Читать книгу: «Нулевой пациент»

Глава 1. Инкубационный период

Он никогда не работал в перчатках.

Это было первое, что замечали те, кто видел его руки. Тонкие, с аккуратно остриженными ногтями, с едва заметной голубизной вен под бледной кожей. Руки врача. Руки, которые тридцать лет держали пробирку, шприц, градусник. Руки, которые когда-то гладили волосы дочери.

Теперь они готовили вакцину.

— Третий компонент, — прошептал он в пустоту лаборатории. Голос сел неделю назад, и каждый звук давался с усилием, будто он выталкивал слова сквозь сухое горло. — Температура стабилизации — тридцать восемь и две десятых.

Он не нуждался в помощниках. Помощники задают вопросы. Помощники сомневаются. А сомнение — это первый симптом заражения.

Пульсоксиметр на его пальце мерно пикнул: сто двенадцать ударов в минуту. Выше нормы. Но он давно жил выше нормы — выше нормы горечи, выше нормы гнева, выше нормы того, что обычные люди называют «пределом».

Кирилл, ты сегодня принимал лекарства?

Голос жены. Бывшей жены. Он услышал его так отчётливо, что на секунду обернулся — но за спиной были только стеллажи с ампулами и тусклый свет люминесцентных ламп. Галлюцинация. Первая за сегодня.

Он потёр левое подреберье. Там, под рёбрами, гнездилась опухоль — «милый гость», как он называл её про себя. Три с половиной сантиметра. Неоперабельная. Метастазы ушли в лимфоузлы, потом в лёгкие, потом… Он перестал считать потом. Когда тебе дают полгода, каждый день становится бесконечностью, в которую нужно упаковать целую жизнь.

Или чью-то смерть.

Жертва сегодняшней «вакцинации» лежала в соседней комнате. Он привёз его два часа назад, уложил на кушетку, зафиксировал ремнями. Мужчина, пятьдесят три года, владелец сети зоомагазинов. Красивое лицо, дорогой костюм, обручальное кольцо на левой руке. Внешне — образцовый семьянин.

Но за три недели слежки Доктор, он называл себя так, собрал досье. Четыре случая жестокого обращения с животными, зафиксированных камерами в подсобках. Один — с летальным исходом для щенка. Два случая избиения жены — соседи слышали крики, но не вызвали полицию, потому что «не хотели вмешиваться». И последнее, самое страшное: год назад мужчина вышвырнул из машины своего сына-подростка за то, что тот признался в нетрадиционной ориентации. Парень сломал позвоночник. Сейчас прикован к инвалидной коляске.

Отец навещал его раз в месяц. Доктор видел эти визиты. «Мужской разговор» — так они назывались. После каждого сын плакал.

— Носитель, — выдохнул Доктор, надевая маску. Не стерильную — он не боялся заражения в обычном смысле, — а ту, что скрывала половину лица. Чёрную, с прорезями для глаз. Он позаимствовал её в костюмерной театрального училища. Ирония: теперь он сам играл роль — палача и спасителя одновременно.

Он вошёл в комнату.

Мужчина уже очнулся. Его глаза — карие, с желтоватыми белками — метались по потолку, пытаясь понять, где он. Ремни держали крепко. Запястья побелели от напряжения.

— Что за херня?! — голос сорвался на фальцет. — Кто вы? Вы знаете, кто я? Я позвоню…

— Вы не позвоните, — спокойно сказал Доктор. Он сел на табурет у изголовья, положил руки на колени. — У вас нет телефона. У вас вообще ничего нет. Только вы и я.

— Убью, сука!

— Возможно. — Доктор кивнул, словно обсуждал погоду. — Но не сегодня.

Он любил этот момент. Самый опасный и самый честный. Когда жертва ещё не понимает, что происходит, и выплёскивает всё, что есть внутри. В этом потоке ненависти, страха, бравады всегда проступала истинная сущность.

