Читать книгу: «Сны о Брурии»

Моей Брурии

Предисловие

Книга, которую вы сейчас держите в руках, включает лучшее из написанного мною за четверть века моего увлечения писательством. Большинство вошедших в этот сборник текстов были опубликованы в различных литературных и тематических изданиях. Новелла о Брурии и "Дневник Ненаписанной Повести" были напечатаны в "Заметках по Еврейской Истории", статьи о мифических существах размещены на портале "Я-Тора", поэтический сборник "На Изнанке Пути" нашел свое место на страницах "Нового Континента". Добавленные в конце сборника ксилографии участвовали в местных художественных выставках.

Таким образом, эти материалы прошли проверку на качество – редакторской или художественной коллегией, читателями, посетителями. Во всяком случае, мне приятно так думать. Выпуск этой книги – это отчет о проделанной работе, или, если хотите, увесистая визитная карточка, которую я намереваюсь вручать своим интеллигентным и вежливым знакомым, которые не смогут отказаться от такого подарка. Так что, если у вас каким-то образом оказался этот томик, поздравляю, видимо вы вежливый и интеллигентный человек.

Я хотел бы поблагодарить Беллу Гольдштейн за коррекцию и редакцию "Снов о Брурии"; моих друзей и, по совместительству, бета-ридеров, Игоря Гроссмана, Зинаиду Бондарь и Ларису Бройдо, советы которых помогли существенно улучшить текст; Илью Голощапова и Лену Лански, высокая оценка и поддержка которых способствовали решению об издании книги. И, конечно, свою супругу, Анат, как за непосредственную помощь в сборе информации и творческом процессе, так и за то, что уже два десятилетия любит, терпит, вдохновляет.

Генрих Гад Бровман

Сны о Брурии

Новелла

Я помню движение губ, прикосновенье руками.

Я слышал, что время стирает все.

Ты слышишь стук сердца – это коса нашла на камень.

Б. Гребенщиков, “Аделаида”

Глава 1

В белом хитоне и старых кожаных сандалиях с истертыми ремешками я шел в Лод по пыльной римской каменной дороге, соединявшей прибрежную Яффу и предгорный Эммаус. Палило солнце, а редкие оливы и рожковые деревья, растущие вдоль дороги, не защищали путников своей тенью. Казалось, они сами искали, кто прикроет их от лучей безжалостного светила. К счастью, хотя бы с попутчиками мне повезло. Они поддерживали разговор на той тонкой грани, ниже которой собеседники становятся компанией насмешников, а выше – собранием зануд, монотонно повторяющих детали недавно заученных законов о ритуальной чистоте.

Прямо перед нами плелись два обессиленных от жары осла. На одном из них сидел грузный мужчина лет сорока в темно-синем халате. Он устало смотрел на дорогу, поминутно стирая с лица пот, не в силах даже в очередной раз проклясть тот час, когда решил, несмотря на погоду, поехать в Эммаус. Пару раз он останавливался и, обернувшись, внимательно смотрел на солнце, вероятно, стараясь определить, когда, наконец, спадет жара.

Справа от него ехала девушка в свободном белом платье. Прислушиваясь к нашему разговору, она время от времени невольно придерживала своего осла и, нарушая приличия, оказывалась совсем рядом с нами, затем вновь догоняла мужчину, вероятно, ее отца или дядю. Иногда она оборачивалась, как будто желая вступить в разговор. В эти минуты я видел ее красивое смуглое лицо, густые, изогнутые серпом черные брови, большие карие глаза, немного прищуренные в попытке защититься от слепящего солнечного света. Затем она отворачивалась, так ничего и не сказав, а я начинал ждать, когда она обернется вновь. Вероятно, я был слишком занят этим ожиданием и отвлекся от беседы, так что один из попутчиков поинтересовался, не уснул ли я. Я хотел отреагировать на его бестактное замечание, но, не успев к нему повернуться, в удивлении замер. По моему лицу текли крупные капли непонятно откуда взявшегося дождя. На светло-голубом, почти белом, прозрачном небе не было ни облачка, солнце продолжало слепить глаза, но летняя жара бесследно исчезла. В спину подул холодный западный ветер.

Дождь бил по оконным стеклам. В квартире было на удивление прохладно, а ведь только что стояла жара, и я шел в Лод, в хитоне и сандалиях. Совсем близко знакомый мужской голос повторил: «Саша, ты спишь?» Неохотно возвращаясь из послеполуденного жара римской дороги в нетопленую тель-авивскую квартиру, я сонно ответил: «Нет, уже нет». Женька, притворившись задетым моим “уже”, ворчливо заметил, что, если я хочу спать, то для этого больше походит моя собственная спальня, а не диван в салоне, в квартире, где, между прочим, еще люди живут. Выдержав эффектную, на его взгляд, паузу, достаточную чтобы понять, что он изволит шутить, Женька продолжил: «И вообще, поехали пить пиво». С трудом открыв глаза, я посмотрел на свои наручные часы. Часы показывали начало двенадцатого – судя по всему, не утра.

За два года совместного съема квартиры я усвоил, что спорить с Женькой – занятие бессмысленное и вредное. Любые возражения, жалобы и просьбы, скажем, проявить понимание и сочувствие к сонному и усталому соседу, отскакивали от него, как теннисные мячики от бетонной стены. С трудом оторвав себя от дивана, я поплелся на кухню. Употребив все свое кулинарное мастерство, я приготовил себе чашку растворимого кофе, попутно ухитрившись обжечь руку о металлический электрочайник, и отчасти пришел в себя.

Четверть часа спустя, промокший под проливным дождем, я развалился на сидении автомобиля и, подставив руки под теплую воздушную струю кондиционера, поинтересовался у сидевшего за рулем Женьки, куда мы, собственно, едем. «Как куда? – С удивлением спросил он. – Я же сказал, в Иерусалим». Я тихо застонал. Идея – ехать из Тель-Авива в Иерусалим пить пиво – может прийти в голову только недавнему выпускнику Еврейского Университета, да и ему – только если в покинутой альма-матер продолжают учиться знакомые девочки. К несчастью, Женька имел честь принадлежать именно к этой группе населения. Я постарался с достоинством выдержать удар судьбы. Как говорится, назвался груздем – езжай в Иерусалим пить пиво.

В «Алерте» мы оказались далеко за полночь. Объехав раз пять вокруг Русского Подворья, чудом нашли бесплатную парковку. Бар, как и следовало ожидать, был переполнен. Столики, как, впрочем, и все пространство между ними, были забиты опередившими нас счастливчиками. С трудом пробившись к стойке, мы заказали пиво. Пока нам наливали, я прислушивался к доносившимся из полумрака бара обрывкам разговоров, едва пробивавшимся сквозь звуки джаза. Все барные разговоры чем-то похожи друг на друга. Подогретые градусами алкоголя, укутанные пеленой сигаретного дыма, впитавшие усталость прошедшего дня, настоянные на гремучей смеси отчаяния, надежды, флирта и пьяной философии, они сливаются в сложную многоголосую симфонию, главная тема которой – жизнь как игра. Адажио, модерато, аллегро, престо, сбавляем темп. Бар отвечает Хокинговскому, мухлюющему при игре в кости Богу – если можно Тебе, то можно и нам. По образу и подобию, присно и вовеки веков.

Впрочем, сегодняшние разговоры в «Алерте» на симфонию явно не тянули.

– Понимаешь, это все иллюзия, майя, мы сами построили себе стены, и теперь бьемся о них головой. А нужно лишь понять, что этих стен нет…

– Не будет на этой земле мира, и никакие стены нам не помогут. Никогда не будет…

– Значит, едет в автобусе бледный, нервный такой, Коран читает. Ну, может и не Коран, я по-арабски не понимаю. Думаю, наверное, студент, арабист, к экзамену готовится. А все равно стрёмно.

Женькину кружку уже принесли, однако про меня почему-то забыли. Повторив заказ, я продолжил вслушиваться в окружающую полутьму.

– Приезжаем, выходит. Значит, действительно, студент, арабист, к экзамену готовился. Сука.

– Рамбам синтезировал аристотелианскую, хотя и с изрядным влиянием мусульманских неоплатоников, философию, с традицией иудаизма. Многие считают, что он изнасиловал иудаизм философией.

– На другом краю океана есть суша. А мой докторат бесконечен, как лента Мебиуса.

– Девочка – полицейская, клевая такая. Я ей потом ночью эсэмэску послал.

…Спокойное, ищущее, осторожно проверяющее почву модерато сменилось наглым, напористым аллегро.

– А в конце эсэмэски приписал – надеюсь, ты меня за это не арестуешь.

– Машенька, как вы можете путать атрибуты Аристотеля с категориями Канта?

– Ну почему же некуда пригласить? А как же Эйн Карем, источник, лесочек?

– Нет ни этого столика, ни пивных кружек, ни моей рубашки, ни твоей блузки…

– Монастырь Креста, наконец. Да весь город предлагает свои услуги романтичному юноше, желающему, ну, скажем, покорить, не менее романтичную девушку.

Взяв пиво, мы поднялись наверх. Там тоже все столы были заняты, и мы пристроились возле стены, прислонившись к ней. Девушка с соседнего стола, пухлая блондинка с лицом злой куклы, пристально вглядывалась в пустой бокал. Прервав свою медитацию, она посмотрела в нашу сторону. «В случае изнасилования, – громко произнесла она, привлекая всеобщее внимание. Народ вокруг притих. – В случае изнасилования, меня спасет юбка!» Сделав короткую паузу и убедившись, что все внимание направлено к ней, она указала пальцем на меня: «А тебя кипа не спасет!» Закончив свою проникновенную речь, девушка снова погрузилась в нирвану. Я ошарашено посмотрел на Женьку. Он с улыбкой произнес: «Это Оленька» и замолчал, видимо полагая, что этого объяснения достаточно и, заметив знакомых, убежал к ним, на первый этаж. Я же остался у стены, разглядывая пифию Оленьку и пытаясь проанализировать ее слова. «Ее мини-юбка – размышлял я, – скорее могла бы помочь потенциальному насильнику, чем помешать ему. Но, видимо, тут кроется колдовство. Вероятно, Оленькина юбка заговорена – ее ткань обжигает, а подол режет пальцы человеку, подошедшему к ней со злыми намерениями». Впрочем, проверять свою теорию я не стал: по отношению к Оленьке у меня не было ни злых, ни каких-либо других намерений. Замечание насчет моей (отсутствующей) кипы, я решил игнорировать.

Пульсирующий джаз резко прекратился, зазвучал медленный блюз, кажется, что-то из классики Би Би Кинга. Я оторвался от созерцания заговоренной мини-юбки и, подняв глаза, увидел прямо перед собой танцующую длинноволосую девушку в струящемся черном платье. Она свободно и плавно двигалась между тесно стоящими столами. Глаза ее были закрыты, и казалось, ничего кроме музыки, подхватившей и уносящей куда-то ее гибкое тело, для нее не существует. И меня подхватило и повлекло вслед за ней…

…В недавно переполненном баре теперь оставались только четверо – она, я, играющий на гитаре Би Би Кинг, и, заглянувшая погреться, вечность. А блюз все звучал. Затем вечность допила глинтвейн, оставила на столе чаевые, и вышла в холод январской иерусалимской ночи. Вслед за ней через открытую дверь вылетел блюз, и «Алерт», смахнув барменским полотенцем магию ушедшего мгновения, вновь наполнился людьми, беседой и смехом. Девушка замерла и посмотрела на меня. Тогда я, наконец, увидел ее глаза – карие глаза незнакомки, ехавшей на осле по раскаленной каменной римской дороге. Я смотрел на нее, медленно и безвозвратно погружаясь в глубину ее глаз. Она протянула мне руку – пойдем. И мы ушли.

Позже в прогретой электрическим радиатором тесной комнатке миниатюрной квартиры в Нахлаот, я обнимал обнаженные плечи Брурии. Я смотрел на нее, боясь отвернуться, выпустить ее из рук, вдруг она исчезнет, испарится, окажется наваждением, желанной, но обманчивой гостьей из страны сновидений. Я хотел что-то сказать ей, но она приложила палец к моим губам, не давая спугнуть тишину. Тишина запеленала нас в прозрачный шелковый кокон, и закружила в вальсе, обводя магическим кругом танца. За этим первым кругом проступил другой – многоцветный, сметающий все на своем пути – набросанный щедрой кистью импрессиониста. Затем появился круг загадочных и строгих геометрических фигур. Потом – четвертый, пятый… Прозрачные круги, озаренные полярным сиянием, уходили в бесконечность.

Мы уснули, когда окутавшая город темнота сменилась неуверенным серым рассветом, еще окончательно не решившим, принять ли сторону приближающегося дня, или повременить, дав ночи последнюю отсрочку. Закрыв глаза, я вновь оказался на старой римской дороге, соединявшей Яффу и Эммаус. В нескольких метрах передо мной, на обессиленном от жары осле, ехал мудрец Ханина бен Терадион. Справа от него, одетая в свободное белое платье, ехала его дочь Брурия. Об ее учености ходили легенды. Рассказывали, что она заучивала по триста законов в день, разрешала галахические споры, и раздавала подзатыльники нерадивым ученикам в академии своего отца. Честно говоря, я не очень-то доверял этим слухам, да и ехавшая передо мной красавица ничем не напоминала ученую мегеру, наводившую страх на академию рабби Ханины. Когда она в очередной раз отстала от отца, я набрался смелости и, прибавив шагу, поравнялся с ней. Брурия повернулась ко мне. Не зная, как начать разговор, я спросил, не соблаговолит ли она сказать, долго ли еще идти до Лода. Еще до ее ответа, я понял, что чем-то оскорбил ее. Она нахмурилась, сжала тонкие губы, мне даже показалось, что я слышу скрежет ее зубов, и ответила тихим, нарочито спокойным голосом: «Глупец, неужели мудрецы не научили тебя не умножать разговоров с женщиной? Ты мог спросить меня тремя словами “сколько до Лода”, а не изъясняться тут гекзаметрами Гомера». Не зная, что ответить ей, поскольку любой ответ мог послужить доказательством ее правоты, я опустил глаза, затем снова посмотрел не нее и улыбнулся, безнадежно пытаясь пробиться сквозь вставшую между нами стену отчуждения. Она отвернулась, но мгновение спустя снова посмотрела в мою сторону, и я понял, что чудеса бывают и в наши, лишенные пророчества, дни. Как в давние времена пали, защищенные неприступными бастионами, стены Иерихона, так рухнули незримые оборонительные стены вокруг Брурии. На ее лице заиграла ответная улыбка. «Как тебя зовут? – спросила она, и я радостно ответил – Меир¹. Брурия, продолжая улыбаться, поторопила пятками своего осла и вернулась к отцу, а я остановился, поджидая своих попутчиков².

