии сердца ладони, наклоняешь голову в молитвенном жесте и произносишь «намасте», что есть «уважительное преклонение и прославление Всевышнего, Божественной сущности природы-мироздания, частичкой которого является человек, признание единства и вечной духовности всего сущего».
Силы вновь возвращаются, ты встаешь и уходишь, прощаясь глазами с попочками до следующего урока.
А природа пусть делает свое дело. Не торопясь.
