Читать книгу: «Эмпатия»

Глава 1: «Архитектор пустоты»

Алиса не помнила, когда впервые увидела этот красный пульсирующий треугольник на потолке. Она давно научилась его игнорировать, а ведь поначалу от одного его вида её охватывала паника: то ли пожар случился, то ли, что ещё хуже, дверь кто-то взломал. Теперь-то она знала — это просто свет неоновой вывески «Продукты 24», пробивающийся сквозь тонкую штору. Но вот писк, доносившийся от телефона на тумбочке, игнорировать было сложнее: настойчивый, требовательный. Она протянула руку, нащупала холодный пластик и экран подтвердил худшие ожидания: «ПРОСРОЧКА ПЛАТЕЖА — 3 ДНЯ. Подключите автоплатёж или свяжитесь с банком».

Все уведомления были смахнуты одним движением — даже без попытки дочитать до конца. Алиса и так знала этот стандартный набор угрозливо-участливых формулировок: «реструктуризация», «социальный тариф», «рейтинг ниже среднего». Она вспомнила, как вчера потратила два часа, пытаясь вдолбить банковскому роботу, что архитектор без работы — это не преступление, а всего лишь стечение обстоятельств. На что робот, вежливый до омерзения, неизменно отвечал: рейтинг сорок семь из ста до кредитных каникул не дотягивает. А ведь когда-то, в школе, у неё было девяносто восемь, и вот теперь сорок семь. Невероятно, но это падение длиною в жизнь умещалось в одну строчку на экране.

Алиса рывком села на кровати, отчего комната поплыла у неё перед глазами. Вчера она увлеклась рассылкой резюме и забыла поесть. Упражнение нужное, но бесполезное: пятьдесят три резюме за неделю — и ноль ответов. Она взглянула на платье, сиротливо висящее в углу на спинке стула — в нём она ходила на последнее собеседование месяц назад. Там сказали: «У вас впечатляющее портфолио, Алиса, но мы ищем человека, способного чувствовать запрос клиента». Смысл этой фразы дошёл до неё только на выходе из офиса, когда взгляд упёрся в рекламный щит напротив.

На щите была Катя.

Катя, с которой они вместе учились в институте, — та самая, что сидела на подоконнике общежития и курила в форточку, прячась от комендантши; трижды завалившая сопромат. Теперь Катя смотрела со щита огромными влажными глазами. А под фотографией значилось: «КАТЯ. 20-я неделя. ЭМОЦИИ ЖИЗНИ. Подпишись на трансляцию моего счастья за 199 рублей/месяц». И как обычно, чуть ниже почти нулевым кеглем: «Проект "Будущие мамы" от корпорации FutureSense». В тот момент Алиса застыла посреди тротуара, разглядывая однокурсницу. Катя была на пятом месяце и транслировала свою беременность в сеть, и ведь тысячи людей платили деньги, чтобы чувствовать то же, что чувствует Катя: когда ребёнок толкается, когда она ест клубнику, когда будущий отец гладит её по животу. И Катя, не способная построить простейшую эпюру, зарабатывала больше, чем Алиса в свои лучшие годы.

В голове вновь всплыл вчерашний разговор с матерью. Та, как всегда, начала издалека: «Доченька, ты смотрела программу вчера? Там показывали девочку, которая купила квартиру за полгода эмпатии. Просто чувствовала грусть по заказу — и купила квартиру. Может, и тебе попробовать? Ты же у меня такая чувствительная всегда…». Мама не понимает. Она застряла в старом мире, где работа была работой, а чувства — просто чувствами. Родившись в прошлом тысячелетии, она так и не приняла, что мир изменился. Хотя иногда Алиса ловила себя на мысли: а вдруг это мать права, а все остальные дружно сошли с ума? Но стоит открыть новости, как заголовки бьют по глазам: «Эмпат года получил премию 50 миллионов», «Как эмоциональный интеллект стал главной валютой», «FutureSense открывает набор в новую программу „Глубокие чувства“». От одного названия FutureSense к горлу подкатывает тошнота. Гигант. Монополист. Корпорация, которая первой запатентовала нейроимпланты и теперь владеет почти всем рынком эмоций. С их лозунгом — «Чувствуй лучше», обещанием — «Никогда не будешь один» и проклятием: они сделали чувства товаром. В новом мире, если ты не умеешь продавать свои эмоции, ты — никто.

Алиса встала с кровати и побрела в ванную. Зеркало встретило её женщиной, которой не было и тридцати четырёх, но выглядела она на все сорок: синяки под глазами, тусклые волосы, кожа цвета вчерашнего кофе. Попытка улыбнуться родила гримасу, и она опустила глаза: смотреть на это существо не было сил. Когда она шла обратно, то задела стопку книг на полу — Достоевский, Кафка, Платонов. Всё, что она таскала за собой из общаги в общагу, с одной съёмной квартиры на другую. Мать каждый раз говорила: «Выкинь ты это старьё, они есть в любой онлайн-библиотеке». Но Алиса не могла — бумага пахнет детством, пахнет отцом, который читал ей вслух «Белые ночи» и плакал в конце, будучи сентиментальным дураком, пока однажды не ушёл, когда ей исполнилось двенадцать, сказав: «Я больше ничего не чувствую к маме, доча. Это нечестно — притворяться». Тогда она не понимала, как можно перестать чувствовать: теперь понимает — слишком хорошо.

Щелчок, и кофеварка — единственная дорогая вещь в этой квартире — радостно заурчала. Через минуту она оповестила, что напиток готов. Алиса налила чашку, села за стол, открыла ноутбук и увидела сорок восемь непрочитанных писем. Из них тридцать девять — реклама, восемь — уведомления от банка, налоговой, службы рейтинга. И одно письмо, от которого её сердце пропустило удар: отправитель «FutureSense HR», тема «Вакансия мечты?». Ещё минуту она просто смотрела на эти слова, не решаясь открыть. Потом всё-таки кликнула и прочитала:

«Уважаемая Алиса! Наша система подбора персонала проанализировала ваш публичный цифровой профиль и обнаружила высокий потенциал эмпатического отклика. Мы приглашаем Вас принять участие в уникальном проекте — программе "Эмпатия", финалисты которой получат эксклюзивные контракты с корпорацией. Никакого опыта не требуется. Никаких специальных навыков. Только ваша способность чувствовать. Вы готовы узнать своё истинное предназначение?»

А дальше ссылка на регистрацию и стандартная юридическая информация, которую никто никогда не читает.

Алиса закрыла письмо, открыла снова, закрыла. Кофе тем временем успел остыть.

А перед глазами раз за разом всплывали Катя на щите с её пустыми глазами и рекламной улыбкой, потом голос матери: «Ты же у меня такая чувствительная», потом отец, который слишком много чувствовал и поэтому ушёл, потом она сама вчерашняя — сидящая в кафе с бесплатным вай-фаем, делающая вид, что пьёт кофе, который не может себе позволить, лишь бы не сидеть дома без интернета.

Из оцепенения её выдернуло новое уведомление: банк напомнил, что сегодня последний день для оплаты коммунальных услуг, при неоплате услуга будет приостановлена. На экране был баланс — 340 рублей. До зарплаты в кофейне, где она подрабатывала три раза в неделю, оставалось ещё пять дней. Кофейня платила 500 рублей в час, но давали всего двадцать четыре часа в неделю, потому что «вы переквалифицированы, мы боимся, что вы уйдёте, как только найдёте работу по специальности». Хотя она не уйдёт, она никуда не уйдёт, вот уже два года она никуда не может уйти. Пальцы сами набрали адрес из письма.

Сайт FutureSense встретил её плавной анимацией — лица людей сменяли друг друга: улыбающиеся, плачущие, смеющиеся, задумчивые, под каждым цифры рейтинга и цена подписки. Внезапно Алиса заметила знакомое лицо — Виктор, её бывший коллега по архитектурному бюро, разорившемуся три года назад. Виктор улыбался с экрана, подпись гласила: «ВИКТОР. Эмпат страха. 98% чистоты. Одна эмоция всего за: 1499 рублей». Виктор, который строил гениальные мосты, теперь продавал свой страх. Палец сам нажал «Подробнее о программе», услужливый сайт перекинул на страницу с заявлением: «Программа "Эмпатия" — это шанс раскрыть свой внутренний потенциал. Мы ищем людей, способных чувствовать глубже, чище, искреннее. Мы дадим вам инструменты. Вы дадите нам свои эмоции. Вместе мы сделаем мир лучше. Нажмите "СОГЛАСЕН", чтобы начать путь к себе настоящему».

Внизу пульсировала огромная синяя кнопка «СОГЛАСЕН». Алиса смотрела на неё, не в силах отвести взгляд от курсора, замершего прямо над кнопкой. За годы работы в архитектурном бюро Алиса научилась прислушиваться к собственному голосу, но сейчас он упорно молчал, чего нельзя было сказать о беспощадном телефоне. Вот у кого всегда было что сказать: он ожил новой трелью, оповещая, что звонит Катя.

Алиса посмотрела на экран, на имя, и почувствовала странный укол — смесь зависти, любопытства и желания услышать живой голос — не робота, не уведомления. И нажала зеленую кнопку.

— Алиска, привет! — голос Кати зазвенел, переливался, в нём было столько жизни, что даже через динамик казалось, будто она сейчас выпрыгнет из телефона. — Ты где? Я тут недалеко, подписала новый контракт, хочу отметить! Давай встретимся в «Кофе и Круассаны», я угощаю. Лена и Серёжа тоже будут. Приходи, сто лет не виделись!

Алиса посмотрела на пульсирующую кнопку «СОГЛАСЕН», на баланс 340 рублей, на фотографию Виктора, продающего страх, и подумала: почему бы и нет? Всё равно она не могла сейчас принять решение. Нужно было проветрить голову, отвлечься от этих мыслей. А кофе за чужой счёт — это то, что она могла себе позволить.

— Хорошо, буду через полчаса.

Она закрыла ноутбук, накинула куртку и вышла на улицу.

—

Кафе было уютное, с приглушённым светом и запахом свежемолотого кофе, который обволакивал с порога. Катя уже сидела за столиком у окна, рядом с ней Лена и Серёжа. Катя сияла, прямо светилась изнутри — наверное, от нового контракта. Лена похудела, подстриглась и смотрела с какой-то новой, уверенной ленцой. Серёжа, как всегда, громкий, жестикулировал, на коленях новенький планшет.

— Алиска! — Катя бросилась к ней, обняла быстро и крепко. От неё пахло чем-то цветочным, лёгким, знакомым ещё с института. Если бы не плакаты по всему городу, Алиса бы и не догадалась, что Катя беременна. Она двигалась так же легко, так же живо, и только едва заметная округлость под свободной блузой выдавала её положение.

Катя усадила Алису и, не глядя в меню, махнула официантке.

— Девушка, нам, пожалуйста, крафтовый капучино с ванилью и круассан.

Алиса мысленно поблагодарила её. «Крафтовый» — это ведь то самое уточнение, которое избавляло от неловкого вопроса про эмки. Официантка улыбнулась, записала заказ и отошла. Алиса выдохнула.

— А мы тут как раз триллер обсуждали, — Катя повернулась к Лене. — Лена с Серёжей вчера ходили на премьеру.

Алиса удивлённо подняла брови:

— Триллер? Лена, ты же их терпеть не могла.

Лена мягко улыбнулась, как улыбаются человеку, который отстал от жизни:

— Я с фильтром смотрела. Ну, чтобы не пугаться. Зачем над собой издеваться?

Алиса кивнула, будто поняла, но на самом деле внутри у неё сжалось. Эмофильтры. Опять. Она старалась не подать виду, что впервые слышит об этом так буднично.

Серёжа, который до этого листал планшет, вдруг поднял голову и посмотрел на Алису:

— Слушай, а как у тебя с поиском работы? Ходишь по собеседованиям?

— Не плохо, — Алиса ответила ровно. — Хожу. Пока не определилась.

Серёжа хмыкнул и откинулся на спинку стула:

— Может, чип купишь? Проще на собеседованиях будет.

Алиса сжала чашку с капучино, будто ища опору и тихо, но твёрдо, ответила:

— Архитектору важно жить собственными чувствами.

Серёжа посмотрел на неё с лёгкой усмешкой, в которой не было злобы, но была уверенность человека, давно принявшего правила игры.

— Ну не знаю. Вот придёт к тебе заказчик, расскажет идею и скажет: «Мне важно, чтобы посетители, заходя в здание, ощущали вот это». И эмку принесёт. И что ты ему ответишь? «Извините, я вас не понимаю»?

Алиса молчала. Он продолжил:

— Так теперь только в красной зоне и работают. Но в тех лачугах архитекторы не нужны. Я не настаиваю, но ты подумай.

Повисла пауза. Лена тронула Серёжу за рукав:

— Серёж, ну ты именно настаиваешь. Не дави на неё. Она сама разберётся, как ей лучше.

Серёжа поднял руки вверх, улыбаясь:

— Хорошо, хорошо. Сдаюсь.

Разговор перетёк на привычные вещи: погода, сериалы, новый контракт Кати, какая-то ерунда. Алиса кивала, улыбалась, вставляла короткие реплики, но с каждой минутой всё острее чувствовала себя одинокой среди этих людей. Словно её пригласили посмотреть, как живут нормальные люди, и она теперь сидит за стеклом и не понимает их языка. Они обсуждали что-то, смеялись, а она смотрела на пар от капучино и думала о том, как давно не чувствовала себя настолько чужой.

Когда кофе был допит, подошла официантка — та самая, что принимала заказ.

— Спишите впечатления? У нас сейчас хороший курс.

Катя просияла:

— Конечно! Я всегда за скидки.

Она рассчиталась по биометрии, не глядя на чек, и Алиса опять ощутила, как мир делится на две половины: тех, кто может оплатить улыбкой, и тех, кто всё ещё достаёт карту.

Они вышли на улицу. Вечерняя прохлада была как нельзя кстати, и Алиса отогнала от себя изрядно навалившуюся тоску. Серёжа вдруг присвистнул, уставившись в планшет:

— О, смотрите! У Антона помолвка!

Все склонились к экрану. На фотографии Антон обнимал девушку с длинными светлыми волосами, оба смеялись. Подпись: «Она сказала: "ДА"».

— Алиса, а твой бывший ещё и эмку подшил, — сказала Лена, не отрываясь от экрана.

Алиса посмотрела на фотографию, и то, что мучительно складывалось весь день, вдруг ожило. Глядя на улыбающуюся девушку, на знакомое лицо Антона, на закат за их спинами, она увидела перед собой, как вспышку, собственное детство: вот она бежала босиком по лужам, мать кричала: «Простудишься!», а ей было всё равно, потому что вода после дождя тёплая и пахнет свободой. Где теперь та девочка, что плакала над книжками и смеялась так громко, что соседи стучали по батареям? Умерла? Спит? Или её продали за долги?

Почему он достоин, а я нет? Почему он может быть счастлив, а я стою здесь с 340 рублями на счету и наблюдаю за его жизнью через экран?

— О, Лен, давай сделаем скетч? — вдруг оживился Серёжа.

Он неожиданно опустился на одно колено прямо на тротуар. Лена сделала комично серьёзное лицо, как в театре, и прижала руки к груди.

