Читать книгу: «Премьера века»

Часть первая
«Завещание мертвеца»
(Письмо с того света)

Глава первая
Робинзон-изгнанник

Я прекрасно помню тот памятный день, который совершенно изменил мою дальнейшую жизнь. Мы следовали из Кайены в Ла-Рошель с заходом на Мартинику. Большая часть пути была уже позади. «Элиабель», подгоняемая Гольфстримом, а затем Северо-Атлантическим течением, пересекла незримую сороковую параллель и продолжала путь к родным берегам. Где-то там, далеко за горизонтом, по правому борту судна находились Азорские острова, которые я за многие годы своих плаваний, на различных судах, притом не только под французским флагом, – что поделать: судьба изрядно побросала меня из стороны в сторону! – проходил стороной множество раз, совершенно не предполагая, что этим островам суждено сыграть немалую роль в моей последующей жизни.

Полный бакштаг наполнял паруса «Элиабель» волны монотонно разбивались об основательно пригруженный корпус судна, одна вахта сменяла вторую – все было как всегда. Кроме одного – досады и злости, что до сих пор бурлили в моей душе после вчерашней стычки с этим треклятым Гуччо Стенвилем. Принеприятнейший человек! Я никогда не испытывал к нему дружеских симпатий, как, впрочем, и многие другие на нашей посудине. Думаю, к их числу принадлежит и сам капитан, который накануне заявил Гуччо, что это плавание на «Элиабель» будет для него последним, и что по прибытию в Ла-Рошель он произведет с Стенвилем расчет, после чего тот обязан будет покинуть судно. Правда, причина этого расставания, на мой взгляд, была странной. Я был уверен, что капитану просто надоели постоянные выходки этого проходимца, но уважающий себя и всегда уравновешенный Жак де Сартин, (именно так звали капитана), решил прибегнуть к более дипломатичному объяснению предстоящего разрыва отношений. Он объяснил заметно обескураженному от столь неожиданной для него новости Гуччо, что, дескать, на судне и так достаточно людей, что лучший из корабельных плотников Эндрю Сунтон, то бишь ваш покорный слуга, работает буквально за двоих, стало быть, в услугах лишнего плотника капитан больше не нуждается. Думаю, эти слова капитана и стали причиной нашей вечерней ссоры со Стенвилем. Видимо, он решил таким образом, что называется, согнать на мне злость. Будучи человеком отнюдь не робкого десятка, я, разумеется, сумел дать ему отпор и поставить наглеца на место, но настроение было здорово испорчено. Если раньше я быстро успокаивался после подобных конфликтов, то сейчас продолжал еще негодовать. Хотя уже и прошла целая ночь, за время которой я вполне мог успокоиться. Я как бы предчувствовал то, что будет дальше. А дальше произошли совершенно непредсказуемые события!

Было раннее утро, и я только начал раскладывать свой плотницкий инструмент, чтобы заняться привычным для себя делом, когда вдруг на палубу выбежал взбешенный капитан, (таким я его еще никогда не видел!), и вскричал, буквально задыхаясь от негодования:

– Кто посмел?! Негодяи! Сию минуту признавайтесь: кто это сделал?!

Понимая, что произошло нечто из ряда вон выходящее, на палубе собралось немало люду.

– Что случилось, капитан?

– Это вы у меня спрашиваете?! Это я должен спросить у вас: что происходит?! С какой поры на моем судне появился столь отъявленный негодяй, который поднял руку даже на личное имущество капитана?! Я вас спрашиваю!

Толпа загудела, догадываясь в чем суть дела. Но полной ясности о том, что же конкретно произошло, не было. Видя состояние капитана, никто не донимал его расспросами, боясь навлечь на себя гнев. Каждый понимал, что тот сейчас сам расскажет обо всем, что, собственно, и произошло.

– Эти часы я получил лично из рук Его Величества в знак благодарности за смелые и решительные действия в том победоносном и памятном для меня сражении, когда я служил на одном из военных кораблей Его Величества! Кто посмел похитить их, мерзавцы?! Я вас спрашиваю!

Все были ошарашены этой новостью, поскольку не было на судне ни единого человека, кто не был бы наслышан об этих легендарных часах. Капитан очень гордился ими. И дело даже не в том, что они были золотыми, плюс на внутренней стороне крышки была выгравирована надпись, а она для обладателя часов имела не меньшую ценность, чем металл, из которого был отлит корпус. Главное, на мой взгляд, за что капитан обожествлял их – это то, что часы были частицей его юности, напоминанием о той славной поре, которая будоражит и заставляет с грустинкой вздохнуть не одного из нас. И вдруг такое… Его, конечно же, можно было понять!

– Молчите?! Хорошо! Я прикажу перевернуть вверх дном все судно, но пропажу найду! Обещаю вам! Приказываю офицерам немедленно собраться в моей каюте!

Вскоре на корабле начался тщательный обыск, в том числе и личных вещей каждого из членов команды. Я считая, что все происходящее меня лично абсолютно не касается, потому и продолжал заниматься своим делом. И не только я один. Парусные мастера возились с порванным кливером, бондари – с прохудившимся бочонком для питьевой воды, корабельный стекольщик вставлял новое стекло в высокий восьмигранный судовой фонарь, такелажники осматривали блоки, а скульптор всецело предался резьбе по дереву, кряхтя над очередным украшением для «Элиабель». Судя по ароматным запахам, доносившимся из камбуза, не сидели сложа руки и коки, которых, включая шеф-кока, на корабле было трое. Также трое было и нас, плотников, но если Пьер вертелся рядом, во всем помогая мне, то Гуччо не было видно поблизости. Где же он? Я понимаю, что после нашей с ним вчерашней стычки он, возможно, был не в самом лучшем расположении духа, и не хотел показываться мне на глаза, но это не повод для того, чтобы увиливать от своих обязанностей. Дело есть дело и его нужно выполнять несмотря ни на что!

Вдруг со стороны бака послышался неимоверный шум, и вслед за ним на палубу высыпала взвинченная толпа. Судя по их возбужденным голосам, я предположил, что пропажа, к счастью, найдена. Так оно и оказалось: один из офицеров, руководивших поисками, вручил в руки капитану его часы. Тот, вместо того, чтобы обрадоваться, вспыхнул гневом, как мне показалось, пуще прежнего:

– Где они были найдены? Кто причастен к этому?!

– Они были спрятаны, сэр, в личных вещах одного из членов экипажа… – Начал офицер, но крик капитана прервал его:

– Кто этот негодяй! Назовите мне его имя!

– Это один из плотников, сэр. Его имя Эндрю Сунтон!

Я почувствовал, как неприятный и колючий холодок пробежал по моей спине: нет! Этого не может быть! Это какое-то недоразумение! Сейчас все прояснится! Не могут же эти люди всерьез подумать о том, что я мог такое совершить! Да мне бы такое и в голову не пришло!

Я видел, как толпа каменной стеной двинулась в мою сторону. Выражение их лиц не предвещало мне ничего хорошего. Чего стоил один только взгляд капитана! Он был просто испепеляющим! Я поднялся навстречу своему командиру и начальнику, и хотя он и был ниже меня ростом, но продолжал смотреть на меня сверху вниз.

– Ты заслуживаешь того, чтобы немедленно быть повешенным на рее, мерзавец! – не говорил, а скорее шипел он. – Но я не стану опускаться до подобных методов. Однако, и прощать тебя за эту мерзость не собираюсь! У тебя будет предостаточно времени покаяться в своем грехе! – И повернулся в сторону офицеров. – Немедленно смените курс! Приказываю следовать к Азорским островам! – И вновь повернулся ко мне и измерил меня уничтожающим взглядом. – А этого мерзавца бросьте пока что в трюм!

Понимая, что дела начинают принимать для меня катастрофический оборот, я попытался спасти ситуацию:

– Капитан! Что вы такое говорите?! Вы же прекрасно знаете, что я не мог сделать этого! Сколько верой и правдой я служил вам и вашему судну «Элиабель»…

Но мне не дали договорить: крепкие руки схватили меня и потащили к трюму. Множество крепких рук! Хотя это не меняло дела: я не собирался вырываться и отбиваться, так как это, по моему мнению, могло служить доказательством моей вины. «Капитан, опомнитесь!» – только и успел крикнуть я еще, но через мгновение оказался в темном трюме.

Честно сказать, мне неприятно вспоминать о времени, которое я там провел, поэтому с вашего позволения я опущу описание того, что там происходило. Хотя, впрочем, что там, по большому счету, могло происходить?! Конечно же, ничего! Я сидел, словно мышь в темной норе, ничего не предпринимая, да, собственно, и не имея возможности что-либо предпринять! Единственное, что мне оставалось, – это размышлять над тем, как же это могло так случиться, и почему жертвой всего этого стал ни кто иной, а именно я?! Что за дикое недоразумение?! Как эти часы оказались в моих вещах?! Что за всем этим кроется?!

Сидя в темном трюме, я фактически потерял счет времени, поэтому не знаю, как долго мы следовали к Азорским островам. Однажды я ощутил, что качка стала как бы не такой сильной. Не знаю, чем еще объяснить мое тогдашнее состояние, но я явственно почувствовал, что корабль не движется. Я был уверен, что мы стоим на якоре. Моя неопределенность объясняется тем, что раньше всяческие изменения в жизнедеятельности корабля (лечь на другой курс, убрать паруса или выбросить якоря), осуществлялись тогда, когда я находился наверху, на палубе. К внутреннему ощущению добавлялись чисто визуальные: глаза-то видят, что происходит вокруг! Зачем гадать?! Сейчас же, сидя в темноте, мне, к тому же и совершенно удрученному, терзающемуся мыслями и догадками относительно своего будущего, ничего не оставалось, как гадать: что же происходит там, наверху, в том другом мире, таком привычном и родном, ставшем в одночасье для меня таким далеким, желанным и недоступным!

Вскоре послышались шорохи и возня, и тут же яркий пучок света засиял над моей головой.

– Эй, воришка! Подымайся сюда! – послышался чей-то голос.

Перебарывая в себе горечь обиды и унижения, я все же взял себя в руки и, жмурясь от яркого солнечного света, стал подниматься наверх.

На палубе собралась едва ли не вся команда. Еще бы: такое событие случается не каждый день! И хотя такого вида наказание для провинившихся матросов во времена освоения Нового Света было не таким уж редким, я лично сталкивался с подобным случаем впервые. Увы, мне в этом представлении была отведена главная, далеко незавидная, роль!

Ощутив боковым зрением обилие зеленого цвета справа от себя, я чисто инстинктивно повернул голову и увидел совсем рядом живописный берег, который, невзирая на его красоты, отныне должен был стать для меня тюрьмой. В душе было пусто и… и еще раз пусто, и ничего кроме этого. Сидя в трюме, я так ждал этого момента, будучи уверенным, что когда у меня появится шанс выговориться, я непременно докажу, что я невиновен, что все это не более, чем чья-то глупая шутка, что пора прекращать этот балаган, брать курс на Ла-Рошель, да заниматься своим делом! Но сейчас, натыкаясь на осуждающие взгляды своих вчерашних друзей, я вдруг впервые в жизни ощутил сплошную опустошенность на душе, какое-то непонятное чувство, которое мне раньше никогда не доводилось испытывать. Меня посадили в лодку, которая доставит сейчас на этот, по всей видимости, безлюдный берег, на котором, возможно, мне суждено провести в одиночестве свои последние и мучительные дни, а мои вчерашние друзья, столпившись у борта, как мне показалось, безучастным взглядом провожали меня, и ни один человек, ни единый (!!!), не вступился, не замолвил за меня слово! А ведь со многими я был в дружеских отношениях, делился последней краюхой хлеба. И вот теперь…

Я далек от мысли винить во всем только их. Возможно, это моя вина, что я не сумел в свое время расположить к себе друзей настолько близко, чтобы они были готовы ради своего друга пойти на все! В будущем я не раз предавался размышлениям по этому поводу, а сейчас мне ничего не оставалось делать, как смотреть на угрюмые лица команды и внимать капитану, который «расщедрился» на прощальную речь:

– В лодке запас пищи и пороха. На первое время тебе хватит. А потом можешь рассчитывать только на себя, если хочешь выжить. Буду рад, если жизнь здесь тебе не покажется раем. Чтобы ты вскакивал среди ночи, выл от тоски и безысходности и каялся в своем грехе! Чтобы совесть тебя постоянно мучила за то, что совершил такой отвратительный поступок!