Проснувшись, я увидел обнаженную Брурию, освещенную мягким утренним светом. Она спала на боку, повернувшись ко мне лицом. Стараясь не разбудить ее, я погладил ее черные волосы, дотронулся кончиками пальцев до нежной кожи ее щеки. Моя рука продолжила свой путь по ее точеному плечу, и остановилась на маленькой мягкой груди. Я тихо прошептал: «Сколько до Лода?» – «Глупец, – спросонья сказала она и повернулась на другой бок. Я прижался к ее теплому телу и снова уснул.

Глава 2

Мы были вместе всего двадцать девять дней, затем судьбе было угодно перетасовать колоду. Но даже из этого краткого периода в памяти сохранилось на удивление мало. Помню в мельчайших деталях первый день нашего знакомства. Помню безумный бесконечный день паломничества, последний наш день вместе. Остальные двадцать семь теряются в дымке забвения. Мы шатались по холодным улицам Города, перемежая разговоры и смех длинными паузами, и в этом полном загадочного смысла молчании я находил покой, которого мне всегда так не хватало. Замерзшие, а зачастую и промокшие под холодным февральским дождем, мы возвращались на тесную кухоньку Брурии, заваривали в пузатом красном чайнике чай, пили его из больших прозрачных стаканов, отогревая озябшие руки, и продолжали говорить, смеяться, молчать.

В одну из вечерних прогулок по темным пустым улицам христианского квартала, где кроме нас с Брурией ходили только наряды пограничников в серых меховых куртках, мы присели на каменные ступени площади перед Храмом Гроба Господня. У входа в Храм молодой чернобородый человек в рясе заигрывал с девушкой в форме, шутливо обнимал ее, шептал что-то на ухо, а она смеялась в ответ и кокетливо отталкивала его. Потом девушку окликнул ее напарник, и она нехотя ушла патрулировать покинутый жителями квартал, а к чернобородому подошли двое монахов постарше, до этого сидевшие поодаль на деревянной скамейке. Втроем они приблизились к большому, в человеческий рост, деревянному кресту, прислоненному к стене. Густая черная тень купола падала на древнюю кладку. Сквозь полуоткрытую дверь была видна игра света масляных лампад, отражающегося от золотистых фресок. Пожилые монахи водрузили крест на спину молодого, и безмолвная процессия медленно скрылась внутри храма. Раздался скрип засова, некоторое время можно было слышать звук удаляющихся шагов, а затем наступила абсолютная, недоступная восприятию, тишина. Потом мы шли по пустынным переулкам, и наш путь освещали грозди фонарей, подвешенных к арочным сводам древнего базара.

Закрываю глаза и вспоминаю еще одну ночь. Мы стоим около могилы царя Давида у стен Старого Города. Неподалеку от нас у входа в йешиву молодой йешиботник играет на испанской гитаре фламенко и поет. Его приятель оттеняет струящуюся гитарную музыку дробным пульсом кастаньет. Яркий фейерверк из страстных испанских слов взрывает каменную кладку потолка древнего кенотафа и на нас льются обжигающие лучи далекого андалузского солнца. Третий – смуглый и худощавый – начинает танцевать, и магия фламенко обрушивается на нас во всей ее полноте. Я заворожено смотрю на прямую спину и гордо поднятую голову юноши, слежу за каждым жестом его красноречивых рук. Темп чечетки-сапотео нарастает, и Брурия шепчет: “Y como la tarantula teje una gran estrella”. “Тарантул плетет проворно звезду судьбы обреченной” – тут же переводит она, опережая невысказанный мною вопрос³. И рыдания струн гитары сплетаются с серебряными нитями наших судеб.

Так прошел февраль, а за ним, к сожалению, пришел март. На стенах домиков Мишканот Шеананим ярко заалели цветы, а лужайки долины Геном зазеленели свежей травою. Незадолго до праздников Брурия сказала, что у нее дела, и пропала на долгие две недели. Даже телефон ее не отвечал. День свободы и избавления я встречал без нее. На пасхальную трапезу собралась веселая компания, но я чувствовал себя слишком несчастным и одиноким, чтобы радоваться Исходу из египетского рабства. Прошла пасхальная неделя и еще несколько дней, и наконец, на исходе субботы мой телефон зазвонил, и на экране высветился долгожданный номер.

«Завтра в семь утра приезжай ко мне, – заявила Брурия не терпящим возражений тоном. – Мы отправляемся в паломничество».

Я пролепетал что-то про ранний час, рабочий день и злое начальство, но она, добавив, что едем мы в Цфат, уже бросила трубку. Той ночью мне приснился алый холст, на котором всеми оттенками синего цвета переливалась буква бет. Потом буква растаяла, алые тона поблекли, а я оказался в шести десятках километров от Цфата, в небольшом каменном доме на окраине Ципори.

* * *

– Как же я ненавижу этот город! Город, где ребенка на рыночной площади нужно держать за руку или ни на секунду не сводить с него глаз. Город, где женщины должны выходить из дома по двое, да и то на свой страх и риск. А если у изнасилованной среди бела дня девушки, родится ребенок – у него будет прекрасная родословная, ведь здесь живут сплошные аристократы и священнослужители. Город, где нельзя даже произносить благословение на аромат, поскольку «чистые и невинные» дщери израилевы колдуют, возжигая благовония!⁴

– Я, пожалуй, не буду напоминать, по чьей вине мы здесь оказались⁵.

– Брурия, ты хоть раз пробовала промолчать?

– Обязательно попробую при случае. А пока этого не произошло, будь добр, расскажи мне, что случилось. В прошлый раз ты высказывал что-то подобное, когда вопреки здешнему обычаю не принес соболезнования в субботу – причем не кому-нибудь, а одному из городских богачей. Нас тогда чуть из Ципори не выгнали. Если бы Йоси бен Халафта не заступился, пришлось бы опять переезжать⁶. Так что ты натворил на сей раз?

– Да не натворил я ничего. Знаешь еретика-назаретянина из дома напротив? Кстати, в этом городе слишком много еретиков. А еще здесь – слишком много греков, слишком много отошедших от традиций евреев, слишком много римлян. Впрочем, римлян по определению слишком много, вне зависимости от их количества. В этом городе всего слишком много.

– А мне здесь нравится. Между прочим, ты так и не рассказал про еретика.

– Да обычная история. Как завидит меня, так и пристает с вопросами да с каверзами, все хочет нашу веру высмеять. Ну и надоел он мне! Который уже день я молюсь о его смерти!

– Зря ты так, лучше бы ты помолился о его покаянии. Надо искоренять грехи, а не грешников⁷. А о чем он спрашивал?

– О стихе “Ликуй, неплодная, нерожавшая!” – дескать, о чем же ей ликовать, если она бесплодна? И смотрит хитро так – не о чем вам, иудеям, ликовать, с тех пор как не стало у вас Храма, нет ни одного дня без несчастья⁸.

– Ну и ответил бы – ликует, потому что не будет у нее детей, подобных тебе, урод⁹. Все же лучше, чем желать ему смерти.

– Делать мне больше нечего. Одно дело, с учителем Элишой или с Авнимосом Гагарди диспуты вести¹⁰, другое дело с этим – как ты сама его назвала – уродом. Да и устал я уже с еретиками спорить. Это Йоси у нас – неугомонный, все на приемы ходит, да с матронами о тайнах бытия рассуждает¹¹.

– Конечно, тебе лишь бы басни о лисах сочинять¹², да патриархов свергать.

– Брурия, любимая, ты никогда не пробовала разок промолчать?

– Попробую при случае, дорогой.

Глава 3

Классик фотожурналистики А. Картье-Брессон определил фотографию как “одномоментное опознавание значения того или иного события”¹³. Боюсь, что из меня получился бы весьма посредственный фотограф. Наблюдая гармоничные композиции, сменявшие одна другую в течение поездки, я, как оказалось, был не способен ни понять, ни тем более предсказать развитие сюжета. Теперь же мне остается лишь раз за разом прогонять в памяти кадры нашего паломничества, как бы раскладывая пасьянс, который заведомо не может сойтись.

Вот мы стоим с Брурией возле высоких ворот маленького горного монастыря, прилепившегося к скале, нависшей над руслом пересохшего ручья. Мы рассматриваем отвесные каменные стены и голубые купола часовен. Потом хотим войти внутрь, стучим в высокие ворота – сначала тихо, затем изо всех сил. Бьем кулаками по грубым деревянным доскам, и горное эхо повторяет звуки наших ударов. Отчаявшись, мы отходим от монастыря, оборачиваемся и видим, что на ветхом деревянном балконе, над пропастью стоит монах. Он смотрит на нас, непрошеных гостей, удаляющихся ни с чем. Его руки сложены крестом на выпирающем животе и вся его фигура, кажется, излучает насмешку. За его спиной нам обоим померещилась тогда долговязая фигура, облаченная в серебристую кольчугу.

Неподалеку, над голыми холмами струится жаркое марево, из которого вырастают воздушные белые купола и невысокая квадратная башня минарета. Горячий пустынный ветер вздымает мелкую пыль. Она проникает под одежду, забивается в легкие, вызывая судорожный сухой кашель. И без того расплывчатый, пейзаж теряет свои очертания от слез, наворачивающихся на глаза из-за пыли, и мы не сразу замечаем двух путников. Один облачен в белую галабию, второй одет по-европейски, в свободный черный костюм. Взаимодополняющие и взаимоотрицающие друг друга, приближаются они к могиле великого пророка. Мир растерял свои краски, остались лишь две черно-белые фигуры и бесноватый серый смерч, кружащийся волчком посреди гигантской шахматной доски.

И вот уже следующий осколок. Вместо пустыни – подернутая мелкой рябью водная гладь. Под слегка колышущейся кроной старого дуба, много веков назад пустившего свои корни неподалеку от воды, стоят два католических священника в белых одеяниях. За каменной набережной тихо плещется озеро, видевшее много чудес. Совсем рядом отсюда Иисус накормил двумя хлебами и пятью рыбами тысячи голодных людей. Неспешно, одни, без прихожан, священники совершают богослужение. Мы стоим, затаив дыхание, боясь разрушить магию мгновения, тайну их священнодействия.

…Когда, все еще оцепеневшие, мы возвращаемся к машине, мы обнаруживаем на ее лобовом стекле извещение о штрафе за парковку. Сумма на нем не проставлена, а на месте печати сияет темно красный отпечаток пухлых женских губ.

От порыва ветра карты пасьянса срываются с места и поднимаются в воздух, и карта, помеченная губной помадой, пролетает мимо моего лица. Они кружатся, вьются вокруг меня, смешивая масти и нарушая порядки. Мелькают пустынные и горные ландшафты, усеянные бесчисленными святыми местами. Как в калейдоскопе, сменяют одна другую цветные картинки, превращаясь в замысловатые узоры. Наконец их пляска останавливается. Карты замирают, образуя длинную ленту, горным серпантином поднимающуюся в Цфат.

Мы добрались до Цфата поздним вечером, оставили вещи в гостинице и направились в старый еврейский квартал. После жары, сопровождавшей нас в течение всего дня, Цфат удивил неожиданным холодом. Зимняя одежда, взятая в дорогу в последний момент, оказалась как нельзя, кстати, но даже она не спасала от пронизывающего морозного ветра. Узкие каменные улочки и лестницы квартала хранили тишину, лишь редкие прохожие, большей частью, бреславские хасиды, в белых кипах, перекидывались короткими фразами, выпуская из своих ртов облачка густого белого пара. Женщины в длинных черных пальто и белых шерстяных платках, молча, обгоняли нас, чтобы исчезнуть за ближайшим поворотом лабиринта улочек Цфата. На площади перед синагогой Ари открывался вид на погруженную во мрак гору Мирон. А рядом с нами из-под белых каменных плит доносились невнятные голоса. Мы заглянули в подвальное окошко, из которого струился слабый электрический свет. Прямо под собой мы увидели стол, на котором лежал большой раскрытый фолиант Талмуда, а перед ним – смутные тени двух фигур. Они застыли на мгновение одна против другой, подобно боксерам перед началом боя, потом одновременно подняли руки, опустили их, сложив на груди, и вдруг заспорили о чем-то, для нас неведомом, перебивая друг друга и отчаянно жестикулируя.

Не понимая предмета диспута, мы поспешили оставить площадь, и, минуя две лестницы и три поворота, оказались у залитого ярким светом входа в синагогу Абухаба. Полюбовавшись ее голубыми кафедрами, высокими белыми сводами и, расписанным цветами и деревьями, куполом, мы свернули за угол, и очутились в узком дворике синагоги Каро, освещенном тусклым светом фонаря, висевшего над низкой аркой. Небольшая синяя дверь под аркой была наглухо заперта. Согласно преданию, именно здесь, за этой дверью, в тесной комнатке под полом синагоги, рабби Йосефу Каро являлся ангел и диктовал ему каббалистические откровения¹⁴, разительно отличающиеся от его рациональных галахических трудов.

Неожиданно резкий скрежет прервал мои размышления об истории этого места. Запертая дотоле синяя дверь медленно приоткрылась. За ней было темно, и только где-то в глубине мерцал слабый огонек свечи. «Подожди меня здесь», – попросила Брурия. Она вошла внутрь, прежде чем я успел ее остановить, и дверь со скрипом закрылась. Фонарь, освещавший дворик, потух, и я остался один во тьме ночного города … Я безнадежно пытался осознать происходящее и ждал, что будет дальше. Вскоре дверь отворилась, и Брурия, не останавливаясь, прошла мимо меня. Я схватил ее за плечо и удержал. Она, будто выходя из транса, взглянула мне в глаза, взяла меня, как когда-то, за руку и тихо произнесла: «Пойдем». Ее голос был хриплым, почти мужским. От неожиданности я вырвал у нее свою заледеневшую руку. В гостиницу мы вернулись молча… Брурия плакала. Я гладил ее волосы, целовал плечи. Затем прижался к ней, чтобы согреть ее своим телом, вырвать из цепенящих объятий неведомого. Так мы уснули. Перед рассветом я вновь оказался на окраине славного города Ципори. В Ципори была ночь.