Мужчина задышал чаще. Его зрачки расширились — адреналин делал своё дело. Доктор с удовлетворением отметил, что пульс у жертвы, судя по всему, перевалил за сто сорок. Хорошо. Сердечно-сосудистая система в тонусе — препарат усвоится быстрее.

— Вы знаете, почему вы здесь? — спросил Доктор, доставая из кармана ампулу. Стекло тускло блеснуло в свете лампы.

— Отпустите меня, я заплачу. У меня есть деньги. Много денег.

— Я не про деньги. Я про щенка. Помните? Белого, с коричневым ухом. Вы били его ногой, пока он не перестал дышать. Говорили, что он «не слушается».

Мужчина замер. Его лицо на секунду потеряло выражение — как у компьютера, который завис. А потом губы искривились в усмешке.

— Пёс? Вы меня похитили из-за грёбаного пса?

— Нет. — Доктор покачал головой. — Из-за сына. Из-за жены. Из-за тех, кто молчал, когда вы ломали чужие жизни. Пёс — просто маркер. Симптом. Как температура при гриппе.

— Вы псих.

— Я эпидемиолог. — Доктор улыбнулся — эта улыбка не коснулась глаз, но была искренней в своей печали. — И я изучаю эпидемии. Знаете, что убило больше людей, чем чума, холера и испанка вместе взятые? Жестокость. Она передаётся быстрее вируса. Ею можно заразиться через слово, через взгляд, через бездействие. И нет вакцины.

Он поднял ампулу на свет. Внутри переливалась янтарная жидкость — его собственный коктейль. Синтезированный нейромодулятор, три вида алкалоидов, производное ЛСД и кое-что ещё, что он нашёл в старых архивах КГБ. Программа «Ужас». Разрабатывалась как психологическое оружие. Никогда не применялась на людях.

До него.

— Что это? — голос мужчины дрогнул. Впервые по-настоящему дрогнул.

— Вакцина. — Доктор сломал ампулу, набрал содержимое в шприц. Игла сверкнула. — Она вызовет у вас галлюцинации. Вы увидите свои худшие страхи. Те, что вы спрятали глубоко внутри. Те, которые заставляют вас быть жестоким. Я не буду убивать вас, — он нажал на поршень, выпуская пузырьки воздуха, — вы убьёте себя сами. Ваш собственный разум сделает это за меня.

— Вы чокнутый! — Мужчина дёрнулся, заскрипели ремни. — Маньяк! На помощь!

— Кричите. — Доктор шагнул ближе. — Здесь никто не услышит. Подвал оборудован шумоизоляцией. Я сам её монтировал. Знаете, чему меня научила пандемия? Что самое страшное — не вирус. Самое страшное — когда люди отказываются видеть правду, даже когда она у них перед глазами.

Он вспомнил дочь. Её последние слова были не «люблю» или «прощай». Она спросила: «Папа, почему они не надели маски? Почему они не послушались?» Ей было одиннадцать. Она умерла на ИВЛ, когда аппарат сломался, потому что больница переполнилась, а запчасти задерживались на таможне — «бумажные проволочки», сказал чиновник. Бумажные проволочки. Человеческая жизнь против бюрократии.

В тот день Доктор понял, что жестокость — не свойство характера. Это инфекция. И он должен стать её нулевым пациентом — тем, кто примет на себя всю болезнь, чтобы другие выжили.

— Пожалуйста, — всхлипнул мужчина. Сейчас он не казался сильным. Он казался испуганным мальчиком, которого вот-вот накажут. — Я больше не буду. Я обещаю.

— Обещания — это симптом, — тихо сказал Доктор. — А я лечу причину.

Он ввёл иглу в вену на локтевом сгибе — профессионально, почти нежно. Мужчина дёрнулся, застонал. Жидкость ушла за три секунды.

Доктор отступил на шаг, убрал шприц в контейнер для биологических отходов. Затем сел в кресло в углу и достал блокнот.

