Комментарии, 374 отзыва

Все давно падают, и все давно знают, что не за что ухватиться.

40-45 минут после прочтения. А с чего начать-то? Мысленно я столько раз во время чтения с разными эмоциями начинала эту рецензию, а когда время пришло, так и не знаю, за что взяться. Дочитала роман недавно, а уже устала о нем думать. Очень сильно устала. Вот, интересно, кто-нибудь отдавал себе отчет после прочтения, что даже собственный взгляд меняется? Меня это не пугает, но... Это странно, когда смотришь в зеркало, а видишь словно и не себя вовсе. Кого-то нового, другого. И не факт, что лучше прежнего. Эх... Да я всё не о том. Совсем не о том. Это не опустошение, нет. Это... Это что-то другое. Тягучее, вечно меняющееся, тяжелое, безмерно тяжелое и забирающее все силы. Это... Это придавленное тяжестью восхищение, лишь крохотное понимание и необъятное желание понять. Вот только - что? Даже чтобы просто разговаривать, мне нужно применять слишком много сил, которых и так нет. Писать легче, ненамного, но легче. А не писать - невозможно. Это... Давит и ест изнутри, наружу просясь. Как подумаю, что мне еще цитаты выписывать, чего не делать я не могу - так озноб берет (на самом деле, нет, но я бы хотела, чтобы взял - стало бы проще). О. А вот и головная боль подоспела. Привет, родимая, присаживайся. Не давала мне спуску на последних страницах, так и теперь решила, что не стоит? Или привыкла ко мне уж слишком? Впрочем, не суть. Нет, позже. Вернусь позже. Пойду прогуляюсь.

4 с половиной часа после прочтения. Неразборчивые звуки обращающегося, по-видимому, ко мне человека заставляют вынырнуть. Откуда? Чтоб я сама знала. - А? Что? - спустя некоторое время, понадобившееся для осмысления того, что обращаются действительно ко мне, я устремляю свой взгляд на спрашивающего и мигом выдаю: - Да, я... "Бесов" дочитала сегодня. - Аааа... - понимающий взгляд, легкая улыбка, - и сколько поставила? - Пять, - снова с некоторой заторможенностью отвечаю я. - Подождииии-ка.

Нет, эта книга... Это просто нечто. Я не хочу петь дифирамбы и восхвалять Фёдора Михайловича. Это не та книга, про которую можно и нужно так. Совсем не та. Признаться, я даже зареклась ее кому-либо когда-либо советовать. Придут сами - хорошо, не придут вовсе - еще лучше. Она... Она оставляет такое безумно странное, пугающее послевку послебесие, что мне и слов-то, чтобы описать, пусть даже самой себе и по секрету, не хватило. Это как... Буквально на секунду заглянуть в бездну, которую человек вырыл себе сам. Посмотреть в бездну в человеке, а после отвернуться и... Жить с этим. Очень привлекательно звучит, правда? На самом деле, это послебесие, его хочется сохранить в себе, в своей памяти. Я, например, боюсь его забыть. Оно... Такое неземное. Словно ты реальный просто растворился где-то там, вне, а твоя бренная оболочка осталась на земле. И мучается, бедная, но получает от этого некоторое удовольствие. Даже весьма значительное удовольствие, да. И... Вот эта отрешенность и ворох мыслей в голове - это бесценно. Я зарекаюсь перечитывать роман, по крайней мере ближайшие лет десять, ибо это представляется мне слишком откровенным признанием в садомазохизме. А я так не хочу. И, да я, кажется... Я, пожалуй, снова не о том.

Дубль два (не считая всех тех, что были в голове, но так и остались там, закопанные).

Эта рецензия должна была начинаться вот так: Шёл дождь. А закончиться подробным анализом своего отношения к каждому из героев и ко всей той мути, что они натворили с собой, губернией, людьми, идеями и так далее, и тому подобное. Но, кажется, я вновь оказываюсь неспособной к такому анализу и вместо чего-то логичного - куча бессмысленных букв, слов, предложений.

