Читать книгу: «Уроки греческого»

희랍어 시간

Серия «Другие голоса»

Печатается с разрешения автора и литературного агентства Rogers, Coleridge and White Ltd.

Перевод с корейского Джаудата Фаттахова

Оформление обложки Екатерины Климовой

© Han Kang, 2023

© Джаудат Фаттахов, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

* * *

1

«Между нами был кинжал» – такую надпись Борхес завещал оставить на его надгробии. Он попросил об этом Марию Кодаму – красивую и молодую японку смешанной крови. Она вышла замуж за восьмидесятисемилетнего прозаика и провела с ним его последние три месяца жизни. Хорхе хотел встретить свою смерть в городе, где он провел свою юность, – в Женеве.

Один исследователь утверждал, что в этой цитате заложен глубокий смысл, что она – ключевой элемент к пониманию литературного мира Борхеса, и этот кинжал – символ пропасти между работами аргентинского прозаика и реалиями литературного мира того времени. Однако я воспринимаю эти слова иначе – как что-то крайне личное, не претендующее на величие.

Это крошечное предложение Борхес позаимствовал из скандинавского эпоса. История повествовала о первой и последней брачной ночи мужчины и женщины. На постели до рассвета их разделял длинный кинжал. И в случае Борхеса он символизирует отчуждение, но вместо кинжала была до конца дней сопровождавшая его слепота, отделявшая от всего мира.

Мне довелось побывать в Швейцарии. Не в Женеве. Я посчитал, что вместо его могилы лучше посетить места, которыми Борхес бесконечно восхищался, когда еще был зрячим, – я побывал в библиотеке монастыря Святого Галла (как вчера помню чувство шероховатости на ступнях от шерстяных тапочек, которые просили надевать посетителей, чтобы сохранить в первоначальном виде тысячелетние коридоры), прокатился на пароме по озеру Люцерн и побродил до сумерек по альпийским ущельям, устланными тонким слоем льда. Я не делал фотографий, эти пейзажи остались лишь образами в моей памяти. Камере не запечатлеть звуки, запахи, прикосновения – но все это оставило след в виде воспоминаний, звуков, запахов, ощущений. Тогда между мной и миром еще не было «кинжала», поэтому этого было достаточно.

2
Молчание

Женщина сложила перед собой руки. Сморщив лоб, она подняла взгляд на доску.

– Так, теперь читаем, – сказал мужчина в очках с толстой серебряной оправой, сдерживая улыбку.

Она слегка облизала губы и задвигала ими. Ее руки быстро и бесшумно жестикулируют. Губы раскрываются и смыкаются, раскрываются и смыкаются. Она останавливает дыхание и делает глубокий вдох.

Мужчина, терпеливо ждавший ее ответа, подошел к доске и сказал:

– Читайте.

Веки женщины задрожали. Она захлопала глазами, слово какие-то насекомые неистово махали крыльями. Казалось, будто каждый раз, открывая глаза, она надеялась оказаться в ином месте.

Глубоко пропитанными мелом пальцами мужчина поправил очки.

– Ну же, читайте.

На женщине были черный свитер с высоким воротником и черные брюки. Куртка, которую она повесила на стул, большая лоскутная сумка и шарф на ее шее тоже были черных оттенков – словно она только пришла с похорон, а ее невыразительное худое лицо напоминало глиняную маску, которую словно намеренно растянули.

В ней не было красоты или какой-то изюминки. И хотя взгляд ее был необычайно глубоким, но постоянно дергающиеся веки не давали другим это заметить. Своей одеждой будто бы пытаясь укрыться от мира, она распрямила свои плечи и спину. Ее ногти на пальцах были очень коротко подстрижены. На левую кисть была надета бархатная бордовая резинка для волос – единственное яркое пятно в ее образе.

– Давайте все вместе.

Мужчина перестал ждать ее ответа. Он пробежался взглядом по другим ученикам: сидевшему в одном ряду с девушкой молодому студенту, наполовину скрытому за колонной в кабинете мужчине средних лет и сидевшему у окна сутулому юноше крупного телосложения.

– «Эмос», «эметерос» – «мой», «наш».

Трое учеников тихо и застенчиво повторили за учителем.

– «Сос», «иметерос» – «твой», «ваш».

На ее взгляд мужчине за трибуной было уже больше тридцати пяти. Тело некрупное, отчетливые контуры губного желобка и бровей. В уголках губ играла слабая улыбка, сдерживающая эмоции. У вельветовой куртки насыщенного каштанового цвета на локтях были пришиты кожаные заплатки цвета охры. Из-под немного коротковатых рукавов выглядывают кисти рук. Женщина безмолвно вглядывается в его шрам, – тонкая еле заметная кривая линия от края левого глаза до краешка губ. Когда она впервые его увидела, его лицо, испорченное шрамом, напомнило ей старую карту, на которой словно был помечен след когда-то давно стекшей слезы.

Скрытые за толстыми линзами зеленые глаза мужчины наблюдали за женщиной – ее губы были плотно сжаты. С губ сползла улыбка. Лицо потемнело. Быстрыми движениями он начинал писать на доске короткое предложение на древнегреческом, но не успел расставить ударения, как мелок падает, расколовшись пополам.

* * *

В прошлом году в конце весны женщина облокотилась о доску рукой, испачканной тем же белым мелом. Она утихомирила шумевших учеников, но не могла подобрать нужное слово на протяжении целой минуты. Женщина словно смотрела на что-то, но не на учеников, не на потолок и даже не на окна, а на что-то видимое только ей.