Я горько улыбнулся:

– Да нет, капитан, – сказал я спокойным голосом, настолько спокойным, что сам удивился этому, – это вас будет мучить совесть. Это вы будете просыпаться среди ночи, и корить себя: как же мог я, который никогда не позволял себе опускаться до низких и недостойных методов, – кажется именно так вы говорили, капитан?! – так жестоко наказать совершенно безвинного человека?! Если на свете есть Бог и справедливость, то именно вы должны потерять сон, а не я! Вспомните мои слова, капитан!

Гребцы взмахнули веслами, лодка устремилась к берегу. Я последний раз взглянул в лица провожающих меня взглядом людей и… Я встретился с насмешливым взглядом Гуччо, который ехидно улыбался и подмигивал мне. В это мгновение мне все стало ясно! Все было настолько очевидно, что я даже не сомневался, что так оно и было на самом деле! Я вскочил и что есть мочи закричал:

– Это ты, Гуччо! Это ты все подстроил! Это ты подложил мне эти часы! Ну, погоди, мерзавец! Я еще поквитаюсь с тобой! Ты заплатишь за свою подлость! Вспомни мои слова!

Лодка уткнулась носом в прибрежный песок. Кто-то из матросов быстро достал из нее и сложил на берегу то, с чем мне теперь придется жить на этом острове. Снова весла взметнулись вверх, а я стоял, словно парализованный, на одном месте и смотрел вслед уплывающей лодке, а затем и судну. Я не кричал им вдогонку, не взывал к милосердию и пощаде, а лишь тупым и отрешенным взглядом провожал тающий вдали парус и все еще надеялся, что все образуется. Мне казалось, что на «Элиабель» поймут, какую глупость они совершили, тем более после того, когда я упомянул о Гуччо. Неужели они не догадаются, что это действительно его рук дело?!

Но ничего того, чего так желала моя разрывающаяся от горечи и обиды душа, так и не произошло. Вскоре судно скрылось за горизонтом, и я, тупо уставившись на бесконечную линию, соединяющую небо с океаном, с отрезвляющей для себя ясностью понял, что отныне начинается совершенно иная, раньше неведомая для меня жизнь. Которая может таить в себе нечто такое, о чем я сейчас даже и не подозревал. Я приготовился к самому худшему.

Первым делом я посмотрел, что же оставили мне для выживания мои палачи? Небольшой запас еды, столь же мизерный припас пороха, ружье и нож. Что же, и за то спасибо! Но всего этого хватит, конечно же, не надолго – это я прекрасно понимал. Учитывая то, что в эту минуту о пище я думал меньше всего, мне хотелось не терять времени и заняться обустройством своего будущего жилища. Правда, я не знал: обитаем ли остров? По логике развития событий следовало бы в первую очередь осмотреть именно его, убедиться: есть ли на нем люди и, исходя из этого, предпринимать дальнейшие действия. Но я все еще продолжал находиться в таком состоянии, когда способность рассуждать трезво и расчетливо скромно отходила на второй план, уступая дорогу эмоциям и инстинктам. И инстинктам тоже. Поскольку желание иметь хотя бы какую-никакую крышу над головой вполне объяснимо и естественно. Ведь я понимал, что провести здесь могу очень и очень много времени.

Я не придумал ничего лучшего, как начать сооружать что-то вроде шалаша-укрытия, прямо здесь, на берегу, вернее, недалеко от берега, между деревьями, в месте, где начинались заросли кустарников и пальм. Уже потом, в разгаре работы, я подумал, что лучше было бы отыскать что-либо наподобие пещеры, где я мог чувствовать себя в большей безопасности, хоронясь и от непогоды, и от диких зверей, которые, возможно, обитают здесь. Но быстро успокоил себя: ничего страшного! Отыскать более надежное укрытие я еще успею. У меня для этого теперь будет предостаточно времени! (При этой мысли я горько улыбнулся). А шалаш послужит мне пока что временным жилищем. Хотя, впрочем, почему временным?! Я был уверен в том, что как бы не складывались обстоятельства, все равно я буду приходить к этому берегу, высматривать на горизонте желанный парус, а это нехитрое мое сооружение всегда может мне служить пристанищем в такие минуты.

Лезвие ножа было крепко и остро: я быстро и умело резал им ветки, но все же вспоминал о своем плотницком инструменте. Эх, его бы сейчас сюда! Как бы облегчилась и упростилась моя задача! Но делать было нечего: я был лишен выбора. Это еще хорошо, что нож оставили! Что бы я сейчас делал без него?! Голыми руками, пусть они и умелые, много не настроишь!

Когда я увидел, что веток заготовлено предостаточное количество, я принялся сооружать из них шалаш. Это было не просто такое себе примитивное конусообразное сооружение на открытой местности. Поскольку все это сооружалось посреди густо растущих стволов деревьев, я не просто строил из веток небольшой домик, а тщательно прикреплял их к стволам растущих рядом деревьев. Образовавшийся купол выложил широченными листьями одной из пальм, необходимое количество которых я также предусмотрительно приготовил, прежде чем приступить непосредственно к постройке шалаша. Когда ближе к вечеру все было закончено, я залез вовнутрь своего сооружения и огляделся. А что?! По-моему, неплохо! Это было первое, пусть и небольшое радостное событие после целой вереницы потрясений, обрушившихся на меня последнее время! Оставалось соорудить нечто вроде мягкой постели, что я незамедлительно и сделал. Нетрудно догадаться, что речь идет не об изготовлении кровати, с красивыми резными спинками. Я всего-навсего выложил пол в шалаше толстым слоем мягких листьев – и ложе готово!

Сумерки все сильней окутывали своей пеленой остров, и мне пришлось поторопиться, чтобы успеть завершить все приготовления до наступления полной темноты. В первую очередь я перенес все, что мне оставил «на первое время» капитан, в шалаш, понимая, что здесь все будет в большей сохранности. Ведь до запасов пищи могли добраться ночные птицы или звери, да и с ружьем в своем новом жилище я чувствовал себя более спокойно. Когда все было завершено, я прикрыл за собой вход в шалаш таким себе щитом из связанных веток, который служил мне чем-то вроде примитивной двери. Главное, она служила защитой от проникновения в мое жилище всевозможного зверья и других непрошеных гостей.

Одним словом, когда я полностью справился со всеми делами и уронил наконец-то свое усталое тело на мягкую подстилку из листьев, то почувствовал наконец-то облегчение и успокоение. Мое внутреннее состояние ассоциировалось с понятием чувства выполненного долга. Завершив какое-то большое дело, я всегда отходил в сторонку, любовался результатом своего труда и внутренне восхищался: я сделал это! Правда, сейчас было не до восхищений, но утешало то, что я не впал в полное отчаяние, не опустил руки, а сразу же сделал, пусть и небольшой, но первый шаг на пути к тому, чтобы как-то пережить все случившееся, выпутаться из всей этой истории. И хотя на душе по-прежнему было прескверно, я лежал, смотрел в невидимый потолок моего нехитрого сооружения, скрытый где-то там, вверху, за непроглядной пеленой темноты, и твердил себе: все обойдется! Я непременно выкарабкаюсь из этой передряги!

Вдали послышался приглушенный крик какой-то ночной птицы, и в тот же миг рядом с шалашом что-то зашуршало, словно кто-то ковырялся в оставшихся, так и не использованных мною, брошенных на земле ветках и листьях. Я резко приподнялся, потянулся за ружьем и внимательно прислушался. Однако, время шло, но ничего подозрительного я больше не слышал. Очевидно, это был какой-то мелкий зверек, пробегавший рядом – подумалось мне. Я отложил в сторону ружье, снова прилег, но продолжал прислушиваться. В ответ – тишина. Я успокоился, и с горестью подумал: Господи! Неужели мне отныне придется довольствоваться лишь вот такими бессонными ночами, с постоянным напряжением и ожиданием чего-то дурного?! Может, прав был капитан, предрекая мне бессонные ночи и муки совести? Нет! Насчет бессонных ночей его пророчество, может, и сбудется, только вот причиной этому будут отнюдь не муки совести. В чем мне каяться, если я безгрешен, если во всем происшедшем нет и доли моей вины?!

Я вновь и вновь возвращался мыслями к тому, что произошло, и странное дело: главным, так сказать, виновником, инициатором того, чтобы я был высажен на этом острове, был капитан, но я не питал к нему лютой ненависти. Конечно же, мне было обидно, что он все решил вот так сгоряча, не разобравшись во всем, однако, я понимал, что он, помешанный на своих, так дорогих для его сердца и памяти, часах, руководствовался скорее эмоциями, чем здравым смыслом. С одной стороны, его можно было понять: я сам больше всего на свете не люблю воровство, считаю это самым отвратительным и низменным действием, на которое способен человек. Наказание за это прегрешение должно быть самым суровым. Но лишь в том случае, когда наказание несет тот, кто его заслуживает! Почему же капитан не разобрался во всем?! Почему позволил восторжествовать несправедливости?!

И все же, как это не покажется странным, меньше всего в этой истории я винил капитана. И дело даже не в том, что я всегда знал его как человека глубоко порядочного, и этот досадный эпизод был из ряда вон выходящим. Наподобие несчастного случая или рокового стечения обстоятельств. Просто я понимал, что в его поступке было много гнева (как он считал, справедливо), желания отомстить, но в то же время и в помине не было подлости, холодного расчета, личной выгоды или корысти! Чего никак нельзя было сказать об этом мерзавце Стенвиле! Он же, наоборот, руководствовался только этим! Какой холодный, подлый и мерзкий расчет! Не хватило силы и умения одолеть меня в открытом и честном поединке, так он прибег к помощи провокации! Каков мерзавец! Совершить воровство, подстроить так, будто это сделал кто-то другой, а потом наблюдать, как его совершенно несправедливо наказывают за то, чего тот не совершал, да еще и насмехаться при этом!

А ведь дело не только в нашей ссоре! Уверен: он руководствовался более тонким расчетом! Понимая, что я являюсь причиной того, что ему нет места на судне, он решил таким подлым способом устранить конкурента. Теперь капитан вновь будет нуждаться в плотниках, поэтому Гуччо, скорее всего, останется на «Элиабель». Ему все равно, что где-то по его милости терпит лишения безвинный человек, который, возможно, встретит свою смерть на этом заброшенном в океане клочке земли, главное, что он не останется без ремесла, куска хлеба. Нет, Гуччо! Я не согласен! Почему именно я должен расплачиваться такой страшной, говоря без преувеличения, ценой?! Нет, Гуччо, погоди! Мы непременно с тобой поквитаемся! И чем дольше я здесь пробуду, чем больше невзгод мне доведется перенести, тем больший счет я тебе предъявлю! Вспомнишь, мои слова, Иуда!