Уффф... Николай Ставрогин, пожалуй, я никак не смогу не упомянуть Вас в этом потоке бессмыслицы, который сейчас пишу. Давайте начнем с того, что я Вас очень ждала. Правда-правда, мне жутко не нравился роман, рассказчик, все эти тайны, покрытые мраком, бесило меня это все. И тут Вы. Да. Такой чарующий, но одновременно и отпугивающий. Нет, Вы не думайте, пожалуйста, что встреча с Вами мне совсем голову задурила. Нет. Но Вы меня заинтриговали. Очень. А потом еще и диалог с Кирилловым... А после - взяли и добили меня Шатовым. И Вашим "простите, что не могу вас любить, Шатов". Словно хлыстом заставили очнуться, спасибо. И, кстати, судя по заметкам (которых набралось аж 7 листов), Вы мне уже тогда начали напоминать Базарова с примесью Ивана. Теперь же... Теперь Вы мне никого не напоминаете. Вы... Отдельно ото всех со мной на рентген идете, чтобы я каждую Вашу косточку рассмотрела. Но на это время нужно, разумеется. Чтобы устаканилось, переварилось и осмыслилось. Только сейчас заметила, что пишу так, словно оно, и правда, сделает это само. Хм... И, кстати, тогда же, когда от Базарова в Вас что-то увидела, написала Шатову в заметках ответ, что "не сил ему не хватит, чтобы знамя нести. Сил хватит. А вот веры - нет". Не дословно, но смысл Вы поняли, верно? А еще, я Вас после Лизы, сказала, что не прощу. А потом взяла и простила. Почти сразу же. А после почтовых листков Ваших - так и подавно. Ставрогин Николай Всеволодович, заявляю: Вы не завоевали мое сердце и душу, но полностью заполонили мозг. Болезнь равнодушия. И да, я... Знала, что в любви к Лизе у Вас так. Хотите, но не можете. Но что во всем... И настолько... Нет, не предполагала. Вы меня удивили. И... Я Вас прощаю, Ставрогин. И не смеялась над Вами никогда, но. Но как Вы таким стали? От чего? Почему? Вы ведь знаете, что все это - это Ваше? И только.

Петька Верховенский, обезумевший (нет, формально он был в полном порядке, в рассудке. На всякий случай уточню, ибо сумасшедших в романе достаточно, по уверению рассказчика, бесившего меня большую часть повествования) от идеи, на которую его натолкнули Вы! Ваше существование, Ставрогин. То, какой Вы. И нет, я не виню Вас полностью, ибо Петька сам за свои поступки отвечать должен (чего, впрочем, не делает, что как-то настораживает). И да, насчет Вас, Петр Степанович. Отбросив все то негодование и презрение, которое я к Вам испытываю, признаюсь: меня пугает способность и вообще вероятность того, что такой, как Вы, отвратительный, лживый, изворотливый, играющий, вечно подлизывающийся, вечно врущий фанатик может один (черт возьми, один!) провернуть такую миссию, просто благодаря своей вере и умелому (ладно уж) манипулированию людьми, игре на их слабостях и сильных сторонах.

Ставрогин, сначала я Вас вообще не винила. Почти. Разве что, самую малость, а теперь понимаю, что... Очень зря. Продолжаем список? Полный приводить не буду, Вы сами знаете, сколько сгубленных жизней на Вашем счету. Но что Вам до этого, верно?

Смотрите, Nicolas. Шатов. Ваши идеи его хоть и не съели, но их плод - да. Так ведь? Кириллов. Кстати, насчет Вас, Алексей Нилыч. Своей идеей о том, что "бог есть боль страха смерти", Вы меня порадовали, заставили задуматься и даже местами надолго. Пусть мне не показалось это новым, по крайней мере, если понимать это так, как поняла я, но. Кириллов, извольте, Вы говорите:

Я не понимаю, как мог до сих пор атеист знать, что нет бога и не убить себя тотчас же? Сознать, что нет бога, и не сознать в тот же раз, что сам богом стал - есть нелепость, иначе непременно убьешь себя сам.