– С вами все в порядке? – спросила ученица с передней парты – у нее были кудрявые волосы и наполненные лаской глаза.

Девушка попыталась улыбнуться, но задергались лишь ее веки. Плотно сжатые губы задрожали, но откуда-то глубоко, кажется, из самого горла вырвался едва слышный возглас:

– Снова оно.

Более сорока учеников начали переглядываться и перешептываться: «Что с ней?», «Что происходит?» Ей больше ничего не оставалось, кроме как покинуть помещение. Так она и поступила. Как только она вышла в коридор, шепот учеников резко разразился шумом таким громким, словно он исходил из колонок, и этот шум поглощал ее шаги по каменному коридору.

За примерно шесть лет после окончания университета девушка поработала в издательстве и редакторском бюро, а после она почти семь лет работала преподавателем литературы в столице – в двух университетах и одной старшей школе искусств. Периодичностью в три-четыре года она собирала большие сборники стихов – всего их пока три. Также она уже несколько лет пишет колонки для еженедельного литературного журнала. Она стала одним из основателей журнала о культуре (с названием которого все еще не определились), каждую неделю по средам посещала планерки. Но, поскольку «это» снова вернулось, пришлось все бросить.

У «этого» не было ни предвещавших признаков, ни причин.

Но за полгода до этого она потеряла свою мать. Пару лет назад развелась. Право на опеку своего девятилетнего сына потеряла после трех исков, и прошло уже пять месяцев, как он переехал жить к ее бывшему мужу. После этого она начала страдать от бессонницы, поэтому раз в неделю стала посещать полуседого психотерапевта. Он был в недоумении, когда девушка так упорно отрицала причины, вызвавшие это состояние.

«Нет, – писала она на листке, лежавшем на столе, – все не так просто».

Это был ее последний сеанс. Психотерапевт общался с ней в письменном виде, что занимало много времени, и помимо этой проблемы он просто не понимал ее. От его предложения познакомить ее с другим психотерапевтом, работающим с речевыми дефектами, она вежливо отказалась. И самое главное – она больше не могла себе позволить такого дорогого психотерапевта.

* * *

В детстве она была смекалистым ребенком. Ее мать в течение последнего года лечения от рака при каждой возможности напоминала ей об этом. Словно перед смертью мать хотела убедиться в том, что ее дочь это понимает.

Наверное, у нее был талант к языкам: уже в четыре года она самостоятельно выучила хангыль¹. Еще даже не понимая принципа разделения гласных и согласных, она просто запомнила все по отдельности. Когда ее брат, передавая сказанное своим классным руководителем, объяснял ей структуру хангыля, ей было шесть лет. Это чувство было еле уловимым, но во вторую половину того весеннего дня она не могла перестать думать о гласных и согласных. Она присела на корточки во дворе и стала размышлять: «Получается, звук ㄴ в словах 나 и 니 немного отличается друг от друга? И звук ㅅ в словах 사 и 시 – тоже?..» Про себя она складывала всевозможные дифтонги и тогда же поняла, что нет такого, где ㅣ шло бы первым звуком, а ㅡ – вторым, соответственно это и невозможно записать.

Эти крохотные открытия были для нее настолько будоражащими, что спустя около двадцати лет, когда психотерапевт попросил ее поделиться самым сокровенным воспоминанием, вспомнились солнечный свет в том дворе, где она присела на корточки, ощущение тепла от солнечного света на затылке и спине, начертанные на земле буквы и чудесное обещание, построенное еле объединенными фонемами.

В тот же период она пошла в школу и под впечатлением от этого опыта начала на задней странице дневника записывать слова. Без какой-либо цели или контекста – она просто записывала слова, которые впечатляли ее, и среди них выделялось слово 숲 [суп] – «лес». Это слово напоминало ей древнюю башню. Буква ㅍ – это стилобат, ㅜ – колонна башни, и ㅅ – верхушка. Ей нравилось произносить это слово по буквам: сначала губы несколько суживались, потом сквозь них тихонько просачивался воздух, а в конце они схлопывались. Все кончалось тишиной. И смысл, и произношение, и форма этого слова были наполнены спокойствием, это и воодушевляло, пока она продолжала его писать по несколько раз – 숲, 숲…

Несмотря на слова матери о ее смекалке, до окончания средней школы она была серой мышью – никто не обращал на нее внимания. Она никогда не хулиганила, и оценки не выделялись на фоне других. Была парочка друзей, но их общение ограничивалось стенами школы. Она была спокойной девочкой, которая смотрела в зеркало, только когда умывалась, и даже любовь ей не была интересна. После занятий она ходила в районную библиотеку и вместо учебных пособий читала книжки. О том, что ее жизнь делилась на две части, знала лишь она. Слова, что она записывала на обратной стороне дневника, сами по себе извивались и строили незнакомые предложения. Иногда острые, как шпажки, слова пробирались к ней сквозь сон, и она просыпалась, широко раскрыв глаза и дрожа от страха. Она спала все меньше и со временем стала очень чувствительной и нервной. Эта необъяснимая боль порой давила на грудную клетку так сильно, что казалось, будто к ней прижимали раскаленную сталь.

Но самым невыносимым было то, что каждое произносимое ею слово слышалось до мурашек отчетливо. Каким бы малозначимым ни было предложение, полное или нет, правда или ложь, красивое или безобразное, – все они как иглы впивались в нее. Она стыдилась своих предложений, которые паутиной вязко вились на языке. От этого ее выворачивало, хотелось кричать.