* * *

В комнате, освещенной слабым светом оплавленной свечи, нас опять было двое. Одинокий огонек метался из стороны в сторону, борясь с норовящим задуть его сквозняком. Тени на стенах плясали, заходясь в эпилептическом припадке, а те, что отбрасывали эти тени, сидели на низких деревянных стульях неподвижно и молча, глядели друг на друга.

– Я устала, Меир, – наконец произнесла Брурия, – Я устала от страданий. Ты знаешь, я терпеливая, Господь свидетель, всю свою жизнь я только то и делала, что терпела.

Брурия замолчала. Зачем продолжать? Меир и так хранил в своей памяти скорбный список ее потерь. Убитый разбойниками брат; казненная мать; отданная в неволю в шатер блудниц¹⁵ сестра. Помнил он и об ужасе, пережитом ею, когда ее отец, рабби Ханина бен Терадион, осужденный за преподавание Учения, горел на римском костре. Перед тем как сжечь его, палачи обернули его тело свитком Торы¹⁶ и над языками пламени реяли квадратные черные буквы. А тот страшный вечер, когда, вернувшись с молитвы, он обнаружил аккуратно укрытые одеялами мертвые тела своих сыновей… Как он рыдал над ними и бил себя по лицу, а Брурия успокаивала его¹⁷…

Брурия снова заговорила.

– И вот теперь, когда после стольких лет моя сестра свободна – мы снова должны куда-то бежать. Я не хочу бежать, Меир, не хочу уезжать из Галилеи, не хочу в Вавилон. Не ты ли говорил, что только живущий в стране Израиля получает долю в будущем мире?

Меир не отвечал. И она продолжила:

–Меир, это твоя вина. Неужели нельзя было просто подкупить смотрителя шатра, чтобы он отпустил мою сестру? Зачем ты творил перед ним чудеса? Зачем дал ему защитное заклинание на случай расследования побега? И какое заклинание – “Б-г Меира, ответь мне”! Не грех ли переплетать свое имя с именем Господа, кичиться своими духовными заслугами? Да, это заклинание спасло смотрителя, но зато нам теперь приходится бежать от римских властей. И, кстати, о твоем чудесном спасении от погони. Будь, добр, объясни, почему ко всем Илия пророк является благочестивым старцем, и только тебе – в образе блудницы, ласкающей тебя – стыд-то какой – на базарной площади, перед всем городом. Неужели он не мог тебя спасти более приличным способом? Почему у тебя все не так, Меир? Почему у нас с тобой все не так?¹⁸

В щели оконных ставен задувал ветер, по комнате гулял сквозняк. Огонек свечи не выдержал и погас. В погрузившемся во тьму доме тоскливое молчание р. Меира стало почти физически осязаемо.

Глава 4

Когда я проснулся, Брурии рядом со мной не было. Быстро умывшись, я вышел из комнаты, пересек темную лестничную площадку, и оказался в маленькой столовой, украшенной икебаной из весенних цветов. К столовой примыкала кухонька, на которой колдовала над завтраком хозяйка гостиницы, немолодая стройная женщина в черной блузке. Было видно, что когда-то она была очень красива. Я поздоровался с ней и спросил, не видела ли она Брурию. Хозяйка повернулась ко мне, и, перебирая крупные красные бусы, ответила: «Она вышла около часа назад. – И добавила – Завтрак будет готов буквально через минуту, – тебе стоит остаться здесь». «Я, пожалуй, пойду в комнату, – сказал я, – подожду, пока моя подружка вернется». «Она не вернется, – ответила хозяйка, глядя на меня с сочувственной улыбкой, – поверь мне, мой мальчик, я знаю, когда люди уходят навсегда. Однажды посреди ночи из этого дома вышел мой муж. После двадцати лет совместной жизни он пережил просветление. Встал с постели, оделся, взял свой коричневый кожаный портфель, – и вышел в темноту. Мы поженились, когда он был бедным студентом. Я родила ему прекрасных детей. Он оставил мне этот дом и двадцать лет воспоминаний. Я не простила его. Но я ему благодарна».

Хозяйка замолчала и, казалось, погрузилась в далекие воспоминания. Стараясь не мешать ей, я тихо вышел из столовой, и поднялся в сад. Незаметная в густой зелени тропинка вела к небольшой беседке из резного красного дерева. «Грустная история, – подумал я, расположившись на высокой скамейке и любуясь открывавшимся мне видом на галилейские горы. – Жаль, что у нее все так сложилось, но она ошибается, проводя эту параллель. Не верю».

Но когда солнце, ранее светившее за моей спиной, начало беспощадно слепить мои глаза, я поверил. Я выбежал из дома и, перескакивая через ступеньки, помчался в еврейский квартал. Бегом, заглядывая во все переулки и подворотни, я повторил вчерашний маршрут. Раскаленные послеполуденным солнцем, улицы казались незнакомыми и чужими. Оказавшись во дворе синагоги Каро, я увидел, что на этот раз она была открыта. Внутри шел урок. Стоявший у синагогального ковчега раввин что-то объяснял сидевшим перед ним ученикам. Я вбежал, все посмотрели на меня. Сбиваясь, я объяснил, что ищу девушку. «Ты не там ищешь». – Сказал раввин, и все засмеялись. Все, кроме меня. Я выскочил из синагоги и побежал к машине.

После короткой остановки в гостинице – «нет, она не возвращалась, я же говорила тебе» – я помчался в Иерусалим. Путь, занявший вчера целый день, я преодолел за два часа, но они показались мне вечностью. За рулем, следя за петляющей трассой, я вспоминал всю историю нашего знакомства с Брурией. Я не был зол. Чтобы злиться, сердиться, сожалеть, раскаиваться, вообще как-то оценить свое отношение к случившемуся – нужно сначала понять, а я ничего не понимал, ни тогда, в машине, ни потом, когда бил кулаками в деревянную дверь на тихой улочке в Нахлаот, не обращая внимания на настороженные взгляды соседей и прохожих. В конце концов, когда руки мои покрылись ссадинами, а соседи попрятались по домам, ожидая приезда вызванной полиции, я услышал звук поворачивающегося ключа. Дверь со скрипом открылась. На пороге стояла маленькая блондинка в накинутой на голое тело длинной мужской футболке. Присмотревшись, я понял, что знаю ее. Это была Оленька, пифия из бара, предтеча моей встречи с Брурией. Окончательно обескураженный, я спросил ее, где Брурия. «Её нет, – ответила она спокойно. Нет, и никогда не было. Она лишь легенда. Тень. Рассказанная на ночь сказка. Плод твоего одиночества». Оленька завершила свою тираду и молча, стояла в дверях. Выдержав паузу, я спросил можно ли войти. «Заходи, – ответила Оленька, пропуская меня, ведь ты уже бывал здесь, и не раз». Я прошел внутрь квартиры. Все было так, как я помнил – и тесная комнатка с полуторной кроватью напротив затененного листвою окна, и крохотная кухня с пузатым красным чайником на потрескавшемся песчаном мраморе, и узкий коридор. Было лишь одно отличие – в этой квартире никогда не было Брурии. Теперь я это знал. Я снова заглянул в спальню. Оленька сидела на кровати, обняв колени. Футболка задралась, обнажая ее круглые бедра. На ней не было трусиков. Я ощутил себя полностью опустошенным и молча, вышел из квартиры.

А поутру я отправился на поиски, поскольку я знал, что даже если Брурии никогда не существовало, я все равно должен ее найти. Сутками кружил я по улицам, повторяя маршруты наших прогулок и вглядываясь в лица прохожих, я искал ее в автобусах, в барах, в аудиториях университетских кампусов. Постоянно спрашивал о ней в «Алерте». На меня смотрели, кто с жалостью, кто злорадно. Надо мной смеялись. Однажды я услышал кинутое кем-то мне в спину слово – маджнун.

Маджнун, одержимый джинном. Так называли поэта Кайса ибн Мулауваха, разлученного с Лейлой, его возлюбленной. Безутешный, он ушел в пустыню, и там, среди диких зверей, сгорая от дневной жары и леденея от ночной стужи, складывал прекрасные стихи о любви. Кайс сохранил свою любовь на бумаге. Я должен был найти ее там.

Когда я осознал это, я стал искать Брурию не на улицах Иерусалима, а на книжных страницах. Ведомый своими снами, я погрузился в талмудические предания о Брурие и ее муже, рабби Меире. Я отбывал трудовую повинность на работе, не обращая внимания на косые взгляды начальника, а потом спешил домой, к столу, заваленному сборниками Агады, томами комментариев, статьями и книгами о предмете моего исследования. Ночи напролет искал я в них ключ к пониманию связи между древними притчами и моей встречей с Брурией; ключ к моим сновидениям, которые удивительным образом перекликались с текстом Агады. Но, увы, нить поисков ускользала от меня. И переходя от одной страницы к другой, от одного тома к другому, я ничуть не приближался к разгадке тайны. Я был бесконечно одинок в этом лабиринте. И если бы вдалеке послышался рык Минотавра, я, скорее всего, радостно бросился бы к нему – навстречу еще одной потерянной душе.

Чем больше я читал, тем более фрагментарными становились образы моих героев. Они распадались на осколки информационной мозаики, заслоняли друг друга, дисгармонировали. Вместо единого узора возникала многоцветная мазня, испещренная бесформенными белыми пятнами. Иногда мне казалось, что лишь тонкая грань отделяет меня от безумия, но я не мог прекратить свой поиск.

Я засыпал, упав головой на стол, и видел всегда один и тот же сон.

…Мягкий, еще окончательно не проснувшийся, утренний свет, освещает небольшую, почти пустую комнату. Солнечные лучи отражаются от белых стен, скользят по подоконнику, заглядывают в стоящую на нем глиняную чернильницу, неуверенно продвигаются по грубым каменным плитам пола и теряются под простой, стоящей у дальней стены, скамьей. Пятно света падает на раскрытый пергамент, на выведенные уверенной рукой опытного переписчика, ровные ряды букв. Освещает и самого переписчика – пожилого седого мужчину, сидящего лицом к окну на низкой скамейке и склонившегося над текстом. С трех сторон его окружают высокие деревянные перегородки, сводя рабочее пространство к четырем локтям в каждую сторону. Тем самым четырем локтям Закона, к которым сведено пребывание Всевышнего в этом мире¹⁹. Он уверенно выводит каламом букву за буквой. Полностью сосредоточенный на своей работе, он, кажется, сократил свой мир с четырех локтей до одной линии, линии своего взгляда, выверяющего каждое движение пера, каждую черточку, каждое нажатие. Одна ошибка, помарка, неузнаваемая или слишком похожая на другую буква – и весь лист придется переписывать. Одно неосторожное движение – и чернила могут размазаться по листу, сводя на нет многочасовой кропотливый труд. Впрочем, улыбается сам себе Меир, его чернила никогда не размазываются, ведь он добавляет в них канкантум²⁰. Однажды написанное остается на бумаге навсегда, и его невозможно ни размазать, ни стереть, ни изменить.…

Я открывал глаза и не находил на своем столе ни калама, ни свитка, чтобы продолжить работу, и улыбка на моем лице сменялась горькой гримасой. Остаток ночи я проводил в забытьи, еле-еле просыпаясь утром от разрывающего сознание рева будильника…

Я перестал общаться с людьми, посвящая все свободное время перечитыванию заученных наизусть текстов и комментариев, уже даже не надеясь что-то понять. Со временем про меня забыли. Никто не приходил ко мне, мой телефон молчал, и только Женька, иногда заглядывал ко мне в комнату и укоризненно качал головой. Так прошло лето. В один из душных сентябрьских вечеров, когда уходящий сезон со свойственным ему упорством показывал, что его царствие еще не завершено, и обессиленный вентилятор не справлялся с жаром не остывающей после раскаленного дневного солнца природы, Женька зашел ко мне в комнату. Не говоря ни слова, он отработанным приемом заломил мне руки за спину, не освобождая захвата, вывел меня из квартиры, спустил по лестнице и усадил в машину. “Извини, но другого способа прервать твое затворничество, я не вижу. Мы едем к Мише, на день рождения. Он приглашал”. Я промолчал, хотя должен был поблагодарить его. Ведь в тот вечер я познакомился с Леной, и перестал видеть сны.

Глава 5

Когда я слышу выражение “поездка на север”, мое воображение рисует никогда не виданные мною бескрайние просторы тундры, запряженные собаками или оленями упряжки, и неописуемые, поражающие сознание, ужасающие морозы. Берега тундры омывает очень северный и жутко ледовитый океан, в нем плещется не-совсем-рыба-кит и совсем-не-рыба-тюлень, а неподалеку белый медведь охотится на заблудшего на другой край земли королевского пингвина. Каждый раз, направляясь на север, в Галилею, я заново умиляюсь несоответствию пейзажа, созданного моей фантазией, реальной картине. Ни прибрежное шоссе, с одной стороны которого сверкают на солнце воды Средиземного моря, а с другой нависает горный хребет Кармель, ни дороги, петляющие среди поросших хвойными деревьями Галилейских гор, нисколько не похожи на ледяные просторы Заполярья. И слава Богу, что не похожи.

Поехать на гору Мирон, поклониться могиле р. Шимона бар Йохая, Лене посоветовала коллега из ее адвокатской конторы. Нельзя сказать, чтобы Лена была в восторге от этой идеи, но коллега – не религиозная, кстати, девушка, родом из традиционной восточной семьи – взахлеб рассказывала о чудодейственном влиянии могилы праведника на женское плодородие, приводя в пример своих многочисленных близких, не очень близких и совсем далеких родственниц, забеременевших вскоре после поклонения святым местам. Если и не поможет, то, во всяком случае, не навредит – это был последний её аргумент, на который моей жене нечем было возразить. После полутора лет бесплодных попыток, и туманных ответов врачей, намекающих на необходимость болезненного и ничего не гарантирующего курса терапии, проблеск надежды вкупе с гарантией не навредить были более чем достаточной причиной для поездки.