Он всегда записывал. Реакции, сроки, содержание галлюцинаций. Это была наука. Самая важная наука в его жизни — дороже вирусологии, эпидемиологии, иммунологии. Наука о том, как заставить жестокого человека испытать всё то, что он заставлял чувствовать других.

Первые изменения начались через сорок секунд.

Зрачки мужчины расширились до предела. Он перестал дышать — на целых десять секунд, а потом выдохнул с хрипом, похожим на вой. Его тело выгнулось дугой, пальцы скрючились.

— Нет, — прошептал он. — Нет, мама, нет, я не хотел…

Мама. Доктор сделал пометку: «Подавленный инцестуозный комплекс. Ранняя травма. Как и предполагалось».

— Они все здесь, — закричал мужчина, глядя в пустоту перед собой. — Они смотрят на меня. Щенки. Все щенки. Их глаза. У них человеческие глаза. Это вы! Это вы смотрите на меня!

Доктор замер.

Мужчина повернул голову, и его взгляд — мутный, закатившийся, безумный — на секунду сфокусировался на нём. На Докторе.

— Папа? — прошептал мужчина. — Папа, прости меня. Я не хотел, чтобы ты умирал. Я просто… я просто боялся.

Доктор не шевелился. Его рука, державшая ручку, дрожала.

Он знал, что галлюцинации могут вытаскивать что угодно — образы, звуки, запахи. Но сейчас мужчина видел в нём своего отца. Того, кого вероятно тоже когда-то боялся и ненавидел. Того, кто научил его жестокости.

Мы все — звенья одной цепи, подумал Доктор. И чтобы разорвать её, нужно убить не одно звено. Нужно убить саму идею насилия. А для этого…

Он почувствовал привычный толчок в левом боку — опухоль напомнила о себе. Три с половиной сантиметра смерти, которая росла внутри него. Его собственная пандемия.

…для этого нужно стать последним звеном.

Мужчина на кушетке забился в конвульсиях. Изо рта пошла пена — нормальная реакция на передозировку. Доктор проверил пульс: 180, аритмия. Ещё минута, и сердце остановится.

Он не отводил взгляда. Он был обязан смотреть. В этом тоже была наука — и искупление.

— Прощайте, — сказал он, когда зрачки мужчины остекленели. — Вы были не первым. И не последним. Но, возможно, самым важным.

В тишине подвала зазвучал монотонный писк кардиомонитора — сначала частый, потом редкий, потом один длинный звук, который не прекращался.

Доктор закрыл блокнот, поднялся. Ноги затекли. Он подошёл к телу, нащупал сонную артерию — пульса не было.

«Вакцинация завершена», — написал он в блокноте. И ниже, уже другой рукой, дрожащей: «Сегодня я снова видел её. Она стояла в углу. Сказала: „Папа, ты делаешь правильно“. Я знаю, что это метастазы в мозг. Но я всё равно рад».

Он снял чёрную маску, выключил свет и вышел в коридор. Там, на столе, лежала стопка досье. Двадцать семь имён. Двадцать семь носителей. И его собственное — в самом низу.

Нулевой пациент.

На улице светало. Доктор посмотрел на небо — серое, мартовское, без единой звезды. Где-то там, за облаками, была его дочь. Или не была. Он уже не верил в загробную жизнь. Он верил в вирусы, в цифры, в температурные графики и в то, что иногда зло можно вылечить только большим злом.

Он сел в машину, завёл двигатель и поехал домой. На заднем сиденье лежал детский рисунок — девочка с косичками держит за руку мужчину в белом халате. Сверху надпись фломастером: «Папа лечит людей».

Доктор улыбнулся и вытер слезу.

Она не знала, как сильно он её подвёл.

Глава 2. Майор

Тело нашли в семь утра. Дворник, вышедший выносить мусор, споткнулся о ноги — аккуратно вытянутые, будто человек прилёг отдохнуть. Только глаза были открыты. И рот тоже. Застывший крик, который никто не услышал.