— Выходи за меня замуж! — продекламировал Серёжа с улыбкой.

— Да! — ответила Лена с пафосом.

Серёжа вскочил, достал планшет и, изображая, что пишет, проговорил вслух:

— Она сказала «Да». А теперь проиграем эмку.

Он нажал эмить всем. Лица ребят изменились, на них отразился восторг, счастье, торжество. Они смотрели в пустоту, но будто видели что-то яркое, наполняющее их изнутри.

— Ого, — выдохнул Серёжа, опуская планшет. — Вот это восторг. Счастье и торжество, словно покорение вершины. Сколько он за такую эмку отвалил?

Катя покачала головой:

— Это точно работа элитного эмпата.

Алиса стояла в стороне, но разделить их восторг не могла; лицо её побледнело, а кулаки в карманах куртки сжимались всё сильнее.

— Алиса, ты чего? — Катя вдруг заметила её состояние. — У тебя всё в порядке?

Алиса выдавила улыбку, которая больше походила на гримасу:

— Всё нормально, — продолжая улыбаться ответила Алиса. — Просто устала. Пойду я, ребят. Спасибо за кофе.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла прочь, стараясь не показать волнения и держа спину ровно, пока голоса друзей не растворились за спиной. И лишь свернув за угол, она почти бегом понеслась домой, не разбирая дороги. В голове пульсировало одно: 340 рублей, кнопка «СОГЛАСЕН», лицо Антона, лужи, запах свободы. Всё смешалось в один отчаянный комок, который толкал её вперёд и не давал остановиться.

Дома она, не снимая куртки, бросилась к ноутбуку. Открыла крышку. Курсор снова замер над пульсирующей синей кнопкой. Она смотрела на неё и думала о Кате, о Лене, о Серёже, об отце, о матери. О том, что выбор уже сделан. Не сегодня, не сейчас, а тогда, когда мир изменился, а она осталась прежней. И теперь либо меняться, либо исчезнуть.

Щелчок — и дело сделано.

Экран мигнул, загружая предупреждение: «Вы подтверждаете добровольное участие в программе нейроимплантного тестирования. Будут обрабатываться биометрические данные. Нажмите "Да" для продолжения». Она нажала «Да», даже не дочитав. Ещё один экран: «Спасибо, Алиса! Ваша заявка принята. Первый этап отбора состоится завтра в 10:00 по адресу: проспект Мира, д. 217, корпус 3, офис FutureSense. При себе иметь паспорт или документ, подтверждающий личность. Явка строго обязательна».

Она трижды перечитала сообщение, отметив про себя, что проспект Мира, 217 — это в центре, тот самый стеклянный небоскрёб, который видно из любой точки города. Сколько раз она проходила мимо, глядя на идеальных людей, входящих в стеклянные двери. И теперь она будет одной из них — на один день, может, на два, потому что вероятность, что возьмут, один к тысяче, если верить слухам. Но хотя бы увидит это место изнутри, сможет рассказать матери, что попробовала, что не сдалась.

Алиса опустилась на диван и посмотрела на потолок — серый, с пятном от протечки. Оно было похоже на карту неизвестной страны, и она любила разглядывать его перед сном, придумывая, как спроектировала бы город на этом месте — город, где люди не продают чувства, а просто живут.

Традиционный вечерний видеозвонок выдернул её из полудрёмы. На экране была мама, встревоженная, как всегда.

— Алиса, ты чего не отвечала? Я уж думала, случилось что.

Алиса смотрела на экран и не понимала, почему каждый разговор с матерью вызывает чувство вины.

— Всё нормально, мам. Я заявку отправила. Во FutureSense.

Мать замолчала, и её лицо изменилось — страх сменился чем-то вроде надежды.

— Правда? Алиса, это же… это же замечательно! Я так рада! Там у моей подруги дочь работает, теперь вон какую квартиру в центре снимает. И машину купила. Ты главное держись там, покажи себя. Ты же у меня такая умная, такая чувствительная…

— Угу, — промычала Алиса, не отрывая взгляда от неизвестной страны на потолке.

— Завтра надень то синее платье, которое я тебе дарила. Оно тебя молодит.

— Угу.

— И волосы причеши. А то выглядишь как… ну ты поняла.

— Поняла, мам.

— Я в тебя верю, доча. Ты справишься.

Мать отключилась, а Алиса продолжила лежать, глядя, как пятно-страна подмигивает ей в свете уличной рекламы, и думала о том, что завтра она пойдёт продавать свои чувства. Она попыталась представить завтрашний день, но в голове были только обрывки: стеклянные двери, толпа людей, её собственное отражение. И почему-то этот образ не пугал, а успокаивал — как будто она уже перестала быть собой и стала кем-то другим, кем-то, кто подчинился потоку.

В памяти всплыло ещё одно — отец, не тот, что уходит, а другой: он сидел рядом с ней за столом, её рука в его руке, и он водил карандашом по ватману, выводя идеально ровную линию, и говорил: «Под правильной линией всегда есть что-то живое — стена, дерево, свет. Если под ней пусто, это просто царапина». Его ладонь — тёплая, надёжная, пахнущая табаком и типографской краской — лежала поверх её детской ладони. Алиса закрыла глаза, пытаясь удержать это тепло, но оно уходило, таяло, оставляя только холод простыни.

За окном шумел ночной город. Редкие машины проезжали по лужам, и звук этот был похож на вздохи — город дышал, жил, чувствовал. Алиса встала с дивана, подошла к окну, провела пальцем по выщерблине на старом подоконнике — шершавый край, сколотая краска. Постояла так минуту, слушая дыхание города. Потом вернулась на диван, легла и снова посмотрела на пятно на потолке.

340 рублей — завтра на кофе хватит.

Глава 2: «Стеклянныймуравейник»

Алиса открыла глаза и снова увидела этот красный отблеск на потолке. На мгновение ей показалось, что вчерашний день не кончился. Но телефон на тумбочке показывал другое число, и тогда она вспомнила: сегодня — тот самый день, ради которого она нажала кнопку «Согласен». За последние месяцы бессонница стала её привычной спутницей, поэтому раннее пробуждение не вызвало удивления — скорее даже облегчение: всё равно пришлось бы вставать рано, а так она хотя бы немного поспала. Правда, к середине дня она наверняка пожалеет, что не полежала в постели ещё пару часиков.

Она поднялась, пошла в ванную и, раздевшись, забралась в душевую кабину. Включила воду погорячее и опустилась на корточки, обхватив колени руками. Струи били по спине, стекали по плечам, собирались в лужицу между ступнями. Кабинка наполнилась паром, и в этой белой влажной завесе было что-то успокаивающее. Алиса сидела неподвижно, позволяя воде смывать остатки сна и тревоги. Мысли крутились по кругу над тем, кто она сейчас: архитектор без работы, дочь без отца, женщина без мужчины, человек, который разучился доверять собственным чувствам. Впрочем, чувства никуда не делись — они просто запрятаны глубоко, как вода под пустыней. Сегодня ей предстояло дотянуться до них или позволить другим войти туда, куда она сама боялась заглядывать. От этой мысли по спине, под струями почти обжигающей воды, пробежал холодок.

После душа, накинув махровый халатик, Алиса прошлёпала на кухню. Заварила кофе и, не включая свет, устроилась на диване, обхватив кружку обеими ладонями. Она не спеша пила горьковатый, бодрящий напиток в свете отступающего утреннего сумрака.

Допив кофе, она поднялась и открыла шкаф. Синее платье висело на своём месте, как верный спутник всех собеседований за последние два года. А ведь мать была права — оно и впрямь красивое: шёлк, глубокий синий цвет, куплено три года назад, когда Алиса ещё верила, что всё наладится. Она провела ладонью по ткани, и та ответила прохладой, быстро уступающей теплу пальцев.

Алиса надела платье и подошла к зеркалу. «Может, если поднять подбородок...» — мелькнуло в голове. Она так и сделала. Зеркало, кажется, смягчилось, и оттуда на неё глядела женщина, которая уже не выглядела такой потерянной. Впереди был день, который мог обернуться чем угодно, но теперь внутри поселилась тихая вера, что всё будет хорошо.

Она сунула документы в сумку, проверила, на месте ли телефон, и вышла из квартиры. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Алиса поправила лямку сумки на плече и направилась к лестнице. Лифт давно не работал, да и работай он — всё равно не стала бы его ждать. Тринадцать пролётов, в каждом по девять ступеней — эти цифры отпечатались в памяти ещё в первый день переезда. Но сегодня она не считала. Она просто шла вниз, и синее платье легко касалось колен, а рука скользила по прохладным перилам. Каблучки выбивали ясный, решительный ритм. Словно утро само вело её за собой — вниз, к выходу, к свету, оставляя за спиной тишину полупустой комнаты. А впереди ждал день, полный неясных, но уже почти осязаемых возможностей.

Улица встретила её прохладой и спешкой. Люди бежали по своим делам, не глядя друг на друга — у всех в ушах наушники, перед глазами телефоны. Никто не смотрел по сторонам, никто не замечал, что осень уже вступила в свои права и листья на асфальте лежали золотыми монетами, до которых никому не было дела. Алиса шла к остановке, и ей казалось, что она единственная, кто видит эту красоту. Или, может быть, единственная, кто позволяет себе её видеть, потому что у остальных не было времени — они спешили зарабатывать деньги, чтобы купить чувства, которые природа даёт бесплатно.

Автобус пришёл через десять минут. Зайдя в салон, Алиса приложила карту к валидатору — красный свет, недостаточно средств. Пришлось достать наличные и передать водителю. Водитель взял купюру так, будто это была открытка из прошлого, повертел в пальцах и молча сунул в кассу. Алисе показалось будто в его взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость, и она отвернулась к окну. В этом городе уже забыли, как выглядят наличные, а она всё ещё таскала их в кошельке, как напоминание о том, что не вписалась в новый мир.

Автобус тронулся, увозя её через весь город. Проплывали знакомые улицы, дома, вывески. Вот школа, где она училась. Вот институт, который она закончила с красным дипломом. Здесь в прошлом было бюро, где она работала и строила мост, который теперь соединял берега реки. Мост стоял, а безработный архитектор ехал по нему в автобусе. В этом была какая-то горькая ирония, от которой хотелось смеяться, но было не смешно.

Небоскрёб FutureSense возник задолго до остановки — стеклянная игла, воткнутая в небо, отражала облака. Чем ближе, тем больше людей было вокруг, все шли туда же — молодые, красивые, уверенные. Почти у всех такие же синие платья или строгие костюмы, словно копии друг друга. Выйдя из автобуса, Алиса влилась в поток. Стеклянные двери небоскрёба разъехались, пропуская внутрь.

Холл гудел от сотен голосов. Люди выстроились в очередь к стойкам регистрации, сидели на диванах, пили бесплатный кофе из автоматов. Воздух пах свежестью и деньгами. Стены переливались цветом — от спокойного голубого к тёплому жёлтому, реагируя на количество людей и их напряжение. Алиса застыла на пороге, пытаясь осмыслить масштаб происходящего. Она никогда не была в таких местах. Даже в лучшие времена, когда работала в бюро, их офис был скромным. А здесь каждый сантиметр дышал роскошью и технологичностью.

Автомат выдал номерок — 487, табло сообщило: «Ваша очередь: примерно 45 минут». Найдя свободное место на одном из кожаных диванов, Алиса села и принялась наблюдать. Рядом сидела девушка, которая нервно теребила край платья; парень, уткнувшийся в телефон; пожилая женщина с идеальной осанкой. Много разных людей, и всех их объединяло одно — они здесь, потому что хотели чувствовать или потому что надеялись, что их чувства кому-то нужны. Алиса попыталась представить, какие у каждого из них истории, но быстро поняла, что это бесполезно: слишком много лиц, слишком много судеб. Они все сливались в одну пёструю массу, над которой пульсировали стены, меняя цвет с голубого на жёлтый и обратно.

Среди этой массы взгляд Алисы остановился на ней — девушке, которая сидела в углу, отдельно от всех, и смотрела прямо перед собой невидящим взглядом. Лет двадцать пять, симпатичная, хорошо одета, но лицо… лицо казалось ненастоящим, как у восковой фигуры. Ни морщинки, ни эмоции, ни тени мысли — гладкая маска, в которой только глаза жили отдельной, пугающей жизнью. Алиса поймала себя на том, что не может отвести взгляд. Девушка вдруг медленно повернула голову, посмотрела прямо на неё, и на мгновение в этом стеклянном взгляде проскользнуло что-то человеческое — то ли мольба, то ли предупреждение, то ли просто отражение Алисиного собственного страха. А потом девушка отвернулась и снова застыла, как статуя.

— Здесь свободно?

— Да.

Рядом с Алисой на диван присел парень в очках с толстой оправой — такие сейчас не носят, значит, либо стилизация, либо просто бедный. Он нервно крутил в руках телефон, то и дело поглядывая на табло. Что-то в его лице показалось Алисе знакомым — не конкретными чертами, а выражением, той смесью надежды и страха, которую она сама чувствовала каждое утро. И она решилась заговорить:

— Волнуетесь? — спросила она, удивляясь самой себе: обычно она не заговаривала с незнакомцами.

Парень вздрогнул, обернулся — лицо нервное, дёрганое, но глаза живые, очень живые, и это сразу отличало его от большинства вокруг, чьи взгляды казались стеклянными, как у манекенов.

— А? Что? Да нет, просто… первый раз здесь. Вы тоже в первый? — ответил он, и голос у него тоже был живой, с хрипотцой, как будто он не выспался или много курит.

— Тоже, — кивнула Алиса, и почему-то от этого короткого диалога ей стало легче, будто она не одна в этом стеклянном муравейнике.

— Я Марат, — он протянул руку. Алиса пожала — ладонь сухая и горячая, рукопожатие крепкое, уверенное, не такое, как у многих, кто боится показать силу.

— Алиса.

— Красивое имя. «Вы архитектор?» — спросил он, обескураживая Алису.

— Откуда вы знаете?

Марат усмехнулся, и в этой усмешке чувствовалось что-то мальчишеское, почти озорное:

— Осанка. И руки. Чертежники всегда так пальцы держат, будто карандаш невидимый зажали. Я в IT работаю, насмотрелся на проектировщиков. У нас в офисе целый отдел сидит, так они все такие — вечно что-то чертят в воздухе, даже когда кофе пьют.

Алиса невольно опустила взгляд на свои руки. Пальцы и правда были чуть согнуты, будто держали невидимый карандаш. Она удивилась: оказывается, эта привычка жила с ней все годы учёбы и работы, но сама она её никогда не замечала. А теперь, после слов Марата, вдруг увидела так ясно, словно эта привычка не пряталась, а просто ждала, когда на неё обратят внимание, — как старая вещь на полке, которую перестаёшь замечать, пока кто-то не спросит: «А это что?».

— А вы? — спросила она. — Зачем вы здесь? Тоже хотите продавать эмоции?

Марат огляделся по сторонам, будто проверяя, не слышит ли кто, но вместо ответа спросил:

— А вы как думаете? Действительно верите, что они научат вас «чувствовать глубже»?

В его голосе не было издёвки — только любопытство, острое, как кончик ножа. Алиса на секунду растерялась.