Когда «это» все-таки наступило, ей было всего семнадцать лет, это произошло зимой. Эти слова, что окутали ее – как одежда, которую прошили иголкой тысячи раз, внезапно исчезли. Она четко понимала, что слышит слова, но между внутренним ухом и ее мозгом словно застряла тишина, какой-то сгусток воздуха, не позволявший звукам пройти. Язык и губы, которыми она произносила слова, руку, твердо державшую карандаш, – все поглотила эта громкая тишина – она более их не чувствовала. Она больше не могла мыслить словами. Двигалась и думала без помощи языка. Эта тишина, словно комок чего-то, зародившегося еще до появления языков или даже до появления жизни, словно всасывал в себя течение времени, обволакивая девушку изнутри и снаружи.

Удивленная мать отвела ее к психиатру, который назначил ей таблетки. Она прятала их под языком и потом закапывала в цветочных клумбах – в том же дворе, где когда-то, присев на корточки, «пеклась» на солнце, впервые узнав о согласных и гласных. Так прошло два сезона. Перед летом задняя часть шеи у нее обгорела от солнца, а на переносице краснела потница. Тогда же, когда шалфей, под которым она закапывала таблетки, начал пускать темно-красные пестики, мать с врачом решили, что лечение можно завершить и ей можно возвращаться в школу. Стало понятно, что сидеть взаперти дома не очень помогло, а учиться в школе было нужно.

Ее опыт в первой государственной школе, приказ о зачислении в которую они получили лишь в феврале², был безрадостным. По программе они сильно обгоняли ее знания. Вне зависимости от возраста все преподаватели были властными. Никто из сверстников не обращал на нее внимания, пока она с утра до вечера хранила молчание. Когда на уроках ее просили читать вслух что-то из учебника или когда на физкультуре считали учеников, она безучастно глядела на учителей, пока те без капли снисхождения либо отправляли ее в заднюю часть класса, либо же давали пощечину.

Вопреки ожиданиям врача и матери жизнь в социуме не смогла научить ее общению. Совсем наоборот – более тяжелая и густая тишина переполнила ее тело, будто она погрузилась в глубокий темный кувшин. По дороге домой через суетные улицы она как бы шагала в невесомости в мыльном пузыре. Ей казалось, что она из-под поверхности воды смотрела наружу, окруженная тишиной. Машины ревели и уезжали, а острые локти прохожих толкали ее плечи и руки, когда прохожие проскальзывали мимо.

Спустя долгое время она начала задумываться.

Что бы было, если бы на том заурядном уроке зимой перед самыми каникулами ее не смутило то заурядное французское слово? Что, если бы она случайно не вспомнила целый язык – как какой-то неправильно работающий орган?

Почему именно французский, а не китайские иероглифы или английский? Наверное, потому что этот незнакомый иностранный язык она начала учить только в старшей школе. Она, как обычно, тихо всматривалась в доску, когда ее взгляд зацепило одно слово. Учитель французского был невысокого роста, на голове его проглядывала лысина. Он указал на это слово и прочитал его. Ее губы стали дрожать, как у маленького ребенка. Bibliothèque³. Шепот ее сошел не с языка и не из горла – он изошел из более глубокого места.

Тогда она еще не понимала, насколько важным было это событие. Внутри нее все еще был страх. Ее внутренняя боль не позволяла заговорить, внутри нее сливались правописание и фонемы, а расплывчатые смыслы в восторге и грехах сгорали, как фитиль бомбы.

* * *

Она положила обе руки на стол. Тяжело опустила голову на руки, напоминая ребенка, который ждет, когда проверят его ногти. В аудитории раздался голос мужчины:

– Так, мы ведь в прошлый раз разобрали то, что в древнегреческом помимо страдательного и каузативного залога есть еще и третий, да?

Сидевший в одном ряду с ней парень, сделав усилие, кивнул головой. Пухлые щеки, прыщавый лоб – он производил впечатление смышленого озорника – студент на втором курсе философии.

Она повернулась к окну. Еле окончив медицинский факультет, она решила, что брать ответственность за жизнь других не для нее, поэтому бросила – а со стороны окна боком к ней как раз сидел студент медицинского факультета. У него были упитанное лицо, тяжелый подбородок, глаза скрывались под очками с круглыми линзами в темной роговой оправе, сам он имел крупное телосложение. На первый взгляд он мог показаться тихим, но во время перемен они вместе с прыщавым студентом шумно обменивались глупыми шутками. Стоило занятию начаться, как его поведение сразу менялось: по нему явно было видно, что он постоянно боится ошибиться и волнуется.

– Этот залог называется «средним», или иными словами – возвратный залог, в котором глаголы совершают действия сами по себе.

В безвкусных многоквартирных домах за окном редко мелькают оранжевые фонари. Голые лиственные деревья скрывают силуэты своих темных иссохших веток в темноте. Она тихо наблюдает за этим безлюдным пейзажем, потерянным лицом студента крупного телосложения и бледным запястьем преподавателя.

Эта тишина, вернувшаяся спустя двадцать лет, как и тогда, не была ни теплой, ни густой, ни яркой. До того как тишина наступила впервые, ощущения были схожие, но в этот раз казалось, будто это жизнь после смерти. Если раньше было впечатление, что ты из-под воды смотришь на поверхность, то теперь будто бы ты обратился тенью, бродящей по обгоревшей земле в окружении стен, а твоя жизнь запечатана в огромный резервуар воды, в который ты вглядываешься снаружи. Она все языки понимала на слух и могла их читать, но не могла разомкнуть свои губы и произнести звук. Переполняющая пространство еле ощутимая тишина – словно тело, лишившееся своих мышц; словно дерево с пустотой внутри ствола; словно темное пространство между метеоритами.