Хотя первая ночь на острове и была для меня беспокойной и почти бессонной, но под утро я, измученный непрерывно зудящими комарами, создающими вокруг моего шалаша настоящий гул, наконец-то уснул. И хотя времени для сна оставалось слишком мало, (ведь совсем скоро рассвет!), утром я поднялся бодрый и заметно успокоившийся. Переполненный желанием непременно осмотреть остров и, возможно, найти нечто, что заметно бы облегчило мою жизнь здесь. Впрочем, что значит нечто?! Естественно, я не рассчитывал найти здесь таверну, где меня встретят с распростертыми объятиями, усадят за стол и бесплатно угостят кружечкой-другой доброго вина. Не надеялся также увидеть стоящую на якоре где-нибудь у противоположного берега посудину, которая немедленно доставит меня куда-нибудь на материк. Единственное, что мне хотелось, чтобы этот остров оказался обитаем. Правда, говоря об этом, я имел в виду европейцев. Пусть это будет совсем крохотное поселение, пусть это будут хотя бы несколько человек или хотя бы один-единственный такой же горемыка, как и я, попавший сюда при подобных обстоятельствах, лишь бы мне было с кем скрасить горечь одиночества! Хотя бы поговорить! Ведь одному так тоскливо!

Но был возможен и другой, далеко не утешительный для меня расклад вещей: остров может действительно оказаться обитаемым, однако, населяют его, а это более вероятно, какие-нибудь дикие племена, которые могут быть столь воинственными, что мне придется ругать себя за то, что я мечтал увидеть здесь людей! Возможно, действительно будет лучше, если окажется, что остров ненаселен людьми? Ведь мне не раз приходилось слышать россказни, популярные среди морского люда за распитием кружки вина или бутылки рома, о всевозможных каннибалах и людоедах, встречающихся на вновь открытых землях, которые столь кровожадны, что едят даже сырое человеческое мясо!

Понятно, что такие мысли не способствовали поднятию духа, но я старался отгонять их прочь, впрочем, как и стаи комаров, которые, невзирая на то, что ночь уже прошла, продолжали досаждать мне. Чтобы было чем отбиваться от них во время своего путешествия, я сорвал веточку с первого попавшегося на моем пути дерева, взмахнул раз, второй, комары бросились от меня прочь, и я начал уже было весело шагать дальше, но заметил, что надоедливая свора тут же снова взяла меня в плотное кольцо! О, Господи! Так придется махать без устали! Смирившись с судьбой, я продолжил свой путь, без устали размахивая свежесломанной веточкой, но дальше случилось нечто такое, чего я совершенно не ожидал. На моем теле вдруг начали появляться пузыри, которые жутко жгли и причиняли невыносимую боль.

Отчаянию моему и досаде не было предела! Путешествие сорвалось, так и не начавшись. К тому же в первый день угодить в такую неприятность – кому это понравится?! Ведь речь шла о большой неприятности: я серьезно заболел! Весь день провалялся в своем шалаше, жестоко страдая от внезапно свалившегося недуга: все тело отчаянно жгло, лицо покрылось пузырями, глаза мои практически ничего не видели! В порывах отчаяния мне казалось, что я ослеп, и божественный дар зрения больше никогда не вернется ко мне! Можно представить, что творилось в это время в моей душе! И это в первый же день пребывания на острове! А сколько таких дней еще суждено мне здесь провести?! Господи! Если ты существуешь, то зачем позволяешь совершаться такой несправедливости?!

Прошел день, а затем и второй, но все оставалось так, как и было: облегчение не наступало! Слепота и невыносимое жжение доводили меня до исступления! Всему виной, как я понял, была эта чертова веточка, которую я сорвал, чтобы отгонять комаров! И угораздило же меня сорвать именно ее. Я не знал точно, но подозревал, что это была веточка манцилина или маншинеллы, как это дерево еще называют. Я раньше слышал о нем в прибрежных тавернах. Подвыпившие рассказчики с ужасающей гримасой на лице рассказывали о безумно ядовитом дереве, встречающемся на островах и землях Нового Света. Что уж говорить о самих плодах, если одно только прикосновение к дереву приводит к столь ужасным последствиям! Предательское дерево ловко заманивает в свою ловушку ничего не подозревающих путешественников: плоды на вид напоминают аппетитные яблоки, те, ни о чем не подозревая, вкушают страшный плод и… Несчастного мучает ужасная жажда, цвет кожи меняется, начинается жар. Даже рыба, попробовавшая этот плод, становится ядовитой! Помню, когда я впервые услышал об этом дереве, то сильно проникся и содрогнулся от устрашающего рассказа, прозвучавшего из уст, по всей видимости, умелого оратора, словно речь шла о страшных морских чудовищах и гигантских спрутах, нападающих на корабли и увлекающих их с собой в страшную пучину. Помню, мне тогда было искренне жаль тех несчастных, которые пострадали от этого ужасного дерева. Знал бы я тогда, что все вышесказанное мне придется испытать на себе!

По прошествии трех дней я наконец-то смог вздохнуть спокойно: болезнь отступила! Но я был еще довольно слаб для того, чтобы отправиться в задуманное путешествие. Поэтому разумней было еще некоторое время оставаться на месте, не отходить далеко от своего жилища, а пока что посвятить время тому, чтобы осмотреть близлежащую местность. Никаких особых открытий эти прогулки мне не подарили, но это вовсе не значит, что я попусту потерял время. Ведь за эти дни я не только изучил близлежащий ландшафт, но и теперь уже имел достаточное представление о представителях флоры и фауны этого острова. С радостью для себя я заметил, что плоды многих деревьев вполне съедобны. Так, к примеру, росли здесь лимонные и апельсиновые деревья, пальмы, плоды которых по вкусу напоминали капусту и были пригодны в пищу. Правда, после случившегося я с опаской относился ко всему, что росло на острове, и что висело на ветках, но если на моем пути встречались деревья, знакомые мне, и плоды, которыми раньше мне уже не раз доводилось лакомиться, то я не отказывал себе в удовольствии сделать это и сейчас.

Животные, а тем более дикие звери, чего я, откровенно говоря, опасался, потому-то и носил все это время с собой постоянно ружье, мне пока не попадались. Но зато всевозможной птицы, как мне показалось, здесь было предостаточно. И вновь к радости своей я заметил, что многие из них съедобны. Здесь были дикие голуби, рябчики, крабоеды, попугаи, каплуны и цапли. Но это еще не говорило о том, что они сами бросались мне навстречу и предлагали себя в качестве жаркого на ужин. Если пригодные для пищи плоды были вполне доступны, то птицы норовили держаться от меня подальше, и нужно было еще думать о том, как их заполучить. Конечно же, ружье находилось при мне и один или несколько удачных и метких выстрелов могли бы здорово пополнить мой рацион на ближайшие дни. Но мысль о том, что запаса пороха может хватить не надолго, заставляла меня экономить заряды. Пока что я не страдал от голода. К тому же, еще лежал нетронутым запас пищи с «Элиабель». Поэтому я решил экономить. Ведь еще неизвестно было, что ждет меня на этом острове в дальнейшем.

Через несколько дней, окончательно оправившись от случившегося, я наконец-то приступил к осмотру своих владений. Осмотр – это, наверное, громко сказано. Не мудрствуя лукаво, я решил обойти остров вокруг, двигаясь прямо по берегу. Риск, на мой взгляд, был минимален. Затеряться, так сказать, в пути я не мог, поскольку, рано или поздно, обойдя остров, я все равно должен был вновь вернуться на это же место. Помимо ружья я прихватил с собой небольшой запас еды, в расчете на то, что мое путешествие может затянуться и продлиться несколько дней. Сделал я это скорее для перестраховки, поскольку пищу мог добывать и в пути. Имею в виду не только плоды деревьев, ягоды и другую растительную пищу. Не нужно забывать и об охоте: мало ли какая живность может повстречаться на моем пути! Не сильно опасался и того, что придется и заночевать: устроюсь на ночь на каком-нибудь ветвистом дереве. Правда, нужно будет подыскать понадежнее местечко, чтобы не свалиться! Зато я буду недосягаем для зверей, рыскающих под деревьями.

Глава вторая
Ошеломляющая находка

Я до сих пор прекрасно помню тот день. Начинался он вполне обычно, как и многие из бесконечной вереницы дней, проведенных мною на острове. Ничто не предвещало того, что этому дню суждено в корне изменить всю мою дальнейшую жизнь.

Учитывая то, что уже довольно продолжительное время я не покидал своего жилища и не путешествовал по острову, я решил этот день посвятить своеобразной прогулке. Мне хотелось еще и еще раз осмотреть свои владения, хотя при мысли «мои владения» я всегда грустно улыбался. Я с радостью готов был уступить эти обширные владения на крохотный участок земли где-нибудь в пригороде Парижа, или хотя бы на скромный домик, а то и просто угол в его предместье! Лишь бы поближе к людям! Долгими бессонными вечерами, проведенными на острове, я много рассуждал о прошлом, заглядывал в будущее и нередко задавался вопросом: а стоит ли мне так сильно убиваться по той жизни, к которой я сейчас так стремлюсь? Где гарантия того, что там, на материке, меня ожидает лучшая участь, нежели здесь? Да, там я буду чувствовать себя не так одиноко, у меня будет возможность общаться с себе подобными. Все это верно! Но дальше-то что?! После первых дней эйфории придут будни, и нужно будет думать о хлебе насущном. Не ждет ли меня там жалкое и голодное прозябание на грани выживания? Я ведь помню свое безрадостное детство и озабоченные лица родителей, которые не знали, как и чем накормить семью завтра. Не говоря уж о более отдаленном будущем! Нет! В том мире хорошо живется только толстосумам! Кто имеет деньги – тот имеет все! Без них ты в том мире ничто! Так что, возможно, зря я так рвусь побыстрее покинуть этот остров? Здесь у меня, по крайней мере, нет проблем с пищей. Там же это будет самой главной и наименее разрешимой проблемой!

Я по привычке взял с собой ружье и отправился в путь. Если поначалу я брал его с собой только лишь в целях личной безопасности, то теперь я ни минуты не сомневался, что на острове я один. Потому-то и носил с собой свое оружие только лишь благодаря привычке, да еще с надеждой, что, если на моем пути попадется достойная дичь, то на нее не жалко будет истратить столь драгоценной для меня заряд. Именно такой случай мне вскоре и подвернулся. Двигаясь вдоль одного из самых глубоких ущелий, которых, впрочем, на острове не так уж и много, я увидел, как впереди меня с шумом поднялась в воздух какая-то огромная птица. Мне казалось, что за годы, проведенные на острове, я досконально узнал и изучил всю живность, в том числе и пернатых, обитающих на острове. А тут вдруг предо мной появляется довольно крупная особь, и, как мне поначалу показалось, совершенно незнакомая мне. Азарт охотника вмиг овладел вашим покорным слугой, и я тут же вскинул ружье, и в последующий миг раздался выстрел. Птица вздрогнула всем телом, словно наткнулась не невидимую стену, и камнем рухнула вниз. И надо же такому случиться, что упала она не где-нибудь рядом, а на самое дно ущелья!

Я чертыхнулся от досады: вот незадача! Неужели придется спускаться на дно ущелья? Учитывая, что склон был крутой, едва ли не отвесный, делать это, по правде говоря, мне не хотелось. Именно по этой причине я никогда, за все время пребывания здесь, не осматривал ни одно из ущелий на острове. Во-первых, они не представляли для меня никакого интереса, во-вторых, если бы я и хотел спуститься на самое дно одного из них, то один только вид крутых и, как я уже сказал, едва ли не отвесных склонов, быстро развеивал мое желание. Вот и теперь, подойдя к самому краю, я, взглянув вниз, удивленно вскинул брови, покачал с сомнением головой, но, подгоняемый любопытством и азартом охотника, решил все же спуститься. Правда, прежде чем это сделать, я хорошенько огляделся, выбрал наименее крутой участок спуска, спрятал в кустах ружье (от кого?!), чтобы оно не мешало мне при спуске, и приступил к осуществлению своей авантюры.