Майор Анна Штерн приехала через двадцать минут. Она не любила выезжать на рассвете — в это время суток трупы выглядят слишком… обыденно. Будто спят. Будто их можно разбудить.

— Четвёртый за месяц, — сказал сержант, подавая ей бахилы. — Тот же почерк. Никаких внешних повреждений. Сердце.

— Сердце не останавливается просто так, — Анна нагнулась над телом. Мужчина, лет пятидесяти, дорогой костюм, часы «Космос» на левой руке. Лицо искажено гримасой такого ужаса, будто он встретил не смерть, а нечто худшее. — Что по документам?

— Орехов Павел Андреевич, пятьдесят три года. Сеть зоомагазинов. Жена, двое детей. Никогда не привлекался.

— Никогда? — Анна подняла бровь. — Бывает.

Она достала фонарик и посветила в глаза трупу. Зрачки расширены до предела — характерный признак воздействия на центральную нервную систему. Токсикологическая проба покажет, но она и так знала: будет то же самое, что у предыдущих трёх. Неизвестный синтетический алкалоид. Криминалистическая лаборатория разводила руками.

— Его нашли здесь? — Анна огляделась. Тупик между гаражами, грязный снег, битое стекло. Не место для человека с часами «Космос» на запястье.

— Нет, — сержант помялся. — Его привезли. Соседний двор, следы шин. Кто-то выгрузил тело как мешок с мусором.

— Не как мусор, — тихо поправила Анна. — Аккуратно. Ноги выпрямлены, руки вдоль тела. Это не пренебрежение. Это ритуал.

Она выпрямилась, потирая затекшую поясницу. Тридцать семь лет, а тело уже не то. Сказались годы в полевой работе, бессонные ночи, кофе вместо еды. Коллеги звали её «ледяной королевой» за умение сохранять спокойствие на любом трупе. На самом деле она просто научилась не чувствовать. Иначе можно сойти с ума.

— Где камеры?

— В радиусе двух кварталов — только одна, на заправке. Но она смотрит в другую сторону.

— Значит, он знал. Изучал местность.

Анна достала блокнот — кожаный, потрёпанный, с выцветшими записями. На первой странице было три имени. Суханов А.В., Жилин А.Б., Рябцев А.П. Теперь она дописала четвёртое: «Орехов П. А. Зоомагазины. Дети. Уточнить по жестокости».

Она не была профайлером в классическом смысле — не носила чёрные водолазки и не цитировала Юнга на каждом шагу. Она была охотником. И чутьё подсказывало: этот убийца не похож на тех, с кем она сталкивалась раньше. Никакой сексуальной подоплёки. Никакого расчленения. Никаких «почерков» в стиле «воткнуть нож ровно сорок раз».

Чисто. Профессионально.

— Сержант, проверьте, не было ли у Орехова проблем с законом. Неофициальных. Жалобы соседей, заявления в полицию, которые не дошли до суда.

— Думаете, он был не чист?

— Я думаю, — Анна посмотрела на мёртвое лицо, которое застыло в вечном крике, — что этот господин сделал нечто такое, за что кто-то счёл нужным его наказать. И не просто наказать. Заставить его увидеть то, что он сам заставлял видеть других.

Она вспомнила предыдущие жертвы. Первый — чиновник, задержавший поставку медицинского оборудования в разгар пандемии. Второй — учитель, который десять лет домогался учениц, но «замяли» дело из-за связей. Третий — владелец сети хостелов, где сгорели люди из-за нарушений пожарной безопасности, а он откупился.

Все — внешне респектабельные. Все — с тёмным прошлым, которое не попало в приговоры. И все умерли от страха.

— Это не маньяк, — прошептала Анна. — Это палач. Кто-то, кто взял на себя роль судьи.

— Но он убивает, — возразил сержант. — Значит, маньяк.