Двадцать лет назад она и подумать не могла, что эту тишину развеет чужой ей иностранный язык. По этой же причине она теперь изучает древнегреческий в этой частной академии, чтобы снова заговорить. Остальные ученики ее группы горели желанием читать в оригинале труды Платона, Гомера, Геродота, которые исказились вульгарным современным греческим языком, однако древнегреческая литература ее не интересовала. Если бы были занятия с еще одним неизвестным для нее языком – например, санскритом или бирманским, – она бы без колебания выбрала их.

– Например, если применить к глаголу «покупать» этот средний залог, то это будет означать, что вы что-то купили, но в конечном итоге эта вещь досталась нам. Если то же самое «провернуть» с глаголом «любить», то это значит, что, любя что-то, мы меняемся. В то время как мы бы просто сказали «убить себя», на древнегреческом слово «себя» было бы излишне, так как к глаголу «убить» просто достаточно присоединить этот средний залог. Вот так, – сказал мужчина и начал писать на доске: – Διεφθάρθαι⁴.

Внимательно рассмотрев буквы на доске, она взяла в руку карандаш и записала это слово в тетрадь. У нее не получалось вобрать в себя такой строгий в правилах язык. Глаголы постоянно менялись в зависимости от формы и пола существительных, от разных времен и трех залогов. Однако вопреки ожиданиям благодаря таким точным правилам предложения получались довольно краткими. Существительные и вовсе использовать излишне. Даже порядок слов соблюдать необязательно. В одном слове помещается мужчина в третьем лице – главный субъект, – форма завершенного времени – что когда-то что-то произошло – и средний залог. В итоге это слово включает в себя целое предложение: «Как-то раз он собирался убить себя».

Когда восемь лет назад у нее родился ребенок – которого она больше не может воспитывать – и он уже начинал говорить, ей приснилось, что все языки мира были вобраны в одно слово. Она проснулась в поту: кошмар был очень реалистичным. Скомканное с невероятной плотностью и притяжением слово. В момент, когда кто-то его произнесет, оно разорвется и все поглотит, словно первобытная материя. Каждый раз, когда она, уложив капризного ребенка, ложилась спать под просачивающиеся лучи восходящего солнца, ей снилось, как заряжался огромный тяжелый кристалл этого слова, и этот образ пронизывал ее сердце в горячке, словно внезапная сосулька.

Стискивая зубы от этого холодного воспоминания, она записывает слово: διεφθάρθαι.

Крепкое и холодное, как колонна изо льда, слово. Оно не ждет, когда его соединят с другим и сформируют словосочетание, – оно предельно самобытно. Слово, которое можно произнести, только приняв твердое решение с сильной волей.

* * *

Ночь в самом разгаре.

За кварталом слышен шум трассы, разрывающий ее барабанные перепонки словно тысячи лезвий коньков.

Под светом уличного фонаря блестит магнолия – она недавно начала ронять свои изувеченные листья. Цветы на извивающихся ветках прекрасны. Кажется, если раздавить их, то повсюду распространится сладкий запах. Она шла к магнолии, вдыхая воздух весенней ночи. Порой она трогала свои щеки, чтобы убедиться, что по ним ничего не текло.

Пройдя мимо почтового ящика, переполненного налоговыми извещениями и листовками, она вставила ключ в скважину входной двери у лифта на первом этаже.

Она снова подала иск на право опеки, поэтому с надеждой искала следы присутствия своего ребенка в квартире. На книжной полке, стоящей рядом со старым тканевым диваном, лежали нетронутые со дня покупки раскраски и стояли картонные коробки, обклеенные наклейками с животными и переполненные деталями лего разных размеров.

Когда-то давно эту квартиру на нижнем этаже они купили, чтобы сын мог веселиться в свое удовольствие. Однако он совсем не любил ни кувыркаться, ни скакать. А когда она сказала ему, что в гостиной можно прыгать со скакалкой, тот в ответ он спросил: «Но разве тогда улиткам и червячкам не будет шумно?»

По сравнению со сверстниками он был миниатюрный. Когда читал про что-то страшное, температура поднималась до тридцати восьми градусов, а когда волновался – его либо тошнило, либо был понос. В семье отца он был старший внук и единственный сын. Бывший муж постоянно винил ее в том, что она была слишком чувствительной и это отрицательно отразилось на ребенке. К тому же записи врачей и психолога были не в ее пользу. Она проиграла суд по опеке, потому что мужа перевели в головной офис банка, а ее доход был не только нерегулярным, но гораздо меньшим. А теперь даже этот нестабильный заработок исчез, поэтому на третий судебный процесс денег не было.

* * *

Не сняв туфель, она присела на пороге входной двери и сняла с плеча сумку, в которой были толстый учебник, словарь по древнегреческому и плоский пенал. Она закрыла глаза, дожидаясь, пока желтый свет сенсорной лампы не погаснет. Потемнело; и она открыла глаза и посмотрела вокруг – все выглядело черным: мебель, занавески, погрузившаяся в тишину прихожая. Она стиснула зубы.

Ощущение холодной ярости в сердце потухло. Словно по венам больше не течет кровь, или лифтовая шахта, в которой больше не двигается лифт. Во рту пусто. Она проводит тыльной стороной руки по все еще сухим щекам.