— Не знаю, — призналась она. — Мне просто нужны деньги. И, может быть, шанс.

Марат хмыкнул и откинулся на спинку дивана.

— Деньги — это понятно. Но вы ведь не из тех, кто верит в лозунги. Я сразу заметил: у вас взгляд не стеклянный, значит все еще без импланта живете.

Алиса не нашлась что ответить. Что-то в его словах было похоже на проверку — будто он не просто болтал, а смотрел, как она отреагирует. Она вдруг почувствовала себя в невидимом собеседовании, где вопросы задаёт не комиссия, а этот нервный парень с живыми глазами.

Она снова посмотрела в угол, где сидела девушка со стеклянным лицом, но та уже ушла — только пустой диван и чей-то забытый журнал.

— А та девушка, в углу… Вы её видели? — Алиса кивнула в сторону пустого дивана. — Смотрела так странно, как будто… не знаю, как будто её уже нет.

Марат покосился туда, и его лицо стало жёстче. Ответил он не сразу, словно взвешивая, стоит ли продолжать.

— Не стоит здесь об этом.

— Почему?

— Скажем так, — он понизил голос и слегка подался вперёд, — если бы вы хотели работать в табачной компании, вам следовало бы говорить о сортах табака, ароматах, эффективности фильтров, а не о раке лёгких.

— Пожалуй, да, — тихо ответила Алиса.

Она посмотрела на него. Ей хотелось расспросить подробнее, но, вероятно, он был прав: сейчас не время и не место. Она почувствовала, что разговор завершился немного неловко, но почему-то с ним было спокойнее, чем с Катей, Леной и Серёжей. Возможно, потому что в отличие от них он не считал всё это абсолютно нормальным.

Она вздохнула, разгладила складку на платье и перевела взгляд на табло. Они ещё некоторое время говорили о пустяках: о погоде, о том, как трудно найти работу, о кофе из автоматов, который здесь бесплатный и вкусный, а в городе за него дерут триста рублей. Марат рассказал, что живёт в коммуналке с тремя соседями и мечтает о собственной квартире, но не такой, как у эмпатов, а просто с высокими потолками и видом на реку. Алиса слушала и думала, что в этом парне есть что-то настоящее, то, чего она давно не встречала в людях, — может быть, искренность, может быть, наивность, а может быть, та самая эмпатия, которую здесь пытаются измерить цифрами.

На табло загорелось: «487 — окно 12». Алиса поднялась, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Марат кивнул:

— Удачи.

— Спасибо. — ответила Алиса и пошла к окну.

Алиса подошла к двенадцатой кабинке. За стеклом сидела сотрудница — типичная офисная служащая с отточенными движениями, но безликим лицом, словно сошедшая с корпоративного плаката. Кабинки походили на банковские: одинаковые столы, перегородки, мониторы, мягкий белый свет. Алиса положила паспорт на стойку, и женщина молча принялась сверять данные с заявкой.

— Посмотрите, пожалуйста, в камеру.

Потом сотрудница взяла её ладонь, поочерёдно прижала пальцы к сканеру — холодная панель засветилась зелёным. Затем протянула гарнитуру:

— Прочитайте, пожалуйста, текст на экране.

Алиса прочитала короткую фразу, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Когда формальности закончились, женщина положила перед ней планшет:

— Ознакомьтесь и подпишите.

Алиса взяла планшет. Экран был плотно забит текстом, мелким, как в инструкции к лекарству. Юридические термины, пункты, подпункты, ссылки на статьи, которых она не знала. Она попыталась читать, но глаза разбегались, слова сливались в одну длинную змею, и через минуту Алиса поняла, что не запомнила ни строчки.

— А если я не соглашусь с каким-то пунктом? — спросила она тихо.

Сотрудница улыбнулась — холодно, вежливо, как учительница, объясняющая прописные истины:

— Контракт типовой. Утверждён юридической службой. Все кандидаты сегодня подпишут точно такой же. Если вы не согласны — можете встать и уйти. Никто не держит.

Эти слова прозвучали как приговор. Встать и уйти — туда, где 340 рублей на счету, где мать с её надеждами, где бесконечные дни без работы. Алиса посмотрела на сотрудницу, на её безупречное лицо, за которым ничего не прочитать, и поставила подпись.

— Отлично, — сотрудница забрала планшет и указала на мягкое кресло в стороне. — Подождите там, пожалуйста.

Алиса направилась к креслу, а сотрудница, принявшая документы, поправила что-то на столе и погрузилась в работу. Алиса села, положила сумку на колени и осмотрелась. Вдоль стен висели плакаты с логотипом FutureSense: улыбающиеся лица, графики роста и корпоративные лозунги. Она скользнула по ним взглядом, не задерживаясь. Где-то под потолком тихо гудел кондиционер. Время шло, и Алиса поймала себя на том, что уже третий раз перечитывает один и тот же слоган. Потом взгляд упал на собственные руки. Лак на ногте указательного пальца треснул, и она машинально подцепила его ногтем. Мысли текли вяло, и она не заметила, как сбоку подошла женщина в белом халате. Та остановилась напротив, и Алиса подняла голову. Лет сорока, с холодным, красивым лицом и внимательными глазами, которые, казалось, видели насквозь. Женщина протянула руку:

— Анна Вишневская. Можно просто Анна.

— Алиса. — Она растерянно пожала протянутую ладонь.

Анна могла бы и не представляться — её лицо знали все. Та самая создательница имплантов, чьё имя неотделимо от корпорации. Но почему она здесь, в белом халате, и почему подошла именно к ней?

— Алиса, вы единственная в этом наборе, у кого ещё нет импланта, — без предисловий начала Анна. — Вы не против мне помочь?

— Да… а что нужно делать?

— У нас сегодня набор стажёров. Я провожу показательную имплантацию. Они будут наблюдать, а я — рассказывать.

Алиса смутилась: она и без того переживала из-за чипа, а теперь ещё и зрители. Но Анна мягко коснулась её плеча:

— Не волнуйтесь. От вас ничего не потребуется: просто спокойно лежите и отвечайте на вопросы. Всё давно автоматизировано и совершенно безопасно. К тому же под контролем создателя технологии. Вам повезло.

Тон Анны был ровным, успокаивающим, не предполагающим отказа. Алиса просто кивала и улыбалась в знак согласия.

Они вошли в просторную комнату, напоминавшую учебную операционную из фильмов про медиков. В центре стояло кресло с манипуляторами, по стенам — шкафчики и медицинское оборудование. Наверху, за широким панорамным стеклом, виднелись силуэты стажёров. Алиса почувствовала себя бабочкой в банке, которую сейчас будут препарировать.

Анна помогла ей сесть в кресло, поправила подголовник и на мгновение задержала руку на её запястье.

— Всё будет хорошо.

От этого прикосновения Алисе стало чуть легче.

— Процедура состоит из нескольких манипуляций, — начала Анна, обращаясь одновременно и к стажёрам, и к Алисе. — Первый этап — анестезия. Как вы можете видеть, она уже выполнена, и пациент даже не почувствовал, когда.

Алиса и правда не заметила момента укола. Только лёгкое онемение в виске.

— На втором этапе мы вводим в ликвор биополимер, который сформирует псевдомицелиевую сеть, — продолжала Анна, и где-то рядом зажужжало оборудование.

— В отличие от сетей, создаваемых грибами, наша сеть биосовместима и не наносит повреждений организму.

— Завершающий этап операции — прокол и установка микрочипа управления в височную область.

Алиса зажмурилась. Холодный металл коснулся кожи, надавил, но боли не было — только странное ощущение, будто внутри головы что-то осторожно перемещается.

— Теперь мы будем показывать пациенту ролики, сопровождая их звуками и ароматами, — голос Анны доносился как сквозь вату. — Это необходимо для первичной калибровки нейроимпланта.

Перед глазами Алисы замелькали образы: лес, дождь, чьи-то лица, огни города. В ноздри проникали запахи — хвои, мокрого асфальта, корицы. Всё смешалось в один долгий, почти сюрреалистический поток.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Анна, когда всё закончилось.

Алиса подумала, но так и не смогла подобрать подходящих слов, чтобы описать свое состояние.

— Как будто ничего не изменилось.

— Так и должно быть, — Анна улыбнулась. — Спасибо, Алиса. Прошу поблагодарить нашу пациентку за помощь.

Со второго яруса раздались жидкие аплодисменты. Алиса смущённо кивнула и позволила помочь себе подняться.

По пути в зону ожидания Анна шла рядом и говорила негромко:

— Имплант ещё некоторое время будет подстраиваться под тебя. Не удивляйся, если почувствуешь что-то непривычное. Это быстро пройдёт.

— Понятно, — ответила Алиса.

Зона ожидания оказалась большим светлым залом, где сидели уже не сотни, а десятки людей. Алиса огляделась в поисках знакомого лица и нашла его: в углу, заложив руки за голову, сидел Марат. Он смотрел на неё с кривой усмешкой.

— Ну что, архитектор, — сказал он, когда Алиса подошла, — теперь мы с тобой одной крови. Чувствуешь?

— Чувствую, — ответила Алиса, садясь рядом. — Кажется.

Они замолчали. В зале было тихо, только стены мерцали мягким зелёным — цветом спокойствия, цветом надежды. Или цветом чужой воли, которая теперь управляла их чувствами.

Глава 3:«Анатомия чувств»

Первый день формальных мероприятий остался позади. В отличие от остальных конкурсантов, пришедших с уже установленными имплантами, Алисе пришлось пройти и через саму процедуру. Оказалось — не страшно. Даже не больно: лёгкое давление у виска, короткий холодок, и всё. Только теперь у неё в голове жило что-то чужое, тихое, почти незаметное, как сосед за стеной, который не шумит, но ты знаешь, что он есть.

Их разместили в учебном центре корпорации. Каждому досталась небольшая, но современная и весьма технологичная комната. Алиса ещё вечером успела осмотреться: стены, подстраивающиеся под время суток, узкая кровать, встроенный в перегородку экран, на котором мерцали её данные. Всё новое, пахнущее пластиком и чем-то ещё едва уловимым. Вечером она долго стояла у окна в холе, созерцая внутренний двор, залитый мягким светом, и пустые дорожки.

А утром всех собрали в учебной аудитории.

Помещение напоминало университетский класс. Алиса устроилась в третьем ряду, как всегда делала ещё в институте: достаточно близко, чтобы слышать, и достаточно далеко, чтобы не привлекать внимания. Здесь ей было привычно и спокойно. Вокруг сидели восемь человек, такие же конкурсанты, как и она. Лица у всех разные: кто-то взволнован, кто-то, наоборот, слишком спокоен. Марата распределили в её группу, и Алиса внутренне этому обрадовалась — среди чужих лиц его было приятно видеть. Он сидел через два кресла от неё и смотрел на свои руки, сложенные на коленях, будто изучал линии судьбы. Алиса попыталась поймать его взгляд, но он не поднимал головы.

Алиса подняла глаза: в центре комнаты, прямо в воздухе, возникла голограмма — девушка с идеальным лицом и стеклянными глазами. Она представилась виртуальным ассистентом и начала рассказывать о системе «Эмпатия». Голос у неё был ровный, приятный, без интонаций, такой же искусственный, как и она сама.

— Добро пожаловать на программу обучения, — сказала голограмма, и её губы двинулись в точном соответствии со словами, но глаза остались неподвижными. — С этого момента вы становитесь частью большой семьи FutureSense. Ваш нейроимплант обновлён и подготовлен для трансляций. В течение двух недель мы будем учиться им пользоваться. Пожалуйста, обратите внимание на экраны перед вами.

Перед каждым креслом загорелась прозрачная панель с информацией. Алиса посмотрела на свой экран и увидела столбец цифр и слов: «Текущий рейтинг: 0», «Коэффициент чистоты: не определён», «Доступные категории: 0/12». Она не понимала, что это значит, но голограмма уже объясняла:

— Эмоции делятся на двенадцать базовых категорий: радость, грусть, страх, гнев, удивление, отвращение, доверие, предвкушение, любовь, стыд, гордость, сострадание. Каждая категория имеет подкатегории и градации интенсивности. Ваша задача — научиться вызывать в себе любую из этих эмоций по запросу и транслировать её с максимальной чистотой.

Голограмма сделала паузу, и Алиса почувствовала, как внутри неё что-то сжалось. Вызывать эмоции по запросу? Она, которая последние годы с трудом вызывала в себе хотя бы интерес к жизни.

— Коэффициент чистоты, — продолжила голограмма, — это процентное соотношение между вашей реальной эмоцией и эталонным сигналом. Чем выше чистота, тем ценнее ваш продукт. Сто процентов — идеал, к которому мы стремимся. Ноль процентов — отсутствие эмоции или её имитация, которая не представляет ценности для клиентов.

Голограмма сделала ещё одну паузу, чуть дольше, и в её пустых глазах мелькнуло что-то похожее на снисходительную улыбку — жест, явно отрепетированный для нужного эффекта.

— Вы спросите: зачем нам живые люди, если существуют эталонные эмоции? — продолжила она, и голос её стал чуть мягче, доверительнее. — Ответ прост. Эталоны — это ширпотреб. Идеально, но безлико. Наши премиум-клиенты готовы платить миллионы не за «идеальную грусть», а за живое, уникальное переживание конкретного человека. Им нужен не просто сигнал, а отпечаток чужой души — со всеми рисками, болью и подлинностью, которые могут дать только живые эмпаты. Именно поэтому мы проводим этот отбор. Финалисты получат доступ к работе с элитными заказами и войдут в закрытую программу подготовки. Это шанс стать частью узкого круга профессионалов, чьи чувства действительно меняют мир.

— Но не будем забегать вперёд, — голограмма снова стала официальной. — Сначала вам предстоит пройти отбор. А для этого нужно понять правила. И она перешла к объяснению рейтинговой системы, блоков и штрафов, но Алиса всё ещё прокручивала в голове только что услышанное. «Ширпотреб», «отпечаток души», «элитные заказы» — слова звенели в ушах, смешиваясь с гулом вентиляции и тихим шелестом стен, менявших цвет.

Алиса вспомнила Катю на щите. Неужели у неё сто процентов чистоты? Неужели можно быть счастливой на сто процентов по заказу? Или Катя действительно счастлива, потому что носит ребёнка, и просто делится этим счастьем? Мысли путались, а голограмма тем временем перешла к правилам.

— На время конкурса трансляция ваших эмоций идёт в автоматическом режиме двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, за исключением периодов, когда вы ставите блок. Блок можно активировать на интимные моменты, сон или личное время. Рекомендуем использовать блок с осторожностью: каждый час без трансляции снижает ваш рейтинг конкурсанта.

Рейтинг. Это слово повторялось снова и снова. Как так получилось, что рейтинг теперь определял всё: доступ к еде, жилью, медицине, даже к возможности видеться с семьёй. Чем выше рейтинг, тем больше привилегий. Чем ниже — тем ближе ты к исключению из программы. А исключение, как деликатно пояснила голограмма, означало не только потерю работы, но и, возможно, необходимость возместить компании финансовые затраты.