Но остановитесь же на секунду. Если я правильно понимаю, Вы очень сетуете на то, что все кругом обман, люди придумали бога, ибо смерти боятся (с чем я согласна), и я не понимаю. Почему человек, не верящий в Бога и понимающий, что его нет, уже по одному тому жить не должен? Правильно ли я поняла, что Вы это о бессмысленности жизни? Но тогда ведь получается слегка диссонанс. Ибо с чего Вы взяли, что в смерти смысла больше? Как по мне, так ровно столько же - ноль. Убивать же себя, чтобы другим своеволие Ваше показать... Опять же, зачем? В этом не больше смысла, чем в выдуманном боге. И... На этой ноте я пока с Вами временно прощаюсь, Кириллов. И говорю Вам спасибо за тот единственный раз, когда я даже посмеялась. Чуть-чуть. Здесь:

— Очень жаль, что я родить не умею, — задумчиво отвечал Кириллов, — то есть не я родить не умею, а сделать так, чтобы родить, не умею… или… Нет, это я не умею сказать.

Николай Всеволодович, продолжаем? Мне все равно, я сама себе хозяйка, потому продолжаю. Кстати. Забыла сказать, своей неопределенностью Вы очарование, которое начинало появляться, полностью убили. И теперь я знаю, откуда это в Вас, и чувство мое к Вам словами вряд ли возможно описать, но не сказать не могла, пусть это и весьма нелогично с моей стороны. Хотя... Сама себе хозяйка, потому проявляю своеволие и с Вами заканчиваю. Пока что.

Хм... К кому бы теперь? А, да вот же ниточка - нелогичность. Был момент, когда я хотела ставить роману два. Был, когда я вовсе без оценки хотела оставить. И долго держался. А потом как торкнуло - так вот, пять. Это к нелогичности было, если забыли. И, Фёдор Михайлович, я ненадолго к Вам. Вы, безусловно, написали очень сильную книгу. Слишком сильную. Камень, которым придавило. Но я, всё же, не могу не выказать своего недовольства тому, как Вы относитесь к женщинам. Гхм, прошу прощения, относились. Но ладно, я не буду малодушничать, пойду дальше. Разве что... Могли бы больше мыслей Кириллова и Ставрогина показать. Ну, серьёзно. Все, убежала, не кидайтесь тапками.

О, Стёпка, здравствуйте. Степан Трофимович, Вы мне не нравились. Никогда. И не нравитесь. Фу на Вас. Пойду дальше. Кто там еще? Аааай. По-быстрому сейчас пройдусь по тем местам, о которых хочется что-то сказать да спать пойду. Кажется, полегчало. Фон Лембке Антон Антонович. Для меня Вы были кем-то вроде маячка, дающего знать, насколько атмосфера накалена. Маврикий Николаевич, Вас я просто считаю, пожалуй что, самым светлым человеком, участвовавшим случайно и не по своей воле в этой бесовщине. В чем-то даже Вами восхищаюсь. Шатов и Кириллов. Ваши взаимоотношения отдельное место заняли в моем читательском сердце. Правда, Вы меня умилили в один момент. Спасибо. Алексей Нилыч и Федька Каторжный, если бы не - мне кажется, Вы бы могли стать хорошими друзьями. Эдакий весьма странный броманс. Эркель, тебя все жалеют, а я презираю. Не понимаю и не принимаю я этой жалости, которая на тебя вылилась. Для меня ты не жертва. Для меня ты тот, кто, глазом не моргнув, перебил бы всех жалеющих, включая собственную матушку, если бы только святой Петька приказал. Какая же ты жертва, Эркель? Ты подошва - и только. Терпеть таких фанатичных, безвольных, низких людей не могу. Мне тебя не жаль. Живи с тем, что ты сделал. И пойми, что богу твоему, которого ты себе сотворил, плевать. Далее... О, Лямшин! Нашла весьма знаковым, что именно Вы, тот еще шут, подкидывающий мышей в святые места, танцующий вверх ногами на балу и вообще представлявшийся мне весьма...эммм...невоспитанным человеком без царя в голое. Именно Вы так неистово закричали, не своим голосом, именно Вы не выдержали груза тайны. Казалось бы, ничего святого за душой у Вас нет, а ведь нет. Вот оно как. Это ведь что-то, да значит, верно? И... Я, пожалуй, закончу так: Фёдор Михайлович, я не перестаю дивиться на Ваш талант и с восхищением впитывать и стараться пропустить через себя каждое слово, Вами написанное, осмыслить каждую вложенную идею. Полагаю, выходит у меня не ахти, но я стараюсь, правда. Так вот, спасибо Вам за этот роман и позвольте рассказать, что я в нём увидела, ибо про кого я уже рассказала. А увидела я, в первую очередь, Идею. То, какой непомерной силой и живучестью Она обладает. То, как губительна Она может быть для всех, кто случайно (или нет) встретился с Нею. Увидела я то, на что может быть способен человек, обладающий Идеей (и тут их слишком много: Шигалев, Шатов, Кириллов (!), Ставрогин, даже Степка и Петька). За "У Тихона" - отдельное спасибо Вам, Достоевский. И... Пожалуй, все. До встречи с Вами и... Ставрогин, чую я, встретимся еще не раз.