«Если б только я нарисовала карту по следам от слё-о…

Если б только я выколола иглой или вымостила кровью путь, если бы выстлала тропу, по которой текли слова…»

– Но тропа эта была слишком безжалостная, – пробормотала она, снова не гортанью или языком, а местом, что было глубже.

3

Раннее лето, мне было пятнадцать лет.

Воскресная ночь – полная луна пряталась за клубящиеся облака и потом снова показывалась. Пока шел по темному коридору, я смотрел на нее. Она напоминала серебряную ложку, пятна с которой не смываются, как бы тщательно ты ее ни мыл. В один момент над облаками всплыло фиолетовое лунное гало⁵, похожее на таинственный зловещий шифр.

Девятнадцатого апреля до перекрестка у Монумента от моего дома в квартале Суюри ехать было всего три остановки на автобусе, но хожу я обычно медленно, поэтому времени это занимало больше, чем если бы я воспользовался транспортом. Когда я дошел до книжного магазина на углу, в магазинчике радио и телетехники на нескольких выставленных в витрине телевизорах показывали утренние новости. Я зашел в книжный магазин. Владелец – мужчина средних лет в помятой серой футболке с подтяжками – сказал, что собирается закрываться. Я попросил всего пять минут, он согласился, и я спешно стал набирать книги с полок. Одной из них было карманное издание перевода публичной лекции Борхеса о буддизме.

Тогда мое впечатление о буддизме ограничивалось воспоминаниями на посещении фестиваля фонарей с мамой и сестренкой пару недель назад. В тот день я запечатлел самые красивые пейзажи за всю – к тому моменту достаточно короткую – жизнь. Из десятков лоскутков тонкой ханди⁶ сиреневого цвета участники фестиваля складывали цветочные лепестки, потом прикрепляли их к фонарям, и те грелись на солнце во дворе перед главным корпусом храма. В тот день по особому случаю у кухни храма выдавали простенький куксу⁷. Отведав его, я ждал сумерек в тени дзельквы. Когда, наконец увидел, как зажглись фонари, я был в восторге. Из сотен бумажных красно-белых фонарей, колыхавшихся рядами в чернильной тьме, образовался теплый ореол от света свечей. «Пора домой», – сказала мама, но я не мог сдвинуться с места.

Когда спустя два месяца одним воскресным утром мать сказала, что нашей семье нужно будет уехать из Кореи, почему-то перед глазами отчетливо всплыл образ этих бумажных фонарей. Хотя я уже тогда подозревал, что впечатление от этих фонарей отличалось от обычного благоговейного трепета. Тем вечером я пошел покупать на деньги от матери учебник по немецкому и кассеты с материалом для аудированя. Заодно я купил карманные издания «Сутра-нипата» и «Дхаммапада», а еще «Отрывки из Аватамсака-сутра» с «Отрывками из Махапариниббана-сутра» от издательства «Хёнамс» с обложками кирпичного цвета. Я держался за эти книги так, будто с ними наша поездка на другой конец света – Германию – была бы спокойнее, будто бы они были еле уловимой и суеверной надеждой.

Причина, по которой в список моих книг попал Борхес, заключалась в обоснованном ожидании, что, поскольку работа написана человеком с Запада, она станет хорошим введением в буддизм. В его черно-белую фотографию в верхней половине зеленой обложки, где он с полузакрытыми глазами и сложенными на груди руками, словно о чем-то молясь или сожалея, я тогда еще особо не вглядывался.

За семнадцать лет, что я провел в Германии, я не спеша перечитал эти книги по несколько раз. Иногда ночью я подолгу читал их, даже не отходя от книжного шкафа, просто чтобы напомнить себе, как выглядит алфавит. Каждая из этих книг воскрешала воспоминания о той ночи ранним летом в квартале Суюри – я чувствовал свежий воздух, наполнявший через мои легкие; луну, похожую на серебряную ложку с пятнами; лунное гало фиолетового оттенка, напоминающее таинственный и зловещий шифр. Я не забывал об этом пейзаже благодаря книгам.

Больше всего мне в душу запали «Отрывки из Аватамсака-сутра» – в них превосходно передавалась вся база мыслителей буддизма, в других книгах этого не хватало. Но с другой стороны, книга Борхеса, как я и ожидал, была, скорее, обзорной, поэтому я сравнительно быстро с ней расстался и отправил пылиться на книжную полку. Помню, что лишь спустя долгое время, когда я уже учился в университете и прочитал на немецком его работы и критическую биографию, я с вновь вспыхнувшим любопытством снова открыл эту книгу.

Сегодня утром я снова вспомнил об этой тонкой зеленой книге и решил достать ее из чемодана в кладовке. Переворачивая страницу за страницей, прямо под цитатой Борхеса «Мир – это ложь, истинная жизнь – это сны» я нашел записку, написанную небрежным почерком: «Насколько реальны эти сны? Течет ли в них кровь и льются ли в них горячие слезы?» Дальше были видны следы слов на немецком – «жизнь, жизнь» – и жирное зачеркивание, и что потом все это попытались стереть.

Это точно был мой почерк, но я никак не мог вспомнить, чтобы я это писал. Единственное, что мне было понятно, – что это те самые чернила с насыщенным голубым цветом, которые обычно используют ученики в Германии.