— Имплант — это часть вас теперь, — сказала голограмма, и в её бездушных глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку, хотя, конечно, это была просто игра света. — Вы будете жить с ним всегда. Впрочем, если вы покинете программу, мы переведём его в пользовательский режим, и вы снова сможете свободно пользоваться нашей продукцией. Конечно, если не решите жить вне цивилизованного мира, где без нашей поддержки и калибровки он будет постепенно деградировать.

Алиса сглотнула. В классе стояла тишина, и только слышалось, как кто-то тяжело дышит — кажется, девушка слева от неё, молоденькая, с короткой стрижкой, побледнела так, что россыпь веснушек на носу стала ещё ярче.

— Но не волнуйтесь, — добавила голограмма, и её голос стал почти ласковым, — если вы будете стараться и выполнять задания, вы никогда не столкнётесь с этими проблемами. FutureSense заботится о своих сотрудниках. А теперь — первое практическое задание.

Экраны погасли, стены сменили цвет на тёплый оранжевый, и в комнату вошли двое — мужчина и женщина в строгих костюмах, с планшетами в руках. Они представились кураторами и объяснили задание:

— Вы разделитесь на пары. Ваша задача — в течение пятнадцати минут вызвать друг у друга искреннюю симпатию. Не имитировать, не играть, а именно почувствовать. Мы будем отслеживать ваши показатели в реальном времени. По окончании задания каждый получит оценку чистоты своей эмоции. Победители получат бонусные баллы к рейтингу.

Алису охватила паника. Вызвать симпатию? У неё? Она, которая последние два года избегала людей, потому что от них требовалось слишком много энергии, и которая даже с матерью разговаривает по видеосвязи только потому, что та сама звонит. Как она может заставить себя симпатизировать незнакомому человеку за пятнадцать минут?

Ей в пару достался парень по имени Денис — полноватый, лысеющий, с нервным тиком глаза. Он улыбнулся натянуто и сказал:

— Ну, погнали. Я постараюсь быть симпатичным.

Алиса попыталась улыбнуться в ответ, но почувствовала, что улыбка выходит жалкой. Она смотрела на Дениса и пыталась найти в нём что-то, что могло бы вызвать симпатию. Он рассказывал, что работал логистом, пока его не сократили из-за автоматизации складов, что живёт с матерью и мечтает вытащить её из социального жилья, что единственная радость в жизни — собака, дворняжка, которую он подобрал щенком. Он говорил об этом с такой теплотой, что Алиса на мгновение почти почувствовала укол — но тут же поняла, что это не симпатия, а просто узнавание чужой боли, слишком похожей на её собственную. И этого было мало. На экране её показатели чистоты застыли на четырнадцати процентах.

Пятнадцать минут тянулись бесконечно. Денис продолжал рассказывать, но Алиса уже не слушала — она слишком сосредоточилась на том, чтобы хоть что-то почувствовать, и это «слишком» убивало всё на корню. Когда время закончилось, кураторы объявили результаты. У Алисы — четырнадцать процентов. Это был провал. Денис выдал шестьдесят три. У кого-то в группе — под восемьдесят. Алиса почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она не сможет. Она никуда не годится. Зачем она вообще сюда пришла?

Она поискала глазами Марата. Он сидел в другом конце комнаты, и его показатели на общем экране — девяносто восемь процентов. Почти идеал. Алиса смотрела на него с завистью и вдруг заметила странное: когда кураторы отвернулись, Марат быстро провёл пальцем по виску — там, где интерфейс, — и ей показалось, что цифры на его панели на секунду сбились. Он что-то делал. Что-то, чего не должны видеть.

После занятия, когда всех отпустили на пятнадцатиминутный перерыв, Алиса подошла к нему.

— Как у тебя получается? — спросила она тихо, чтобы никто не слышал. — Девяносто восемь — это же почти идеал.

Марат огляделся по сторонам, взял её под локоть и отвёл в угол, где стены отливали тёмно-синим — цвет приватности, как она потом поняла.

— Ты заметила? — прошептал он. — Плохо. Значит, и они могут заметить.

— Что ты делаешь?

Марат помолчал, будто решая, стоит ли говорить. Потом усмехнулся:

— А ты как думаешь? Здесь все играют. Кто-то лучше, кто-то хуже. Главное — вовремя понять правила.

— Ты обманываешь систему?

— Я не обманываю, — он пожал плечами. — Я просто показываю то, что они хотят видеть. Разница невелика.

Алиса смотрела на него с ужасом и восхищением.

— Но это же опасно. Если узнают…

— Не узнают, — перебил Марат. — Я не первый день в этом. Но ты… — он внимательно посмотрел на неё, — ты, кажется, честная. Слишком честная для этого места. Слушай, если хочешь выжить, учись притворяться. Твои четырнадцать процентов — это не потому, что ты не чувствуешь. Это потому, что ты боишься чувствовать. А они, — он кивнул в сторону кураторов, — ждут, что ты раскроешься.

Он отошёл, оставляя Алису в смятении. Она смотрела на свои руки, на показатели импланта, пульсирующего под кожей, и думала: неужели весь этот проект — одна большая ложь? И если да, то зачем она здесь? Ради денег? Ради надежды? Ради того, чтобы что-то доказать себе?

Второе задание — снова в парах, но теперь нужно было вызвать не симпатию, а доверие. Алиса попала в пару с той самой девушкой с веснушками, которую звали Ася. Ася смотрела на неё испуганно, и в этом взгляде Алиса увидела что-то знакомое — ту же пустоту, которую чувствовала в себе. И почему-то это узнавание вызвало в ней первый за сегодня живой отклик.

Она посмотрела на Асю и сказала:

— Не бойся. У нас получится.

Ася улыбнулась — робко, неуверенно, но искренне. И в этот момент её показатели на экране поползли вверх — тридцать процентов, сорок, пятьдесят… Она смотрела на Асю и думала о том, что эта девушка, наверное, тоже пришла сюда от отчаяния и тоже боится. Это родство душ, пусть мимолётное, рождало в ней настоящую симпатию.

К концу упражнения у Алисы было шестьдесят семь процентов. У Аси — семьдесят два. Они обе выдохнули, и Ася прошептала:

— Спасибо. Ты помогла.

Алиса не знала, что ответить. Она посмотрела на Марата, который снова выдал девяносто семь, и подумала: может, он прав, что обманывает. Но может, и она права, что чувствует по-настоящему. Кто из них выживет в этой игре — покажет только время.

Кураторы объявили конец занятия. Завтра — новый этап и новые задания. Алиса вышла в коридор, и стены снова переливались радугой, но теперь ей казалось, что эти цвета лгут. Как и всё здесь.

Ася догнала её и взяла за руку:

— Слушай, — заговорила она быстро, оглядываясь, — будь осторожна. Я здесь уже была. Меня отчислили, но имплант остался. Я вернулась, потому что без них не могу — головные боли, депрессия… Они знают, что делают. Они забирают тебя по кусочкам. Если сможешь — уходи. Прямо сейчас.

Алиса посмотрела на неё и увидела, что глаза у Аси действительно стеклянные — не как у голограммы, а как у человека, который выплакал все слёзы и теперь смотрит в пустоту.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что ты сегодня была настоящей, — ответила Ася. — Со мной. А здесь настоящих не любят. Здесь любят удобных.

Она ушла быстрыми шагами, и Алиса осталась одна в переливающемся коридоре.

Она растерянно смотрела вслед Асе. Верить ли ей? Ася не была похожа на сумасшедшую — она была похожа на ту девушку со стеклянным взглядом, которую Алиса видела в холле в первый день. Ту, что сидела в углу и смотрела в пустоту. Неужели это ждёт всех, кто останется? Неужели имплант и правда высасывает душу по капле? Или это игра и Ася хочет избавиться от соперника?

Алиса хотела догнать её и расспросить, но не стала. Да и что это изменило бы? Она уже подписала контракт. В ней уже живёт оно. И если Ася права, то у неё два пути: уйти сейчас и медленно угасать от головных болей и эмоциональных сбоев — или остаться и рискнуть потерять себя окончательно. Но был и третий путь, о котором говорил Марат. Взломать систему. Обмануть её. Остаться собой, играя по чужим правилам. Алиса не знала, хватит ли у неё на это сил. Но знала одно: возвращаться к прежней жизни, к пустой квартире и красному треугольнику на потолке, она не хочет. Там её уже почти не было. Здесь хотя бы есть шанс.

Она пошла к выходу, и стены проводили её тёплым оранжевым — цветом заката, цветом надежды. Или цветом обмана.

Вечером в свой крошечной комнате, — Алиса лежала и смотрела в потолок. Она думала о словах Аси, о загадочном Марате, о Денисе с его собакой. О том, что завтра будет новый день и новые задания. И она снова будет пытаться чувствовать по заказу.

Глава 4: «Запахуходящих»

Пробуждение в общежитии для участников программы оказалось труднее, чем она думала, — не потому, что кровать была неудобной или стены слишком тонкими, а потому что имплант, этот тихий сосед за стеной, пульсировал у виска с настойчивостью, напоминая, что она больше не одна в собственной голове. И первые несколько минут после открытия глаз Алиса просто лежала, глядя в белый потолок без единого пятнышка, без намёка на карту неизвестной страны, и пыталась понять, изменилось ли что-то внутри за эту ночь или всё осталось по-прежнему, только теперь за ней наблюдают.

Экран на стене загорелся сам, без команды, явив идеальное лицо виртуального ассистента из вчерашнего класса обучения: «Доброе утро, Алиса. Ваш коэффициент ночной регенерации: 73%. Качество сна: среднее. Рекомендуем выпить стакан воды и выполнить дыхательную гимнастику для оптимизации утреннего эмопотока». Она хотела ответить, что ей не нужны рекомендации от голограммы, но вовремя вспомнила: с системой лучше не спорить, особенно когда твой рейтинг ещё нулевой, а впереди — второй этап отбора.

За дверью комнаты её ждал коридор, переливающийся мягким голубым, и группа таких же, как она, прошедших вчерашнее тестирование. Среди них Марат, который сидел на подоконнике с видом человека, знающего что-то, чего не знали остальные; и Ася, та самая девушка с веснушками, что вчера благодарила её за поддержку; и ещё несколько лиц, которые Алиса уже начинала различать: высокая брюнетка с идеальной осанкой, нервный парень, постоянно грызущий ногти, пожилая женщина с добрыми глазами.

Доктор Вишневская появилась бесшумно, как всегда в белом халате, и её холодное красивое лицо не выражало ничего, кроме профессионального интереса к подопытному материалу.

— Сегодня у вас практическое задание, — начала она без предисловий, и голос её разнёсся по коридору, заглушая шёпот и шорохи. — Вы поедете в хоспис. Там находятся люди, которым осталось жить от нескольких дней до нескольких недель. Ваша задача — провести с ними день. Не играть, не притворяться, а именно быть рядом. Слушать, смотреть, реагировать. Система будет фиксировать ваши эмоции в реальном времени. На выходе каждый получит оценку чистоты сострадания. Лучшие двадцать процентов группы проходят дальше. Остальные — возвращаются к обычной жизни с возможностью повторной попытки через полгода.

Она сделала паузу, давая информации впитаться. Алиса почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой комок: хоспис, смерть, чужая боль — и это нужно не просто выдержать, а ещё и транслировать правильно, с нужным коэффициентом чистоты, словно она не человек, а прибор, измеряющий страдание.

В автобусе, который вёз их через весь город к окраине, где серые многоэтажки постепенно редели, уступая место промышленным корпусам и голым деревьям, Марат подсел к ней и заговорил тихо, почти не разжимая губ:

— Слушай меня внимательно. То, что она сказала про «быть рядом», — это ловушка. Если ты будешь просто сидеть и чувствовать, как тебе жалко этих стариков, твой рейтинг будет средним, может, чуть выше среднего. Но если ты сумеешь найти в каждом что-то своё, что-то, что зацепит лично тебя, — тогда система взвоет от восторга. Они ищут не просто сострадание, они ищут индивидуальный отклик. Твою боль, наложенную на чужую. Поняла? Алиса кивнула, хотя и не поняла до конца, потому что как можно накладывать свою боль на чужую.

Хоспис встретил их запахом сухофруктов, старого дерева и едва уловимой сладости, от которой щипало в носу. Такого Алиса не ожидала. Когда она спросила у медсестры, что это, та ответила просто:

— Это запах уходящих. Они начинают пахнуть иначе, знаете, как листья осенью — ещё живые, но уже тронутые тлением.

Алиса сглотнула и вошла внутрь.

Их распределили по палатам, и Алисе достался мужчина в самом конце коридора, в комнате с окном, выходящим в пустой сад, где ветер гонял по асфальту последние листья. Борис Ильич — так представился он, когда Алиса робко присела на краешек стула у его кровати, — оказался стариком с удивительно живыми глазами на испитом, жёлтом лице, и эти глаза смотрели на неё не с той обречённостью, которую она ожидала увидеть, а с любопытством, даже с какой-то хитринкой, будто он знал про неё что-то, чего она сама не знала.

— Ну, здравствуй, милая, — сказал он, и голос у него оказался неожиданно сильным, с хрипотцой курильщика, хотя курить ему, наверное, давно запретили. — Ты, стало быть, из этих, новых, которые чувства наши измерять пришли? Я в новостях видел. Про эмпатов. Забавно у вас там, в городе, всё перевернулось: раньше люди работали руками, потом головой, а теперь, выходит, душой работать надо?

Он усмехнулся, но без злобы, а скорее с доброй иронией старого человека, который уже ничего не боится и может позволить себе говорить правду.

Алиса не знала, что ответить, потому что он сформулировал именно то, что она сама чувствовала последние дни, но боялась признаться даже себе: работа душой — звучит красиво, но что остаётся от души, когда её превращают в инструмент? Вместо ответа она спросила, осторожно, боясь нарушить хрупкую тишину палаты:

— А вы кем были, Борис Ильич? До… до всего этого?

Старик оживился, приподнялся на подушках, и глаза его загорелись совсем по-молодому:

— Я? Учителем был. Сорок лет литературе детей учил. Достоевский, Толстой, Чехов — вот моя жизнь. А теперь вот лежу и думаю: научил ли я их главному? Чувствовать — не по программе, а по-настоящему? Ведь мы, старики, думали, что главное — знания передать, а оказалось, что знания без чувств — пустой звук. Вон вы, молодые, всё умеете, всё знаете, а плакать разучились. Или плачете только за деньги?

Этот вопрос ударил наотмашь, потому что Алиса вдруг поняла: она действительно не помнила, когда в последний раз плакала, не от жалости к себе, а просто так, от переполнявшего душу чувства. Она открыла рот, чтобы ответить, но слов не нашлось, и старик, заметив её замешательство, мягко накрыл её руку своей ладонью — сухой, горячей, с выступающими венами.

— Да ты не сердись, — сказал он тихо. — Я ведь не осуждаю. Я просто спрашиваю. Мы все тут, перед уходом, начинаем задавать вопросы, на которые при жизни не было времени. И знаешь, что самое страшное? Что ответы часто не радуют. Но ты ещё молодая, у тебя всё впереди. Только не потеряй главное.

— Что — главное? — выдохнула Алиса, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Способность чувствовать просто так. Без причины, без выгоды, без оценки. Как дети чувствуют. Как мы чувствовали, когда любили первый раз. Это нельзя купить, продать или измерить. Это или есть, или нет.

