Читать книгу: «Два выстрела»

Эпиграф.

«Господь отвечал Иову из бури и

сказал: кто сей, омрачающий

Промышление словами без смысла?

Препояшь ныне чресла твои, как

муж: Я буду спрашивать тебя, а ты

объясняй Мне: где был ты, когда Я

полагал основания земли?»

Иов 38:1-4

 
"Бессмертен путь, бессмертны души,
 

 
Не гаснет свет под гнётом муки.
 

 
И слышен выстрел, вот, второй!
 

 
Но выбор сделан быть с Тобой!"
 

Часть 1. Глава 1.

Пустота…

Я думала, всё однажды изменится. Что, если я найду хорошего парня — эта пустота исчезнет. Что, если я куплю ещё одну книгу и провалюсь в другую вселенную — пустота исчезнет. Или если я найду крутую подругу. Если успешно сдам экзамены. Если добьюсь чего-то в своём увлечении. Что если поступлю в один из лучших университетов моего города — тогда я обязательно перестану это чувствовать.

Я не могу сказать, что я несчастна. У меня всё прекрасно с самооценкой. Я не считаю себя самым ужасным человеком. У меня прекрасные отношения с родителями, я не из бедной семьи, мне всегда хватало финансов на то, что мне требовалось, и даже больше. Внимания со стороны людей я никогда не была лишена. Я была лучшей по успеваемости в классе, а затем и в университете. Я была примером для подражания, для многих — объектом восхищения. Неплохо рисовала, пела. Я могла добиться всего, чего хотела. Любое дело, что попадало мне под руку и меня интересовало в жизни, удавалось с такой лёгкостью, что многие позавидовали бы.

Мне не стоит жаловаться на жизнь. Я должна быть благодарна. Кажется, я была благословлена ещё до рождения.

Но она не проходит.

Все увлечения, все цели — они лишь временно заполняют эту невыносимую, чёртову пустоту. Некоторые вещи действительно помогают, но рано или поздно я снова сталкиваюсь с тем, что не понимаю: «Зачем?»

Я готова на всё, чтобы это изменить. Да вот только ничего не выходит. Дело не в том, что я не хочу.

Мне уже двадцать. А я так и не смогла найти выход. Я чувствовала это вчера. Год назад. Пять лет назад. В какой-то период жизни это просто появилось и не исчезает. Тенью преследует каждый день.

И это сводит меня с ума.

Я не стала утруждать себя тем, чтобы сдержать слёзы. Просто продолжила держать руль крепко, ехать по шоссе, чувствуя, как что-то мокрое сползает по щекам.

Эти слёзы стали нормой. Я не помню уже ни дня, чтобы, едва я оставалась наедине, они не появлялись на щеках, когда вновь и вновь мой мозг задаёт один-единственный вопрос: «Зачем?»

Я знаю, что далеко не все чувствуют это. Я так завидую всем тем, у кого нет отсутствующей части внутри, без которой они не могут существовать. А может, и есть, но им всё равно. Они живут, ни о чём не думая, и просто наслаждаются. А я так не могу. Я не могу жить, не зная, зачем это делать.

Но я была одной из тех, кого она выбрала. Эта пустота. Эта нужда в чём-то, чего у тебя нет.

Я не стёрла слёзы, я не моргнула, чтобы они быстрее скатились. Просто игнорировала.

А что я ещё могу сделать?

Я лишь хочу знать, зачем я живу.

Просто родиться, а затем умереть в один из серых и бессмысленных дней? А после провести вечность в земле? Просто потреблять воздух, еду и воду? Просто существовать, пока функционирует организм?

Кого-то, может, и устроит это. Но я не могу смириться с тщетностью такого бытия.

Почему я? Почему именно я должна чувствовать это?

Кто бы за это там ни отвечал, кто бы ни стоял за всем, что существует, — заберите у меня всё, что я имею в жизни, но дайте мне ответ. Ответ о смысле моей жизни.

Слёзы застилали глаза всё сильнее. Фары выхватывали из темноты пустое шоссе, а я всё продолжала ехать, не замечая ни дороги, ни времени.

Наверное, мне стоило всё же стереть слёзы. Пелена на глазах мешала смотреть на дорогу так внимательно, как следовало бы. Я слишком поздно заметила глубокую яму. Машину тряхнуло, руль вырвало из рук, и автомобиль повело в сторону. Я попыталась выровнять его, но вместо этого выскочила на встречную полосу, а прямо на меня уже неслась машина. Мой мозг лихорадочно пытался найти выход.

Хотя... А какой смысл в том, чтобы пытаться выжить?