— Маньяк убивает ради удовольствия. А этот… — она запнулась, подбирая слово, — этот судит или лечит. Или думает что лечит.

Она отошла от тела, давая дорогу криминалистам. Телефон завибрировал. Сообщение от начальника: «Заезжай в участок. Есть новое по токсикологии. И привези отчёт по третьей жертве — мать её, Штерн, это уже четвёртый за месяц. Пресса на хвосте».

Пресса. Анна скривилась. Как только журналисты узнают, что убийца выбирает «плохих парней», начнутся споры: а может, он прав? А может, это народный мститель? Она ненавидела эту риторику. Зло остаётся злом, даже если его цели кажутся благородными.

Она села в машину — старый «Форд» с отваливающейся обшивкой. Перед тем как завести двигатель, достала из бардачка фотографию. Мужчина, улыбающийся, в форме. Её напарник Дима. Её друг. Единственный, кто называл её не «ледяной королевой», а просто «Аня».

Он погиб два года назад. Официальный вердикт падение с лестницы при невыясненных обстоятельствах, убийцу так и не нашли — дело замяли, свидетели исчезли, улики «потерялись». Обычная история. Анна предполагала, что это сделал — полицейский, который прикрывал банду. Но доказательств не было.

Она убрала фото. Включила зажигание.

— Ладно, судья, — сказала она вслух, обращаясь к невидимому убийце. — Давай поиграем. Ты думаешь, что вершишь правосудие. А я тебе покажу, что правосудие — это не когда ты решаешь, кому жить.

Машина выехала на трассу. В зеркале заднего вида исчезал двор, гаражи, тело, накрытое чёрной плёнкой. И тихий город, в котором кто-то готовил новую вакцину.

В участке её ждала стопка бумаг, холодный кофе и результат анализа: в крови всех жертв обнаружен один и тот же неизвестный нейротоксин. Формула не совпадала ни с одним из известных психоактивных веществ. Но было кое-что ещё.

— Он оставляет послания, — сказал эксперт, молодой парень в очках, нервно теребящий ручку. — Мы нашли микроскопические царапины на ампулах. Под микроскопом — это буквы которые складываются в слова.

— Какие?

Эксперт протянул распечатку. Анна прочитала:

«ВАКЦИНАЦИЯ №…»

Она перевернула лист. На обороте было ещё одно слово, выведенное тем же почерком — аккуратным, врачебным:

«НУЛЕВОЙ ПАЦИЕНТ»

— Что это значит? — спросил эксперт.

Анна не ответила. Она смотрела на буквы, и внутри неё, где-то глубоко, зашевелился холодный страх. Не за себя. За то, что этот человек — не безумец. Он верит в то, что делает. И такие — самые опасные.

— Начинай поиск по базам, — сказала она наконец. — Медики, психиатры, эпидемиологи. Те, кто потерял близких во время пандемии. Те, кто ушёл из профессии. Сделай выборку по всему региону.

— Это тысячи людей.

— Тогда начинай сейчас. — Она встала, взяла пустой стакан из-под кофе и выбросила его в корзину. — Потому что он не остановится. Он только начал.

За окном светало. Город просыпался, не зная, что среди них ходит человек, который называет убийство лечением. И что где-то в подвале, в тусклом свете лампы, готовится пятая ампула.

Анна подошла к карте, где были отмечены места всех четырёх убийств. Если соединить их линиями, получался почти правильный круг. И центр этого круга — старый район, где находились городская клиническая больница и детский хоспис.

— Там, — прошептала она. — Ты там. Или был там.

Она взяла маркер и обвела центр круга жирным красным.

— Я найду тебя, судья. Даже если для этого мне придётся стать такой же, как ты.

В коридоре послышались шаги. Кто-то принёс новую папку. Дело № 47/21 — «Серийные убийства, сопряжённые с применением психоактивных веществ». Четвёртый том.

Анна открыла его и начала читать. Впереди была долгая ночь.