Они говорили долго, и время потеряло счёт. Имплант у виска пульсировал, фиксируя каждую эмоцию, но Алиса перестала обращать на это внимание, потому что Борис Ильич рассказывал о войне, о том, как мальчишкой нёс на руках раненого друга и тот умирал у него на плечах, шепча имя девушки, которую так больше и не увидел; о том, как после войны встретил любовь всей жизни и потерял её через десять лет, когда она сгорела от рака за три месяца; о том, как остался один, но не озлобился, потому что понял: жизнь — это не то, что с тобой случается, а то, как ты на это смотришь.

— Вот ты, милая, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и его рука, сухая и горячая, снова накрыла её ладонь, — ты думаешь, что пришла сюда спасать меня своим состраданием, а на самом деле это я тебя спасаю. Потому что ты ещё живая, хоть и не чувствуешь этого. А живое всегда тянется к живому. Ты Достоевского читала?

Она кивнула, вспомнив стопку книг на полу в своей квартире, и он продолжил:

— Помнишь, у него: «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил». Это про нас, про людей. Мы всё хотим быть или слишком хорошими, или слишком плохими, а надо просто быть. Быть и чувствовать. Без оценки, без рейтинга. Просто так.

В этот момент Алиса почувствовала, как внутри, где годами копилась пустота, что-то сдвинулось, треснуло, и через эту трещину хлынул свет — тёплый, почти забытый, тот самый, что она помнила из детства, когда отец читал ей «Белые ночи» и плакал в конце. Она смотрела на Бориса Ильича, на его жёлтое лицо, на руки в старческих пятнах, на капельницу, тянущуюся к вене, и думала о том, что этот человек, которому осталось жить, может, неделю, может, месяц, учит её, здоровую, полную сил, тому, что такое настоящая жизнь. Стыд — острый, жгучий, почти невыносимый — смешался с благодарностью и нежностью, и она вдруг заплакала. Просто потому, что не могла не плакать. И эти слёзы были солёными, тёплыми, живыми.

Имплант у виска ожил, будто дождался своего часа, но Алиса не обратила внимания. Она сидела, держа старика за руку, и плакала, а он гладил её по голове и приговаривал:

— Ну вот, ну вот, милая, прорвало. А то ходишь вся зажатая, как пружина. Плачь, плачь, это хорошо. Слёзы — они душу очищают.

И она плакала, и сквозь слёзы видела, как за окном ветер вдруг стих и последний лист, долго кружившийся на ветке, наконец оторвался и полетел вниз, плавно, почти торжественно, словно прощаясь с летом.

Очнулась она только через час, когда в палату заглянула медсестра и сказала, что время посещения закончено. Борис Ильич спал, улыбаясь во сне чему-то своему. Алиса осторожно высвободила руку, вышла в коридор и долго стояла у окна, глядя на сад, на серое небо, на редкие фигуры людей в халатах, и чувствовала внутри странную лёгкость, будто с неё сняли груз, который она таскала годами, даже не замечая его тяжести.

В комнате для сбора, куда стекались участники, было тихо. Кто-то сидел, уткнувшись в пол, кто-то переговаривался, и лица у всех были разные: у одних — опустошённые, у других — просветлённые, у третьих — застывшие в маске профессионального участия. Алиса искала глазами Марата. Она нашла его в углу, где он сидел с отсутствующим видом. Когда она подошла, он поднял на неё глаза и сказал тихо:

— У меня девяносто шесть процентов. Почти идеал. А знаешь, что я чувствую на самом деле? Ничего. Абсолютно ничего. Я просто сидел с одной бабушкой, слушал её рассказы про внуков, а сам в это время гнал через интерфейс эмулятор, подмешивал эталонные паттерны. Система в восторге. А я… мне кажется, я хуже, чем те, кто тут реально плакал. Потому что я превратил чужую смерть в спектакль.

Алиса смотрела на него и не знала, что сказать. Её собственный рейтинг она ещё не видела, но чувствовала, что сегодня, впервые за долгое время, сделала что-то правильно — не для системы, а для себя. И когда на общем экране появились результаты, она нашла свои цифры не сразу: 98% чистоты сострадания, лучший показатель в группе, а рядом примечание системы: «Зафиксирован уникальный эмоциональный комплекс: глубокая эмпатия с элементами катарсиса. Рекомендовано к занесению в базу эталонных реакций».

Алиса не обрадовалась. Она смотрела на экран и не чувствовала ничего, кроме горького понимания: Борис Ильич говорил правду. Душу не измерить процентами. Но система только что взвесила её слёзы, нашла их идеальными и выдала квитанцию — место в финале. Её живые, выстраданные слёзы стали просто билетом.

На обратном пути в автобусе она сидела у окна и смотрела, как за стеклом проплывают серые кварталы, как зажигаются первые фонари, как люди спешат по домам, и думала о том, что сегодня она прикоснулась к чему-то важному, к тому, что делает человека человеком, — к смерти, которая рядом, и к жизни, которая продолжается. А ещё она думала о Борисе Ильиче, о его глазах, о его словах про Достоевского и «широкого человека», и понимала, что этот старик, которого она, скорее всего, больше никогда не увидит, изменил в ней что-то навсегда.

В общежитии, уже ночью, когда стены светились мягким синим, а имплант тихо пульсировал в такт сердцу, она достала телефон и набрала сообщение матери: «Мама, я сегодня плакала. По-настоящему. Не по заказу. Просто так». И через минуту пришёл ответ: «Я знала, доча. Ты у меня чувствительная. Я горжусь тобой». Алиса смотрела на экран и улыбалась — грустно, светло, почти счастливо, и в этой улыбке не было ни грамма стекла, только тепло, только жизнь, только она сама — настоящая, какая бывает, когда перестаёшь бояться чувствовать.

А за окном шумел ночной город, и где-то там, в хосписе на окраине, спал старый учитель литературы, которому она была обязана этим вечером, этим возвращением к себе, этой надеждой, что не всё ещё потеряно. И если завтра система снова попытается превратить её в инструмент, она вспомнит его глаза, его руку на своей ладони, его слова: «Быть и чувствовать. Без оценки, без рейтинга. Просто так». Кто знает, может быть, это поможет ей остаться человеком. Хотя бы чуть-чуть.

Хотя бы сегодня.

Глава 5:«Цена победы»

Сегодня ей снился мост.

Не тот, что она проектировала когда-то в бюро, — не бетонный, не статичный, а другой: длинный, ажурный, перекинутый через реку, которой не было на карте, но она точно знала, где эта река должна течь. По краям моста стояли двенадцать статуй — женские фигуры в длинных одеждах, и каждая выражала что-то своё: одна плакала, закрыв лицо руками, другая смеялась, запрокинув голову, третья застыла в ужасе, четвёртая — в нежности, и так все двенадцать, словно стражи, охраняющие переход между берегами. Над каждой статуей горел алый треугольный фонарик — ровно триста сорок штук, Алиса почему-то знала это число во сне, знала, что мост надо поставить именно там, на пятне-стране на потолке её старой квартиры, что он соединит берега, которые никто до неё не мог соединить. Она стояла посередине моста, считала фонарики, и ветер трепал её волосы, пахнущие свободой, а снизу доносился шум воды — живой, настоящей, не цифровой…

Пробуждение было резким, как всегда после таких снов, — и первое, что она увидела, был белый потолок общежития, без единого пятнышка, без намёка на карту неизвестной страны. Тишина стояла такая плотная, что закладывало уши, и только имплант у виска пульсировал ровно, спокойно, напоминая, что она больше не там, не на мосту, а здесь — в стеклянной клетке, где чувства считают и продают, где двенадцать статуй стали двенадцатью категориями эмоций, а алые фонарики — просто остаток на ее счету.

Алиса лежала, глядя в этот безупречный потолок, и думала о Борисе Ильиче, о его руке на своей ладони, о словах про «чувствовать просто так», и эти мысли грели где-то глубоко внутри, но одновременно с ними рос и страх — холодный, липкий, заползающий в душу змеёй: а вдруг она не пройдёт? Вдруг её два процента чистоты, отделяющие от идеала, окажутся решающими? И тогда — обратно, в пустую квартиру, к просрочкам и красному треугольнику на потолке, к материнским вздохам и чувству собственной никчёмности, от которого она так отчаянно пыталась сбежать.

Экран на стене загорелся в восемь утра, явив всё то же идеальное лицо виртуального ассистента, и голос, лишённый интонаций, произнёс: «Доброе утро, Алиса. Ваш коэффициент ночной регенерации: 73%. Качество сна: среднее. Рекомендуем выпить стакан воды и выполнить дыхательную гимнастику для оптимизации утреннего эмопотока. Сегодня в 10:00 состоится объявление результатов второго этапа отбора. Явка обязательна». Она хотела ответить, что её уровень тревожности не снизит никакая гимнастика, но промолчала — спорить с системой бесполезно, да и незачем.

В столовой, где участники завтракали в напряжённом молчании, Алиса увидела Асю. Девушка с веснушками сидела в углу одна, не прикасаясь к еде, и смотрела в одну точку перед собой. В этом взгляде было что-то такое, от чего у Алисы похолодело внутри: слишком пусто, слишком стеклянно, слишком похоже на ту самую девушку из холла в первый день отбора, которую она потом ни разу не встречала. Она подошла, села рядом, тихо спросила:

— Ася, ты как?

Ася медленно повернула голову, посмотрела на неё, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то живое — страх, узнавание, предупреждение, — но тут же погасло, уступив место всё той же пустоте.

— Я в порядке, — ответила Ася, и голос у неё был ровным, безжизненным, как у той голограммы. — Просто не выспалась. Всё будет хорошо. Ты не волнуйся.

Но Алиса волновалась. И не за себя.

В десять утра их собрали в том же зале, где проходило первое обучение, — двадцать человек, прошедших хоспис, среди них Марат, сидевший с непроницаемым лицом, Ася, застывшая в углу, и остальные, чьи лица Алиса уже начинала различать. Доктор Вишневская появилась на подиуме с планшетом в руках, и её холодное красивое лицо не выражало ничего, кроме дежурной официальности.

— Поздравляю, — начала она без предисловий, и голос её разнёсся по залу. — Вы все прошли второй этап. Но дальше пойдут не все. Из пятисот кандидатов осталось двадцать. Сейчас я назову имена тех десяти, кто продолжит обучение и получит шанс стать эмпатами высшей категории. Остальные десять получат компенсацию и будут переведены в резерв.

Она сделала паузу, и в этой паузе, казалось, остановилось само время. Алиса смотрела на экран за спиной Вишневской, где бежали строчки кода, и думала о том, что сейчас решится её судьба.

— Итак, — Вишневская подняла планшет, и на экране появился список. — В основной состав программы «Эмпатия» зачисляются: Алиса Ветрова, Марат Халимов, Ася Новикова…

Алиса не слышала остальных имён. Она смотрела на свою фамилию в списке, на девяносто восемь процентов чистоты рядом, и чувствовала не радость, а странную пустоту — будто то, к чему она так долго шла, вдруг потеряло смысл. Она перевела взгляд на Асю, надеясь увидеть в её глазах хоть каплю живого чувства, но Ася сидела всё с тем же стеклянным лицом.

После объявления результатов, когда суета утихла, Ася подошла к Алисе сама, бесшумно, словно тень.

— Алиса, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Нам надо поговорить. Сегодня ночью. Приходи в мою комнату, когда все уснут. Пожалуйста. Это важно.

И ушла, растворилась в коридоре, оставив после себя лёгкий запах — тот самый, из хосписа, запах уходящих.

Остаток дня прошёл как в тумане: инструктажи, знакомство с расписанием, экскурсия по этажам для избранных. Алиса смотрела на всё это, но не видела — перед глазами стояло лицо Аси.

Марат, заметив её состояние, подошёл и спросил тихо:

— Ты чего такая? Случилось что?

Алиса поколебалась, но рассказала ему про Асю, про её странную просьбу, про запах уходящих, который преследовал её весь день.

Марат нахмурился, посмотрел по сторонам и сказал почти неслышно:

— Будь осторожна. Я читал про такие случаи. У некоторых эмпатов после долгой работы крыша едет. Они начинают видеть то, чего нет, слышать голоса. Может, у неё просто сбой. Но ты всё равно сходи. Только не одна. Я буду рядом, в коридоре. Если что — кричи.

Алиса кивнула, чувствуя благодарность и одновременно новый прилив страха.

Ночью, когда общежитие погрузилось в тишину и стены перестали переливаться цветами, оставшись просто стенами, тускло светящимися дежурным синим, Алиса выскользнула из комнаты и бесшумно прошла по коридору. Марат уже ждал за углом, слившись с тенью. Алиса встретилась с ним взглядом и шагнула к двери Аси. Та открылась сразу, будто Ася ждала за ней всё это время.

Комната пульсировала тревожным красным, на экране горели предупреждения: «Критическое снижение эмопотока», «Риск эмоционального коллапса».

— Ты видишь это? — Ася проследила за её взглядом. — Это я. То, что от меня осталось.

Она задрала рукав, и Алиса увидела не один шрам, а целую цепочку — пульсирующих алых отметин, уходящих вверх по руке.

— В прошлом я была как ты, — сказала Ася, и голос её дрогнул. — Такая же живая, с лучшими показателями в группе. Я думала, что чувствую глубже, чище, лучше других. А потом перестала понимать, где мои чувства, а где — заказанные. Это как жить в доме с зеркальными стенами: ты видишь только отражения, но не знаешь, где ты сама.

Она замолчала, провела пальцем по шрамам.

— Я ушла. Решила, что справлюсь сама. Но система не отпускает просто так. Головные боли были такие, что хотелось разбить голову об стену. Эмоции — настоящие, свои — ушли совсем. Я не могла ни плакать, ни радоваться. Просто пустота. И тогда я поняла: без чувств нет жизни. Я вернулась. Добровольно. Сама.

Алиса смотрела на неё и не верила.

— Они знали, что я вернусь, — горько усмехнулась Ася. — Знали и ждали. Потому что такие, как я, — идеальные работники. Мы уже попробовали жизнь без них и поняли, что не можем. Нам нужна эта доза. И они дают её. В обмен на нас самих. Каждый раз, когда я выбирала остаться, система оставляла напоминание. — Она коснулась шрамов. — Я думала, что смогу контролировать, что буду брать только нужное, но они забирают всё. Капля за каплей. И теперь… теперь я знаю правильный выбор. Знаю, но уже поздно.

— Какой выбор? — выдохнула Алиса.

— Уйти, пока ещё есть куда. Пока ты ещё помнишь, кто ты без них. Я не ушла вовремя, и теперь… посмотри на меня. Это ты через год. Или через два. Они не отпускают своих. Никогда.

Она протянула руку, коснулась щеки Алисы — пальцы были холодными, почти неживыми.

— Запомни этот вечер, — сказала Ася на прощание. — И когда придёт время выбирать, вспомни. Пожалуйста.

Алиса вышла в коридор, где ждал Марат, и долго не могла вымолвить ни слова. Она смотрела на дверь комнаты Аси, за которой только что оставила живого человека, и чувствовала, как внутри разрастается холод.