По правде говоря, спуск был не столь страшным и рискованным, как это казалось мне поначалу. С высоты все поначалу виделось действительно ужасно. Но спуск оказался вполне преодолимым. Если и встречались на моем пути действительно рискованные участки, то всегда находился или какой-нибудь выступ, на который можно было опереться ногой, или куст, за который можно было ухватиться, и спуск продолжался. Не скажу, что все это далось мне так уж легко: пришлось и покряхтеть немало, и времени на все это истратить изрядно, но, в конце концов, я добился своего, и вскоре уже стоял на дне ущелья.

Присев на первом попавшемся на моем пути валуне, я позволил себе немного отдохнуть, перевести дух, а затем снова продолжил свой путь. Я помнил, куда именно упала поверженная птица, потому-то и зашагал бодро вперед, не сомневаясь, что скоро я доберусь к желанной цели. Знал бы я тогда, что это будет за цель, и насколько она окажется желанной. Впрочем, что об этом говорить?! До рокового момента оставалось всего лишь несколько шагов…

Если бы я не искал подстреленную мною птицу, я бы, наверное, никогда не увидел то, что увидел. Я бы, вне всякого сомнения, просто прошелся бы по дну ущелья, и не обратил бы никакого внимания на то, что лежало вовсе не на пути моего следования, а в стороне, намного дальше. Но, благодаря поискам, я, продвигаясь вперед, постоянно вертел головой и шарил взглядом – где же эта чертова птица?! Ведь по моим расчетам я уже должен был достичь того места, где она упала. Но вместо поверженной птицы я увидел нечто, что не сразу и понял, что это такое. Издалека все это напоминало какой-то продолговатый сверток из давно выцветшей ткани. Что это? Как он сюда попал? Может, его кто-то бросил сверху? Ведь до подножья обрыва было рукой подать. Если что-то бросить сверху, судя по логической траектории полета, это «что-то» вполне могло здесь упасть. Но все мои предположения полетели ко всем чертям сразу же, как только я приблизился к своей находке еще ближе. Настолько близко, чтобы понять – что или кто предо мной. У моих ног лежал… человек!

Вернее, это было то, что от него осталось. Я сразу же обратил внимание на поблескивающий на солнце человеческий череп и истлевший камзол, который покрывал большую часть обнажившихся костей. Они лежали здесь же, рядом, разбросанные вокруг. Видимо, постарались птицы, исклевав сначала труп, а затем растащив кости.

Зрелище было не из приятных. Один только вид волос, присохших к верхней части черепа, создавал иллюзию, словно этот мертвец на самом деле жив, лежит и подсматривает за мной из глубины пустых глазниц. Мне стало не по себе. Но настоящего страха не было. Я понимал, что это давно умерший человек, поэтому опасаться мне его не стоило. Все мои мысли были заняты другим. Я нисколько не сомневался, что этот несчастный был никем иным, как хозяином жилища, в котором я сейчас обитал, и мне сразу же стало понятно все, что произошло на этом острове. Никуда он не уплывал и никакой корабль его с собой не забирал. Все намного проще и прозаичней. Видимо, этот несчастный имел неосторожность сорваться с обрыва, вследствие чего нашел здесь свою смерть. Это подтверждала и неестественная, как мне показалось, поза скелета с неуклюже разбросанными в стороны руками. Видимо, удар о дно ущелья был страшен.

Я склонился над останками. Да, не повезло тебе, дружище, – подумалось мне. Я искренне жалел этого человека. Благодаря ему, его предприимчивости и предусмотрительности, я и поныне пользуюсь многим из того, что он припас. Ведь и птицу-то я подстрелил благодаря пороху, взятому из его запасов. Свой я давно использовал.

Да, жаль, что он так нелепо погиб. Не случись все это, сейчас бы мы были на острове вдвоем. Как бы мы скрасили одиночество друг друга! Как бы помогали один другому в минуты болезней или других бед! Насколько бы жизнь наша стала разнообразней и веселей! Да, жаль, очень жаль.

Я пристально огляделся вокруг: нигде не было видно ни ружья, ни иного оружия. А именно нечто подобное, по моим соображениям, должно было находиться невдалеке от погибшего. Мне почему-то казалось, что он погиб во время охоты. Конечно же, он мог просто оступиться. Однако, больше шансов такому случиться было именно во время охоты, когда увлекаешься, поддаешься азарту, сосредотачиваешь все свое внимание на преследуемой дичи, а не на том, что у тебя под ногами. Вот лишний неосторожный шаг все и решил.

Впрочем, это было только предположение. Как мне казалось, самое вероятное из иных возможных. Ведь нельзя же, к примеру, всерьез полагать, что его кто-то столкнул в пропасть! Где тогда тот, кто это сделал? Почему же я за все это долгое время, проведенное на острове, так ни разу его и не встретил7 Нет! Это просто абсурдная версия и не стоит ею даже забивать голову!

Долго же этот бедолага пролежал здесь! Но камзол, хотя изрядно пострадал за это время, еще не истлел. Мне казалось, что если я возьму его в руки, то он не рассыплется у меня в пальцах, словно труха. Чисто инстинктивно я взялся за ближайший ко мне подол и отбросил его в сторону. Действительно: ткань выдержала! И тут же я увидел торчащий из открывшегося моему взору кармана уголок бумаги. Чисто инстинктивно, движимый любопытством, я потянулся к этой бумаге. Понимая, что если я силой буду извлекать ее, то вполне могу повредить полуистлевший от времени лист. Потому-то взяв кончиками пальцев левой руки уголок бумаги, я в то же время пальцами правой оттянул карман, облегчая тем самым движение извлекаемого мною предмета. Но при первом же моем усилии ткань на кармане камзола разошлась так быстро, что мне показалось, что это случилось даже раньше, чем я потянул карман на себя. Как бы там ни было, теперь я знал, что имею дело с очень хрупким материалом, поэтому дальнейшие свои действия совершал крайне осторожно. Я аккуратно раздвинул руками остатки порванного кармана, и пред моим взором открылось то, что еще больше заинтриговало меня. В кармане лежал конверт!

Я пока не имел ни малейшего понятия, что это за конверт и что в нем находится, но сердце у меня в сию же минуту учащенно забилось. Я всем своим нутром почувствовал, что там скрывается какая-то тайна, что я стою на пороге грандиозного открытия! До сих пор провидение не подводило меня. Каждый раз все в итоге оказывалось именно так, как я и предполагал. Подтвердится ли и это предположение?!

Дрожащими от волнения пальцами я осторожно извлек конверт и столь же бережно положил его на землю рядом с останками его владельца. Пока что ничего нового, никаких открытий, конверт как конверт без каких-либо надписей. В который уже раз, руководствуясь не столько здравым смыслом, а скорее интуицией, я взял свою находку и осторожно перевернул ее на другую сторону. В глаза сразу же бросилась надпись, которая хотя и пострадала изрядно от времени, но была вполне разборчивой и читалась довольно легко. Послание было адресовано некому Неду Бакстеру, проживающему в Лондоне на Биллинсгейт-стрит.

Казалось бы, ничего необычного в этом не было (если вообще можно считать обычным то, что в кармане этого человека находился конверт). Но я сразу же обратил внимание на некую странность. Все предметы в пещере, в том числе и одежда, были явно испанского происхождения, поэтому я почти не сомневался, что мой предшественник был испанцем. И вдруг английский адрес, к тому же написан на английском языке! За всю свою предыдущую жизнь я научился не только плотничать: изучил и французский, и английский языки, научился грамматике и многим другим премудростям.

Мне поскорее хотелось заглянуть вовнутрь этого послания. Что там? Я понимал, что оно адресовано не мне, следовательно, совершенно меня не касается. Но любопытство потому и считается одним из главных пороков человека, что противостоять ему он никак не в силах. Я так соскучился за общением, что даже стремление заглянуть в чужую тайну, воспринимал как некую беседу, разговор с кем-то. Впрочем, почему с кем-то?!

Отныне я уже не сомневался, что моего предшественника звали Недом Бакстером. Ведь наверняка это письмо было адресовано ему и было для него, видимо, настолько дорого, что он до последнего своего часа носил его с собой, не расставаясь. Так что же, черт подери, в нем такое, что Нед его так бережно хранил?!

Я осторожно развернул послание и, обрадовавшись, что текст почти не пострадал и вполне разборчив, принялся читать. Я еще не успел прочитать ни единой строки, а уже еле сдерживал волнение в душе. Сейчас я вторгнусь в чью-то жизнь, окунусь в события давно минувших дней, доведаюсь о личных делах человека, которого уже давно нет в живых! Это обстоятельство усиливало драматизм момента.

«Азорские острова, безбрежный океан,

время неопределенное.

Мой дорогой друг! Пишу эти строки в минуты величайшей подавленности и неописуемого отчаяния. Мне кажется, что силы мои уже на исходе, что я не в состоянии больше терпеть это ужасное одиночество и другие лишения и вскоре умру. Умру от тоски и безысходности! Однако, я не хотел бы уносить с собой в могилу величайшую тайну, которой я владею. Владею один, безраздельно и неоспоримо! Ни одному человеку в мире неизвестно то, что ведомо мне, и, ежели я умру, то в мир иной уйдет и мой секрет. А мне этого не хотелось бы. Жаль, если такое добро пропадет даром. У меня не осталось людей более близких, нежели ты, мой друг! Вспомни, как дружили мы в детстве, как горазды были на всевозможные игры и выдумки! Как давно это было! Как много лет прошло с тех пор! Как мечтали наши родители видеть нас людьми почитаемыми и уважаемыми! Ты, наверное, таковым нынче и являешься. А я…

Не стану описывать тебе все перипетии моей дальнейшей жизни, с той минуты, как мы с тобой расстались. Многое мне пришлось пережить, однако, нынче не время и не место все это излагать на бумаге. Скажу лишь о главном, о том, что имеет отношение к моей истории. Ты не поверишь, но судьбе было угодно распорядиться так, что она забросила меня по другую сторону Атлантического океана – на Карибы. Возможно, тебе будет неприятно читать следующее мое откровение, но знай: твой друг стал пиратом! Увы, но для меня безобидные игры нашего детства переросли в действительность.

Это теперь я смотрю на бывшее свое занятие с осуждением. Но тогда я гордился тем, что вместе с отчаянными ребятами под предводительством капитана Джона Бэрнвелла навожу страх и ужас на торговые корабли, бороздящие воды Карибского моря. После удачных набегов на неприятеля мне казалось, что я сказочно богат. Однако, вскоре моя доля добычи благополучно оседала в кармане хозяина первой же прибрежной таверны, куда мы имели неосторожность заглянуть после плавания. Мои же карманы вновь оказывались налегке. Так длилось бесконечно.

Однажды капитан сообщил нам, что он разработал грандиозный план, вследствие чего мы можем отхватить такой приз, о котором раньше и не мечтали. Оказалось, что капитан Бэрнвелл решил совершить нечто сверхдерзкое: атаковать корабли Золотого флота! Правда, он уточнял, что речь идет не о всей эскадре, а лишь об одном судне, которое, возможно, отстанет от остальных, или же подвернется иной благоприятный случай, который и поможет нам успешно завершить эту сулящую сказочные барыши авантюру. Насчет барышей мы не сомневались: с недавних пор едва ли не всем отчаянным головам с берегового братства стало известно, что отныне испанцы будут доставлять золото и алмазы, добытые на приисках их заокеанских колоний, на специально оборудованных галеонах, сосредоточенных в одну большую эскадру. Не было ни малейшего сомнения в том, что трюмы этих кораблей, следующих из Веракрусса и Пуэрто-Бельо в Севилью, были набиты золотом и алмазами. Однако, смущало то обстоятельство, что их сопровождал военный конвой, с которым, как ты понимаешь, шутки плохи. Но алчность – большая сила! Она переборола чувство осторожности. Мы поддались на уговоры капитана и решились на эту авантюру.