— Добро пожаловать в ад, — сказала она сама себе. — Ты ведь уже здесь.

На часах было 6:47 утра. Доктор, за три квартала отсюда, готовил шприцы и улыбался видеодневнику.

— Четвёртый, — говорил он в объектив. — Осталось двадцать три. И моя собственная вакцинация. Чувствуешь, Катя? Мы почти закончили.

Девочка в углу кивнула. Он не замечал, что она уже три минуты как исчезла.

Глава 3.Свидетель

Григорий Ильич Кузьмин пил чай с вареньем и смотрел в окно. Ему было семьдесят четыре, он вышел на пенсию двенадцать лет назад и с тех пор главным его развлечением стала жизнь соседей. Не из праздного любопытства — из привычки. Тридцать лет проработал диспетчером в таксопарке, видел всякое. Глаз намётанный, память цепкая.

То, что он увидел в среду вечером, заставило его отодвинуть занавеску во второй раз.

— Чёрная «Тойота», — прошептал он, водя пальцем по запотевшему стеклу. — Номера грязные, не разобрать. А вышел кто?

Он описал это полиции уже трижды. Дважды участковому, один раз следователю. Мужчина. Среднего роста. В тёмном — то ли пальто, то ли длинная куртка. И странное — лицо прикрыто. Не шарф, нет. Медицинская маска. Белая, хирургическая, в темноте её было видно как пятно.

— А время? — переспросил следователь, молодой, с прыщавым подбородком, явно считающий старика маразматиком.

— Я «Спокойной ночи, малыши» смотрю, — обиделся Григорий Ильич. — Значит, без пятнадцати девять. Они выходят в четверть девятого, я переключаюсь на новости. А тут в дверь звонок. К Орехову. Тому, из тридцать пятой.

Следователь записал, кивнул и ушёл. Григорий Ильич остался один с ощущением, что он сказал что-то важное, а его не поняли.

Он не ошибся.

Через три дня после того, как тело Орехова нашли у гаражей, в дверь Григория Ильича постучала женщина. Высокая, худая, с короткой стрижкой и глазами, которые смотрели не на собеседника, а сквозь него. Предъявила удостоверение: «Анна Штерн, отдел особо тяжких».

— Можно войти?

— А вы не из тех, которые в форме? — спросил он, пропуская её.

— Я не из тех.

Она села на табуретку у плиты, отказалась от чая, достала блокнот.

— Расскажите ещё раз. Подробно. Какого числа, во сколько, что видели.

Григорий Ильич вздохнул. В который раз он описал чёрную машину, мужчину в маске, звук шагов по гравию, как дверь Орехова открылась не сразу — будто хозяин не хотел впускать.

— А потом? — Анна подалась вперёд.

— Потом я отвернулся. Жена позвала. А когда снова посмотрел — машины уже не было. И Орехов пропал. Думал, уехал по делам. А он, выходит, уже мёртвый был? — Григорий Ильич перекрестился. — Ироды. За что человека?

— Вы сказали, что мужчина в маске. Вы видели его глаза?

— А кто ж их разглядит, в темноте-то? Темнее, чем… — он замолчал, нахмурился. — Хотя нет. Один раз он обернулся. На свет фонаря. Глаза… обычные. Усталые. Будто врач после смены.

— Врач?

— Ну да. Я в такси возил всяких. Врачи после дежурства выходят — такие же глаза. Ничего не видят, ничего не хотят. Пустые.

Анна записала. Потом достала телефон, показала несколько фотографий.

— Кого-нибудь узнаёте?

Григорий Ильич долго вглядывался в лица на экране. Потом задержался на одном — мужчина лет пятидесяти, худой, с глубокими тенями под глазами. Фото из базы данных — старая медкарта, снимок для пропуска.

— Нет, — сказал он неуверенно. — Не знаю. Но… — он потер переносицу. — Плечи. Вот эти плечи. Похожи. И как он держится — прямо, будто палку проглотил. Да, похож.