А потом на двери внезапно щёлкнул замок, и на информационной табличке загорелось сообщение:

Ася Новикова, комната 412.

Время смерти: 23:47.

Предварительная причина: суицид.

Вход только для сотрудников безопасности.

Алиса смотрела на эти строчки, и они не укладывались в голове. Только что она держала Асю за руку. Только что слышала её голос. А теперь — сухие строчки на холодной двери. Как будто речь шла о сломанном оборудовании, а не о человеке.

Она не заметила, как Марат схватил её за руку и потащил прочь по коридору. Она не слышала его шёпота: «Быстро, сейчас охрана придёт». Ноги сами переставлялись, тело двигалось автоматически, а в голове пульсировало только одно: «Её больше нет. Это неправда».

Марат втолкнул её в её комнату, захлопнул дверь и прижал палец к губам.

— Тихо, — выдохнул он.

Она кивнула, не понимая, что делает. Тело слушалось, а душа осталась там, в коридоре, перед той дверью с горящей табличкой.

Они с Маратом просидели в её комнате до утра. Не говоря ни слова. Просто существуя в одном пространстве, разделяя общую боль и страх — каждый внутри своей скорлупы, куда не достучаться, не вломиться, не согреть.

Алиса смотрела в стену, которая давно перестала пульсировать красным и теперь светилась ровным дежурным синим, и думала о Лене. О её веснушках, о её испуганной улыбке в день первого задания, о её шёпоте: «Ты сегодня была настоящей. Со мной». О том, как она держала её за руку всего несколько часов назад — и вот руки нет, есть только опечатанная дверь в конце коридора и запах, который ветер ещё не успел унести.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в хосписе, вместе с теми, настоящими, что так высоко подняли её рейтинг. Внутри была только звенящая пустота — не та, холодная и мёртвая, о которой говорила Ася, а другая, похожая на тишину после взрыва, когда уже не больно, но ещё страшно пошевелиться, потому что не знаешь, уцелел ли ты сам.

Марат сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его лицо, обычно живое, насмешливое, сейчас казалось высеченным из камня — ни эмоции, ни мысли, только усталость и что-то похожее на вину, спрятанное глубоко внутри.

Первым заговорил он, когда за окном забрезжил рассвет и красный свет на стенах сменился бледно-жёлтым.

— Ты как? — спросил он тихо, не глядя на неё.

Алиса пожала плечами. Движение вышло деревянным, неживым.

— Не знаю. Я… я не понимаю, как теперь с этим жить. Она же была здесь. Говорила со мной. А теперь…

Она не договорила. Марат кивнул — медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом.

— Я читал про такие случаи, — сказал он. — Когда система отбраковывает тех, кто слишком много знает. Или слишком много чувствует. Ася была из вторых.

— Она говорила, что вернулась сама. Что не могла без них жить. Головные боли, пустота…

— Это правда, — перебил Марат. — Имплант не отключить просто так. Он врастает в мозг, становится частью тебя. А без системы начинается ломка — хуже любой наркотической. Она вернулась, потому что у неё не было выбора. Или боль, или смерть при жизни. Она выбрала смерть.

Алиса посмотрела на свои руки, на едва заметную пульсацию импланта у виска. Скоро это станет и её реальностью. Если она останется — будет как Ася, медленно теряющая себя. Если уйдёт — будет как Ася после ухода, с головными болями и пустотой, от которой хочется биться головой об стену.

— Что мне делать? — спросила она, и голос её дрогнул, выдавая тот самый страх, который она так старательно прятала всё это время.

Марат долго молчал, глядя куда-то в сторону. Алиса видела, как на его скулах играли желваки — он боролся с собой, с желанием сказать правду, которая была горькой и беспощадной, но вместо этого, когда он повернулся, в его глазах было что-то другое — не жалость, а решимость, от которой Алисе стало чуть легче дышать.

— Слушай, — начал он тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что нас ждёт. Никто не знает. Ася… она прошла этот путь одна. А у тебя есть я. Это уже не ноль. Это уже что-то.

Он помолчал, подбирая слова.

— Система сильна, да. Она будет пытаться сломать тебя, переделать, сделать удобной. Но ты не одна. Я буду рядом. Буду смотреть, слушать, замечать. И если увижу, что ты начинаешь меняться — я скажу тебе. Я вытащу тебя. Обещаю.

Алиса смотрела на него, и в её глазах блестели слёзы — не отчаяния, а благодарности.

— Правда? — спросила она шёпотом.

— Правда, — Марат усмехнулся краешком губ. — Только ты тоже должна мне помогать. Не закрывайся, не прячься. Говори мне, что чувствуешь. Даже если это больно. Даже если страшно. Договорились?

Алиса кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она хотела улыбнуться, но вместо улыбки вышли слёзы — те самые, настоящие, которые она считала уже потерянными. Она плакала беззвучно, глядя в окно, и Марат не мешал ей, только протянул бумажный платок и отвернулся, давая время успокоиться.

Утром коридоры наполнились напряжённой тишиной, Алиса вышла и направилась к комнате Лены. Дверь была опечатана, за ней не слышалось ни звука. Только запах — тот самый, из хосписа, запах уходящих, — витал в воздухе, напоминая о том, что смерть здесь такая же часть системы, как и эмоции, как и рейтинги, как и импланты, пульсирующие у висков.

Она постояла минуту, глядя на опечатанную дверь, и вдруг вспомнила утренний сон — мост, двенадцать статуй, алые фонарики. Триста сорок штук, ровно столько, сколько было у неё на счету в тот день, когда всё началось. Ей показалось, что Ася теперь — одна из тех статуй, застывшая в вечном крике, охраняющая переход для тех, кто идёт следом. И если она, Алиса, сможет пройти по этому мосту, не упав, не превратившись в камень, — значит, Ася умерла не напрасно.

— Я не забуду, Ася, — тихо сказала она. — Я постараюсь не стать такой, как ты боялась. Я постараюсь остаться собой.

И пошла дальше — в новый день, в новую жизнь, в новую игру, где правилами управляют цифры, а живые только делают вид, что выбирают. Она шла одна, потому что Марат остался в комнате — у него были свои счёты с системой, своя боль, свой путь. Они встретятся ещё, Алиса знала это, но сейчас каждый должен был пройти своё испытание в одиночку.

За спиной осталась опечатанная дверь, за которой когда-то жила девушка с веснушками, верившая в лучшее и проигравшая. Впереди был стеклянный коридор, ведущий к новой жизни — страшной, непонятной, но единственной, которая у неё была.

Алиса сделала шаг. Потом другой. И ещё один.

Она шла в свою новую квартиру, к своему первому контракту, к своей новой жизни — и не знала, что её ждёт. Но знала одно: она будет бороться. За себя. За Асю. За ту девочку, которая когда-то бежала босиком по лужам и верила, что чувствовать — это просто.

За окном падал снег — первый в этом году. Белый, чистый, холодный. Алиса остановилась у окна в конце коридора, прижалась ладонью к стеклу и почувствовала холод — настоящий, живой, не цифровой.

Он проникал сквозь стекло, сквозь кожу, сквозь имплант, добираясь до самого сердца. И сердце это билось. Живое. Настоящее. Ещё не проданное.

Пока ещё не проданное.

Глава 6: «Идеальный товар»

Месяц пролетел как один день — или как одна долгая, бесконечная секунда, в которой смешались восторг, усталость, открытия и странное, непривычное чувство собственной нужности. Алиса просыпалась каждое утро в своей новой квартире, где стены умели подстраиваться под настроение, где голос из потолка желал доброго утра и напоминал о расписании, и ловила себя на мысли, что впервые за многие годы ей не хочется накрыться одеялом с головой и провалиться в небытие. Ей хотелось жить.

Обучение оказалось совсем не похожим на то, что она представляла. Никаких скучных лекций, никаких учебников, которые нужно зубрить. Всё было построено на практике, на игре, на постоянном исследовании собственных возможностей. Инструкторы — живые люди, не голограммы — учили их различать малейшие оттенки эмоций, находить в памяти те самые «ключи», которые открывают доступ к чистой радости, тихой грусти, щемящей ностальгии. Это напоминало не работу, а творчество — как в те годы, когда она впервые села за кульман и поняла, что линии могут быть живыми.

Она вспомнила сопромат в институте — бесконечные формулы, расчёты, зубрёжка, после которой голова гудела, а душа оставалась пустой. Здесь было иначе: её учили чувствовать, а не вычислять. И у неё получалось. Впервые за долгое время она не была худшей, не была лишней, не была той, кого терпят из жалости. Её показатели росли, инструкторы хвалили, коллеги — те, кто остался в программе, — смотрели с уважением. Даже Катя, с её рекламного щита, наверное, справилась бы с таким обучением, потому что тут не нужны были ни эпюры, ни интегралы, только умение слышать себя.

Марат появлялся редко — они учились в разных группах, пересекались только в столовой или в коридорах, обменивались короткими фразами, полными недосказанности. Он выглядел усталым, но довольным, и Алиса радовалась, что он тоже справляется. Иногда она ловила себя на мысли, что хочет рассказать ему о своих успехах, поделиться восторгом, но что-то останавливало — может быть, память о Лене, которая висела между ними невысказанным предупреждением, напоминанием о том, что даже у самых ярких звёзд есть свой срок.

И вот, спустя месяц, её вызвали к доктору Вишневской.

Она шла по знакомому уже коридору, переливающемуся мягким голубым, и думала о том, что теперь это её мир. Странный, пугающий, но её. И впервые за долгое время она не чувствовала страха перед будущим — только предвкушение, почти забытое, детское, как перед днём рождения, когда не знаешь, что подарят, но точно знаешь — подарят что-то хорошее.

Вишневская встретила её в том же кабинете с панорамными окнами, за которыми город лежал как на ладони, и Алиса снова поймала себя на мысли, что эти стеклянные стены, отделяющие её от людей внизу, теперь не пугают, а возвышают. Она — одна из тех, кто по ту сторону.

— Поздравляю, Алиса, — начала Вишневская без предисловий, жестом предлагая сесть. — Вы успешно завершили базовый курс обучения. Ваши показатели стабильно высоки, рейтинг вырос до 98%, и мы готовы предложить вам первый коммерческий контракт.

Она протянула планшет, на котором светились цифры: «Заказчик: отдел маркетинга FutureSense. Продукт: эталонная эмоция „радость“ для рекламной кампании „Эмо-браслет“. Гонорар: 500 000 рублей. Срок: 3 дня».

Пятьсот тысяч. Алиса смотрела на эти цифры и не верила. За три дня — столько, сколько она не зарабатывала за месяцы в архитектурном бюро. За эмоцию, которую она должна просто… почувствовать.

— Это… это очень много, — выдохнула она, и Вишневская улыбнулась — той своей холодной, профессиональной улыбкой, за которой невозможно было угадать, радуется она за Алису или просто констатирует факт.

— Вы этого достойны. Ваш дар — редкий, Алиса. Мы умеем его ценить. Но предупреждаю сразу: радость — одна из самых сложных эмоций для чистой генерации. В ней легко скатиться в фальшь, в слащавость, в ту самую «рекламную улыбку», от которой клиентам становится тошно. Нам нужна настоящая, живая радость. Та, что идёт изнутри. Вы справитесь?

Алиса кивнула, хотя внутри уже зарождался страх: а вдруг не справится? Вдруг тот самый дар, о котором говорит Вишневская, иссякнет в самый ответственный момент? Она вспомнила Бориса Ильича, его руку на своей ладони, и поняла, что будет думать о нём. О той благодарности, о том свете, который он зажёг в ней в хосписе. Это была настоящая радость — тихая, тёплая, не для рейтинга.

— Я справлюсь, — сказала она твёрже, чем ожидала.

Вишневская кивнула, что-то пометила в планшете и отпустила её, пожелав удачи.

Дома Алиса долго сидела в кресле, глядя на панораму города за окном, и пыталась понять, с чего начать. Пятьсот тысяч. Мать наконец-то сможет купить квартиру, о которой мечтала. Она сама сможет перестать считать каждую копейку. Это ли не радость? Это ли не повод чувствовать?

Она закрыла глаза и начала перебирать воспоминания, как чётки. Детство: она бежит босиком по лужам, мать кричит «простудишься!», а ей всё равно, потому что вода тёплая после дождя и пахнет свободой. Институт: она впервые видит свой проект на экране, идеально выверенные линии, правильные углы, и преподаватель говорит: «У вас талант, Алиса». Первая любовь: Антон, их первая ночь, его руки, его шёпот, обещания, которым не суждено было сбыться.

Воспоминания всплывали, но внутри было пусто. Совсем. Как в вымершем городе, где когда-то кипела жизнь, а теперь только ветер гуляет по улицам, поднимая пыль. Имплант у виска фиксировал показатели: радость — 23%, грусть — 14%, ностальгия — 31%. Ничего чистого, ничего эталонного.

Алиса открыла глаза, вскочила, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, далеко-далеко, бежали по своим делам люди — муравьи, не подозревающие о том, что где-то там, наверху, женщина в элитной квартире пытается выжать из себя радость за полмиллиона. И вдруг она вспомнила Бориса Ильича — не абстрактно, а конкретно: его морщинистую руку, накрывшую её ладонь, его голос: «Ты ещё живая, хоть и не чувствуешь этого. А живое всегда тянется к живому». И этот запах хосписа — смесь сухофруктов и тления. Он вдруг перестал быть страшным, потому что за ним стояла живая душа, готовая уйти, но дающая ей, Алисе, последний урок.

Слёзы выступили на глазах — не горькие, не отчаянные, а светлые, благодарные. И вместе с ними пришла радость — не та, громкая и рекламная, а тихая, тёплая, идущая из самой глубины. Имплант у виска запульсировал, фиксируя всплеск: 98% чистоты. Эталон.

Она открыла глаза и долго смотрела на своё отражение в стекле. Женщина с мокрыми щеками улыбалась ей — улыбалась по-настоящему, не для системы, не для рейтинга. Но где-то внутри, под этой улыбкой, уже зарождался холодок сомнения: а что, если в следующий раз Бориса Ильича не окажется рядом? Что, если для грусти, для страха, для любви ей придётся искать другие опоры, а они, эти опоры, будут таять, как снег на ладони?

Она отогнала эту мысль. Сегодня был день победы. Первый контракт выполнен, пятьсот тысяч скоро упадут на счёт, мать наконец-то перестанет вздыхать в трубку. Она достала телефон и набрала сообщение: «Мама, я справилась. Первый контракт. Пятьсот тысяч. Теперь мы сможем купить тебе квартиру».

Ответ пришёл через минуту: «Доченька, я так рада! Я всегда знала, что у тебя получится. Ты у меня такая талантливая, такая чувствительная… Я горжусь тобой».

Алиса смотрела на экран и улыбалась. Улыбка была настоящей — она чувствовала её губами, щеками, даже кончиками пальцев. Но когда она подняла глаза на своё отражение в тёмном окне, ей показалось, что глаза на этом отражении смотрят куда-то в пустоту, сквозь неё, сквозь стены, сквозь город, туда, где осталась опечатанная дверь в конце коридора.

Она отвернулась, включила на стене изображение звёздного неба, легла в огромную кровать и закрыла глаза. Завтра будет новый день, новый контракт, новая радость — по заказу. А послезавтра она поедет к матери, и мать перестанет бояться за неё, и всё будет хорошо.