Мысль пронеслась в голове и исчезла так же быстро, как появилась. Инстинкт самосохранения всё же победил тяготы мук души. Я прикрыла глаза, когда наконец вдавила тормоз в пол, и автомобиль остановился. Сердце билось как бешеное из-за прилива адреналина.

Всё обошлось.

Но за пределами салона уже доносились чьи-то крики. Я устало выдохнула, понимая, что, кажется, сейчас придётся несладко. И, стерев со щёк остатки влаги, открыла дверцу и вышла на морозный воздух.

— Ты чё? Не видишь, куда прёшь?! — орал черноволосый мужчина, махая руками.

Я сжала зубы, призывая себя успокоиться и не хамить в ответ. И так настроение отвратительное, а тут ещё и эта ситуация. Обычно я не самый сдержанный человек. Но здесь я решила поступить с достоинством и, игнорируя водителя, с которым столкнулась, стала набирать на телефоне номер единой службы спасения, чтобы оператор перенаправил звонок в ГИБДД.

Наверное, вождение никогда не было моим.

— ДТП с материальным ущербом, выезд на встречную полосу в запрещённом месте, пересечение сплошной... Надеюсь, не повторное? — спросил полицейский, который с напарником подъехал спустя час после происшествия.

— Повторное, — призналась я.

Когда-то уже выехала случайно на встречную полосу и попала под камеры. Без аварии, на том спасибо, но штраф заплатила. В этот раз не так повезло.

— Я, конечно, не судья, но тут лишение прав. Нанимайте адвокатов. Может, помогут.

— Да она права, видимо, купила, курица безмозглая! — крикнул озлобленный мужчина, который не мог успокоиться всё это время и бурно жестикулировал.

А мне было всё равно. Я как будто была уже не здесь. Только крики раздражали. Гнев мужчины можно понять, ведь именно по моей вине произошла авария, и только благодаря тому, что кричащий быстро среагировал и, затормозив, съехал на обочину, никто не пострадал, и мы лишь отделались касательным столкновением. Однако что-то внутри так и манило ответить на оскорбления в свой адрес.

Но в этот раз я просто выбрала тактику саркастического согласия.

— Купила-купила.

Как и ожидалось, все поняли, что сказанные мной слова — сарказм. Черноволосый аж покраснел и пошёл на меня.

Отлично. Просто замечательно.

Но, к моему счастью, один из полицейских дал знак своему напарнику не дать черноволосому подойти ко мне.

— Машинка-то такая дорогая — я догадываюсь откуда, — с желчью выплюнул мужчина, когда ему перегородили дорогу. Против полицейского он не пошёл. Кто бы сомневался.

— Да-да, именно оттуда, — улыбнулась мужчине я, хотя на самом деле машину мне подарили родители на восемнадцатилетие. Они долго копили на неё.

— Даже не скрывает.

— Конечно. А то вдруг вам придётся искать настоящие причины покупки. Это будет так тяжело для вашего мозга, ведь, судя по вашему поведению, во время аварии вы ударились головой и тронулись. А после этого лучше исключить мозговую активность, — я состроила сострадание на лице.

— Покажите, девушка, водительское удостоверение, СТС, — вмешался инспектор, покачав головой и решив закончить этот балаган.

Документы были в норме.

— Пусть всё и обошлось достаточно хорошо, сейчас мы составим протокол административного правонарушения. Окончательное решение будет вынесено судом, о дате и месте которого вас уведомят. Всё ясно?

— Да.

Ничего. Найму с родителями адвоката — и никаких прав я не лишусь.

Оформление заняло около полутора часов. Это было изматывающе. В девять вечера нас отпустили. Мужчина, и по совместительству водитель второй пострадавшей машины, успокоился, но злобно посматривал на меня. Лишь на прощание решил крикнуть:

— Эй, животное, — окликнул меня тот, когда я уже направлялась к своей машине, — держись подальше от дорог, а то в асфальт замурую.

— Что за угрозы, гражданин? — как-то даже лениво вмешался сотрудник полиции, которому, видимо, надоело выслушивать оскорбления мужчины в мой адрес. — Мне это внести в протокол? Если с госпожой Адель Берни что-нибудь случится, вы будете главным подозреваемым.

— Госпожой? Какая из неё госпожа? Шавка недоделанная! Кругом идиоты, — брюнет пнул колесо своей же машины и сплюнул.

— Не заметила, чтобы вокруг вас стояли зеркала, — парировала я и наконец села в машину, немного помятую, но работающую.

Достал.

Мужчина взорвался и стал что-то вопить, но я уже закрыла дверцу и его крики стали приглушенными, а я просто выехала на дорогу.

Хотелось уже домой. Родители ждут. Как назло, сел телефон — дозвониться, наверное, не могут. А мы простояли столько часов на морозе.