Мелкий, тонкий дождь проницал всю окрестность, поглощая всякий отблеск и всякий оттенок и обращая всё в одну дымную, свинцовую, безразличную массу. Давно уже был день, а казалось, всё еще не рассвело.

Казалось бы, уже несколько недель прошло с того момента, как в полусознательном состоянии поставил книгу обратно на полку, переживания за это время должны бы поутихнуть, но вероятно проглатывание подобного труда за считанные дни сродни спонтанному перееданию: ужасно аппетитно, но усвоение требует значительных усилий.

Атмосферу "Бесов" я бы охарактеризовал как липкий мрак, начинающий сгущаться уже на первой сотне страниц, являющейся пока ещё размеренной прелюдией, и окончательно окутывающий читателя с перехватом инициативы молодым поколением персонажей.

Тут на горе паслось большое стадо свиней, и они просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло. Пастухи, увидя случившееся, побежали и рассказали в городе и по деревням. И вышли жители смотреть случившееся, и пришедши к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся.

Редкий эпиграф бывает столь точен, что, кажется, смог бы заменить собой аннотацию. Демонов трагического образа "принца Гарри" с лихвой хватило на то, чтобы ввергнуть в хаос провинциальный город вместе с его окрестностями. Но уместно ли здесь оправдание "бес попутал", ведь, хотелось бы думать, люди - это не стадо свиней, и бесов в себя впускают лишь по собственной воле. Кто-то принимает активное участие во всеобщей вакханалии из личных побуждений, кто-то - полуосознанно, кто-то, как "почтенные старички", предпочитает уединиться, бросив общество на произвол, кто-то, остаётся просто ничего не предпринимающим сторонним наблюдателем, берущим на себя роль расскзчика - и в конце концов в повествовании не остаётся ни одного положительного героя.

Как водится, большинство действующих лиц - не просто литературные образы, но архетипы, каждый из которых достоин стать предметом не только школьного сочинения, но и обстоятельного научного разбора: и инфантильный Стапан Трофимович, нашедший умиротворение, и угрюмый Шатов, способный любить с непостижимым самозабвением, и экзистенциалист Кириллов, приведший свои идеи к ужасному итогу, и истерящая Лиза, и погрузившаяся в самообман Юлия Михайловна. Времена и правители меняются, но люди остаются прежними.

Теоретик (Ставрогин) встречает практика (Верховенский), а тот - исполнителя (Федька Каторжный). Итог - гора трупов, непредсказуемо пополняющаяся до самых последних строчек романа. Беспощадно - как русский Бунт. В этом весь Достоевский.