По дороге на север беседа не клеилась. Лена была погружена в размышления, вяло отвечая или игнорируя мои попытки развязать разговор. Раздумывая, она теребила свои коротко остриженные волосы, периодически снимая и вновь надевая темные очки, скрывавшие ее большие светло-зеленые глаза. Желая снять напряжение, я поставил в проигрыватель компакт-диск “Великая Любовь”. В середине девяностых, вскоре после выпуска этого альбома, я попал на выступление Риты, устроенное у нас, в университете, на День Студента. Концерт проходил на открытом воздухе. В течение трех часов я стоял возле небольшой импровизированной сцены, завороженный голосом певицы, ее энергией, пластикой ее тела. Студенты, прыгавшие поначалу вокруг сцены, выдохлись, охрипли, повалились отдыхать на траву. Ребята из подтанцовки тоже явно устали, их тела блестели от пота. А Рита продолжала петь, ни секунды не оставаясь на месте, подтрунивая над публикой: «Вы что, уже устали, ведь все только начинается. “Глубокий и синий вечер надел красноватую серьгу”²¹, а Рита танцует под музыку, она плывет по сцене с кошачьей грацией, подол ее короткого черного платья качается в такт ее тихим шагам, и кажется, будто платье стремится подняться и улететь, обнажив свою хозяйку, а она легко поглаживает его, успокаивая, сдерживая этот порыв. Глаза певицы то прикрыты, то направлены вверх, туда, где в темноте ночного неба висит молодой сентябрьский месяц. “Он возжигает фимиам из соцветий мелии, и нашептывает – может, на этот раз, может, на этот раз…“. А вокруг царит ночь, мы молоды, и разбуженные песней сердца наполняются любовью и страстью. Вечерний ветерок легко колышет её длинные вьющиеся волосы, Рита проводит по ним рукой, и слегка запрокидывает голову. “Глубокий и синий вечер надел себе серьгу-месяц. Лишь появись на пороге, не предупредив заранее. Как хищник, приди к добыче, насытиться ты ею снова, “– поет она, и меня переполняет грусть, и я уже не так молод, и падающий сквозь лобовое стекло солнечный свет режет глаза. “Как синева печальна, как глубина бескрайня. Как хочется мне, на сей раз, пасть на меч, умереть с любовью, в память о вечере том, что уж не повторится”. Слезы подступают к глазам, давнюю страсть и давешнюю грусть сменяет жестокая тупая боль. А Рита все кружится в раскаленном танго, прижимаясь к партнеру всем своим стройным горячим телом, и с каждым тактом боль становится все сильнее.

Песня закончилась, и диск перешел на следующую дорожку. Несколько секунд проигрыватель молчал, а затем глубокий голос Риты провозгласил – “Господь велик”. Сметая таявшие в воздухе звуки танго, полилась напористая восточная музыка. “Дети – это радость и благословенье. Ваше сердце – злато, сказано в Ученье, в Торе иль в Талмуде, спросите у реббе”²². Темп все нарастал, певица вкладывала всю свою энергию в нарочито простые, особенно в сравнении с предыдущей песней, слова – “Приводите по шесть, а может, по семь, а лучше по восемь детей. Это не шутка, ведь нашей стране дети всего важней!”. Неожиданно Лена остановила музыку, и песня оборвалась. Я повернулся к ней и увидел, что она тихо плачет, закрыв руками лицо. До горы Мерон мы доехали в тишине.

В Лаг Ба-Омер, годовщину смерти Рашби, на могилу чудотворца, составителя книги Зоар²³ и отца еврейской Каббалы, приезжают десятки тысяч семей. В течение всей ночи, молитвой и учением, песнями и плясками, и, главное, возжиганием костров, они отмечают огненное вознесение души великого праведника в высшие миры, в которых он, впрочем, пребывал и ранее, до физической смерти. А утром, усталые после бессонной ночи, родители ведут своих трехлетних детей на первую в их жизни стрижку, символизирующую переход от младенчества к детству, от материнской ласки к отеческой строгости, от бессознательного солипсизма – к семье и социуму.

Когда мы приехали, к моему удивлению, возле могилы Рашби, на восточном склоне горы Мерон, было довольно много народа, хотя, конечно, несравнимо меньше, чем во время празднества. В основном, это были учащиеся соседних йешив, но хватало и разных паломников, приехавших, подобно нам, на поклонение святым местам. Были здесь и ортодоксы различных направлений, и придерживающиеся традиций восточные евреи, и вернувшиеся к вере хиппи, у которых из-под больших белых кип свисали растаманские дреды, а в цицит были вплетены разноцветные нити. Были и светские евреи, аккуратно поддерживающие непривычные их головам кипы, приехавшие из интереса, а может быть, подобно нам, в непонятной смутной надежде на чудо, присущей людям вне зависимости от их верований и убеждений.

Повязав захваченную из дома косынку, Лена направилась в женскую часть комплекса. Я зашел через мужской вход, пересек внутренний двор, и оказался в небольшом залитом светом помещении с белым арочным потолком. За расставленными вдоль стен деревянными столами сидели йешиботники в черных и полосатых лапсердаках, и, разбившись на пары, усердно учились. Чтобы не мешать им, я быстро вернулся наружу. Лены еще не было. От нечего делать я начал рассматривать проходивших мимо входа в комплекс людей. Пробежали, видимо, опаздывая на урок, несколько учеников. Женщина в светлом парике с заметным усилием толкала детскую коляску с близнецами. Парень, похожий на уголовника, беседовал с темнокожей девушкой в полицейской форме возле женского входа.

Вдруг у меня сбилось дыхание, а сердце заколотилось с такой силой, будто хотело вырваться из опостылевшей грудной клетки. Возле «уголовника» и полицейской, стояла нисколько не изменившаяся за эти годы Брурия. Она была в простой белой блузке с длинными рукавами и в длинной серой юбке. Волосы её были скрыты синим беретом. Я попытался окликнуть ее, но слова застряли в пересохшей гортани, и наружу вырвался только приглушенный хрип. Брурия прошла вперед и направилась к внутреннему входу. Я бросился за ней, но охранявшая вход эфиопка остановила меня. Я попытался уговорить ее пропустить меня: «Я встретил подругу, которую не видел целых пять лет, ты не представляешь насколько это важно для меня, ну пожалуйста, хотя бы на минуту!» – «Нет, подожди ее снаружи, нет, я сказала!» Сделав вид, что согласился, я шагнул назад, а затем попытался быстро обойти ее и забежать внутрь, но «уголовник» схватил меня, оторвал от земли и отбросил назад. Падая, я ушиб колени и сорвал кожу на локтях. Ситуация напоминала какую-то давно забытую детскую игру.

Поднявшись, я обернулся и увидел перед собой Лену. Она радостно улыбалась. «У нас будет ребенок, девочка, – сказала она, – мне нагадала это русская досит²⁴ в синем берете. Странно, но я ей верю, ей одной, правда, странно?» Не замечая моих ушибов, она взяла меня за руку и повела к машине. Я послушно пошел за ней. Ведь у меня будет дочка.

Так сказала Брурия.

Post Scriptum

Тем вечером мы с Леной приложили максимум усилий для того, чтобы обещание Брурии исполнилось. А ночью, после долгого перерыва, меня вновь посетил сон. Я обрадовался ему, как бывает, радуешься неожиданно встреченному старому приятелю, за секунду до того, как понимаешь, что тебе нечего ему сказать. К счастью, сон тоже не хотел обсуждать долгие годы нашего расставания. Он взял меня за руку и повел за собой по пустынному морскому побережью. Теплый весенний ветер нежно теребил мои волосы, мелкая морская галька приятно согревала ступни босых ног. Несколько минут спустя мы уже взбирались на небольшой зависший над водою утес.

Вершина утеса оказалась гладкой площадкой, как будто специально обработанной, чтобы служить моим наблюдательным пунктом. Открывавшийся с нее пейзаж был поделен надвое прямой береговой линией. Слева уходила в бесконечность морская гладь, усеянная мелкими белыми барашками, справа тянулся пологий каменистый ландшафт, а на кромке прибрежного песка стояла кровать из темного красного дерева. Волны мерно разбивались о берег, омывая ее резные ножки белой морской пеной, и умиравший на кровати старик безотрывно следил за ними. Когда же мятущаяся душа Меира, задержавшаяся на границе между мирами, продолжила свой путь²⁵, седовласая Брурия, все это время державшая его за руку, закрыла его широко открытые глаза. Затем она отошла и уселась на берегу, прикрывая руками заплаканное лицо. Волны приподняли кровать с телом мудреца, и она поплыла, постепенно удаляясь от каменистого побережья.

Брурия долго провожала взглядом удаляющегося в бесконечность Меира. Когда же далекое марево поглотило его, она опустила голову. Внутренним взором она продолжала видеть перед собой темную морскую гладь, покрытую белыми барашками волн. Затем морские воды обрели очертания черных квадратных букв, а барашки превратились в скупые пробелы между словами. Склонившись над листом рассказывавшего о ней с Меиром предания, странно одетый молодой человек с удивительно бледным лицом записывал на полях дикую, нелепую, невозможную историю: “Однажды (Брурия) насмехалась над словами мудрецов “Женщины – легкомысленны”. Он (р. Меир) сказал ей: – В конце концов, ты признаешь их правоту. – И он приказал одному из своих учеников соблазнить ее, а тот домогался ее много дней, пока она не согласилась. Когда же она узнала, (что произошло) она повесилась, и бежал р. Меир со стыда”²⁶. Вокруг послышались тысячи голосов, они обсуждали его выдумку, и на ее основании осуждали ее – Брурию, и Меира, ее Меира. Нет, это ложь, этого никогда не было, кричит Брурия, стараясь заглушить их голоса, но они не слышат ее, и продолжают говорить. Ее отчаянный крик звенит в моих ушах, и я просыпаюсь.

2009-2010

Дневник Ненаписанной Повести

Рассказ / дневник

20 Октября 2012

Багаж принимала Лена, я в это время развлекал Яэльку на детской площадке напротив нашего комплекса. В последнее время Яэль не любит качели, она предпочитает собирать мягкие опилки, которыми застланы детские площадки Беллевью и одаривать ими всех окружающих. Тремя месяцами ранее, в 6735-ти милях отсюда, она, помнится, обожала качели. Леночка в это время отсылала наши вещи, создавая багаже-площадный цикл, лишний раз подтверждающий набившие оскомину слова Екклесиаста. Тогда команда из пяти человек набросилась как саранча на нашу трехкомнатную квартиру и за несколько часов упаковала ее в 183 картонных коробки разных размеров. Эти коробки на три четверти заполнили собой стандартный двадцатифутовый контейнер. Вдвое меньше максимального объема багажа по условиям моего контракта. Намного больше тех двух квадратных метров, к которым когда-нибудь сведется мое послежизненное пространство. Ровно столько, сколько было нужно.

Для разгрузки хватило двух человек. К тому времени, когда мы с Яэлькой вернулись с площадки, Леночка уже успела все распаковать. Брахма с Шивой нервно курили в сторонке, а Вишну вкалывал по полной программе, восстанавливая нарушенное Леной мировое равновесие. И лишь посреди спальни оставалась недоразобранная горка книг, а на ее вершине красовался своей яркой обложкой со ступенчатыми европейскими крышами блокнот с красной надписью “Оснабрюк”. И я понял, что это знак и никуда мне от этого блокнота не деться.

Я сижу с лэптопом на коленях на той точке, где возвышалась эта горка два с лишним месяца назад. За окном накрапывает мелкий осенний дождь и колышутся ветви елей с желто-красными, почти оранжевыми, похожими на апельсины, крупными шишками. Апельсины на елях. Возможно, именно их мне и не хватало для того, чтобы воплотить то, что уже несколько лет записано на страницах этого блокнота. Я открываю его со страхом и смущением. В начале блокнота – несколько страниц Ленкиного анализа моих “Снов о Брурии”, сделанного вскоре после их написания. А за ними – десяток страниц на иврите моим мелким почерком, с режущими строки нунами и тавами. На этих страницах – наброски нового рассказа, разбивка на главы, развитие сюжета, характеристики персонажей. Этим страницам уже несколько лет, и они терпеливо ждали своего часа. Я не хочу больше от них убегать. Я не знаю принесет ли мне работа над ними душевное спокойствие и помогут ли мне мои елочные апельсины, этот смутный образ из далекого детства. Через две недели ожидается Хэллоуин, за ним наступят Рождество и Новый Год. Вчера начались дожди, которые, как говорят старожилы, продлятся до следующего Дня Независимости. А мне предстоит узнать легко ли писать об Израиле в сотне миль к югу от канадской границы.

28 Октября 2012

Горная дорога петляла, как умеют петлять только горные дороги. Иногда за поворотом ненадолго открывалась водная гладь озера Кинерет, на момент ослепляющая отраженными в ней лучами яркого полуденного солнца только для того, чтобы тут же исчезнуть за очередным лесистым пригорком. Водитель молчал. Он молча сел утром в машину, не ответив на мое приветствие, молча вел ее, почти не отрывая взгляд от дороги, изредка переводя радиоприемник с одной станции на другую, надолго застревая на трансляциях заунывных средиземноморских песен. Песни ведали водителю о тяжелой судьбе простого средиземноморца, сурового, но справедливого, бесконечно и безответно влюбленного, плачущего по ночам на своей холодной и одинокой постели в родительском доме. Меня одолевала жалость к простому средиземноморцу, к водителю и к себе самому, столь недальновидно забросившему захваченный на дежурство томик Мураками в багажник, вместе с остальными вещами. Сколь же было велико мое удивление, когда водитель на мгновение повернулся ко мне и показал язык. Секунду спустя он вновь уставился на дорогу, оставив меня в замешательстве. Может мне это почудилось? Прошу прощения – смущенно обратился я к нему впервые за поездку. – Как мы вас, а? Значит, все-таки не почудилось. Кто это мы, и кого это вас? – переспросил я. Мы – это те, кто набрали 17 мандатов, а вы – те, которые набрали всего 6. А 17 больше шести, заметил он, на секунду замолчал и добавил – намного больше, почти в три раза. Что ж, считать он умел, но что-то в его раскладке меня все-таки напрягало. Наконец до меня дошло. Немного поколебавшись, я спросил не смущает ли его что это результаты позапрошлых выборов. Всегда приятно вспомнить – ответил он без тени улыбки и увеличил громкость радиопередачи, дав понять, что беседа завершена. Вот и поговорили…

Лишившись собеседника, я вновь уставился в окно. Интересно, долго еще до склада? Вспомнив склад, я задумался о дежурстве. То, что меня, отсидевшего всю армию перед компьютером, посылают дежурным офицером на склад боеприпасов, мне не мешало – в армии на каком-то этапе надоедает удивляться, а я служил уже более пяти лет. Смущало другое – уже отдежурившие ребята, обычно весьма многословные, на мои расспросы о дежурстве отвечали короткими малопонятными фразами – привет Майору, Охотник Рыбака видит издалека, Раз и Два – два дурака, собачку жалко, бедная Эльфесса. Господи, какая еще эльфесса…