Последствия для нас оказались более чем плачевные: мы встретили достойный отпор, большинство из наших погибли в сражении, а тех, кто уцелел, испанцы заковали в кандалы и бросили в трюм. Можешь, мой друг, представить наше внутреннее состояние в тот миг: в трюме мы были окружены буквально горами золота и алмазов, но понимали, что по прибытию в Испанию мы будем тут же публично казнены. В назидание другим.

Однако, случилось непредвиденное. В пути на нас обрушился жесточайший шторм. Корабли эскадры, по всей видимости, разбросало по океану. Во всяком случае, мне неизвестна судьба других. Я знаю лишь одно совершенно определенно: галеон, в котором я находился, был выброшен на берег какого-то острова. Впрочем, «выброшен» – это мягко сказано. Страшной силы ураган просто разбил судно о прибрежные скалы. В этой стихии погибли все! В живых остались только я и один из матросов.

Когда море успокоилось, мы вытащили из остатков полуразрушенного корабля на берег все, что могло пригодиться нам здесь: инструменты, оружие, одежду и прочее. И, конечно же, золото и алмазы. Их было так много, что мы работали без устали, ведь нужно было с максимальной выгодой использовать отведенное для нас время. Каждый из нас понимал: первый же подобный ураган, что накатится на остров, окончательно разрушит галеон и унесет в океан его останки. Бесценные сокровища поглотит дно, занеся его слоем песка и ила. Именно так вскоре все и произошло. Но прежде, чем это случилось, мы успели едва ли не весь столь драгоценный груз перенести на берег.

Затем приключилась большая беда: нога моего компаньона начала ужасно чернеть. Это была гангрена! Я так до сих пор и не знаю, что стало причиной этому: рана, которую он получил во время кораблекрушения, или возможно укус какой-нибудь змеи? Мне он в бреду толком ничего не мог объяснить, да и по-испански я совершенно ничего не понимал. Чтобы воспрепятствовать продвижению гангрены дальше, необходимо было ампутировать ногу. Я и пустил в действие меч, рану прижег пеплом. Но все было бесполезно. Вскоре бедолага умер. Я предал его тело земле, и искренне жалел о случившемся. Мне осталось помнить лишь его имя: Педро.

Степень моего отчаяния после этого случая трудно передать словами! В моих руках было несметное сокровище, я был сказочно богат, но не имел ни малейшей возможности использовать для своих нужд это добро. На этом безлюдном клочке земли золото и алмазы были для меня все равно, что обычные прибрежные камушки. Половину бы этого добра, если не все, я с удовольствием отдал бы, лишь бы быстрее покинуть это безрадостное место. Увы, горизонт был настолько же пуст, как пусто и скверно было на моей душе.

Я понимал, что к острову первыми могут прибыть мои враги или просто недобрые люди, которые, завладев богатством, постараются устранить меня. Чтобы сократить число тех, кто получит свою долю. Для них-то я буду никто! Поэтому я и решил спрятать сокровища. Покуда я буду владеть их тайной, пока и буду чувствовать себя в безопасности. Долго мне пришлось подыскивать подходящее для этого местечко, еще больше времени ушло на то, чтобы перетащить туда все и надежно спрятать. Зато теперь я уверен – сам дьявол не отыщет мой клад!

Долго я не решался доверять свою тайну бумаге. Просто я сильно верил в то, или мне хотелось в это верить, что рано или поздно к острову подойдет какое-нибудь проходящее судно и заберет меня с собой. Я ни словом не обмолвлюсь никому о своей тайне, но когда-нибудь в лучшие для себя времена я вновь прибуду сюда за своим добром. Благо дело, я теперь знал – куда плыть. С помощью приборов, прихваченных на галеоне, я вычислил координаты острова, на котором нахожусь. Оказалось, что это район Азорских островов. Впрочем, я об этом и раньше догадывался: именно они, по логике вещей, должны были стать на пути разбросанной ураганом Золотой эскадры.

Однако, по прошествии времени я все отчетливей убеждаюсь, что вряд ли мне когда-либо посчастливится воспользоваться своими сокровищами. Я чувствую, как силы покидают меня, я угасаю с каждым днем. Мне не хочется, чтобы столь несметные сокровища пропали даром и никому не достались. Вместе с тем, я не желаю, чтобы они попали в руки чужих и недобрых людей. Поэтому мне и пришла в голову идея зашифровать местонахождение клада. Ежели даже это мое предсмертное послание (я почти не сомневаюсь, что именно таковым оно и является) и попадет в руки чужого человека (а будет именно так – это совершенно понятно!), то без тебя он не сможет прочитать скрытый смысл моих слов. Ты же легко справишься с этим, поскольку наверняка, также как и я, помнишь ключ, какой мы в детстве сами же с тобой придумали и постоянно зашифровывали с его помощью свои послания друг другу. Вспомни, дружище Нед, какие славные были времена! Вспомни своего старого друга Тома Вилсона и прости, ежели когда был несправедлив к тебе. Думаю, своим поступком я сгладил наши возможные трения в детстве. Хотя, что это я такое говорю?! Какие, к дьяволу, могут быть обиды?! Ты был моим наиболее близким и желанным другом, с которым когда-либо сводила меня судьба! Искренне надеюсь, что и я являюсь для тебя таковым.

Преданный тебе Том Вилсон.

Р.S. Я, конечно же, понимаю, что прежде, чем попасть в руки моего друга, это письмо будет прочитано кем-то, кто первым прибудет на остров, найдет мое тело и обнаружит мое письмо. Поэтому эти слова адресованы Вам, незнакомый мне господин! Ради Бога, умоляю Вас: доставьте это послание по указанному адресу! Не пытайтесь сами, самостоятельно добраться до моих сокровищ. Уверяю Вас – это у Вас не получится. Спрятал я их более чем надежно! Я понимаю, что Ваши труды должны быть соответствующим образом вознаграждены, поэтому и оставляю Вам горсть алмазов, которые, думаю, являются более чем щедрой платой за поездку в Лондон. Возможно, Вы сможете договориться с Недом Бакстером, он возьмет вас в долю или же вы вместе отправитесь на поиски сокровищ. Время и обстоятельства рассудят. Сейчас же я желаю лишь одно: чтобы мой друг Нед не оставался в стороне от всего происходящего, чтобы он владел если не всеми, то хотя бы частью моих сокровищ. Помните: без него тайну клада не разгадает никто! Только Неду известен ключ к шифру!

Надеюсь, что я все-таки выживу и сам все обустрою. Ежели мне суждено встретить свой смертный час на этом острове, то прошу Вас: доставьте это послание Неду!

С уважением и признательностью Том Вилсон»

Дальше, на отдельном листке бумаги, следовало то, что больше всего привлекло мое внимание. Это, по всей вероятности, упомянутое в письме шифрованное послание, с обилием хаотического нагромождения букв и знаков, в которых я, пока что, никак не мог разобраться:

Это было более чем интригующе! Нужно ли говорить о том, что в эту минуту я не просто волновался: мной овладел столь неудержимый азарт, который, наверное, лучше всего определить словосочетанием «золотая лихорадка»! Я вертел в руках заветный листок бумаги, поворачивал его то так, то эдак, но никакой существенной пользы для себя извлечь из всего этого так и не смог. Понемногу взяв себя в руки, я успокоился и более трезво посмотрел на сложившуюся ситуацию. Конечно же, и это вне всякого сомнения, случилось грандиозное чудо! Волей судьбы я стал причастен к тайне, которая в корне может изменить всю мою дальнейшую жизнь! Куда уж тут не ликовать?! Такое может случиться лишь раз в жизни! К тому же, замечу, не в каждой жизни! Ведь далеко не всякому, живущему на этой грешной земле, может выпасть столь большая удача! Подобными счастливчиками до меня становились очень и очень немногие люди, фактически единицы! И вот теперь я в их числе!

Но, судя по письму, радоваться раньше времени вряд ли стоило. Место зашифровано так, что посторонний человек, каковым я, вне всякого сомнения, и являюсь, прочесть его не сможет. Сам же клад, если опять-таки верить автору, непосвященному также отыскать не удастся. Все это трижды верно. Но сейчас важно то, что мне известен факт самого существования этого клада! Это уже само по себе большая удача! Ведь о нем знаю только я! Я один во всем мире! Что будет дальше – рассудит время. Возможно, мне самому удастся расшифровать послание или просто найти сокровища. Эти поиски скрасят мое одиночество на острове! Ведь я изнемогал от скуки и безделья! Вот, пожалуйста, есть чем заняться!

Внезапно я насторожился: а что если все это какой-то глупый розыгрыш? Возможно, никакого клада нет и в помине, и я зря радуюсь? Кстати, что он говорил о какой-то пригоршне алмазов, которых я и в глаза не видел? Ведь я внимательно осмотрел пещеру и ничего подобного там не находил! Правда, возможно, они не в пещере? Тогда где же еще?

Я еще раз, теперь уже не спеша и более внимательно, перечитал письмо. В принципе, все правдоподобно – подумалось мне в конце. Такое вполне могло произойти. Но моя душа жаждала подтверждения всего сказанного. Упомянутые в тексте алмазы были бы лучшим лекарством против донимающих меня сомнений. Существуют ли они в природе?! Как, впрочем, и весь клад в целом.

Я еще раз, но уже бегло, пробежал глазами по строкам удивительного послания, посланного мне фактически с того света, еще раз осмотрел останки этого несчастного. Мысленно отметил для себя, что на этот раз я ошибся в своих предположениях. Ведь поначалу я подумал, что этот человек и является Недом Бакстером, что именно ему адресовано это послание. Этому бедолаге Вилсону тоже, так и мне, видимо, пришлось пробыть на острове не один год. Поскольку он, судя из записи в самом начале, потерял счет времени. Неужели и мне придется пробыть здесь так долго, что и я впаду в такое же отчаяние, как и он?! И не предстоит ли мне писать подобное послание потомкам?! Не приведи, Господи! Умирать теперь, когда появилась возможность стать сказочно богатым и прожить остаток жизни так, как тебе заблагорассудится, было бы просто глупо! Глупо и до боли обидно!

Я еще раз взглянул на останки несчастного. Бедолага! Я ужасаюсь мысли об этом, а ведь с ним случилось именно то, чего я так боюсь! Быть забытым всеми, влачить жалкое существование на острове, помереть столь ужасной смертью в то время, когда являешься обладателем несметных сокровищ – это ли не предел несправедливости и абсурда?!

Пора было уходить. Я поднялся, бросил прощальный взгляд на скорбное место и поклялся вернуться сюда еще. Мне показалось, что я поступлю по-христиански, если предам земле останки этого человека, который так много уже сыграл, и может сыграть в будущем, в моей жизни. Мне хотелось это сделать прямо сейчас, но лопаты при мне не было, а ковырять землю прямо руками было бы просто глупо. Завтра же, прихватив с собой инструмент, я непременно вернусь сюда! Это была моя своего рода клятва Тому Вилсону.

Через некоторое время я начал снова преодолевать склон обрыва, на этот раз уже поднимаясь наверх, а поверженная мною птица так и осталась лежать на дне пропасти. Я о ней даже и не вспомнил.

Стоит ли говорить о том, что последующую ночь я фактически не спал. При тусклом свете самодельного светильника, для изготовления которого я использовал топленый жир из добытых мною животных, я до рассвета просидел в пещере над будоражившим мое воображение и пожелтевшим от времени листком бумаги, но разгадать тайну причудливого нагромождения знаков и символов так и не смог. Ушел на это и весь последующий день. Лишь ближе к полночи следующей ночи я понял, что окончательно устал, и нуждаюсь в незамедлительном отдыхе. Оставив в покое письмо Вилсона, и загасив то, что в моем понятии являлось неким гибридом свечи и лампадки, я уронил уставшее тело на свое полужесткое ложе.