— Спасибо, Григорий Ильич. — Анна убрала телефон. — Вы очень помогли.

Она уже выходила, когда старик окликнул её:

— А он… этот человек… он что, плохих убивает? — Григорий Ильич понизил голос. — Внук мне в телефоне показывал, в интернете. Там говорят, что первые трое — те ещё злодеи были. Чиновник, который запчасти для больниц задерживал. Учитель, который над детьми издевался. И этот, с хостелами, где люди сгорели. Я сам в «Одноклассниках» читал — люди пишут, радуются. А по телевизору ничего такого не говорят, только «сердечные приступы». А вы-то знаете правду?

Анна замерла на пороге.

— Убийство — это всегда плохо, — сказала она, не оборачиваясь. — Даже если убивают плохих.

— А я думаю, — вздохнул Григорий Ильич, — что иногда Бог задерживается. И тогда кто-то берёт его работу на себя.

Она вышла, хлопнув дверью громче, чем хотела.

Доктор не любил менять планы. Он был человеком системы, расписаний, протоколов. Но чутьё, обострённое годами работы подсказывало: что-то пошло не так.

Он сидел в машине на другой стороне улицы и смотрел, как из подъезда выходит высокая женщина. Не в форме, но походка выдавала полицейскую — или военную. Прямая спина, голова повёрнута чуть влево, чтобы контролировать мёртвые зоны.

Она охотится, — подумал он. — Уже охотится.

Женщина села в серый «Форд» и уехала. Доктор записал номер машины в блокнот — мелким, почти шифрованным почерком. Затем достал планшет, открыл карту. Отметил дом Орехова, дом свидетеля, место, где нашли тело. Получился треугольник.

— Она умнее, чем я думал, — сказал он в пустоту. — Она придёт к центру. К больнице. К хоспису.

Он завёл двигатель. В зеркале заднего вида мелькнуло лицо — девочка с косичками, в синем платье. Она сидела на заднем сиденье и смотрела на него.

— Папа, а почему ты не поехал к маме? Ты обещал.

— Поеду, Катюша. Сейчас.

— Ты всегда говоришь «сейчас», — надула губы девочка. — А потом забываешь.

Доктор моргнул. Девочка исчезла. Он потер глаза — мокрые, покрасневшие. Метастазы давили на зрительный нерв, и галлюцинации становились чаще. Он знал это. Но каждый раз, когда видел её, надеялся, что она настоящая. Хотя бы на секунду.

Он выехал на трассу. Не домой — к Ирине. Может, в последний раз.

Ирина Волгина жила в однокомнатной квартире на окраине, с видом на железную дорогу. После развода она не взяла от Кирилла ничего — ни денег, ни мебели, ни воспоминаний, кроме тех, что помещались в коробку из-под обуви. Фотографии. Катина погремушка. Засушенный цветок из больницы.

Когда Кирилл позвонил в дверь, она не удивилась. Он всегда приходил без предупреждения. Но в этот раз что-то было иначе.

— Ты болен? — спросила она, впуская его.

— Здравствуй, Ира. — Он снял куртку — слишком лёгкую для марта. Под ней — старый свитер, который она помнила ещё с их свадьбы. — С чего ты взяла?

— Ты жёлтый. Глаза. Кожа. И ты похудел. Сильно.

— Диета.

— Ты никогда не сидел на диетах.

Он прошёл на кухню, сел на стул, который помнил его спину. Всё здесь было маленьким, бедным, но чистым. Ирина поставила чайник.

— Рассказывай, — сказала она, не оборачиваясь. — Я не отстану.

Доктор молчал. Он смотрел на её плечи — чуть сгорбленные, с напряжённой линией лопаток. Он знал это тело двадцать лет. Знал каждую родинку, каждую морщинку, каждую привычку. И знал, что врать бесполезно.

— У меня рак, — сказал он наконец. — Поджелудочная. Метастазы.