Неожиданно машина подскочила, и я больно ударился головой. Эй там, аккуратней, не дрова везешь, услышал я голоса с заднего сидения. Меня пробрала дрожь – в машине были только мы с водителем. Я осторожно обернулся. Сзади сидели двое на первый взгляд неотличимых парней. Их лица выражали легкую добрую насмешку. Привет, Новенький, нарушил молчание тот, что слева, давай знакомиться. Меня зовут Раз, а этот, справа, мой брат – Два. Как вы тут очутились – крайне неоригинально спросил я (впрочем, но что еще я мог спросить)? Да мы все время тут были, просто ты с Водителем заболтался, и нас не приметил. Он у нас такой болтун – вступил в разговор правый брат. И политаналитик – добавил левый. И они оба засмеялись громким заразительным смехом. А вы – кто? Как кто – удивился Раз – сопровождающие, конечно. По уставу положено, а иначе на Склад никак нельзя. Но мы не простые сопровождающие, – он понизил голос почти до шепота, – а особые, потомственные. От самого Вергилия род ведем. Кстати, у нас традиция есть, хорошая, древняя – проводникам следует заплатить. Немного – перенял эстафету брат Два – шекелей по пять, так сказать – по оболу на оболтуса. У меня кошелек в багажнике остался, со всеми вещами, удивленно ответил я, можно водителя попросить остановиться, я достану. Останавливаться не положено, так недолго и на Склад не попасть. Ты в кармане поищи, может чего и найдется. Я засунул руку в карман и, к своему удивлению, обнаружил там две потертые пятишекелевые монеты. Взяв их у меня, Раз положил по монете на каждую ладонь и шутовски изобразил весы. Сначала перетягивала правая рука, затем левая, а потом, после нескольких колебаний, ладони уравновесились. Затем Два забрал монеты из рук брата и положил их на свои глаза. Мне стало не по себе. Тут машина остановилась, и я каким-то непостижимым образом оказался снаружи. У моих ног лежал находившийся в багажнике рюкзак, машина уже успела развернуться, а на моем месте сидел мой знакомый, которого я должен был сменить на дежурстве. Он махнул мне рукой и крикнул – привет Майору. Водитель нажал на газ, и я не успел ему ответить.

8 Января 2013

Обряд Перехода. Шаг, за ним еще шаг – и ты превращаешься из ребенка во взрослого, оставляешь радости жизни ради холодного и сумрачного царства Аида, переступаешь через порог Бытия, за которым, как всегда, затаился Исход. Иногда место шага заполняет фраза или материя, будь то вода, огонь или металл. Но всегда рядом с тобой будет он – Проводник – тот без которого Переход не состоится, без которого ты собьешься с пути и будешь вечно блуждать на границе миров. Обычно Переход осуществляется с помощью транспортного средства – ведь путь далек, вам с Проводником предстоит преодолеть непостижимые метафизические пространства, и как же в столь дальнем странствии обойтись без ладьи, колесницы, корабля, трамвая, самолета. Проводница-стюардесса устало улыбнется и предложит стакан воды. Ты примешь его и каждый отпитый глоток приблизит тебя к Цели.

За окном все так же идет дождь, хотя с написания предыдущей главы прошло почти три месяца. В Израиле была очередная война, и пока на Тель-Авив и Иерусалим падали ракеты, израильтяне расставались с еще одним, которым уже по счету, мифом о собственном могуществе. Мантра “Если ракета упадет на Тель-Авив, Газа превратится в пустырь” не пережила столкновения с реальностью. Затем ураган затопил Нью-Йорк, Америка переизбрала президента, а два десятка детей были перебиты вооруженным до зубов неврастеником. Полный мужик с глазами навыкат объяснил, что убивают не ружья, а люди, а единственная защита от плохого парня с пистолетом – это хороший парень с автоматом.

Я устал. Ничего не понимая в этой чужой и слишком большой стране, я начинаю сомневаться в своем восприятии той, другой, из которой уехал более полугода назад. Сегодня Аялон вышел из берегов, в Хадере затоплена электростанция, в Иерусалиме ожидается снегопад, а я зачем-то пишу рассказ о жарком израильском лете.

20 Апреля 2013

На улице все еще идет дождь. Согласно старым записям в блокноте со ступенчатыми европейскими крышами на обложке, этот рассказ должен был окончиться следующими словами: “Стоило нам сесть в машину, как на дорогу вновь выбежала давешняя собака, призывно виляя хвостом. Майор улыбнулся и что есть мочи нажал на газ”. Эта фраза отсылает читателя к самому началу, ко второй, так и ненаписанной, главе “Склада”. Эта повесть должна была провести моего Героя – Новенького – сквозь череду пестрых архетипных персонажей – Майора и Прапорщика, Рыбака и Охотника, Духовного и Эльфессы, Грустной и Пропавшего, Связистки и Че, сквозь гротеск и иронию армейских порядков к подножию Белой Башни, опоясанной девятью рядами выдолбленных в скале бункеров с боеприпасами. А еще – помочь своему Автору пережить смену среды обитания и ломку самоидентификации вдали от страны, которую он с детства считает своей Родиной.

Этот рассказ так и не был написан, так как Автор сбился с пути и замерз. Вместе со своим Героем он оказался в Белой Башне с обшарпанными стенами и обрывками старых стенгазет. Закрыв глаза, Герой должен был увидеть мириады черных квадратных букв, витающих в пробивающихся сквозь окна-бойницы ярких лучах южного солнца. Автор закрыл глаза и увидел перед собой сплошную пелену дождя. Старожилы говорят, что так оно и будет продолжаться до Дня Независимости.

Октябрь 2012 – Апрель 2013

Путеводитель по Сиэтлу (Doomsday Edition)

Рассказ

Глава 1

Мы с трудом втиснулись в двери монорельса, отбывавшего в Сиэтл-Центр, и заняли последние, чудом оставшиеся пустыми, сидячие места. Яэль моментально уткнулась в телефон. Плохо, конечно, но я и сам такой. Интересно, их поколение научится совмещать жизнь и технологию лучше, чем мы и миллениумы, или окончательно сольется с электронными гаджетами? Хотелось бы надеяться, что пост-гуманизм так и останется очередной футурологической теорией. Я устало закрыл глаза. Жалко, что маршрут от Вестлейка до Сиэтл-Центра занимает всего пару минут, а потом – что у нас там по плану, а, да, с вещами на выход и бегом под струи Ежа-Переростка, безумного творения Хидеки Шимицу и Казуюки Мацушиты, обозначенного на карте как Международный Фонтан. Странно подумать, что, если бы не Всемирная выставка 1962-го года, у нас не было бы ни Ежа, ни монорельса, ни символа города – башни Спейс Ниддл, Космической Иглы. Какой же Сиэтл без Иглы, а от Иглы, как известно, лишь шаг до Нирваны.

С музыкой у меня отношения как-то не сложились. Судя по всему, я воспринимаю мир через текст и изображение, звуки музыки проносятся сквозь меня, колебля ушные мембраны, но не задевая более тонких материй. Кажущиеся исключения, такие как бардовская песня или старый русский рок, редуцируются моим мозгом до текста, таким образом лишь подтверждая общее правило. С английскими песнями этот механизм не срабатывает, так что, в отличии от многих моих сверстников, Нирвана оставила меня равнодушным. Несмотря на это, с Куртом Кобейном у меня связаны два важных воспоминания. Одно из них относится к моему первому приезду в город. Стоял февраль, в лицо дул леденящий ветер, падал мерзкий мокрый снег, я, не заметив знака, поехал под кирпич и чудом разминулся со школьным автобусом. В общем, не самое приятное получилось знакомство. Но когда я остановил машину, и, перемежая мат молитвой, вылез наружу, на нависавшей над парковкой высокой кирпичной стене висел яркий, пробивающийся сквозь серую февральскую грусть, плакат. Под знакомым меланхоличным лицом, обрамленным копной длинных светлых волос, красовалась надпись «Курт, с днем рождения». Город отмечал сорокапятилетие своего любимца, он просто не признавал его выбора, мало ли кто делает глупости в 27 лет, на то она и молодость, чтобы ошибаться, с днем рождения, дорогой, мазл тов. Второе воспоминание на восемнадцать лет старше первого. В тот день мой сосед вбежал в нашу комнату в интернате, и, срываясь с крика на шепот, а с шепота на крик от переполнявших его эмоций, прокричал, зашептал, зашипел, прошелестел – он сделал это, сукин сын, он все-таки сделал это – и в его голосе было больше восхищения, чем грусти и сожаления.

Далеко, в смытом дождями и высушенном пустыней прошлом, пятнадцатилетний пацан все еще восхищается самоубийством двадцатисемилетнего в недрах памяти сорокалетнего, везущего свою девятилетнюю дочь купаться в фонтане, построенном сумасшедшими японцами шесть десятилетий назад. Несущийся вдоль верхних этажей зданий 5-ой авеню монорельс рассекает время, а в воздухе ощущается запах гари, видимо, где-то жгут небо.

Глава 2

Монотонное гудение поезда сменилось тишиной (что, уже приехали?), а тишина спустя мгновение разорвалась воем сирен. Я быстро открыл глаза и, вскочив со своего места, обнаружил себя посреди полуразрушенного города с усеянными пеплом улицами. Окружающую липкую тьму разрывали огни пожаров, по улицам метались люди с полными тележками (кто они, бездомные, уцелевшие, мародеры?), визг сирен сводил меня с ума, заставлял зажимать уши (что это, пожарные, скорая, полиция, где они, почему на улицах нет машин, а есть только безумцы с тележками?), горячий пепел жег глаза и забивал рот. Я облокотился о колонну высокой прямоугольной арки и осмотрелся вокруг. Я был на площади на углу 4-ой авеню и Пайна, напротив станции монорельса, в котором мы сейчас едем с Яэль. Яэль? Боже, Яэль!

Я бежал и звал ее, сначала по 5-ой, вдоль линии монорельса, затем – не знаю, наверное, наугад. Я бежал мимо провалившихся крыш Амазоновских Сфер, и отблески от пожара на верхних этажах башни Доплера отплясывали данс-макабр на их осколках. Я оставил по правую руку развалины Вестина, за спиной мелькнули огни догоравшего Конвеншн-Центра, теперь я бежал по Пайку, по направлению к рынку, бежал и звал – Яэль, Яэль! Мне под ноги попалась тележка, ура, теперь у меня тоже есть тележка, я бежал, толкая ее, и звал, звал свою дочь. Не добежав до Пайк-Плейс Маркета, я остановился. Всемирно известная вывеска над рынком была на месте, только потухла и покосилась, электронное табло на витрине магазина на первой авеню (как оно работает, может, аккумулятор), показывало время и дату – 4.42 пополудни, второе августа 2046 года. Яэээль!

Когда я открыл глаза, поезд проезжал внутри Музея Поп-Арта, отражаясь-искажаясь в изогнутых плоскостях металлоконструкции детища Френка Гери. Когда, выехав из туннеля, монорельс остановился, Яэль сжала моя руку, и когда я обернулся, крепко обняла меня. Папа, ты кричал, на тебя все смотрели, мне страшно, извини, девочка, не бойся, наверное, кошмар, дай я обниму тебя, пора выходить, да, пора. Мы вышли со станции, голубой флаг команды Сиэтл-Сихокс развивался над летающей тарелкой Иглы, солнечные лучи отражались от стеклянных зарослей сада Дейла Чихули и слепили боливийских уличных музыкантов, а я обнимал Яэль и старался позабыть недавний кошмар, еще не зная, но, кажется, уже предчувствуя, что мне этого не дано.

Глава 3

За окном моросит мелкий сиэтлский дождь, оранжевый свет уличного фонаря отбрасывает длинные лапчатые тени на асфальт опустевшей улицы, градусник на телефоне показывает 37 по Фаренгейту, на часах начало одиннадцатого, в голове пустота. Синие язычки пламени играют меж декоративных хрустальных осколков газового камина, отражаясь от темно-каштановых досок пошарпанного паркета. Я сижу на высоком барном стуле у кухонного острова, обращающегося по ночам в мастерскую, и рассматриваю покоящуюся на его мраморе небольшую, 6 на 8 дюймов, доску японской липы. На нее уже нанесены контуры будущей гравюры. С правой стороны эскиза (слева на зеркальном изображении на доске) скупыми жирными линиями вычерчен склон горы. Ее очертания знакомы каждому жителю штата, это Рейнир, краса и символ Вашингтона, ледяной гигант, в ясную погоду видимый почти за две сотни миль. Предгорья Рейнира усеяны тонкими горелыми остовами елей, над вершиной громоздятся клубы серого дыма, они застилают собою небосвод и уплывают на левую половину доски. Всю левую сторону пересекает по горизонтали мост монорельса, упираясь на краю в махину музея Поп-Арта. Центральная часть моста обрушилась, на краю обрыва застыл изогнутый силуэт поезда, его окна слишком малы, чтобы различить, есть ли там люди, но я знаю, что вагоны пусты. Мокрая улица отражает надземный мир, здание музея, мост монорельса, его держащие столбы и пустые вагоны, но внимательный зритель видит, что это отражение смещено в пространстве и времени. Мост цел и поезд продолжает свой путь.

Под линиями эскиза лежит липа – добрая, мягкая, податливая. Пусть в ней нет аристократизма вишни или самшита, или, скажем, суровости березы, хоть она и теряет детали, легко, может, слишком легко принимая, вбирая в себя каждое нажатие резца, но она ждет тебя и готова понять, принять, и простить. С легким нажимом я начинаю обводить контуры V-образным штихелем. Огни камина, теплые доски паркета, блики света на кухонном мраморе и капли холодного фиолетового дождя – все растворяется, размывается, отбрасывается на периферию зрения и сознания. В фокусе остаются только пальцы левой руки, ведущие резец вдоль линий эскиза, по направлению к теряющейся в дыме и пламени вершине вулкана.

Глава 4

Со дня видения минуло уже более пяти лет, но оно все еще возвращается ко мне во снах. Нет, конечно, не каждую ночь, это было бы слишком драматично, но достаточно часто, чтобы застарелая тоска и поутихший, но никуда не подевавшийся страх, набирались сил, чтобы вновь задать все те же вопросы и услышать все те же ответы: помнишь? Помню. Боишься? Боюсь. Понимаешь? Нет, не понимаю. Чего ты не понимаешь? Да почти ничего.