Я открыл выдвижной ящик стола и достал оттуда старый серый кожаный пенал. Как я и ожидал, внутри была авторучка. Она верно служила мне с самого приезда в Германию до примерно второго курса в университете – я бесчисленное количество раз менял ее перо. На ней была только пара царапин – ни трещинки. Я снял с нее колпачок, отложил его на другую сторону стола и понес ручку в ванную, чтобы растопить присохшие к перу чернила. Из крана полилась яркая прозрачная вода, под которой расплавился застывший слой. Из пера дрожащей кривой линией, напоминавшей нить, стекали чернила густого голубого цвета.

4

μὴ αîτει οὖδὲυ αὖτóυ

Ничего не спрашивайте у него.

μὴ αλλως ποιήσης

Не используйте другой метод.

Среди гулко повторяющих за учителем учеников тихо сидела она. Учитель древнегреческого больше уже не обращал внимания на ее молчание. Чуть наклонившись, он обернулся к доске, взял в руку губку и широкими движениями руки стер все с доски все предложения.

Все молчали, пока он не закончил. Сидевший за столбом худощавый мужчина средних лет выпрямил спину и кулаком стал бить по своим позвонкам. Прыщавый студент с философского водил указательным пальцем по экрану смартфона. Рослый студент-магистр наблюдал за тем, как стирали предложения с доски. Его тонкие губы раскрылись, и он беззвучно читал исчезающие слова.

– С июня я читаю Платона. И конечно же, отдельно еще учу грамматику, – сказал учитель, облокотившись торсом о чистую доску. Свободной левой рукой он поправил оправу. – Когда-то люди существовали в тишине и их общение ограничивалось идентичными по смыслу звуками наподобие «у-у» или «о-о». Однако после того, как придумали первые слова, постепенно языки стали приобретать форму. И когда эта форма достигает совершенства, язык обретает крайне комплексные и точные правила. Именно по этой причине древние языки так сложно изучать.

Он начертил на доске дугу. Наклон подъема слева – острый, а спуск справа – пологий и длинный. Показав указательным пальцем на вершину этой дуги, он продолжил:

– Достигнув пика, язык начинает медленно рисовать эту пологую дугу, принимая более упрощенный для использования вид. С определенной стороны, это упадок, разложение, но с другой – это можно назвать и прогрессом. Европейские языки нашего времени – это результат этого долгого процесса, они менее строгие, менее точные, менее сложные. Читая Платона, можно прочувствовать красоту древнего языка, достигшего этого пика тысячелетия назад.

Перед тем как продолжить, он замолчал. Мужчина среднего возраста за столбом прикрыл рот кулаком и кратко откашлялся. Потом он откашливался чуть подольше, и тогда студент с прыщами на лбу искоса на него взглянул.

– То есть тот греческий, который использовал Платон, сродни совсем поспевшему твердому плоду, что вот-вот упадет. После эпохи Платона древнегреческий начинает переживать стремительный упадок, а вместе с ним и греческие государства. Поэтому с определенной точки зрения Платон стоял на пороге заката не только языка, но и всего, что его тогда окружало.

Она пыталась слушать все, что он говорит, но у нее не выходило полностью сконцентрироваться. Одно предложение – словно нарезанная на кусочки длинная рыба – со своими суффиксами и окончаниями – словно оставшаяся целой у этих кусков чешуя – застряло у нее в ухе: «В тишине… «У-у», «о-о…» Идентичные по смыслу звуки… Первые слова…»

До того как она потеряла дар речи, речь, что она использовала для письма, она иногда хотела, чтобы некоторые слова были похожи на такие звуки: на стоны или тихие вопли. Звуки без дыхания, рев. Убаюкивающая ребенка гудящая мелодия. Порывистое хихиканье. Звук смыкающихся и снова раскрывающихся губ.

Вглядываясь в форму используемых ею слов, иногда она раскрывала губы и читала их. Вслед за мыслями вслух читая эти тонкие формы, словно тельца, прибитые булавками, она замечала, насколько чуждо ощущался ее собственный голос. Тогда она останавливалась, сглатывая слюну. Словно на ее рану давили, чтобы остановить кровь, или, наоборот, со всей силы выжимали кровь и внутрь вены просачивался микроб – и она пыталась это предотвратить.

5
Голос

Если вы сейчас читаете это письмо (то есть его не вернули мне), значит, ваша семья все еще живет на втором этаже той больницы.

Построенное в восемнадцатом веке каменное здание типографии сейчас, наверное, обволокло мягким плющом. В расщелинах лестницы, ведущей во внутренний двор, зацвели и отцвели фиалки. И одуванчики завяли, от них остались только круглые споры, с виду похожие на еле светящихся светлячков. Муравьи, похожие на толсто вычерченные знаки препинания, линейками поднимаются и спускаются по краешкам ступенек.

Каждый раз, когда вижу это, я вспоминаю о вашей матери-бенгалке, которая носила разноцветное сари, – она все так же красива? А ваш отец-немец, что своими холодными серыми глазами всматривался в мои, – он все так же работает офтальмологом? Ваша дочь уже, наверное, совсем взрослая? И вы сейчас, скорее всего, собираетесь ненадолго свозить ее к бабушке и дедушке, да? Вы все так же проживаете в той комнате на северной стороне и иногда выходите с коляской прогуляться вдоль реки? А потом вы садитесь на вашу любимую скамейку перед мостом и достаете пленку, что постоянно носите в кармане, чтобы, приложив к глазам, посмотреть на солнце, да?

Когда я впервые присел к вам на той скамье перед мостом, вы резко достали из карманов джинсов две негативные кинопленки. Подняв худые смуглые руки, вы прикрыли этими пленками свои глаза и подняли лицо к солнцу.

В моей груди все трепетало, ведь я впервые видел вас в таком облике.