Обязательно будет.

Ведь иначе зачем всё это?

Утром её разбудил звонок Марата. Голос у него был усталый, но в нём проскальзывали знакомые циничные нотки, от которых Алисе стало немного легче — будто рядом снова появился кто-то живой, не стеклянный.

— Ну что, звезда, — сказал он без предисловий. — Слышал, ты первый контракт закрыла. Поздравляю. А меня вот до контрактов не допустили. Вишневская говорит: «Марат, у вас талант, но ваши эмоции… они как сгенерированные нейросетью картинки. Красиво, но без души. Для рекламы сойдёт, а для премиум-клиентов нужен живой отпечаток. Риск, страдание, потеря себя. Вы — масс-маркет». И предложила техподдержку. «Цифровой профиль, — говорит, — у вас впечатляющий».

Он усмехнулся:

— Сплавили, думают. А мне оно и надо было. Буду теперь не чувствовать, а смотреть. Изнутри виднее. Ты главное — держись за живое. За то, что у тебя есть. Не забывай, я рядом.

Он отключился, а Алиса долго сидела, глядя на телефон, и думала о том, что Марат, при всём его цинизме, прав. Держаться за живое. Но что в её жизни осталось живого? Мать, которая смотрит на неё с тревогой, даже когда радуется? Книги отца, которые она расставила на полочке в новой квартире? Воспоминания о Борисе Ильиче, которые с каждым днём становятся всё более размытыми?

Экран телефона вдруг засветился снова — входящий видеозвонок от матери, и Алиса, помедлив секунду, всё же приняла вызов, потому что отказать сейчас, после всего, было бы слишком странно. На дисплее появилось знакомое лицо — осунувшееся, с вечно встревоженными глазами, но сейчас в них светилась такая неподдельная радость, что Алиса на мгновение забыла о пустоте внутри.

— Доченька! — голос матери звенел, переливался счастьем. — Я твоё сообщение прочитала, чуть с ума не сошла от радости! Пятьсот тысяч! За один контракт! Это же… это же невероятно! Я всем соседкам уже рассказала, они не верят, говорят, врут твои эмпаты, а я им: моя дочь врать не будет, она у меня честная, талантливая…

Алиса смотрела на мать, на её оживлённое лицо, на руки, которые теребили край платка, и пыталась улыбнуться в ответ, но улыбка выходила натянутой, чужой, и она видела это по тому, как мать вдруг замолчала на полуслове, как её лицо вытянулось, а радость в глазах сменилась чем-то другим — сначала недоумением, а потом испугом.

— Алиса… — голос матери дрогнул, стал тише. — Ты чего? Ты улыбаешься, а глаза… глаза пустые. Совсем пустые. Как у тех, кого показывают в новостях… у которых синдром выгорания. Это уже не первый раз я замечаю, доча. Что с тобой?

Алиса открыла рот, чтобы ответить, чтобы сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле, потому что мать была права — она и сама чувствовала эту пустоту, разрастающуюся внутри с каждым днём, и только сейчас, глядя в испуганные глаза матери, осознала это с пугающей ясностью.

— Всё хорошо, мам, — выдавила она наконец, и голос прозвучал сипло, будто чужой. — Просто устала. Работа… сама понимаешь, первый контракт, волновалась очень. Всё наладится.

Мать смотрела на неё ещё несколько секунд, и в этом взгляде было столько боли, что Алисе захотелось провалиться сквозь землю. Потом мать вздохнула, покачала головой:

— Ты береги себя, доченька. Деньги — это хорошо, но себя потерять — хуже нет. Ты помни, я тебя любой люблю.

И, не дожидаясь ответа, отключилась, оставив Алису одну с тихо пульсирующим экраном и ощущением, что внутри что-то треснуло — не больно, но необратимо.

Она подошла к окну, прижалась ладонью к стеклу и почувствовала холод — настоящий, живой, не цифровой. Он проникал сквозь стекло, сквозь кожу, сквозь интерфейс, добираясь до самого сердца. И сердце это билось. Живое. Настоящее. Ещё не проданное.

Пока ещё не проданное.

Она сжала пальцы в кулак, развернулась и пошла на кухню заказывать завтрак. Впереди был новый день, новый контракт, новая жизнь. И она должна была в этой жизни выжить. Не для системы — для себя. Для той девочки, которая когда-то бежала босиком по лужам и верила, что чувствовать — это просто.

Для неё.

Глава 7: «Те, кто выживает в темноте»

Первые месяцы после получения элитного статуса пролетели как в тумане — или как в ярком, праздничном сне, от которого не хотелось просыпаться. Алиса входила в новый ритм жизни, где каждый день приносил новые задания, новые эмоции, новые цифры на счету. Она научилась вызывать радость по заказу, грусть — по требованию, ностальгию — по щелчку пальцев, и система щедро вознаграждала её за это: рейтингом, деньгами, доступом к закрытым разделам базы данных, о которых она раньше даже не подозревала.

Но чем выше она поднималась, тем острее чувствовала одиночество.

Квартира была огромной, умной, идеальной, но в ней не слышалось ничьих шагов, кроме её собственных. Стены умели менять цвет, подстраиваясь под настроение, но не умели говорить. Голос из потолка желал доброго утра и спокойной ночи, но в этом голосе не было жизни — только безупречный алгоритм. Алиса ловила себя на том, что скучает по старой обшарпанной квартире, по скрипучим половицам, даже по красному треугольнику на потолке, который теперь казался почти родным.

Марат звонил редко — они оба тонули в своих контрактах, рейтингах и попытках удержаться на плаву. Иногда она встречала его в коридорах офиса, обменивалась парой фраз, но эти встречи становились всё короче, всё формальнее, и Алиса боялась признаться себе, что между ними вырастает стена — не из стекла, а из усталости и невысказанных слов.

Именно тогда она начала замечать других.

В столовой для эмпатов высшей категории — отдельном зале с мягким освещением и живыми растениями, где еда подавалась по индивидуальному заказу, — она впервые увидела их. Трое. Они сидели за столиком в углу, отгородившись от мира наушниками и планшетами, но что-то в их лицах заставило Алису замедлить шаг и всмотреться внимательнее.

Мужчина лет сорока пяти, с жёсткими чертами лица, короткой стрижкой и осанкой военного, который даже сидя за едой, казалось, готов в любую секунду вскочить и броситься в бой. Девушка чуть старше Алисы, с длинными светлыми волосами и глазами такого пронзительно-голубого цвета, что в них хотелось смотреть бесконечно, но при этом они были пустыми — нет, не пустыми, а отстранёнными, словно она смотрела не на мир, а куда-то глубоко внутрь себя. И парень, совсем молодой, почти мальчик, с нервными, дёргаными движениями, который то и дело поправлял очки и что-то быстро печатал в планшете, не отрывая взгляда от экрана.

Алиса уже хотела подойти, познакомиться, но что-то остановило её. Возможно, та невидимая стена, которую они выстроили вокруг себя, — стена, в которую не принято было стучаться.

Судьба решила иначе.

Через два дня, когда она возвращалась с очередного задания — корпоратив для менеджеров среднего звена, где нужно было транслировать «вдохновение», — лифт застрял между этажами. Алиса нажала кнопку вызова, подождала минуту, другую — и вдруг услышала голос за спиной:

— Бесполезно. Система перезагружается. Минут пять простоим.

Она обернулась. В углу лифта, прислонившись к стене, стоял тот самый военный из столовой. Вблизи он оказался ещё более жёстким, ещё более закрытым, но в его глазах мелькнуло что-то, что заставило Алису не испугаться, а наоборот, почувствовать странное облегчение.

— Вы… тоже здесь застряли? — спросила она глупость.

Он усмехнулся — криво, безрадостно, но усмехнулся.

— Я здесь работаю. Как и вы, судя по пропуску. Николай. — Он протянул руку, и рукопожатие оказалось крепким, сухим, почти болезненным, но Алиса не отдёрнула ладонь.

— Алиса.

— Знаю, — кивнул Николай. — Я видел ваши показатели. Радость, 98% чистоты. Редкость для новичков. Обычно на радости все проваливаются, лезут в слащавость, а у вас получилось по-настоящему. Я… я занимаюсь яростью.

Он сказал это так, будто признавался в страшном грехе. Алиса смотрела на него и не понимала: ярость? Зачем кому-то нужна чужая ярость?

— Тренинги для руководителей, — пояснил Николай, заметив её недоумение. — Лидерство, агрессивные продажи, управление конфликтами. Им нужна чистая, эталонная ярость, чтобы сотрудники учились на ней, как на образце. Я… я ненавижу это. Но у меня дочь. Редкое генетическое заболевание, поддерживающая терапия стоит бешеных денег каждый месяц. Я не могу уйти, даже если захочу. Это как чёрная дыра: сколько ни зарабатывай, всё уходит туда.

Он замолчал, и в этом молчании было столько боли, что Алиса почувствовала, как у неё самой сжимается сердце.

— А те двое? — спросила она осторожно. — В столовой, с вами…

— Света и Кирилл, — кивнул Николай. — Света — гений первой любви. Ей заказывают влюблённость для рекламы, для кино, для тренингов по отношениям. Она каждые две недели влюбляется в мужчин по заказу. Вживается в роль, чувствует, страдает, а потом… потом система стирает эту эмоцию, и она снова чиста для нового заказа. Знаешь, как имбирь между ролами, чтобы вкус не притуплялся? Вот и здесь так же. После каждого контракта им промывают память, обнуляют чувства, чтобы следующие были такими же яркими, как в первый раз. Только со временем промывать приходится всё глубже. Ася, та девушка, что погибла… она тоже через это прошла. Просто однажды стёрли слишком много, и ничего не осталось.

Алиса слушала и не верила. Ася не покончила с собой — её стёрли. Как ненужный файл, как запись, которая больше не пригодится. И каждый из них — Николай, Света, Кирилл — идёт по тому же пути.

— Кирилл — страх, — продолжал Николай. — Он работает на МЧС, моделирует панические атаки для обучения спасателей. У него самого панических атак — вагон, но он научился их контролировать, конвертировать в продукт. Только внутри у него уже ничего не осталось, кроме страха. Даже когда он не работает, страх всегда с ним. Он разучился бояться по-настоящему, зато научился продавать свою фобию по минутам.

Лифт дёрнулся и поехал дальше, но Алиса не заметила этого. Она смотрела на Николая и думала о том, что каждый из них — искалеченный человек, искалеченный именно тем, что умеет лучше всего.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросила она, когда двери открылись и они вышли в коридор.

Николай остановился, повернулся к ней. В его глазах было что-то, чего Алиса не ожидала увидеть — надежда.

— Потому что вы ещё живая, — сказал он просто. — Я видел, как вы работаете. Вы не имитируете, вы чувствуете по-настоящему. Это редкость. И это… это убивает быстрее всего. Если хотите выжить — приходите в субботу ко мне. Адрес сброшу в личку. В девять вечера. Никому не говорите, просто приходите.

Он ушёл, не дожидаясь ответа, а Алиса осталась стоять посреди коридора, глядя ему вслед и пытаясь понять, что всё это значит.

В субботу, ровно в девять, она стояла перед дверью его квартиры — такой же элитной, как её собственная, но с одним отличием: на ней не было цифрового замка, только обычный, механический, с замочной скважиной. Алиса нажала кнопку звонка, дверь открылась, и Николай впустил её внутрь.

В квартире было темно. Совсем. Ни умного света, ни переливающихся стен, ни голосов из потолка. Только свечи — десятки свечей, расставленных на полу, на подоконниках, на столе, и в их неровном, живом свете лица сидящих в кругу людей казались незнакомыми, почти чужими.

Света сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела на пламя свечи с таким выражением, будто видела его впервые. Кирилл — на полу, обхватив колени руками, и его нервные пальцы теребили край свитера. Кроме них, в комнате были ещё двое — мужчина и женщина, которых Алиса не знала, но в их лицах читалось то же, что и у остальных: усталость, смешанная с чем-то похожим на покой.

Николай жестом предложил Алисе сесть на свободный стул, сам опустился на пол, скрестив ноги, и закрыл глаза. Остальные сделали то же самое. Алиса растерянно огляделась, не понимая, что происходит, но потом, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, тоже закрыла глаза.

Тишина была такой плотной, что закладывало уши. Ни звука, ни шороха, ни дыхания — только тишина и мерцание свечей за закрытыми веками. Алиса сидела и слушала себя. Своё сердце, свои мысли, свою пустоту. И вдруг, впервые за долгое время, она почувствовала, что эта пустота — не страшная, не мёртвая, а просто пустота, в которой можно отдохнуть от всего: от заданий, от рейтингов, от вечной погони за чистотой.

Сколько они так просидели — час, два, вечность? — Алиса не знала. Но когда Николай открыл глаза и тихо сказал: «Всё. На сегодня хватит», ей показалось, что она проснулась после глубокого, целительного сна.

Никто не говорил. Никто не обсуждал. Они просто посидели ещё минуту, глядя на догорающие свечи, а потом разошлись, кивнув друг другу на прощание. На выходе Света догнала Алису и тихо сказала:

— Это единственное место, где мы не чувствуем ничего. Не надо радоваться, не надо бояться, не надо любить по заказу. Можно просто быть. Приходите ещё.

И ушла, растворившись в темноте коридора.

Дома, лёжа в своей огромной кровати, Алиса долго смотрела в потолок. Умный дом, уловив её состояние, начал мягко подсвечивать стены тёплым оранжевым, а на потолке замерцали огоньки, имитирующие те самые свечи — услужливая, идеальная подделка под ту живую темноту, из которой она только что вернулась. Алиса смотрела на это мерцание и чувствовала, как внутри поднимается раздражение — не заказное, не эталонное, а своё собственное, живое. Она взмахнула рукой, смахивая настройку, и потолок послушно стал белым, пустым, без единого пятнышка.

Таким, каким и должен был быть.

Она думала о Николае, о Свете, о Кирилле, о тех двоих, чьих имён не узнала. Они были живыми мертвецами — людьми, которые продали свои чувства, но нашли способ раз в неделю воскресать, чтобы просто помолчать в темноте. Там всё было по-настоящему: свечи, тишина, их усталые лица. А здесь — только имитация, красивая, удобная, но мёртвая.

Она думала о Лене, о её шрамах, о её предупреждении. И понимала, что стоит на том же пути. Что каждый новый контракт, каждая новая идеальная эмоция отдаляют её от себя настоящей. Что она становится одной из них — соседей по несчастью, собравшихся вокруг свечей, чтобы вспомнить, каково это — ничего не чувствовать.

Но выхода не было. Вернее, выход был — уйти, как Ася, в пустоту и головную боль. Или остаться, как Николай, и раз в неделю воскресать в темноте.

Алиса закрыла глаза и попыталась представить, что скажет мать, когда узнает, что её дочь ходит на тайные собрания, где люди просто молчат. Мать, которая гордится её успехами, её деньгами, её рейтингом. Мать, которая не знает, что за каждым процентом чистоты стоит маленькая смерть.

«Я постараюсь остаться собой», — сказала она тогда, у двери Лены. Но с каждым днём это становилось всё труднее.