Хотя Рейнир и является одним из самых больших и потенциально-опасных стратовулканов Северной Америки, большинство исследователей сходятся на том, что возможное извержение затронет в первую очередь непосредственно прилегающие к нему районы, вплоть до Такомы, в то время как Сиэтл переживет его без серьезного ущерба. Даже если эти модели ошибочны, и Сиэтл будет накрыт пеплом и эвакуирован, остается вопрос природы моего видения. Разные книжные полки предлагают разные ответы, одна вещает о пророчествах и откровениях, другая о порталах, телепортациях и параллельных реальностях, третья усеяна медицинскими терминами и, увы, кажется, правдивее остальных.

В первый год, когда я активно искал объяснение случившемуся, и полагал возможной физическую, а, точнее, научно-фантастическую интерпретацию, я рыскал по сайтам, занимающимся паранормальными и конспиративными теориями, в поисках человека, пережившего подобное переживание – не просто перемещение во времени, которыми полны книги и сумасшедшие дома со времен Герберта Уэллса, а конкретно вулканический апокалипсис Сиэтла. На форуме одного из этих сайтов, кажется, на abovetopsecret.com или на одном из его клонов, заполненных как политическими сенсациями-однодневками так и пережившими не одно поколение конспирологов расследованиями убийства Кеннеди и тайн пятьдесят первой зоны, я обнаружил заметку «Сиэтл умрет в огне», опубликованную двумя годами ранее пользователем под ником El_39. Рассказ Эл заметно отличался от моего видения. Так, у него город был практически полностью разрушен, а улицы полны обгоревших трупов, в то время как мой Сиэтл был почти пуст, а пожары были, вероятно, результатом экстренной эвакуации. Отличалась и датировка – Эл полагал, что катастрофу следует ожидать совсем скоро, на протяжении две тысячи двадцатых, при этом не упоминая, что привело его к этим выводам. Однако, в основном наши истории совпадали. Подобно моему опыту, Эл перенесся в умирающий Сиэтл во время поездки – в его случае, стоя в пробке на пятом шоссе, около одного из съездов в центр города. Когда он (тело или сознание, природа перемещения не понятна, и, по большому счету, не столь важна) вернулся в машину, пробка успела незначительно сдвинуться, и стоявшие сзади машины гудели и пытались перестроиться на соседнюю полосу. Значит, как и в моем случае, перенос и возвращение из будущего (или параллельной реальности) заняли лишь краткий промежуток времени в настоящем.

После обмена несколькими сообщениями на форуме мы договорились встретиться в Старбаксе на седьмой авеню, возле входа в Гранд Хаятт. Позже я обратил внимание, что, по странному совпадению, мы назначили встречу ровно посередине линии, соединяющей на карте точки наших переходов. Эл оказалась девушкой немного младше меня, с короткими волосами цвета обожженной глины и длинным, спотыкающимся на шероховатостях окружающего мира, взглядом. Мы сидели за высоким столом около прозрачной витрины, на улице моросил дождь, быстро шагали прохожие, без зонтиков, но в куртках и вязаных шапках, бородатый бездомный устраивался спать под навесом менее чем в метре от нас, а Эл все смотрела, скользила взглядом по моему лицу, проваливалась в морщины, перепрыгивала через ресницы, и я смотрел в ответ. Наконец она отвела взгляд. Да, ты там был, сказала она и накрыла мою ладонь своей. Ее рука была неожиданно сухой и теплой. После нашей встречи я видел ее лишь однажды, возле кинотеатра в Кэпитол Хилл, в котором шел повторный показ Властелина Колец. Эл стояла возле афиши последней части трилогии, Возвращения Короля, и внимательно смотрела на ее левый верхний угол, туда, где над вершиной башни Барад-Дур, над огненным шаром Ока Саурона, млея в алом блеске, клубились кровавые тучи.

Я все еще не знаю, что я пережил, на какой полке мне нужно искать ответы, и находятся ли мои ответы на одной странице с ответами Эл. Но в одном я уверен – если мне суждено дожить до августа 2046-го года, я соберу своих детей и внуков, собутыльников и должников, и увезу их встречать мое 68-летие в Южную Калифорнию, Северную Каролину, Западную Вирджинию, да хоть на Восточный Тимур, главное – подальше от Сиэтла.

2019

Мифические существа в еврейской традиции

Публицистика

О драконах, василисках и серафимах в одном библейском стихе

Говоря о мифических существах в Библии, мы вступаем на минное поле веры, традиций и комментариев. Для примера мы возьмем один единственный стих из книги Исайи (14:29).

В каноническом русском переводе он приведен следующим образом:

Не радуйся, земля Филистимская, … ибо из корня змеиного выйдет аспид, и плодом его будет летучий дракон.

Итак, перед нами появляется дракон, наверное, самое популярное мифическое существо Евразии. Однако, если мы посмотрим на перевод из Библии Короля Якова, мы обнаружим там совсем другое мифическое существо:

Rejoice nor thou, whole Palestina, … for out of the serpent’s root shall come forth a cockatrice and his fruit will be a fiery flying serpent.

Cockatrice – это василиск, член европейского мифического пантеона еще со времен Аристотеля, к средневековью принявший образ петуха со змеиным хвостом и туловищем жабы. Дракон же из русского синодального перевода именуется здесь fiery flying serpent – огненный летучий змей. Вроде бы дракон, во всяком случае соответствует каноническому образу в европейской культуре. А может и нет.

Обращение к оригинального тексту помогает понять причины неоднозначности перевода (кто там говорил, что любой перевод – это комментарий), но навряд ли дает ответ какие фантастические твари в нем упомянуты, и упомянуты ли они вообще:

Не радуйся, Плешет, … ведь из змеиного корня выйдет Цефа и плод его летающий Сараф.

В современном иврите цефа – это ядовитая змея, так что русский перевод «аспид» кажется точнее, чем «василиск». Но если мы обратимся к Раши (рабби Шломо Ицхаки, классический комментатор Библии и Талмуда), жившему за девять веков до возрождения иврита, становится понятно, что это не столь однозначно. Раши пишет, что цефа «тверже чем обычный змей». Учитывая, что Раши обычно основывает свои комментарии на более древней традиции, и классическое образование переводчиков Библии, становится понятен перевод цефа как василиска: твердый змей, змей-камень, змей, ломающий камни и убивающий взглядом – вот он, василиск из «Естественной истории» Плиния Старшего. Кстати, чтобы дополнить картину, согласно Лукану василиск появился из крови Медузы Горгоны, и поэтому, подобно своей матери, обращает взглядом в камень все живое.

С сарафом все еще сложнее. Слово сараф происходит от корня, означающего «жгучий». Помните шестикрылых серафимов с огненными мечами? Серафим – высший ангел, божественный страж – всего лишь множественное число от сарафа. И знаем мы о них от того же пророка Исайи (6:2-3):

Вокруг Него стояли Серафимы; у каждого из них по шести крыл: двумя закрывал каждый лице своё, и двумя закрывал ноги свои, и двумя летал. И взывали они друг ко другу и говорили: Свят, Свят, Свят Господь Воинств! вся земля полна славы Его!

Так что, наши летучие сарафы скорее ангелы, чем драконы? Отнюдь. Исайя нигде не упоминает, что серафимы похожи на людей. В шестой главе у них есть крылья, а в четырнадцатой они оказываются порождением змея цефа. Если считать сарафа из обеих глав одним существом, серафимы Исайи – это небесные огненосные создания, верные слуги Господа, происходящие родом от змеи или василиска. Как писали на средневековых картах, here be dragons! Человеческий облик серафимы примут позже, под влиянием вавилонских и ассирийских традиций, а также из описания других высших существ – Хайот и Офаним из Видения Иезекииля (Иезекииль 1:4-9).

Так что оба мифических существа из разных переводов нашего стиха, и драконы, и василиски, могут быть правильным переводом. А могут и не быть. И даже если переводы верны, означает ли это, что Библия верит в их существование? Многие подобные отрывки толкуются как гипербола или аллегория. В нашем случае Раши считает Змея Цефа олицетворением воевавшего с филистимлянами царя Хизкия, а летучих огненосных Сарафов – аллегорией его военных действий. И никакой мистики.

Подводя итоги, упомянутые в Библии мифические существа могут быть ошибками перевода, историческими аллегориями, поэтическими преувеличениями. Если не принимать за аксиому божественное происхождение и истинность текста, они могут быть научными ошибками, следами домонотеистических верований или признаком здоровой фантазии авторов. Но есть и другой подход. Согласно нему, где-то во Вселенной живут, жили в далеком прошлом, или будут жить под иными небесами мессианского будущего, василиски, драконы, ангелы разных мастей, единороги и Левиафан с Бегемотом.

2021

Единороги и сложности перевода

Говоря о мифических существах, невозможно пропустить аристократа бестиария – единорога. Библейский текст, Талмуд и комментарии к ним предоставляют нам целых четырех кандидатов на роль единорога – это тахаш, кереш, реэм, и безымянный вол, принесенный Адамом в жертву Господу в день первого после сотворения мира зимнего солнцестояния. Прежде чем мы приступим к обсуждению каждого кандидата, следует предупредить, что ни один из них не похож на образ единорога из европейского средневекового фольклора – прекрасного белого жеребца с длинным тонким рогом, защитника невинных дев, врага львов и слонов, магического и алхимического символа. А как минимум один из кандидатов напоминает расцветкой героев современной поп-культуры, из детских наклеек и сериала «Мой маленький пони». Впрочем, давайте обсудим их по порядку.

Тахаш и Кереш

За единственным исключением (в книге Иезекииля) тахаш упоминается в Библии лишь в одном контексте, в указаниях о строительстве скинии – шатра «походного храма», в котором хранился Ковчег Завета. В книге Исход (26:14) говорится

В дословном переводе:

И сделай покрытие для шатра из красных бараньих кож, и покрытие из кож тахаша сверху.

Кто же такой, или что это такое – «тахаш»? Текст в книге Исхода, как и параллельный ему стих в книге Чисел (4:6), не предоставляют нам ответа. Упоминание в Иезекиили (16:10) – «и обую я тебя в тахаш» – также не дает нам новой информации. Сравнение различных переводов показывает, что в разных версиях фигурируют различные животные, а в некоторых переводах «тахаш» оказывается не животным, а цветом. Так в русском каноническом издании библии фигурируют «синии кожи»:

И сделай покрышку для покрова из кож бараньих красных, и еще покров верхний из кож синих

В библии короля Якова (King James Version, 1611) «тахаш» становится барсуком (badgers’ skins). Того же мнения придерживается испанский перевод Reina Valera (1602) и итальянское издание Giovanni Diodatti (1649). В современном Revised Standard Version (США, 1952) «тахаш» становится козлом (goatskin), в переводе NASB (New American Standard Bible, 1971) и французском издании LS (Louis Segond, 1910) – дельфином, а в JPS (Jewish Public Society, 1917) «тахаш» предстает тюленем.

Для того, чтобы понять эти различия, а также ответить на напрашивающийся вопрос «причем же тут единороги», нам следует обратиться как к ранним переводам и комментариям, так и к современным теориям об этимологии слова «тахаш».

В Септуагинте («перевод семидесяти», старейший перевод Библии на древнегреческий язык, созданный, по традиции, в третьем веке до н. э.) «тахаш» переводится как «ὑακίνθινα» – «гиакинфина», цвета гиацинта, т. е. голубой или фиолетовый. Так же считает и Вульгата (перевод Библии на латынь, 4 век н. э.), переводя «тахаш» как «ianthinas» – фиолетовый. Онкелос (перевод Библии на арамейский язык, второй век н. э.), видимо, придерживается схожего мнения. «Тахаш» переведен там как «сасгона». По мнению р. Иосифа в трактате Шаббат (28а) Вавилонского Талмуда, а вслед за ним Раши и других комментаторов, «сасгона» это неологизм, составленный из слов «сас» – радующий, и «гона» – цвета, т. е. радующий цветами, многоцветный.

Итак, три важнейших ранних перевода Библии сходятся в том, что «тахаш» это не животное, а цвет или окраска. Откуда же появились различные «животные» переводы?

Более других выделяется из ряда «барсук» из библии короля Якова и ряда других переводов. Исследователи относят его появление в тексте к ошибке Мартина Лютера, переведшего «тахаш» на немецкий по созвучию как «Dachs» – барсук. Этот важнейший перевод Библии на немецкий язык повлиял на другие западноевропейские переводы 16-го и 17-го веков, включая и библию короля Якова (1611).

В дальнейшем нашем поиске мы обратимся к Талмуду. Обсуждая природу «тахаша» Иерусалимский Талмуд (Шаббат 17а) предлагает три варианта:

Сказал р. Иуда [тахаш] означает «тайнин» [возможно, искаженное написание вышеупомянутого «гиацинта»], согласно его цвету. Сказал р. Нехамия – это «галактинин» [согласно комментариям, мелкое некошерное животное. Живший в 17-м веке еврейский филолог Биньямин Мусфия трактует его как сочетание греческих слов gala и xeinon – «чужой горностай/ласка»]. А мудрецы считают, что это – вид кошерного животного, живущего в пустыне.

Любопытно, что ошибочный перевод «тахаша» как барсука соответствует мнению р. Нехамии. Мнение же мудрецов предоставляет простор для множества других вариантов, которым они не преминули воспользоваться. В том же источнике (И.Т. Шаббат 17а), в продолжении этого отрывка мы находим следующую традицию:

[Мнение мудрецов соответствует мнению] … Рейш Лакиша цитировавшего р. Меира «Господь сотворил чистое животное для Моисея в пустыне. Когда же оно было использовано для строительства скинии, [оно было] сокрыто». Р. Авун говорил: имя ему «кереш». Р. Гошайя учил: у него был один рог [на лбу].

Следует упомянуть, что та же традиция приведена и в Вавилонском Талмуде (Шаббат 28а), и в различных мидрашах. Итак, «тахаш» оказывается не просто животным, а уникальным божественным творением, единорогом – «сасгоной» с прекрасной многоцветной шкурой, созданным Господом с одной единственной целью – послужить верхним покрывалом, венцом убранства скинии.