На первом приеме у вашего отца я побывал в начале июня того года, это было во второй половине дня. Во внутреннем дворике больницы, что весь расцвел прекрасной сиренью, сидели вы – на длинном металлическом стуле. Туго собранные в хвост черные волосы развевались на ветру, пока вы смотрели на солнце сквозь кинопленку. Сидевший с вами рядом медбрат с неприветливым выражением лица жестом попросил одну из пленок. Что-то было смешное в том, что, пока два взрослых человека сидели вместе, один из них с закрытыми глазами поочередно прикладывал пленку к глазам, чтобы взглянуть на солнце.

Я даже и не осознал, как подсматривал за вами из скрытого в тени стеклянного окна. Мужчина оторвался от пленки и что-то вам сказал. Вы внимательно наблюдали за его губами. И вдруг он коротко и неловко вас поцеловал. Было понятно, что вы не в таких отношениях, поэтому меня это застало врасплох. Сначала вы дернулись и отодвинулись, словно удивившись, но потом, будто простив его, вы быстро поцеловали его в щеку. Это было похоже на благодарность за совместное наблюдение за солнцем. Вы, не торопясь, встали и забрали у него пленку. Мужчина покраснел и неловко ухмыльнулся, и вы посмеялись в ответ. Когда вы развернулись и стали уходить, он все с тем же выражением неловкости на лице смотрел вам вслед.

Вы, наверное, и представить не можете, как семнадцатилетнего меня впечатлила эта абсолютная тишина длиною в несколько минут. Спустя немного времени я узнал, что вы были дочкой заведующего больницей и что в младенчестве вы потеряли слух из-за лихорадки. В результате вы проучились в спецшколе, а после стали проводить время за изготовлением деревянной мебели в кладовой в задней части больницы. Однако даже все это не могло полностью объяснить мне тот холод, что я прочувствовал от увиденного тогда.

С тех пор каждый раз, когда я приходил на лечение и стоял в коридоре, или когда слышал звуки пилы, доносящиеся из кладовки, где вы работали, или когда вы безучастно гуляли у реки в рабочей форме, – я столбенел, словно мне в ноздри внезапно ударял запах сирени. Ни разу не соприкасавшиеся с другими мои губы тайно дрожали, словно их касался крохотный поток тока.

Лицом вы пошли в свою мать. Я любил и ваши черные локоны, и шоколадную кожу, но больше всего меня завораживали ваши глаза – глаза человека, закаленного трудом в одиночестве; глаза, что изящно смешивали в себе искренность и кокетство, тепло и грусть. Широко раскрытые, словно никогда не делающие поспешные выводы глаза – безучастно смотрящие черные глаза.

Я должен был подойти к вам, коснуться вашего плеча и жестом попросить одну из пленок, но я не смог. Я лишь продолжал наблюдать за вами, когда вы смотрели на солнце – за вашим круглым лбом и спадающим по нему, а потом прилипающим кудрявым прядям волос, за вашей спинкой носа, которой не хватало лишь крохотного драгоценного камня – как подобает женщине индийских кровей – и стекающим по ней круглым каплям пота.

– На что вы смотрите? – спросил я, пока вы внимательно вглядывались в мои губы. Тут я понял, что тогда почувствовал тот неприветливый медбрат. Зная, что ваш взгляд сосредоточен лишь на том, чтобы понять, что я говорю, мне захотелось внезапно вас поцеловать.

Из переднего кармана свободно болтавшейся рабочей рубашки вы достали блокнот и написали: «Смотри прямо».

С тех пор мое зрение стало ухудшаться. Плохо проведенная операция на глаза в итоге только приблизила меня к слепоте. Когда ваш отец бездушно делился со мной результатами медосмотра, я понял, что он намеренно себя так ведет – чтобы не показалось, будто его сочувствие фальшивым.

Тогда еще не доказали, что сильное освещение вредно для глаз, но он сказал, что было бы разумно его избегать. Советовал в солнечные дни носить солнцезащитные очки, а ночью находиться рядом со слабым освещением. Я решил носить зеленоватые очки, потому что в черных был бы похож на скрывающегося актера – на меня бы это давило. И естественно, теперь для меня было невозможно смотреть на солнце ни через одну, ни через две, ни через сколько-то еще кинопленок.

Когда вы заметили, что я не мог решиться, вы снова написали у себя в блокноте: «Давай потом?» Ваша рука двигалась быстро и непринужденно, словно вы уже давно привыкли общаться с помощью ручки и блокнота. «До того, как ты полностью ослепнешь».

Тогда до меня и дошло, что вы были осведомлены о моей болезни и прогнозах. Мне было очень обидно – я представлял, как вся ваша семья садилась за обеденный стол и обсуждала мой недуг.

Я промолчал. Дожидаясь моего ответа, вы положили блокнот обратно в карман.

Мы смотрели за текущей в реке водой. Словно нам было дозволено видеть лишь это. И тогда я внезапно почувствовал незнакомую мне грусть. Однако вскоре я осознал, что она не была связана с моей обидой оттого, что ваша семья обсуждала меня. И дело было даже не в страхе или отчаянии: до полной слепоты мне было еще жить и жить. Эта приторная и в то же время горьковатая грусть исходила от вас – от вашего лица, невероятно близкого ко мне, от губ, с которых словно лился едва заметный поток энергии, и от черных-черных глаз.