Сон, однако, пока не наступал, а, напротив, нахлынули всевозможные мысли. Шифр был настолько сложным, что мне подумалось: а разрешим ли он вообще?! Ведь подтверждения никакого так до сих пор и нет. Кстати, завтра с утра нужно будет тщательно еще раз осмотреть пещеру: возможно, где-то я найду упомянутые в письме алмазы. Алмазы… Господи! Неужели это все правда?! Мне казалось, что я был бы рад даже той горсти, о которой говорилось, не говоря уж о чем-то, более весомом! Никогда в жизни я не держал в руках большого количества денег, не говоря уж о золоте и алмазах! Всю свою жизнь я нуждался в деньгах! Боже правый! Неужели наступит такой миг, когда всего этого у меня будет в избытке?! Когда я смогу покупать себе не только много еды, чтобы поесть всласть, но и много других предметов, о которых раньше я даже и мечтать не мог?!

Кстати, я ведь дал слово на следующий же день возвратиться и предать земле останки Тома Вилсона! День прошел, а я не сдержал свое слово! Э-э-э, братец, так не пойдет! А ты еще корил друзей на «Элиабель» за то, что они не вступились за тебя! А сам-то каков!

Утро следующего дня я начал с тщательного осмотра пещеры. На этот раз – более внимательно, нежели прежде. Заглянул в каждый угол, едва ли не перевернул все вверх дном, но упомянутых в письме алмазов так и не нашел. Но это не меняло дела. Захоронить останки своего предшественника я все равно обязан при любых обстоятельствах! Прихватив с собой заступ, я отправился к знакомому мне ущелью.

Спустившись на дно, я быстро разыскал останки Тома Вилсона, и сразу же начал рыть яму рядом с ними, в каких-то паре ярдов в стороне. За время работы я дважды позволял себе присесть рядом с кучей свежевырытого грунта и немного перевести дух. Взгляд мой невольно устремлялся в сторону лежащего рядом скелета и столь же непроизвольно мысли наполнялись нерадостными рассуждениями о бренности нашего бытия на этом свете. Все мы куда-то стремимся, чего-то добиваемся в этой жизни, но приходит рано или поздно миг, когда все это уходит прочь, все страдания, устремления, дерзания и порывы вмиг превращаются в ничто, а тело, в одном случае старческое и дряблое, во втором – молодое и красивое, ранее наполненное силой и энергией, также оказывается тем, что я вижу сейчас перед собой. Человек, не знавший зачастую поражений в многочисленных схватках, повергавший наземь неисчислимое количество врагов, вершивший судьбы целых народов и государств, ежели иметь в виду полководцев или королей, в одночасье становился жалкой рухлядью, некой зловонной массой, отныне полностью находящейся во власти жалких могильных червей. Которые безжалостно точили то, перед чем и перед кем в свое время с трепетом и благоговением преклонялись многие. Мне ни в коей мере не хотелось бы богохульствовать, да и, конечно же, я понимаю, что эти мои слова и сравнения несколько жестоки и режут слух, но то, что они соответствуют действительности и являются неоспоримой истиной, я понял это именно тогда, когда сидел над останками человека, который совсем недавно, возможно, был богаче самого короля. Но так ни на миг и не воспользовался этим богатством.

Вскоре яма была уже готова. Я осторожно собрал валяющиеся вокруг кости и сложил их на дно в логической, на мой взгляд, последовательности. Из останков осталось только то, что было внутри камзола. Я осторожно взял все это одной рукой за оба края камзола, второй за воротник и аккуратно опустил на дно ямы. Оставался только череп, который я тут же отправил вслед за всем остальным, положив его на дно сырой ямы чуть выше ворота камзола. Печальное и малоприятное занятие, но меня утешала мысль, что отныне останки этого человека обретут вечный покой, и им не будут досаждать ни назойливые птицы, ни природные катаклизмы.

Я приподнялся и последний раз осмотрелся. Можно было бы уже и зарывать яму, но меня смущало то, что камзол и то, что было в нем, являли собой некий куль, просто положенный на дно ямы. Мне захотелось расправить полы, вытянуть рукава, чтобы все приняло более естественные формы и создавало иллюзию лежащего человека. Как обычно хоронят усопших. Поправив рукава, я занялся подолами. Непроизвольно мой взгляд упал на разорванный карман, из которого я в свое время извлек письмо. Да, находка, ежели она подтвердится, конечно же, для меня просто уникальная!

Поправляя другой подол, я непроизвольно взглянул на второй карман и тут же две догадки одновременно, мгновенно пронзили мое сознание. Первое, о чем я подумал, было: а почему я не заглянул во второй карман?! А вдруг там тоже что-то есть?! И в это же мгновение увидел, что карман как бы слегка оттопырен. Чувствуя, как возрастает в груди волнение от пронзающей все тело и сознание догадки, я запустил руку в карман и ощутил дрожащими от волнения пальцами нечто, что тут же извлек на свет Божий. Это был небольшой, но довольно увесистый мешочек из необычайно прочной ткани, перехваченный сверху тесемкой. Пальцы непроизвольно, словно не по моему велению, а сами по себе, потянулись к вожделенной тесемке. Она, однако, оказалась не столь прочной, как сам мешочек, потому-то не развязалась, а скорее рассыпалась под пучками моих пальцев. Но я уже не обращал на это никакого внимания. С еще более дрожащими от волнения пальцами, с которыми я уже едва ли мог совладать, я торопливо раскрыл мешочек, заглянул вовнутрь и…

Чарующая игра солнечных бликов, отражающаяся на гранях неисчислимого количества камушков, находящихся в мешочке, ослепила меня. Во рту мгновенно пересохло, дыхание перехватило: алмазы! Это и есть те алмазы, о которых говорилось в письме! Значит, все это не выдумка, значит, все это правда!!! Господи! Сколько алмазов! Фактически у меня в руках находится целое состояние! А что уж говорить об остальной части сокровищ?! Можно представить, сколько там добра!

Засыпая могилу землей, я все еще не мог успокоиться и вместе с тем корил себя за то, что не мог раньше проверить второй карман, и едва ли не отправил в землю навечно то, что в будущем может мне очень и очень пригодиться. Ведь если я даже не найду основную часть сокровищ (об этом мне в ту минуту не хотелось и думать!), но когда-нибудь все-таки покину остров, то того, чем я только что завладел, вполне будет достаточно на первое время моего пребывания среди людей. Впрочем, какое, к дьяволу, первое время?! С теми запросами, которыми я довольствовался раньше, мне этого добра хватит до конца жизни!

Сколь бы ни была переполнена моя душа радостными эмоциями, но когда я наконец-то завершил погребение и на некоторое время застыл в скорбном поклоне у могилы, мною овладело величайшее чувство вины. Мне почему-то показалось, что я совершил величайший грех, едва ли не ограбил покойника, вероломно отнял у него то, что принадлежало ему и только ему. Чувство было настолько сильным, что я непроизвольно содрогнулся, представив, как я выглядел со стороны, когда рылся в карманах разложившегося трупа! Мне казалось, что не было, да и не могло быть никакого сомнения в том, что я совершил нечто низкое и не богоугодное. Но в следующее же мгновение я постарался взять себя в руки: как низкое?! Ведь я фактически совершил благодеяние, выполнив последнюю волю усопшего! Ведь он сам того желал, чтобы кто-то, кто прибудет на остров и обнаружит его тело, взял это письмо с собой и доставил его… И тут же я поймал себя на мысли: а доставлю ли я его адресату, если мне удастся самому расшифровать надпись и добраться до сокровищ?! И хотя мне, все еще находящемуся в плену вины и оправдательных эмоций, очень хотелось поспешно сказать: «Да!», я все же призадумался. Мне хотелось удостовериться: а не обману ли я сам себя, заявив так? Не возвысятся ли алчность и желание владеть всем единолично, над порядочностью и чувством долга, обязанностью выполнить данное обещание?! Соблазн разрывал душу, чего греха таить, но я почему-то вспомнил лица матросов на «Элиабель». Может быть, потому они и не вступились за меня, что я не заслуживал этого, что я именно тот, кто думает только о себе, а не о том, кто рядом?! Воспоминания о том моменте производили на меня столь сильное впечатление, что я тут же, стоя над могилой человека, который так много, сам того не ведая, сделал для меня, дал торжественную клятву: ежели я когда-либо выберусь с этого острова, то непременно постараюсь разыскать Неда Бакстера и поделюсь с ним нашей общей тайной. И богатством тоже, если мне посчастливится добраться до сокровищ раньше этого.

Нетрудно догадаться, чем были заняты все мои последующие после всего случившегося дни. Расшифровка загадочного послания доводила меня до исступления, я чертыхался, проклинал все и вся, однако, через некоторое время вновь садился за стол, но с тем же успехом. Наконец-то осознав, что прочесть загадочную надпись мне вряд ли удастся, я решил действовать по-другому: заняться не расшифровкой, а непосредственно поиском самого клада. Я понимал, что, не зная точного места, поиски почти бессмысленны. Но все-таки верил в чудо. Конечно же, просто так копать все подряд, надеясь, что заступ наткнется на вожделенные сокровища, было глупо. Но тщательно осмотреть остров все же, по моему уразумению, стоило. Ведь я не сомневался, что клад был зарыт в землю, а почва имеет свойство со временем оседать в таких местах. А вдруг я наткнусь на подобное углубление?! Пусть даже я отыщу их несколько, но это уже сузит круг поисков! А вдруг в одном из них окажется то, что я ищу?!

После долгих и бесплодных дней попыток расшифровать послание, последовали столь же долгие дни поисков мест, где могло бы быть зарыто сокровище. И опять, увы, столь же бесплодных. Так прошел примерно еще год. Степень моего отчаяния и подавленности была настолько высока, что я уже почти не сомневался, что мне на этом острове уготована участь моего предшественника. И если его кончина мне казалась пределом несправедливости (умирать в нищете, владея столь огромным богатством!), то своя смерть, (коли она действительно застанет меня здесь), виделась мне еще более ужасной и неестественной. Нет-нет! Такого просто не может быть! Том Вилсон, наверное, тоже так считал, но это не помогло избежать ему столь скорбной участи. Господи! Неужели все повторится?!

Положение мое усугубилось, когда однажды, попав под дождь, я ужасно простудился и надолго слег. Состояние мое было настолько плохим, что я впал в такую депрессию и отчаяние, которые еще никогда с такой силой не одолевали меня за все время пребывания на острове. Все чаще перед моими глазами вставала скорбная картина с видом останков Вилсона, и я с замиранием в душе представлял, как вскоре и я буду вот так лежать, а безжалостные птицы будут расклевывать мое безжизненное тело. Мне стало страшно. Ощущение близкого конца еще никогда столь явно не ставало предо мной.

Глава третья
Чудесное спасение

Вскоре мне стало настолько плохо, что я почти не сомневался: печальный конец неизбежен. Почему «почти», думаю, понятно: у каждого человека, пусть даже в самую безнадежную минуту, перед наступлением последнего часа всегда в душе теплится, пусть даже самая маленькая надежда: а вдруг все обойдется?! А вдруг недуг отступит, наступит облегчение и страшная черта, казавшаяся неизбежной, отодвинется куда-то вдаль, в далекое будущее.

Естественно, я также не был исключением. Мне жутко не хотелось осознавать, что все может так плохо закончиться. Раньше в подобных случаях мой организм сам справлялся с недугом. Сейчас же я подсознательно понимал: без лекарств не обойтись! Но где их взять?! В эту минуту мне казалось, что я с удовольствием отдал бы все свои алмазы за один-единственный флакон какой-нибудь лечебной микстуры, которая бы поставила меня на ноги! Увы, возможностей для такого рода обменов у меня не было!