Правда, упоминание р. Авуном имени «кереш» несколько меняет картину. Животное «кереш» обсуждается в трактате Хулин (59б) в контексте примет различных кошерных животных. Описанный там «кереш» – гигантский однорогий олень длиною в 16 амот (около 7.5 метров), обитающий в зачарованном лесу Бей Илай где-то в далеких предгорьях Центральной Азии. Помимо «кереша» в Бей Илай проживает и лев-исполин «таграс» (тигр), расстояние между ушами которого достигает 9 амот (4.2 метра). Так что, возможно, оставшиеся после построения скинии «тахаши» не исчезли, как считал р. Меир, а были перенесены в далекий заповедник Бей Илай. Или р. Авун ошибся, и «тахаш» и «кереш» это два независимых создания с одним рогом и различной судьбой и предназначением.

Следует добавить, что различные исследователи предлагали идентифицировать «кереша» c реальными животными, например с носорогом, с жирафом, который, в отличии от носорога, кошерен, и имеет на лбу нарост, который, при большом желании, можно посчитать рогом, а также с вымершим еще в эпоху плейстоцена евразийским носорогом эласмотерием. Консенсуса среди исследователей, как и следовало ожидать, не наблюдается, так что каждый волен выбирать нравящуюся ему теорию. Я лично предпочитаю затерянный лес Бей Илай вымершему в плейстоцен эласмотерию.

Возвращаюсь к различным переводам «тахаша» в библейском тексте, ни один из указанных выше источников не объясняет варианты дельфина и тюленя. Часть предполагаемого маршрута народа Израиля по синайской пустыне, в том числе и в начале пути, в период построения скинии, проходила вдоль побережья Красного моря и Акабского залива, так что использование шкур морских обитателей было возможно, однако ни один из древних переводов и традиционных комментаторов не упоминает такого варианта. Версия, что «тахаш» может быть дельфином, дюгонем или тюленем, появилась только в начале 19-го века и была популярна вплоть до 80-х годов 20-го. О степени ее популярности можно судить по тому факту, что она повлияла на несколько современных переводов Библии. Она основывается на предположении об общей этимологии «тахаша» с арабским словом «dukhas», означающего «дельфин» или «дюгонь». В поддержку этой теории приводилась сохранившаяся у бедуинов практика приготовления сандалий из рыбьих шкур, и связанная с этим гипотеза, что у евреев эпохи исхода могла быть схожая традиция. Со временем эта «морская» теория потеряла популярность, как в связи с лингвистической неточностью предложенной этимологии, так и за отсутствием исторических доказательств использования евреями или другими народами древнего Ханаана дельфиньих шкур.

Реэм

В нашем списке библейских кандидатов на роль единорога «реэм», несомненно, лидирует в борьбе за первое место. В то время как «тахаш» ассоциируется с единорогом только в талмудической традиции, а «кереш» и безымянный Адамов вол, о котором мы поговорим позже, в Библии вообще не упомянуты, «реэм» предстает перед читателем единорогом не только в комментариях, но и во многих переводах.

«Реэм» неоднократно упоминается как в Пятикнижии (в книге Чисел и во Второзаконии) так и в других книгах Библии, в первую очередь в книге Иова и Псалтири. Так «реэм» появляется в предпоследней главе Торы (Второзаконие 33:17) в благословении Моисея потомкам Иосифа:

Величие его, как у первенца быка, и рога его, как рога «реэма»

Русский канонический перевод переводит «реэма» как «буйвола». Однако в библии короля Якова (King James Version, 1611) место «реэма» занимает «unicorn» – единорог. Схожего мнения придерживаются и древние переводы. Так Септуагинта (перевод Библии на древнегреческий язык, третий век до н. э.) переводит «реэма» неологизмом «монокерос» – однорогий, а Вульгата (перевод Библии на латынь, 4 век н. э.) упоминает носорога (rinoceros), заменяя мифическое однорогое животное реальным.

Приведем еще один пример. В книге Иова «реэм» фигурирует в знаменитом «Ответе Господа», описывающего красоту и величие созданного Всевышним мира в сравнении с человеком. В следующей 40-й главе появятся знаменитые «бегемот» и «левиафан», а в 39-й в том же контексте приводится «реэм» (правда, здесь он записан как «рейм»):

Захочет ли «рейм» служить тебе и переночует ли у яслей твоих?

На этот раз русское издание соглашается с остальными, переведя «реэма» как единорога («Захочет ли единорог служить тебе»). Правда, следует упомянуть, что не все издания следуют этой традиции. Например, в Revised Standard Version (1952 год) все упоминания «реэма» переводятся как «wild ox» – дикий бык или буйвол.

Итак, как мы видели, многие переводы придерживаются мнения, что «реэм» это единорог (Септуагинта и др.) либо носорог (Вульгата). Откуда же пошла эта традиция? По-видимому, ее источником является стих в Псалмах Давида (92:11, 91:11 в православной Псалтири):

И вознес Ты, как рог «реэма», рог мой, умащен я маслом свежим.

И хотя другие упоминания «реэма» в Библии не говорят об этой его особенности, а приведенный выше стих из Второзакония противоречит Псалтири, говоря о рогах «реэма» во множественном числе, переводчики Септуагинты предпочли считать его «однорогим». Вполне вероятно, что, будучи частью эллинистического мира, они были знакомы с образом единорога из греческой культуры, упомянутого, в том числе, и в «Истории животных» Аристотеля, и поэтому предпочли эту версию.

Интересно, что Талмуд, помимо наличия у «реэма» одного рога, обсуждает еще одну его особенность – его гигантские размеры. Согласно трактату Звахим (113б), «реэм» намного больше, чем упомянутые в переводах буйвол, единорог и носорог. Он настолько велик, что мудрецы задаются вопросом – как же «реэм» пережил потоп.

Рабби Янай говорит: принесли в Ковчег детенышей «реэма», они и пережили Потоп. Но не говорил ли Рабба бар бар Хана, что он видел однодневного «реэма», и тот был величиной с гору Тавор [так что даже детеныш не поместился бы в Ковчеге] … Рабби Йоханан говорил: лишь голова детеныша была в Ковчеге, а тело оставалось снаружи. Но не говорил ли Рабба бар бар Хана, что длина его головы была полторы парсы [а значит даже голова не поместилась бы в Ковчеге]. Значит, «реэм» держался за Ковчег лишь кончиком носа, и так он дышал.

Следует упомянуть, что различные исследователи пытались идентифицировать «реэма» с реальными животными. Помимо упомянутого выше носорога, наиболее популярны версии об антилопе орикс, рога которой, при взгляде сбоку, визуально сливаются в один рог, а также о ныне вымершем туре, мощном прародителе современных быков, достигавшем в холке 180 см и восхищавшим воображение людей с древнейших времен. Так, изображение туров сохранилось в пещере Ласко, называемой «Сикстинской капеллой первобытной живописи», рисункам в которой, по разным оценкам, от 15 до 18 тысяч лет. В новейшей истории предпринималось несколько попыток возродить популяцию туров, точнее, похожих на туров быков, в том числе и в нацистской Германии. Адольф Гитлер был лично заинтересован в возрождении этих героев тевтонской мифологии. После падения гитлеровского режима почти всё поголовье «быков Хека» (названных так в честь братьев Хек, инициаторов и руководителей проекта возрождения туров) было уничтожено, и сегодня их насчитывается в Европе менее 2000 особей.

Адамов вол – первое жертвоприношение

Первая часть трактата «Авода Зара» Вавилонского Талмуда посвящена ограничениям на торговые сделки евреев с язычниками в преддверии языческих праздников. Причиной этих запретов является то, что, в результате подобной сделки, еврей может косвенно поспособствовать идолопоклонству. В рамках этого обсуждения Талмуд приводит список основных римских праздников, на которые распространяются эти ограничения.

И вот праздники идолопоклонников: Календы, Сатурналии и Кратезис, и день праздника их царей, и день рождения царя, и [годовщина] дня смерти [царя]… Рав Ханан бар Рава говорит: [когда отмечаются эти праздники?] Календы [празднуются в течение] восьми дней после [зимнего] солнцестояния, а Сатурналии – [в течение восьми дней] до [зимнего] солнцестояния.

Далее Талмуд приводит учение мудрецов, относящее происхождении праздников, связанных с зимним солнцестоянием, к самым первым дням человечества.

[Что касается дат этих праздников,] мудрецы учили: когда Адам увидел, что день постепенно уменьшается, [поскольку дни становятся короче от осеннего равноденствия до зимнего солнцестояния, он еще не знал, что это нормальное явление, и поэтому] он сказал: горе мне; из-за того, что я согрешил, мир вокруг меня темнеет и [в итоге] вернется к [изначальному состоянию] хаоса и беспорядка… И это смерть, к которой я приговорен c Небес, [как написано: «И в прах возвратишься» (Бытие 3:19)]. Он провел восемь дней в посте и молитве. Как только он увидел, что [наступил] Тевет, [то есть сезон зимнего солнцестояния], и увидел, что день постепенно удлиняется [после солнцестояния], он сказал: [очевидно, дни становятся короче, а затем длиннее, и] это порядок мира. Тогда он праздновал восемь дней. На следующий год он отмечал как эти [восемь дней, в которые он постился в прошлом году], так и эти [восемь дней своего празднования] как дни праздников. Он, Адам, установил эти праздники ради Небес, но они, [язычники более поздних поколений], установили их ради идолопоклонства.

Подобно тому, как, согласно Талмуду, установленные Адамом празднования были позднее посвящены идолам, им было суждено сменить свою принадлежность вновь, на этот раз в пользу новой, христианской традиции. Согласно популярной теории, Рождество, не имеющее даты в Евангелиях, было приурочено к периоду зимнего солнцестояния чтобы вытеснить популярные языческие празднества, в первую очередь культ «Sol Invictus» («Непобедимого Солнца»), бога солнца поздней Римской империи и покровителя солдат. А так как Евангелие упоминает о шестимесячной разнице в возрасте между Христом и Иоанном Крестителем (От Луки 1:76), день летнего солнцестояния (также предмет языческого поклонения, от римской Весты до кельтской Эпоны) стал днем святого Иоанна – Ивана Купалы.

Впрочем, вернемся к талмудическому тексту, который продолжает свое повествование другим, еще более ранним, событием из жизни Адама, относящимся к первому дню его жизни.

Мудрецы учили: в день, когда Адам был сотворен, когда зашло солнце он сказал: горе мне; из-за того, что я согрешил, мир вокруг меня темнеет и [в итоге] вернется к [изначальному состоянию] хаоса и беспорядка. И это смерть, к которой я приговорен с Небес. Он провел ночь в посте и молитве, и Ева плакала напротив него. Когда занялась заря он сказал: [очевидно, солнце заходит и наступает ночь, и] это порядок мира. Он встал и принес в жертву быка, у которого рога предшествовали копытам [в порядке их творения, так как этот бык был сотворен, а не рожден]… Рав Иуда говорит, цитируя Шмуэля: у быка, которого Адам принес в жертву, был один рог, как сказано «И будет это благоугоднее Господу, нежели вол, нежели телец с рогами [makrin] и с копытами» (Псалмы Давида 69:31). [Гмара спрашивает:] разве «makrin» не [во множественном числе и не означает] два рога? Рав Нахман бар Ицхак говорит: [должно быть] написано «микерен» [если убрать букву йуд получится «из одного рога»].

Итак, по мнению рабби Шмуэля, первым жертвоприношением первого человека не был простой бык. Это был единорог, сотворенный, как и прочие звери, лишь за два дня до этого. Возможно, подобно ранее упомянутому «тахашу», созданному, по одной из версий, специально для украшения скинии Ковчега Завета, этот «однорогий вол» также был единственным в своем роде, и у него была своя, важнейшая, миссия – помочь человеку преодолеть страх перед мирозданием и впервые выразить благодарность Господу, а затем, выполнив свое предназначение, навеки исчезнуть, став героем сказок, мифов и легенд.

2021

Дельфины и русалки в еврейской традиции

Рассказ о русалках в Библии был бы удивительно краток: в Библии русалок нет. Есть, конечно, филистимский бог Дагон, культ и храмы которого неоднократно упомянуты в библейском тексте, в том числе в известной истории с разрушением Самсоном храма в Газе. Хотя Библия не описывает внешность Дагона, Раши (рабби Шломо Ицхаки, комментатор Библии и Талмуда, живший в 11-ом веке), а позже и Радак (рабби Давид Кимхи, еврейский философ и комментатор Библии, 13-ый век), предполагают происхождение его имени от ивритского корня dag – рыба, и описывают его как полурыбу-получеловека, морского царя с рыбьим хвостом. Схожего мнения придерживались и исследователи 19-го и начала 20-го века, отождествлявшие Дагона с вавилонским морским богом Оаннесом, а путевку в масс-культуру Дагон в виде морского чудовища получил благодаря одноименному короткому рассказу Лавкрафта, откуда образ перекочевал в «Зов Ктулху». Большинство современных исследователей считают «рыбную» этимологию Дагона ошибочной, производят его имя от семитского корня dagan – зерно, и считают Дагона богом дождя и урожая, далеким от морской стихии.

Впрочем, даже если мы придерживаемся теории о морском происхождении Дагона, следует признать, что, несмотря на рыбий хвост, он, из-за своей половой принадлежности, не может считаться русалкой. Так что ищем дальше.

Рассказ о русалках в Талмуде был бы также удивительно краток: в Талмуде русалок нет. К счастью, они были привнесены в еврейскую традицию благодаря комментарию на талмудический текст о дельфинах. Впрочем, давайте поговорим обо всем по порядку.

Трактат Бехорот (8а), в контексте дискуссии о способах размножения различных кошерных и некошерных животных, упоминает «дольфанин»:

Дольфанин размножаются подобно людям. Кто такие дольфанин? Сказал р. Иуда – это дети моря (бнэй яма).

Если считать талмудического «дольфанин» (точнее, в единственном числе, «дольфана»), дельфином, этот текст звучит вполне логично, и даже современно. Дельфины, подобно людям, млекопитающие, их поведение указывает на высокую степень умственного развития, а «словарный запас» достигает 14000 различных звуковых сигналов. Мне, выросшему в последней четверти 20-го века под телепередачи о дельфинах как высшем звене морской эволюции и фильмы о дельфинах-подрывниках в годы ВОВ, сравнение дельфинов с людьми и наименование их «детьми моря» кажется вполне оправданным. Однако в средневековье это утверждение было не столь очевидно и требовало объяснений. Итак, в своем комментарии на эту строку Талмуда Раши написал:

«Дольфанин размножаются подобно людям» – если мужчина совокупится с ними, они могут забеременеть. «Дети моря» – есть в море рыбы, форма которых наполовину человеческая, а наполовину рыбья. На местном языке (старофранцузском) они зовутся сиренами.