Чайник закипел. Ирина выключила его, но не обернулась. Простояла так минуту, другую. Потом сказала глухо:

— Сколько?

— Полгода. Может, меньше.

— Ты лечишься?

— Нет.

Она резко повернулась. Глаза мокрые, но не плачет. Ирина никогда не плакала при нём — только после смерти Кати, один раз, в морге. Тогда она выла, как зверь. А потом перестала. Навсегда.

— Как это — нет? Ты врач, Кирилл! Ты знаешь, что можно…

— Что можно? — он поднял на неё спокойные глаза — Химию? Лучевую? Операцию? Мне уже ничего не поможет. Опухоль неоперабельна. А химия даст три-четыре месяца — в тошноте, боли и слабости. Я не хочу.

— А чего ты хочешь?

— Закончить одно дело. — Он достал из кармана флакон с таблетками, положил на стол. — Это обезболивающее. Я принимаю, когда совсем плохо. В остальном — я работаю.

Ирина села напротив. Взяла его руки в свои — холодные, с посиневшими ногтями. Погладила.

— Какое дело, Кирилл? Ты ушёл из медицины. Ты нигде не работаешь. Что ты делаешь в этом своём подвале?

— Спасаю людей, — тихо сказал он. — Так же, как всегда.

Она не поняла. Или не хотела понимать. Она сжала его пальцы сильнее.

— Я запишу тебя к онкологу, — сказала Ирина. В институт имени Герцена. Там лучшие специалисты. Не спорь. Не отказывайся от помощи.

— Ты не можешь оставаться один.

— Я не один, — он посмотрел на угол кухни, где секунду назад стояла девочка в синем платье. — Со мной Катя.

Ирина отпустила его руки. Встала. Подошла к окну.

— Она умерла, Кирилл. Четыре года назад. Ты не можешь продолжать с ней разговаривать. Это ненормально.

— А что сейчас нормально? — он тоже встал, пошатнулся — голова закружилась. — Этот мир? Где чиновники убивают детей бюрократией? Где насильники гуляют на свободе? Где никто никому не нужен? Это нормально?

— Нет. Но убивать других — тоже не норма.

Он замер. Слово «убивать» повисло в воздухе, как нож.

— Что ты сказала? — спросил он очень тихо.

— Ничего. — Ирина отвернулась. — Я просто… ты изменился. Ты злой. Ты никогда не был злым.

— Я устал, Ира. — Он надел куртку. — Я не злой. Я просто больше не боюсь.

Он вышел в подъезд, прислонился к стене. Сердце колотилось — не от страха, от опухоли. Она давила на диафрагму. Каждое движение стоило усилия.

Доктор выдохнул. Вытер пот со лба.

— Нужно ускоряться! — прошептал он.

В его блокноте было двадцать восемь имён. Четыре уже вычеркнуты. Оставалось двадцать три. И своё — двадцать восьмое.

Он спустился по лестнице, не дожидаясь лифта. На улице моросило. Чёрная «Тойота» ждала у подъезда. Он сел за руль, включил зажигание.

На пассажирском сиденье лежала папка с досье следующей жертвы. Мужчина, пятьдесят восемь лет. Владелец частного детского дома. Фотографии детей с синяками. Акт проверки, который «потерялся». Три отказа в возбуждении уголовного дела.

— Ты следующий, — сказал Доктор, глядя на фото. — Приготовься к вакцинации.

Машина выехала на трассу. В зеркале заднего вида отражались огни города — сотни окон, сотни жизней. В одном из них, на четвёртом этаже, Ирина стояла у окна и смотрела вслед чёрной «Тойоте».

Она не знала, что её бывший муж сказал ей правду только о болезни. Рак был настоящим. А вот про остальное — про то, чем он заполняет свои дни, как спасает людей, — он промолчал. Ирина не хотела знать эту правду. Может быть, догадывалась, но боялась спросить.

Она знала только одно: он уходит, и она никогда больше не увидит его живым.