Состояние мое, тем временем, все ухудшалось. Если бы за пределами замкнутого мирка, в котором я в эту минуту находился, (я имею в виду пещеру), бушевала непогода, то мне, наверное, не так страшно было бы умирать. Завывание ветра и шум дождя сливались бы в унисон с беззвучными стонами души, и в таком нерадостном потоке легче было бы, по моему мнению, вознестись на небеса. Но, на беду, я видел, как ласково светило солнышко, слышал, как весело перекликаются между собой птицы, журчит ручей. Вокруг торжествовала жизнь, и было обидно расставаться с ней именно в такую минуту. Моему отчаянию не было предела! Раньше я лишь только злился на солнце, что оно досаждало мне своими знойными лучами, а сейчас его яркий свет казался божественным даром. Глупые люди еще стремятся к чему-то, добиваются чего-то! Не нужно всего этого! Достаточно лишь только жить на земле, радоваться ветру и солнцу – и больше ничего не нужно! Уже одно это является огромнейшим счастьем, а все остальное – суета сует!

Мне почему-то неудержимо захотелось увидеть солнце! Мне казалось, что если я умру, не взглянув на ярко залитую солнечным светом поляну перед входом в пещеру, и не почувствую на своих ресницах это божественно приятное тепло, то сердце мое разорвется от горя! Чтобы этого не произошло, я собрал все остатки своих сил и с трудом, едва ли не ползком, начал пробираться к выходу. Господи! Где взялась эта предательская слабость во всем теле? Совсем недавно я был молодым, здоровым и крепким человеком. И вдруг… Что это? Только лишь болезнь? Но ведь и раньше мне не раз приходилось болеть, но переносил я недуг, образно говоря, на ногах. Почему же теперь я в таком состоянии?! Возможно, помимо болезни, причина также и в одиночестве, тоске, скуке, в множестве иных лишений, что я испытываю здесь, на этом острове? Да, желание отыскать клад как бы вдохнуло в меня дополнительные силы, но по прошествии года, эмоции подугасли, чувство разочарования все больше овладевало душой, и как результат – вот такой бесславный конец! Грустно все это.

Добравшись до поляны, я долго лежал на траве, прикрыв глаза, ощущая сквозь закрытые веки тепло солнечных лучей. Как мило здесь, тепло и хорошо! И угораздило же меня так серьезно заболеть! Без лекарств не обойтись! Много всякой всячины припас мой предшественник, а вот именно лекарств с потерпевшего кораблекрушение галеона и не прихватил! Хотя, впрочем, какие у меня могут быть претензии к нему?! Он и так столько для меня сделал! А я сам-то почему о себе не позаботился?! Ведь на острове наверняка имеется много всевозможных лечебных трав и плодов! Почему я предусмотрительно не заготовил их? Когда был здоров, то на все это я и внимания не обращал. Теперь же нет ни сил, ни времени. Неужели и вправду мой час на этом свете истекает? Не хотелось в это верить ни при каких обстоятельствах, но слабость во всем теле говорила об обратном. Боже! Невозможно найти такие слова, которыми можно было бы выразить глубину моего внутреннего возмущения: какая смерть?! Да вы что?! Я еще молод! Я хочу жить! Я буду жить! Ни о чем другом я и слышать не хочу!

Все это так, все это трижды верно, но вместе с тем я чувствовал, что мне становится хуже и хуже. Нет, все-таки, видимо, мне не суждено выкарабкаться из этой передряги! Господи! Как жаль! Но вместе с горечью мою душу начал вдруг наполнять какой-то непонятный прилив равнодушия. Это же надо: сколько противоречивых, и, казалось бы, исключающих друг друга, эмоций суждено человеку переживать в последний свой час! Как многолика и разнообразна гамма чувств! Страх, обида и горечь – это понятно. Но равнодушию-то разве место здесь?! Уместно ли оно, когда речь идет о самом дорогом для человека?! Никакие сокровища мира не сравнятся с… Постойте! Неужели вместе со мной умрет и тайна сокровищ этого острова?! Да нет же! Все при мне: и письмо с пресловутым шифром, и мешочек с алмазами. Тот, кто первым отыщет мое тело, найдет в карманах все это. Господи! Как все повторяется со столь невероятной точностью, что даже тяжело в это поверить и до конца осознать! Неужели и мои останки так же, как и бедолаги Вилсона, будут валяться на земле, и их будут расклевывать птицы?! Бр-р-р… От этой мысли становилось не по себе! И тот, другой, будет жалеть меня, так же как и я Тома. Постойте! Так получается, что теперь уже не станет не только меня, но и памяти обо мне! Ведь те, кто найдут меня, и прочитают письмо, которое найдут при мне, будут уверены, что имеют дело ни с кем иным, как с Томом Вилсоном! Действительно, ведь так получается! Да, дела! Прожил свой век, и памяти о себе никакой не оставил на этой земле! Вот где обидно! Мне почему-то вдруг снова вспомнились лица матросов с «Элиабель», провожавшие меня равнодушными взглядами. Вот я свое и получил…

Понимая, что это уж точно мой конец, и никаких надежд и иллюзий питать уже больше не стоит, чтобы понапрасну не изводить душу, я все же решил последний раз взглянуть на океан. Мне показалось, что последнее, что необходимо увидеть перед кончиной – это океан. Взглянув на его чарующие безбрежные дали, я, хотя и закрою веки, но сохраню это видение в своей памяти и буду как бы держать его перед собой. И когда вскоре моя душа покинет бренное тело, я буду понимать, что не просто исчезаю, а именно уношусь в ту далекую синь, улетаю навстречу волшебной дали, туда, где смыкается океан и небо, имя чему: бесконечность…

Я с трудом приподнялся и взглянул в сторону океана. Как он прекрасен! Вокруг такой простор, такая ширь! Все передо мной, как на ладони: океан, берег, судно, стоящее у берега… Что?! Судно? Судно!!!

У меня перехватило дыхание! Я напряг зрение и более осознанно взглянул в сторону прибрежной линии. Так и есть! Там, далеко внизу, у самого берега, мирно покачивалось на волнах судно! Это просто невероятно! Этого просто не может быть! Неужели это спасение?! Спасение!

Но радость в следующий же миг сменилась жутким отчаянием: а что если они не заметят меня?! А ведь больше всего так и будет! Вероятно, что они, к примеру, пополнят запасы пресной воды, да и последуют дальше своим курсом, а я… Я так и останусь здесь умирать. Нет! Умирать теперь, когда спасение так реально, и когда оно так близко – это уже выше всякой меры! Я не должен этого допустить! Хорошо, не должен! А дальше-то что?! Нужно как-то предупредить их о своем существовании, но как?! Проще всего было броситься со всех ног к ним с радостным криком, мол, вот он я! Не оставляйте меня здесь! Возьмите меня с собой! Все это верно и все это возможно, но вот только все дело в том, что этот путь для меня непреодолим. Как бы ни был силен мой душевный подъем, но я настолько слаб, что добраться до берега не смогу ни при каких обстоятельствах. В этом я нисколько не сомневался. Но как же их все-таки предупредить?!

И тут меня осенило: зачем что-то придумывать, если все это мной уже давно придумано! Что значит неожиданность, что значит растерялся! В самый нужный момент я совершенно забыл о том, о чем всегда помнил, и что всегда держал на подобный случай. Речь идет о большой куче сухих веток, которую я сложил уже давно, еще с той поры, когда разыскал эту пещеру, в уголке поляны с расчетом, что когда мимо острова будет проходить судно, я подожгу костер, на корабле увидят дым, поймут, что это им сигнал, подойдут к острову и обнаружат меня. И вот теперь этот миг настал! Теперь эта громада веток является моей единственной надеждой, моим спасением! Как хорошо, что я все приготовил – ибо собирать ветки я сейчас просто не смог бы: у меня для этого в данную минуту не было сил. Их хватило только лишь для того, чтобы поджечь ветки и отползти в сторону, чтобы самому не погибнуть в огне. Они, силы, и так были на пределе, а теперь, после стольких волнений и усилий, вовсе покинули меня. Последнее, что я видел, это огромное пламя и высоченный столб дыма, поднимающийся к небесам. После этого в моих глазах все помутилось, и я провалился в небытие…

Придя в себя, я, еще не открывая глаза, ощутил некий дискомфорт, который был явно непривычен для меня. Вообще-то, с одной стороны, то, что происходило со мной, было чем-то привычным, до боли родным и близким, напомнило нечто, с чем была тесно связана моя предыдущая жизнь. Но все это было настолько в далеком прошлом, что я поначалу не мог даже и понять: где я, и что со мной происходит?! А ощущение, между прочим, было удивительным: словно бы земля ходила подо мной ходуном, шаталась со стороны в сторону, словно при землетрясении. Постой! А вдруг это и есть землетрясение?! А вдруг горная порода не выдержит, своды пещеры обрушатся, и меня привалит навечно в моем, как мне раньше казалось, надежном жилище?! Какой ужас! Нужно срочно убегать подальше от этого каменного мешка, выход из которого может быть перекрыт в любую минуту! Нужно только собраться с силами! Я открыл глаза, напрягся, чтобы подняться, но так и остался на своем месте. То, что я увидел, было настолько неожиданным, что я застыл, словно парализованный! В одно мгновенье все стало понятно: я лежал в каюте судна, которое к тому же, судя по всему, двигалось!!!

Стоит ли подробно описывать ту гамму чувств, овладевших мною в этот миг? Думаю, все понятно и без слов. Я же, вместо того, чтобы бурно выражать свою радость, снова закрыл глаза и заплакал. Я, признаться, уж и не помню, когда плакал в жизни последний раз. Наверное, в далеком детстве. Сейчас же слезы вновь текли неудержимым потоком из моих глаз, но я вовсе не стеснялся их. Я понимал, что они являются некой разрядкой, облегчением души. Накопившаяся за время пребывания на острове горечь и обида, выплескивались сейчас из меня вместе с этими слезами. Господи! Неужели это свершилось?! Как долго я мечтал об этом на острове длинными бессонными ночами! Мечта покинуть наконец-то свою экзотическую тюрьму казалась мне сверх несбыточной, далекой и нереальной. После стольких бесплодных и безрезультатных надежд и чаяний, я уже почти не сомневался, что мне, видимо, предназначено судьбой закончить свои дни на этом острове, в тоске и одиночестве. И вот…

Я вспомнил, как уже прощался с жизнью, как заметил судно, как поджег костер. Да, видимо, они все-таки заметили дым, поднялись ко мне и обнаружили меня! Господи! Какое счастье! Какая благополучная развязка! О чем еще можно мечтать?!

Помню, с какой жаждой я все прошедшие годы всматривался в горизонт, с каким желанием мне хотелось увидеть там желанный парус! Я повторял этот ставший святым для меня ритуал неисчислимое количество раз, и каждый раз твердил себе: именно сегодня, именно сейчас это должно случиться! Завтра уже будет поздно! Не хочу я ждать до завтра! Завтра я умру от скуки и одиночества! Завтра будет непоправимо поздно! И вот настал такой момент, когда завтра было бы действительно поздно! Прибудь они на остров не то что несколькими днями позже, а даже несколькими часами – и все было бы уже бесполезно: я к тому времени находился бы уже на небесах! Вернее, моя душа. А теперь и душа, и тело, вот они, родимые, в уюте и в безопасности! Господи! Какая своевременная помощь! Это же надо! Разве это не чудо?!

Пережив первую волну, вернее, даже шквал эмоций, я немного успокоился. Хотя мне казалось, что я долго еще не смогу успокоиться после всего того, что случилось, ведь я фактически заново родился! Однако теперь я уже мог более спокойно рассуждать. Первым делом я отметил для себя, что мне сейчас намного лучше, почти нет болей в теле, не кружится голова. Возможно, корабельный доктор поколдовал надо мной? А что: вполне возможно! Ведь результат какой потрясающий: я чувствовал себя настолько хорошо, что уже почти здоров!

Мне захотелось подняться и осмотреться, в эту минуту дверь отворилась, и в каюту зашел человек. Взглянув на меня, он искренне обрадовался:

– О! Наконец-то вы пришли в себя. Значит, мои усилия и старания не пропали даром! Прекрасно!