Строго рекомендуется к прочтению "молодым активистам" и прочим горячим головам. Боритесь, но позволяйте увлечь себя "бесам".

Дочитала все-таки. Тяжело после такой книги промолчать и не написать если не рецензию, то хотя бы нечто подобное.

Достоевского, конечно, можно читать и в школе, но лучше все-таки позже. Все его книги, что называется "тяжелые", и оставляют и во время чтения и после него впечатление самое гнетущее (замечаете, перехожу на стиль автора?)). Ну да ладно, я ведь о "Бесах". А в них как в "Гамлете" - в общем все умерли(с) Трупов становиться действительно слишком много, особенно к концу книги.

Любовь. Любви в романе тоже много. Так много, что это даже отвлекает от революционной идеи. С другой стороны, у каждого взрослого/ молодого человека в жизни есть любовь. Я не согласна с Ларошфуко: много кто её видел. Трудней найти человека, у которого её в жизни не было, чем тех, у кого было и/или есть. И почти для всех (ну ладно, для всех, за неимением доказательств обратного) это опыт травмирующий. Влюбленный Шатов, влюбленная Дарья, влюбленная Варвара и влюбленная Лиза...галерея трагически влюбленных. А, Маврикия Николаевича еще забыла (вот дал же Бог имечко).

Политика. Политики почти нет. Есть интриги, амбиции, идеи и возня.

Предыстория. Интересно было прочесть потом предисловие, где в форме справки описывается работа автором над романом. В основу сюжета положено вызвавшее большой резонанс в обществе дело об убийстве студента Ивана Иванова, задуманное С. Г. Нечаевым с целью укрепления своей власти в революционном террористическом кружке. Прообразом Степана Трофимовича Верховенского послужил Тимофе́й Никола́евич Грано́вский (9 марта 1813, Орёл — 4 октября 1855, Москва) — русский медиевист, историк, заложил основы научной разработки западноевропейского Средневековья. Профессор всеобщей истории Московского университета (1839—1855). Судя по портрету, действительно писаный красавиц. Такой мог обворожить. Есть в нем что-то и от мечтателя и позера описанного в романе. Или, может, мне так только кажется под влиянием текста? А вот и его "сын" Петр , Серге́й Генна́диевич Неча́ев (20 сентября 1847, с. Иваново, ныне г. Иваново — 21 ноября 1882, Санкт-Петербург) — русский нигилист и революционер XIX в. Один из первых представителей русского революционного терроризма, лидер «Народной Расправы». Осуждён за убийство студента Иванова.

В общем, книга замечательная. Для тех, кому нравится Достоевский, естественно ;)

Решительно не понравился ни один главный персонаж. Логика и мотивация некоторых поступков героев не ясна. Например, мотивы женитьбы Ставрогина на Марье Тимофеевне. Очень сложный язык изложения. Книга выгоняет в депрессию

Так тяжело мне не давалась ни одна книга Достоевского: не сложилась картинка, все кусками воспринимается, тяжёлые путаные диалоги. Но мысль, смысл глубокие, по-достоевскому.

Бесовщина, творение возмущённого разума, в стране переполненной страданиями, амбициями и животной борьбой с тяготами жестокой жизни.

ничего непонятно но очень интересно) вот я читал и удивлялся этому высшему обществу. чего им не жилось? работать не надо , убирать не надо ,готовить не надо. жили на всем готовом. нет надо вешаться стреляться. странные люди. ещё этот французкий вперемешку с русским. хотел бы я посмотреть на того кто так говорит.

тяжеловато читать по началу, очень запутанно и не понятно. Развязка только на последних главах. В целом, есть о чем задуматься, над смыслом.

на мой взгляд книга очень тяжелая, у Достоевского иной, своеобразный взгляд на этот роман, с первого раза понять не так просто, нужен еще подход!

Классика… Либеральные идеи и тогда и сейчас бередят умы общества, вот только, куда они приведут и каков конец никто не знает. Или знает…?