Ещё сорок минут дороги, и передо мной возвысилась многоэтажка, что я привыкла называть своим домом. Оставалось только подняться на третий этаж в уютную трёхкомнатную квартирку. Ступая по серым ступенькам, я преодолевала то один пролёт лестницы, то другой. На стенах, стандартно выкрашенных в зелёный цвет, виднелись различные надписи, которые, кажется, я успела выучить наизусть. А одна из лампочек вот-вот перегорит. Она перемигивалась со звёздами, едва видными за окном подъезда.

Я достала ключи, чтоб открыть входную дверь. Стучать не стала, не хотелось никого не разбудить.

Однако сразу поняла, что что-то не так.

Потому что ключ мне не понадобился. Дверь без того была открыта.

В прихожей горел свет.

Странно. Родители никогда не оставляли его включённым на ночь. Да и дверь открытой тоже. Из глубины квартиры же доносились чьи-то голоса.

Я поставила сумку на пол, стараясь не шуметь и прислушиваясь к разговорам на повышенных тонах. Родители были не одни и с кем-то, очевидно, ругались. Но почему так поздно? Было уже 11 часов. Почти ночь.

Потом где-то в квартире что-то упало. И почти сразу раздался женский вскрик, но через несколько мгновений и он резко оборвался. Я замерла. А в ответ тишина. Но мне совершенно точно не послышалось. Крик точно был.

Я прислушалась на пару секунд к плотной тишине...

Странно, но на всё я смотрела словно через пелену сознания. Не ощущала себя частью реального мира. Будто слушала всё из-под воды. Крик должен был напугать меня. Заставить сорваться с места. Но вместо этого я лишь застыла посреди прихожей, пытаясь собрать воедино происходящее в голове. Мысли запаздывали на несколько секунд. А из глубины квартиры больше не доносилось ни звука, и эта внезапная тишина казалась куда более зловещей, чем сам крик.

Но, преодолев оцепенение, я аккуратно и медленно, так, чтобы пол не скрипел, показалась в комнате мамы с папой. Поссорились, что ли? Не мог же папа ударить маму?.. Это не в его принципах. И кто же владелец третьего незнакомого голоса? Почему все резко замолчали?

Было темно. И тьма казалась по-особенному злой. Страх парализовал меня, ноги приросли к полу. Пусть глаза не успели привыкнуть к отсутствию света, я разглядела то, что разбило мне сердце, что забилось как бешеное, как только я показалась на пороге комнаты родителей.

Я забыла, как дышать, ведь над самыми близкими и родными мне людьми возвышался ужасающий мужчина с ножом в руках. У его ног лежала мама в кровавой луже.

Моя мама... Любимая, единственная.

На кровати лежал отец.

Нет.

Нет..

НЕТ…

Только не они. Прошу, только не они.

Лица родителей ещё не успели побледнеть и, если бы не открытые глаза и ранения, они бы вполне могли сойти за спящих людей.

Я тяжело сглотнула. Ловя кислород ртом, я пыталась прогнать видение. Но нет. Это всё происходит в реальности. Здесь, на полу, моя мама. Там, на кровати, мой отец. А вот стоит их убийца — его силуэт вырезался из мрака, а профиль освещался холодным светом луны.

Захотелось впиться ногтями в его лицо и выколоть глаза, оставить шрамы, чтобы ему было больно так же, как мне. Чтобы он вопил так, как моя душа в этот момент. Чтобы по его вискам стекала кровь так же, как по моим щекам слёзы.

Зачем он сделал это?

Я не могла пошевелиться, с презрением и страхом смотря на громадного мужчину. Руки поледенели. Он стоял ко мне боком. А затем, как в замедленной съёмке, его голова медленно повернулась ко мне.

— Адель... — прошептал мужчина. — Ади. Вот ты где.

Он протянул ко мне руку. Она была вся в крови. В крови моих родителей.

Я замотала головой и попятилась, понимая...

Я следующая.

Я рванула назад, ударившись плечом о порог входной двери, запнувшись о разбросанную обувь. Адреналин ударил в голову. Я выбежала на лестничную площадку. Тяжёлые шаги сзади свидетельствовали о погоне. Немедля ни секунды, я побежала вниз, переступая сразу по три-четыре ступеньки.

А быть может, позволить судьбе убить меня? Тогда я скорее встречу родителей? Зачем мне вообще жить?

Я как можно быстрее отогнала ужасные мысли, твердя себе, что они бы этого не хотели. Так что я буду бороться до последнего.

Тем временем я уже выскочила на улицу.

Я бежала, бежала, бежала... Сзади чувствовала присутствие мужчины. Его скорость гораздо быстрее моей, но я компенсировала свою медлительность отличным знанием окружающего района.