За окном падал снег — уже не первый в этом году, но всё такой же белый, чистый, холодный. Алиса прижалась ладонью к стеклу, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу, сквозь интерфейс, добираясь до сердца. Сердце билось. Живое. Настоящее.

Пока ещё живое.

Глава 8: «Заказ на любовь»

Звонок от Вишневской раздался ранним утром — Алиса ещё лежала в постели, смотрела на белый потолок и пыталась отогнать воспоминания о тишине у Николая. Голос в динамике звучал ровно, деловито, но проскальзывало в нём что-то новое: может быть, лёгкое волнение, а может, предвкушение чего-то необычного.

— Алиса, жду тебя сегодня к одиннадцати в холле FutureSense. У нас VIP-клиент. Не опаздывай.

Она не стала спрашивать, кто этот VIP, — с Вишневской это было бесполезно. Просто собралась, оделась и выехала, чувствуя, как внутри растёт странное волнение, смешанное с тревогой. Последние недели выдались слишком спокойными, слишком гладкими, чтобы это могло продолжаться вечно.

Такси петляло по утренним улицам, а Алиса смотрела в окно, пытаясь представить, что за важный разговор её ждёт. Имплант у виска пульсировал чуть чаще обычного — словно система тоже готовилась к чему-то необычному.

---

А в это время в стеклянном небоскрёбе, куда она сейчас ехала, человек, ради которого всё затевалось, сидел в своём кабинете на верхнем этаже и смотрел на город, раскинувшийся внизу.

Кабинет Аркадия Петровича был огромен и почти пуст: только строгий письменный стол, несколько кресел для посетителей да панорамные окна во всю стену — от пола до потолка. Никаких лишних деталей, никакой суеты. Лишь на столе, рядом с идеально ровной стопкой бумаг, стояла фотография в старой деревянной рамке — женщина с тёплыми глазами, его жена, умершая пять лет назад. И ещё одна вещь привлекала внимание: небольшой этюд на стене, изображающий море на закате, — единственное яркое пятно в этом стерильном пространстве.

Аркадий Петрович не любил эти минуты перед встречами. В них было слишком много пустоты. Он перевёл взгляд на фотографию. Тогда, в больничной палате, когда мониторы перестали пищать, он впервые понял, что такое настоящая тишина. Не та, которую можно выключить, а та, что поселяется внутри и не уходит никогда.

Он попытался вспомнить её голос — и не смог. Только интонацию, только ощущение тепла, но не слова. Пустота разрасталась, и никакие деньги, никакие контракты не могли её заполнить. До тех пор, пока Вишневская не предложила ему программу «Глубокие чувства». Он согласился сразу, даже не вникая в детали. Потому что хуже уже не могло быть.

---

В холле FutureSense Алису встретила Анна. Сегодня она была не в белом халате, а в строгом деловом костюме, и держалась непривычно — не как куратор, а почти подобострастно. Это насторожило Алису ещё больше.

— Идёмте, — коротко бросила Вишневская, и они направились к лифтам. — Клиент очень важный. Аркадий Петрович — наш давний партнёр и инвестор. Он сам выбрал вас.

— Почему я? — спросила Алиса, но Вишневская только покачала головой:

— Он объяснит.

Они поднялись на верхний этаж. Здесь было тихо, лишь мягкий свет лился из-за матовых стен. Анна на секунду задержалась перед единственной дверью, бросила быстрый взгляд на Алису и толкнула створку.

Кабинет, в который они вошли, поражал своим масштабом. Панорамные окна открывали город с высоты птичьего полёта — дома, улицы, река, всё было как на ладони. В центре комнаты, за массивным столом, сидел немолодой мужчина. Седой, с идеальной осанкой и глазами, в которых застыла такая глубокая, такая древняя усталость, что у Алисы на мгновение перехватило дыхание. Рядом с ним на столе стояла фотография в деревянной рамке, а на стене висел небольшой этюд с морем — единственное, что нарушало строгую геометрию кабинета.

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Аркадий Петрович, указывая на кресло напротив.

Алиса села. Анна опустилась в соседнее кресло, чуть поодаль, положив на колени планшет.

— Я много слышал о вас, Алиса, — начал Аркадий Петрович. — Ваши показатели, ваша чистота… это впечатляет. Особенно на радости. Радость — редкий дар, знаете ли. Гораздо более редкий, чем грусть или гнев.

Алиса молчала, не зная, что ответить.

— Я хочу сделать вам предложение, — продолжил он. — Особое. Не такое, как обычные контракты. Это будет долгосрочная работа, очень деликатная и очень ответственная.

Он кивнул Анне, та протянула Алисе планшет. На экране были только цифры: сумма контракта. Алиса смотрела на них и не верила глазам. Она подняла взгляд на Анну, и та коротко кивнула — всё правильно, это не ошибка. Это было столько, сколько Алиса не заработала бы за десять лет даже самыми успешными контрактами.

— Что я должна делать? — спросила она, чувствуя, как пересыхает в горле.

Аркадий Петрович подался вперёд, и его глаза — эти страшные, мёртвые глаза — вдруг ожили. В них появилось что-то, чего Алиса не ожидала увидеть: мольба.

— Я хочу, чтобы вы влюбились, — сказал он просто. — По-настоящему. В мужчину, которого я выбрал. Вы должны будете прожить с ним три месяца, чувствовать всё, что чувствует влюблённая женщина, и транслировать эти чувства мне. Я хочу… я хочу вспомнить, каково это. После смерти жены я перестал чувствовать что-либо. Пустота, знаете ли, хуже любой боли. Боль — она живая, она доказывает, что ты ещё существуешь. А пустота… пустота — это смерть при жизни.

Алиса смотрела на него и не верила. Влюбиться по заказу? За деньги? Разве так бывает?

— Я понимаю ваши сомнения, — продолжил Аркадий Петрович. — Это необычный заказ. Но вы справитесь. У вас редкий дар — вы чувствуете глубоко, чисто, без фальши. Я изучил ваши записи, ваши реакции в хосписе, вашу радость на первом контракте. Вы — та, кто мне нужен. И поверьте, я не прошу вас имитировать. Я прошу вас действительно полюбить. Мужчина, которого я выбрал, — он того стоит. Он хороший, настоящий. Вы не будете играть, вы будете жить. Просто рядом с ним. А я буду… наблюдать. Чувствовать то же, что чувствуете вы. Это всё, что мне осталось.

Он замолчал, и в этом молчании было столько отчаяния, что Алиса вдруг поняла: перед ней не всесильный миллиардер, а такой же искалеченный человек, как Николай, как Света, как Кирилл. Только его покалечила не система, а жизнь.

— Кто он? — спросила она тихо.

— Его зовут Илья. Он художник. Живёт в красной зоне — там, где нет сети, где люди до сих пор существуют по-настоящему. Он не знает о нашем договоре. И не должен узнать. Вы просто… встретите его. Случайно.

Алиса молчала, кусая губы. Внутри всё сжималось от страха и сомнения.

— Ну я не знаю… — выдохнула она наконец, глядя куда-то в сторону. — Это же… это не работа совсем. Это жизнь.

Аркадий Петрович посмотрел на неё с той особой, старческой, почти отцовской теплотой, от которой у Алисы защипало в глазах.

— Алиса, — сказал он тихо, и голос его вдруг потерял всю официальность, стал простым, человеческим. — Я заработал свои миллионы не на бирже и не на нефти. Я заработал их, читая людей насквозь. Я вижу вас. Вы боитесь, и это правильно. Но вы справитесь. Поверьте старику: всё случится само собой. Просто будьте собой. Большего и не нужно.

---

Алиса вышла из кабинета через час, держа в руках планшет с контрактом. Анна проводила её до лифта, коротко кивнула и вернулась.

Алиса сидела в холле FutureSense, смотрела на мигающую кнопку «Согласна» и думала о том, что ровно так же, месяцы назад, она нажимала на такую же кнопку в своей старой квартире, не зная, что ждёт впереди. Тогда у неё было триста сорок рублей на счету и просрочка по квартплате. Сейчас — контракт на миллионы и шанс на новую жизнь.

Потому что мать ждёт квартиру. Потому что она сама устала от этой идеальной, стерильной жизни, в которой всё понарошку. Красная зона, настоящие люди, настоящие чувства… может быть, это шанс не только для Аркадия Петровича, но и для неё самой?

Она нажала «Согласна».

---

А в кабинете на верхнем этаже после ухода Алисы воцарилась тишина. Аркадий Петрович поднялся из-за стола и медленно подошёл к панорамному окну. Город внизу жил своей жизнью — тысячи машин, миллионы людей, но здесь, на высоте, было тихо и пусто.

Он стоял спиной к Анне, и та не видела его лица.

— Она согласится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Думаю, да, — ответила Анна. — У неё нет причин отказываться.

Аркадий Петрович молчал, глядя на проплывающие внизу облака. Анна сидела в кресле, положив планшет на колени, и ждала.

Планшет коротко пискнул. Анна взглянула на экран.

— Заказ принят, — сказала она ровно. — Контракт активирован.

Аркадий Петрович не шелохнулся. Только плечи его чуть заметно дрогнули.

— Я распоряжусь, чтобы к её приезду в красной зоне всё подготовили, — добавила Анна. — Через три дня она приступит к работе.

Он кивнул, не оборачиваясь. Анна поднялась и бесшумно вышла, оставив его одного.

Аркадий Петрович смотрел на город и впервые за долгие годы чувствовал что-то похожее на надежду. Где-то там, в глубине, под слоями пустоты, зарождалось тепло. Он не плакал — он разучился. Но в груди что-то сжалось, отпустило и снова сжалось.

— Спасибо, — прошептал он одними губами, обращаясь к невидимой девушке, которая ещё не знала, что её жизнь изменилась навсегда.

---

Через три дня Алиса стояла на перроне маленькой станции, затерянной среди лесов, и смотрела, как поезд уносится вдаль, оставляя её одну в этом странном, непривычном мире, где не работали импланты, где стены домов были просто стенами, а не умными экранами, где люди смотрели друг другу в глаза, а не в телефоны.

Красная зона.

Здесь не было сети FutureSense. Здесь нельзя было транслировать эмоции в реальном времени — только записывать, чтобы потом, вернувшись, отдать записи заказчику. Здесь интерфейс у виска молчал, превратившись в бесполезный имплант под кожей, и это молчание было таким непривычным, таким оглушающим, что Алиса несколько раз проверяла, работает ли он вообще.

Работал. Просто не мог пробиться сквозь глушилки, которые защищали красную зону от цифрового мира.

Она шла по посёлку, разглядывая деревянные дома, покосившиеся заборы, спящие под снегом машины, и чувствовала себя путешественницей во времени, попавшей в прошлое. Здесь пахло дымом из печных труб, хвоей, намокшей корой — запахами, которых она не помнила с детства, с тех самых пор, как они с отцом выбирались за город, чтобы погулять в настоящем лесу.

Гостевой домик, который ей сняли, стоял на окраине — маленький, деревянный, с резными наличниками на окнах. Алиса подошла к двери, достала ключ и замерла.

Она знала: за этой дверью её ждёт не просто комната. Там, внутри, уже установлена аппаратура — незаметная, встроенная в стены, готовая ловить каждую её эмоцию, каждый вздох, каждую слезу. Стоит ей войти — и начнётся запись. Три месяца. Без пауз, без выходных, без права на «личное время». Всё, что она почувствует, увидит, проживёт, станет товаром. Станет чужой жизнью, которой будет согреваться одинокий старик в стеклянном небоскрёбе.

Она стояла на пороге, прижав ладонь к холодному дереву двери, и думала: а хочет ли она этого? Готова ли отдать свою любовь, свою нежность, свои самые сокровенные минуты — не Илье, а ему, Аркадию Петровичу, который будет сидеть где-то далеко и чувствовать то же, что чувствует она?

Но выбора не было. Контракт подписан. Деньги уже поступили на счёт. Илья ждал её где-то там, в этом посёлке, ещё не зная, что его жизнь уже стала частью чужой сделки.

Алиса толкнула дверь и вошла.

---

Илья нашёлся быстро. Аркадий Петрович не ошибся: он был именно таким, как она себе представляла. Высокий, чуть сутулый, с длинными волосами, перехваченными резинкой на затылке, и глазами, в которых светилось что-то тёплое, живое, давно забытое. Он стоял у мольберта на улице, несмотря на холод, и рисовал заснеженные крыши. Алиса замерла, боясь спугнуть это видение.

Она не знала, как подойти. Не знала, что сказать. Все заученные приёмы, все навыки общения, которые она отточила за месяцы работы, здесь не работали. Потому что это была не работа. Это была жизнь.

Она просто подошла и встала рядом, глядя на его картину. Илья обернулся, посмотрел на неё — и вдруг улыбнулся. Просто так, без причины, без задней мысли.

— Нравится? — спросил он, кивнув на холст.

— Очень, — ответила Алиса, и это было правдой. — Вы… вы местный?

— Здешний. А вы, я вижу, из города?

— Откуда видно?

— По глазам, — он усмехнулся. — У городских глаза всегда немного испуганные. Как будто они всё время боятся, что останутся одни наедине с собой. А вы не бойтесь. Здесь сеть не ловит, зато воздух чистый. И люди — настоящие.

Он сказал это так просто, так естественно, что у Алисы вдруг защипало в глазах. Настоящие люди. Она и забыла, что такие бывают.

---

День пролетел незаметно. Они бродили по окрестностям, Илья показывал ей любимые места, рассказывал о деревьях, о птицах, о том, как меняется лес с приходом весны. Когда стемнело, он проводил её до домика.

— Завтра пойду писать в другое место, — сказал он на прощание. — Там очень красиво, особенно на закате. Если хочешь, приходи. Я буду рад компании.

Алиса кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло.

В домике, оставшись одна, она долго сидела на кровати, глядя на огонёк свечи. Потом легла, и интерфейс у виска ожил — не вдруг, не случайно, а ровно, спокойно, как будто всегда здесь и был. Аппаратура, встроенная в стены, поймала сигнал, и пульсация, которую Алиса почти забыла за этот день, снова напомнила о себе. Запись пошла. Всё, что она чувствовала сегодня — этот разговор, это волнение, эту улыбку, — уже утекало в систему, к Аркадию Петровичу, который сидел где-то в своём стеклянном небоскрёбе и пытался согреться чужим теплом.

Ей стало страшно. Не от того, что она делает, а от того, что это чувство — настоящее, живое, только что родившееся — уже принадлежит не ей. Оно стало товаром. Ещё до того, как успело вырасти.

Но выбора не было. Контракт подписан. Деньги на счете. Илья ждал её завтра, и она хотела прийти.

Алиса закрыла глаза и постаралась не думать о том, что будет дальше. Она просто позволила себе чувствовать. Впервые за долгое время — без оглядки на рейтинг, без контроля чистоты, без страха ошибиться.

Чувствовать просто так.

Как учил Борис Ильич.

Как умеет Илья.

Как она сама когда-то умела.

За окном падал снег — крупный, пушистый, совсем не такой, как в городе. Алиса смотрела на него и улыбалась. Улыбалась по-настоящему, не для системы, не для заказчика.

Для себя.

Пока ещё для себя