Я не знаю основывался ли Раши на древней комментаторской традиции, на своем знании древнегреческой литературы, или на современной ему французской культуре (в современном французском, как и во времена Раши, русалки называются Sirène). Так или иначе, с легкого пера Раши, сирены из древнегреческой мифологии перекочевали в иудаизм, и с тех пор неоднократно упоминались в различных еврейских текстах, перенимая все больше черт из древнегреческой и европейской традиций. Наверное, наиболее красочное из этих упоминаний содержится в «энциклопедии» Мидбар Кдемот (4:13), написанной в 18-ом веке каббалистом Хида (р. Хаим Иосиф Давид Азулай):

Есть в море рыба, которую называют Сирена, верхняя половина которой подобна девушке, а нижняя рыбе. Обитает она среди скал и других опасных мест в море. И, когда поблизости проплывает корабль, начинает она петь прекрасным голосом, пока не усыпит всех членов экипажа. Тогда поднимается она на корабль, убивает и пожирает его обитателей… Автор «Мусаф Гаарух» (живший в 17-ом веке еврейский филолог Биньямин Мусфия) упоминает, что в его времена Сирену видели капитан и моряки корабля, плывшего в море у норвежского царства. Она сидела и грелась на рифе, а услышав голоса [членов команды] тут же нырнула в море [и уплыла].

К сожалению, у команды упомянутого корабля не было ни смартфона, ни даже захудалой видеокамеры, чтобы заснять произошедшее. Зато он был у двух американских туристов, заснявших Сирену, ака русалку, на побережье пригорода Хайфы Кирьят-Яма в 2009 году. Помимо ролика в Ютюбе, этому происшествию посвятили заметку на своих страницах многие израильские газеты, от религиозно-консервативной Макор Ришон до леволиберальной Гаарец. Так что русалки продолжают свою жизнь не только в еврейской культуре, но и в реальности.

Ну и напоследок важнейший для каждого еврея вопрос – кошерна ли русалка. Как вы понимаете, еврейские авторитеты не могли обойти стороной этот вопрос. В законах запрещенной пищи в «Мишне Тора», Рамбам (р. Моше бен Маймон, еврейский философ и комментатор, 12 век) пишет, что все морские обитатели, не имеющие форму рыбы, запрещены для еды, включая морского пса (моржа?), лягушку и «дольфина». Комментируя Рамбама и основываясь на Раши, живший на полтора века позже р. Видаль из Тулузы включает в этот список и Сирен. И уже в 19-ом веке автор «Арух Гашулхан» р. Йехиэль Михель Эпштейн уточняет, что запрет касается не только верхней, человечьей, половины русалки, но и ее нижней, рыбьей, половины.

«Арух Гашулхан» был опубликован в 1884 году. Остается только ужасаться, как, в течение тысячелетий, евреи могли, по незнанию, убивать несчастных русалок для праздничной гефилте-фиш. Что ж, лучше поздно, чем никогда.

2021

На изнанке пути

Поэзия

Ночь

 
Ночь. Старый дом кряхтит, закрывая стеклом глаза.
В лунных тисках пылятся мутные образа.
 

 
Кроны тень за окном движется по спирали.
Грустно скрипит порог, вспомнив, как попирали.
 

 
Ветер из пустоты уносит остатки злости.
На подоконнике – Бог мухлюет, играя в кости.
 

2007

Вопрос

 
Девушка, извините. Нет, мы не знакомы.
Я вас хотел спросить… Нет, не угадали.
 

 
Только один вопрос – вы верите в Бога?
Нет, я не из этих. Что вы, едва ли.
 

 
Девушка, подождите, куда вы спешите?
В какие края вас уводит слепая дорога?
 

 
Девушка! Да, я к вам. Извините,
Вы верите в Бога? Вы верите в Бога?
 

2000

Среди никому не нужных…

 
Среди никому не нужных, всеми давно забытых,
Созданных по эскизу из глиняной пустоты,
Тварей живых, играя перед Твоим балконом,
Я проливаю воду сквозь решето судьбы.
 

 
Так как в одном потоке слились любовь и вера,
А посреди теченья – я, на одной ноге,
Слушаю как играет старый Гилель на флейте,
Как растворяет горечь в мёде и в молоке.
 

2006

Эх, разбить бы лагерь…

 
Эх, разбить бы лагерь посреди дороги —
Вытирайте, гости, ноги на пороге.
 

 
Мёбиуса лентой тянется дорожка,
Заходи к нам, путник, отдохни немножко.
 

 
Посидишь, расскажешь про пороги Рейна,
Я ж наполню чарку из бутылки Клейна.
 

 
И взойдет, сияя над костром, одна,
Папская тиара – вечная луна.
 

 
А в тиши зловеще затаилась вечность.
Покрывает ночь нас, кокон-бесконечность.
 

2005

Слышишь шум вдалеке?

 
Слышишь шум вдалеке? Это где-то впадает река
В неизвестное море малознакомого мира,
Мир же плавно качается в теплых волнах эфира
И плывет, как всегда, ниоткуда, вдаль, в никуда.
 

 
Вот бы встретившись где-нибудь, скажем, к примеру, нигде,
За пределами сфер и стихий, планет и созвездий,
Вне забот и ненастий, бед и тревожных известий,
Позабыв обо всем, вместе пройтись по воде.
 

2000

Ей знаком каждый камень…

 
Ей знаком каждый камень в этом краю,
Каждый камень улыбается ей.
Она ищет порядок там, где Творец
Создал лишь паутину теней.
 

 
Она играет с судьбой, ведь судьба для нее
Отраженье ее надежд,
И подводные камни оставляют лишь брызги
На полах ее одежд.
 

 
И когда, закрывая глаза, я рядом
Слышу тихий и мирный вздох,
Я молюсь об одном, я молюсь за нее,
Чтоб Господь ее уберег.
 

2004

Лилит

 
Утро. Круговорота жизни вечный каприз.
Голуби на карнизе тупо уставились вниз.
 

 
Выкрики. Шум моторов. Кто-то бежит, спеша
Вырваться на неволю жизни из плена сна.
 

 
Только у нас все тихо. Жалюзи затворит и
Тихо меня обнимет возлюбленная Лилит.
 

2005

Тишина. Только воют девы…

 
Тишина. Только воют девы,
Бьются крыльями о решётки,
Только ветер ломает стены,
Да Вселенная жаждет плётки.
 

 
Голоса, голоса в сознании,
Тает свет на пороге Рая.
Замолчите, внимайте мании,
Ведь актер умирает, играя.
 

 
А снаружи, сквозь кость и волос,
Сквозь молчание, рев, да вой —
Шестикрылый, услышь мой голос,
Ты ведь любишь меня, постой…
 

 
Тишина. Лишь играет природа,
Очищая снегом Сион.
Где-то демоны бьются у входа,
Ибо имя им – легион.
 

2009

Осеннее

 
Мелкий дождик, он же ситник, бусенец.
На оранжевой щеке бедняги Джека
Слёзный путь. Над ним топорщится венец,
А вокруг ползет улитка-неумеха.
 

 
Холодрыга. Возле брига
Вор-карманник и расстрига.
Начинается простуда.
Поцелуй меня, Иуда.
 

 
Я под маской как бессмертный сасанид,
Мне не страшен вой собак и звон ключей.
Самозванца пусть синдром захоронит
Приодетый Кукша из Домовичей.
 

 
Осень. Ясень. Один. Оземь.
Хоровод ворон и сосен.
Вот граната, вот награда,
И ползи к вратам Царьграда.
 

 
За огнями листопада – горизонт.
На витрине – мотыльки и хризантемы.
Чей-то голос из динамиков орёт
О грядущем скором сжатье Ойкумены.
 

 
Всё сгорит, как та Жар-Птица,
Лишь затем, чтоб возродиться
На сеанс столоверченья.
Миф о вечном возвращеньи.
 

2021

На пол пути из Авалона в Валинор

 
На пол пути из Авалона в Валинор
Земля, горя, щетинится крестами,
Чумные улицы задымлены кострами
На пол пути из Валинора в Авалон.
 

 
На пол пути от славы к забытью,
На пол пути от плахи до престола,
Мы все бежим от общего укора,
Покоя ищем в пику бытию.
 

 
Как хочется нам наконец дойти,
Пожать ли длань всеславного Артура,
Забыть ли с Фродо ужас Барад-дура…
Но мы всегда, увы, на пол пути.
 

2004

Полет

 
Мы куда-то летим, мы куда-то спешим,
Мы сгораем, смеясь.
Не успев досказать, не успев докурить,
Не успев домолчать.
Ты меня обгоняешь – навстречу судьбе,
Ради Бога, лети —
На тебя не обижусь – мы встретимся вновь
На изнанке пути.
 

 
Ты расскажешь, как выглядит пламя костра –
Взгляд изнутри,
Как огонь проникает в тела и сердца,
Оставляя угли,
Те угли, из которых слагают баллады
О вечной любви
Мотылька и огня, чтобы снова летели
К огню мотыльки.
 

 
Я ж тебе расскажу, как холод очей
Убивает, молчи,
Как ломали замок, как копали подкоп,
Как бежали в ночи,
Как ломило колени, кололи сердца,
Как бежали, визжали, сходили с ума,
Как нас гнали взашей,
Коль желудок пустой и пустая сума.
 

 
Как жалели, что выбрали путь – ну да пусть –
Неизвестно куда,
Неизвестно зачем, но мы знали, что это
Не путь мотылька.
Нам пророчили только полет, ночь, огонь,
Остальное пустяк.
Мы всего избежали, должны быть горды.
Почему ж все не так?
 

2003

Поход на Восток

Поэзия

Поход на Восток

 
Зайчик яшмовый, зелья нам дай хоть глоток.
Жизнь прожить нам в пути суждено.
Мы уходим в последний поход на Восток,
Коль на Запад уйти не дано.
 

 
И шестерка драконов с девицей Су Хэ
Нам на лица навеют загар,
А у древа фэнсай на брегах Хуан Хэ
Мы уснем под звуки ситар.
 

 
Про границы земель, языков и веков
Мы забудем и, как то, в глуши,
Мы услышим далекий приветственный зов
То ли Лешего, то ли Лэй Ши.
 

 
Братству нашему уж не одна кальпа лет,
Потому что с начала времен
К стенам нашим ведет тех невидимый след,
Кто хрустальной мечтой озарен.
 

 
От мирской суеты, от мещанства и гама
В путь уходят они и пути
Не прервет возвращенье святого имама,
Мессии, Христа, Хуан Ди.
 

 
Зайчик яшмовый, зелья нам дай хоть глоток.
Жизнь прожить нам в пути суждено.
Мы уходим в последний поход на Восток,
Коль на Запад уйти не дано.
 

2001

Рубаи

* * *

 
Мы слепы и по жизни бредем как во сне -
Только осенью можно судить о весне.
Не грусти коль судьба от тебя отвернулась -
Может задом она подобрее к тебе.
 

* * *

 
Тот, кто создал сей мир, был большим шутником,
Он играл с Ойкуменой, как мальчик с песком.
Будь серьезным – и вряд ли поймешь мирозданье,
Чтоб понять чудака, нужно быть дураком.
 

* * *

 
Все проходит – придет и моя череда.
К праху – прах, станет пылью моя борода.
Ибо вечны лишь звезды над степью пустынной,
Да красавицы кудри, да чарка вина.
 

* * *

 
Ты играешь с судьбой – мол, меня не возьмешь,
Ты живешь, помножая надежду на ложь.
Ты – хозяин судьбы? Слышишь скрежет, хозяин,
То служанка-судьба на тебя точит нож.
 

* * *

 
Как не помнит пустыня следов на песке,
Океан как не помнит кругов на воде,
Как волна за волной предаются забвенью,
Так грядет – за небытием – забытье.
 

2003-2006

Молитва Хафиза

 
То ли сладость лозы виноградной,
То ли грех ее дочки – вина,
Святость Мекки далекой, праздной
Бухары ль золотой знамена -
 

 
Все смешалось в главе Хафиза -
Спрос какой с недотепы – барда,
Целый мир, от Кордовы до Гизы,
От Багдада до Самарканда
 

 
Я прошел. Подлец и пройдоха,
Еретик, ученый, поэт,
Пьяный пастырь, позор Востока,
Я несу правой веры свет.
 

 
И когда подойдет мне время
Отчитаться зачем я жил -
Отпусти мне грехи, Всевышний,
Я во славу Твою грешил.
 

2006

Молитва Миджнура

 
Тот, кто создал Ойкумену,
Словом возведя Творенье,
Кто наполнил мир любовью,
Приведя его в движенье.
 

 
Тот, которому подвластны
Мои чувства и стремленья,
Я молю тебя, Превечный,
Дай свое благословенье.
 

 
Чтоб сумел, Джами подобно,
Славе Персии далекой,
Описать красу любимой,
Меднокурой, кареокой,
 

 
Той, чей лик прекрасней неба,
Чьи глаза – в дали высокой
Две луны на небосводе,
Две звезды в ночи глубокой.
 

 
Изможденный, что в пустыне
Потерял свою дорогу,
Ты беднягу не оттащишь
Коль прильнут уста к истоку.
 

 
Так и я слагаю оду
О возлюбленной, поскольку
Без нее была-б подобна
Жизнь – не зеркалу – осколку.
 

2004

Римский Калейдоскоп

 
Треви, Колизей, Ротонда,
Арка Тита, Троянов столп,
Форум, Пьяцца Навона -
Римский Калейдоскоп.
 

 
Лестница Пьяцца Спанья,
Одежда окраски павлина,
Аллеи Виллы Боргезе,
Прекрасная Паулина.
 

 
Солнечный свет на стенах
Древнего Пантеона.
Сквозь трещины nostra tempore -
Ille tempore – время оно.
 

 
Улочки Трастевере,
Величие Ватикана,
Замок Святого Ангела -
Пуговка великана.
 

 
Ночь над Столицей Мира,
И чувствуешь с новой силой
Вечность Святого Рима -
Момент поцелуя любимой.
 

2004

Ксилография

В библиотеке, 6” x 8”, 2020

Сакварэли, 6” x 8”, 2021

Милан, 5.5” x 8”, 2020

Скажи мне, 8’’ x 5.5’’, 2020

Цминда Самеба (Святая Троица), 6” x 4”, 2019

Пляж Дьюпалонсандур, Исландия, 6” x 4”, 2022