Незнакомец говорил по-английски! Стало быть, я на английском судне! Неплохо! Было бы хуже, если бы я попал к испанцам. Впрочем, в моем положении выбирать не приходилось. Находясь на острове, я ждал прихода любого судна, в том числе и испанского.

– Вы, наверное, лекарь?

– Совершенно верно! Корабельный доктор Фредерик Холуер, к вашим услугам, господин Робинзон!

– Меня зовут Эндрю Сунтон. Я очень благодарен вам, доктор, за то, что вы для меня сделали!

– Ну, что вы: это моя обязанность! Это нужно матросов благодарить, которые тащили вас от вашего жилища сюда, на борт «Принца»! Нелегко было им, ведь вы были без чувств. Признаться, я думал, что дела ваши безнадежны: уж больно плохи вы были! Довелось и мне помучиться: растирки, компрессы… Впрочем, что уж об этом говорить: все позади! Я вижу, что дело идет на поправку! Ну и хвала Всевышнему!

– Простите, доктор. А какой сегодня день?

– Если вас интересует дата, то тридцатое мая.

– Благодарю вас, но меня больше интересует год.

– О! Простите! Я об этом как-то не подумал. Неужели вы там так долго пробыли, что счет идет на годы?

Назвав год, он пристально всмотрелся в меня, видимо, ожидая моей бурной реакции. Мол, Господи! Сколько лет прошло! Возможно, я так и отреагировал, если бы не обращал внимания на течение времени, находясь на острове, а только сейчас был поставлен перед фактом: два года в неволе! Это же так много! Это непростительно много для человека, привыкшего к общению и вдруг оказавшегося в одиночестве и изоляции! Но отреагировал я спокойно, и даже испытал при этом легкое чувство удивления, ведь по моим приблизительным подсчетам я считал, что вообще пробыл на острове не менее трех лет! Впрочем, в этом нет ничего удивительного: я так тосковал и скучал там, время для меня тянулось настолько медленно, что эти годы могли показаться мне целой вечностью! И все-таки два года, фактически украденные у меня, это тоже немало! Ну, погоди, Гуччо! Теперь-то у меня больше шансов добраться до тебя! Представляю, какой «ласковой» будет наша встреча!

– Простите, доктор, но я бы просил вас ответить еще на один вопрос: мне бы хотелось знать, в каком направлении вы, а, следовательно, и я, направляемся. Надеюсь, конечная цель плавания не составляет большого секрета?

– Ну что вы, мистер Сунтон! «Принц» – мирное торговое судно, и никакими такими делами, которые нужно было бы скрывать от других, мы не занимаемся! В настоящую минуту мы держим курс на Бристоль, куда должны доставить «секретный» груз с Барбадоса. Чем мы там наполнили трюм нашей посудины, вы, держу пари, никогда не догадаетесь!

Видя лукавые искорки собеседника, я принял игру и столь же ироничным тоном продолжил:

– Нет-нет! Я отказываюсь, наперед, зная, что проиграю! Откуда мне знать, что Барбадос фактически весь покрыт сахарным тростником и что… Нет-нет! Я не стану спорить!

Мой собеседник позволил себе громко рассмеяться: видимо, ему понравилась моя шутка, вернее, ответ на его собственную остроту, а я тем временем не мог не обрадоваться в душе: все складывается прекрасно! Судно идет к берегам Англии! То, что мне и нужно! Ведь еще находясь на острове и мечтая рано или поздно оттуда вырваться, я мечтал, что первое место, куда я хотел бы попасть после своего освобождения – это Лондон. Нед Бакстер – вот тот человек, с которым я бы хотел встретиться в первую очередь!

– Не хочу показаться назойливым, дорогой доктор, или мистер Холуер, как вам будет угодно, но последний вопрос: какая нужда или иные обстоятельства, вынудили вас бросить якорь у моего острова?

– Причина более чем банальна: к сожалению, по причине вопиющего недосмотра и халатности питьевая вода на «Принце» была испорчена, и мы вынуждены были немного изменить маршрут, и пристать к первому же попавшемуся на нашем пути острову из числа гряды Азорских островов. Чтобы пополнить запасы этого крайне необходимого в плавании продукта, если эту благословенную жидкость можно назвать таковой.

– Конечно, можно, доктор! Вне всякого сомнения! Здесь я с вами полностью согласен! Только лишь с одним, если позволите, уточнением. Упомянутое вами словосочетание «к сожалению» я бы с удовольствием заменил на «к счастью». Для меня, разумеется!

Тот дружелюбно улыбнулся:

– Да уж: тут и возразить что-либо было бы просто глупо! Для вас все сложилось, как я понимаю, наилучшим образом. Какие еще будут вопросы?

– Нет, благодарю вас! Вы и так помогли мне! Спасибо вам, доктор! Спасибо за все! В первую очередь за то, что спасли мне жизнь!

– Ну что вы! Не стоит благодарности! Это моя наипервейшая обязанность, мой долг, если хотите! Так что лежите, поправляйтесь! – У двери доктор остановился. – Я понимаю, что вам довелось пережить немало, поэтому прошу, чтобы для пользы дела вы думали только о выздоровлении. Ни о чем другом не беспокойтесь: пищу вам будут доставлять прямо сюда, да и я буду наведываться периодически и смотреть, как идет выздоровление. – Уже в дверях доктор вновь остановился, повернулся и взглянул на меня. – Ежели будут еще какие вопросы, задавайте – буду рад помочь. Только вот потом наступит ваш черед: когда поправитесь, капитан хочет поговорить с вами, послушать вашу, как он предполагает, интересную историю. Скажу вам по секрету, что он большой любитель всевозможных баек и россказней о невероятных приключениях: думаю, вы удовлетворите его любопытство.

Доктор ушел, а я остался лежать с неприятным чувством невесть откуда появившегося беспокойства. Впрочем, почему «невесть откуда»? Ведь было совершенно понятно, что оно появилось после странных заключительных слов доктора. Мне показалось, что говорит все это он не просто так, от простоты душевной, а с каким-то внутренним смыслом, словно бы дает понять, что ему известна какая-то моя тайна. А какой у меня может быть еще секрет, кроме… Постойте! А вдруг они обнаружили конверт и алмазы?! При мне ли они?! Чувствуя, как сердце от волнения начинает стучать в груди все быстрее и быстрее, я, не долго думая, резким движением отбросил в сторону одеяло и увидел себя… совершенно голым!..

Понимая, что произошло то, что, с моей точки зрения, было крайне нежелательно, я поспешно вскочил с постели и бегло осмотрел каюту. Сразу же бросились в глаза лежавшие на столе аккуратно сложенные стопки свежей нижней, а рядом верхней одежды. Все это было прекрасно, но это была не моя одежда!

Я продолжил дальнейшие, более тщательные поиски. Заглянул даже под привинченную к полу кровать, на которой минутой назад возлежал, а также в другие, более укромные, на мой взгляд, места. Но все было безрезультатно: своей одежды, в карманах которой лежало пресловутое послание вместе с горстью алмазов, я так и не нашел! Было совершенно очевидно, что отныне моя тайна известна всем…

Если я не скажу о том, что в эту минуту почувствовал себя обворованным и обманутым, значит, покривлю душой, возражу против истины. Именно подобные чувства переполняли мою душу в первые минуты после такого открытия. На душе было настолько прескверно, словно кто-то запустил руку в мой карман и отнял то, что принадлежало мне и только мне! Впрочем, почему «словно»? Ведь наверняка кто-то, в прямом смысле слова, запустил руку в мой карман и теперь… А что, собственно, будет теперь? Как будут развиваться события?

Немного оправившись от первой волны эмоций и сообразив, что стою посреди каюты совершенно голый, я, понимая нелепость ситуации, принялся облачаться в приготовленную для меня (а что именно для меня, то в этом не было никакого сомнения) одежду, повторяя одно: нужно успокоиться!

Покончив с этим, я подошел к окну: за бортом царствовал безбрежный океан. Мы на пути к Англии! Это ведь то, о чем ты совсем недавно так страстно мечтал, – твердил я себе! Что тебе еще нужно?! После этих слов я заметно успокоился и словно бы другими глазами взглянул на случившееся. Действительно, находясь на острове, я готов был не только эти алмазы, но и все сокровища острова, если бы мне довелось добраться до них, отдать за свое освобождение из этой опостылевшей мне тюрьмы. А теперь, когда это, наконец-то, произошло, я вместо того, чтобы благодарить своих спасителей, еще и гневаюсь на них! Справедливо ли это?

А что, если им все-таки неизвестна моя тайна? Возможно, для того, чтобы меня легче было нести, они еще на острове сбросили с меня верхнюю часть одежды и она, вместе с содержимым ее карманов, так и осталась лежать у входа в пещеру, которая едва не стала моим могильным склепом? А что, – твердил я себе, чувствуя, как спокойствие все больше приятным бальзамом разливается по душе, – вполне возможно! Конечно, жаль алмазов, которые так бы пригодились мне на первых порах жизни среди людей! Ведь нужно было бы за какие-то средства купить одежду, пищу, да и добраться в Лондон к Неду – это тоже недешево: извозчики и всякое такое прочее! С письмом дело обстояло проще: за это время я успел его выучить наизусть, поэтому смог бы адресату не только пересказать его слово в слово, но и нарисовать с несомненной точностью тот доводивший меня до исступления шифр, за которым и крылась тайна клада. Так что, возможно, ничего страшного не произошло и все складывается как нельзя лучше!

Я смотрел задумчивым взглядом на пенящуюся кильватерную струю, уходящую вдаль к горизонту, и внезапно поймал себя на мысли: а почему, собственно, я наблюдаю это зрелище именно с этого места? Почему меня вообще определили в одну из кормовых кают? Почему я не болтаюсь сейчас в гамаке на баке, на одном из самых безотрадных мест на корабле, где сильнее всего ощущается качка, и где обитают рядовые матросы?! Кто я для них такой, что мне предоставлены такие почести? Это подталкивало на мысль о том, что им известна моя тайна, и тогда все дальнейшее прояснялось само собой.

Проходило еще некоторое время, я снова успокаивался и опять, в который уже раз, заставлял себя взглянуть на происшедшее другими глазами. Что страшного случится, если они узнают о сокровищах. Во-первых, для них они пока будут столь же нереальны и недостижимы, как и для меня. Ведь без ключа к шифру, который известен, как я понимаю, лишь одному человеку на свете, а именно Неду Бакстеру, разгадать тайну клада просто невозможно. К тому же, клад не только мой. Ведь в настоящее время я не пытаюсь самолично и всецело завладеть им, а направляюсь к человеку, которому сам, добровольно, доверю все, что мне известно по этому делу. Ведь именно он, судя из посмертного завещания Вилсона, является отныне хозяином этих драгоценностей. По большому счету, и я не имею к ним никакого отношения, а уж тем более претендовать на какие-либо права относительно них. Но ведь я-то так не думаю! Учитывая то, что именно я нашел это письмо и поспособствовал, пусть и невольно, тому, чтобы эта тайна не умерла на дне пропасти окончательно, я также надеюсь на то, что Нед, получив из моих рук письмо, не ограничится лишь устной благодарностью, а предложит поучаствовать в поисках сокровищ вместе. Я, конечно же, вправе желать подобного развития событий, поскольку не считаю себя человеком посторонним, ведь мне посчастливилось быть посвященным в эту тайну. Но ведь вправе думать то же самое могут и на «Принце»! Ведь все сказанное выше в полной мере относится и к ним! Ведь если я обнаружил письмо в кармане Вилсона, то они обнаружили его в моем кармане. Я не дал возможности окончательно истлеть, а, стало быть, и навсегда пропасть письму, в одном случае, они в другом. Я посвящен в эту тайну, они тоже. Я рассчитываю на лакомый кусочек из общего пирога, а они-то чем хуже?!