Помните ли вы еще, как вода в реке плескалась и блестела от июльского солнца, словно чешуя рыбы? Или как вы опускали свою смуглую ладонь на мою руку и как я поглаживал взбухшие на ней темно-синие вены? А мои дрожащие губы? И как вы таки подарили им свои? Интересно, когда ваша дочь выглядывала из коляски перед тем старым мостом, и звала вас, вы так же складывали обратно в карман пленки и только потом медленно встаете…

Прошло уже почти двадцать лет, но все эти воспоминания все так же отчетливы в моей памяти. И не только они – даже негативные воспоминания о вас по сей день живы, словно это было вчера. Мучительнее моей вины, моих сожалений может быть только ваш взгляд. И кулак, ударивший по моему лицу, – кулак, что крепче руки дровосека, отдавшего работе много лет.

Простите меня.

Если вы не можете меня простить, то прошу: хотя бы запомните, что я просил у вас прощения.

* * *

Ваш отец предостерегал меня, что зрение я потеряю к сорока годам, однако хоть и возраст подступает, я все еще зряч. Думаю, хотя бы год у меня еще точно есть. А готовиться мне к этому и не нужно – я ждал этого почти всю жизнь. Все, что мне нужно, – это выйти к переулку перед домом в солнечный день и насладиться им – словно заключенному, которому наконец дали покурить.

По переулку этой торговой улицы на окраине Сеула проходят самые разные люди. Школьница с неудачно укороченной юбкой и наушниками-вкладышами. Мужчина среднего возраста во влажной спортивной одежде и открытым низом живота. Девушка в таком изящном платье, словно она сошла с обложки журнала, разговаривающая по телефону на ходу. Старушка с короткими поседевшими волосами, в свитере, увешанная множеством блестящих украшений, медленно зажигающая сигарету. Откуда-то доносится ругань, из ресторана – запах кукпаба⁸. Мимо меня проезжает мальчик на велосипеде, который явно нарочно долбит по звонку громче обычного.

Я надел очки с максимальными диоптриями, но даже так не могу разглядеть детали всего описанного. Образы и движения сливаются воедино, а детали дорисовываются моим воображением. Пусть у той школьницы губы слегка дергаются в ритм музыке, а в левой части нижней губы будет маленькое синеватое пятно, как у вас. А у мужчины в спортивной одежде пусть она будет вся в пятнах и грязная, что аж лоснится, а изначально белые шнурки на кроссовках – серыми после нескольких месяцев без стирки. У мальчишки на велосипеде пусть по виску стекает капля пота. Пусть сигарета кажущейся довольно важной старушки будет тонкой и изысканной, а блестящие на свитере крошечные перламутры формируют узор розы или гортензии.

Когда мне надоедает эта игра с воображением и проходящими людьми, я хожу на гору неподалеку. Зеленоватые деревья покачиваются словно единое тело, а цветы окрашены в неимоверно красивые цвета. У подножия горы есть буддийский храм. Я прихожу туда, снимаю тяжелые очки и отсиживаюсь в гостевом корпусе, наблюдая за мутным миром со стершимися гранями. Люди чаще всего полагают, что если человек плохо видит, то он хорошо слышит, но это не совсем так. Ярче всего ощущается время. Меня мало-помалу душит чувство времени, ежесекундно проникающее во все точки моего тела, напоминая своим медленным и безжалостным течением что-то огромное.

Под вечер зрение совсем подводит, поэтому я не задерживаюсь и ухожу. Вернувшись домой, переодеваюсь, умываю лицо. В это время – когда вы любили смотреть на солнце, где-то в полдень (но по местному времени это семь часов вечера) – у меня занятия с учениками. Обычно я прихожу в эту частную академию, когда еще светло, и там жду своих занятий. Вообще, в хорошо освещенном здании никаких проблем не бывает, но по ночным улицам ходить трудновато даже в очках. Когда занятия заканчиваются и все ученики уже уходят – часов десять вечера, я выхожу к воротам академии и заказываю такси домой.

Вы, наверное, задаетесь вопросом – что за занятия я там провожу?

По понедельникам и четвергам – древнегреческий язык для начинающих, по пятницам – анализ работ Платона в оригинале для продвинутой группы. В одной группе бывает максимум восемь человек. Среди учащихся, интересующихся западной философией, люди всех возрастов и профессий.

Вне зависимости от повода, подтолкнувшего их к изучению древнегреческого, среди изучающих много общего. Они все довольно медленно продвигаются, и речь у них такая же – медлительная, они плохо выражают свои чувства (хотя я и сам такой). Ведь это давно вымерший язык, не разговорный. Тишина, неловкость, равнодушный смех постепенно согревают атмосферу класса, которая потом потихоньку остывает.

И так в этом месте беспечно протекают дни. Хоть иногда и бывает что-то стоящее запоминания, громоздкое полупрозрачное время погребает все без следа своей массой.

Когда я впервые уехал отсюда в Германию, мне было пятнадцать лет. А когда вернулся обратно – тридцать один год. Тогда мою жизнь, по сути, разломило на две части – два языка, две культуры. К сорока годам, о которых предостерегал меня ваш отец, мне нужно было выбирать между этими двумя местами для жизни. Когда я говорил, что хочу вернуться в страну родного языка, все, начиная с родителей и моего учителя, отговаривали меня. Сестра и мать спрашивали меня: что ты будешь там делать? Твердили, что кровью и потом полученной ученой степени древнегреческой философии и прочим лаврам там грош цена и что без помощи семьи я бы со своей особенной жизненной ситуацией ни за что бы не справился. Поэтому я решил прожить на родине один этот год и потом определиться, где жить; получить одобрение всех остальных у меня получилось с трудом.