От бега лёгкие жгло. В горле застрял воздух. А я споткнулась, упала лицом в снег. Этой заминки хватило, чтобы догнать меня.

Всё. Конец. Бежать смысла нет.

Я перевернулась и упёрлась на локти, уставившись на своего будущего убийцу. Неужели я больше не увижу солнца и лета? Не возьму ни одной книги в руки? Не обниму подругу? Неужели больше не пожалуюсь на то, как надоело сидеть на очередной лекции?.. Неужели всё закончится вот так, в холодном сугробе, от рук какого-то безумца? За что? Почему мы?

Мой разум отказывался вмещать этот абсурд. Мне всего двадцать, я только начала свой путь на этой земле и даже еще не успела понять ценность и суть этой жизни. В груди всё сжималось от дикой, удушающей несправедливости. Я зажмурилась, ожидая удара, готовая провалиться в темноту...

Мужчина навис надо мной, занёс руку, но не опускал её. По его скулам заиграли желваки. Он кусал губы, морщился, закрывал глаза, открывал... Кажется, у него внутри шла настоящая война.

Заминка поселила в моём сердце крохотную надежду.

А затем мужчина резко выпрямился. Он прикрыл глаза и выпустил нож из рук. Оружие беззвучно упало в объятия снега. Убийца потёр переносицу и возвёл голову к небу.

Я тем временем продолжала снизу вверх смотреть на него, тяжело сглотнув и наблюдая за этими странными действиями. Пелена, замыливающая сознание, уплотнилась. И теперь я действительно потеряла границы себя самой и своей личности.

— Не могу, — прошептал мужчина и отшатнулся от меня, будто ему дали сильную пощёчину.

— Я не могу, — повторил он, и в его голосе звучала вина за собственную слабость.

Через пару минут он уже скрылся из моих глаз, оставляя лежать в холодном снегу.

Живую...

Спустя несколько дней.

Ветер гладил мои волосы, будто пытался успокоить...

Я не понимала, почему убийца пощадил меня. Да и так ли это важно? Он отобрал у меня родителей...

Вот они, родные, лежат в двух стоящих рядом гробах. Бледные лица, закрытые глаза, чистые одежды. Это уже не люди. Просто оболочки когда-то живых душ. Лишь пустые сосуды, в которых больше не теплится дыхание.

Слёзы подступали к глазам, но даже они не приносили облегчения.

Хотелось кричать, рвать воздух, лишь бы заставить тишину ответить. Но давило только глухое молчание, тяжёлое, как камень на груди.

А ещё странно ощущать себя живым рядом с мёртвыми. Они - неподвижные, холодные, словно восковые фигуры, а вокруг - люди, которые дышат, моргают, шевелятся. И это несоответствие разрывает изнутри: как будто между тобой и ними стоит тонкая, невидимая грань, и ты понимаешь, что однажды окажешься по ту сторону.

Сестра папы, моя тётя, стояла рядом. Она была той, кто действительно понимал моё горе.

Я не знаю, что происходило вокруг, для меня время застыло. Существовали только я и родители.

Мои родители.

Когда их гробы закрыли, я не смогла удержаться на ногах и упала на колени. Все вокруг зашептались. Мои глаза были наполнены слезами и пустотой.

Я впилась ладонью в чёрную землю.

Глаз задёргался. Рука затряслась.

Сглотнув, я бросила землю в яму. Затем ещё горсть. И ещё.

Я нервно засмеялась.

Это, видимо, наказание за мою неблагодарность. Я имела всё и ревела, жалуясь на такие глупые вопросы, как смысл жизни. Готова была «лишиться всего», лишь бы знать ответ. Вот и лишилась. Поздравляю. Только ты, дура, видимо, не подумала о цене.

Я перестала кидаться землёй только тогда, когда тётя положила свою ладонь на мою, призывая остановиться. Я сжала кулак, стиснула зубы, чтобы в голос не разрыдаться.

На плечо опустилась еще одна рука, но не женская, не тёти.

— Соболезную вашей утрате, — сказал какой-то мужчина. — Мы всей семьёй просим... — он осёкся, видимо, не хотел продолжать дальше.

В ответ я кивнула, даже не смотря на говорящего. Это, наверное, сотый раз, когда ко мне подходят принести соболезнования. И на каждое из этой сотни мне было плевать. Мне вообще на всё было плевать.

Я ненавидела эту жизнь.

Глава 2.

Спустя год.

Той пустоты зловещий смех

В висках, снаружи, в каждой щелке.

Он вбит, как гвоздь, в живой доспех.

И затанцует на осколке.

Осколке сердца, что искало,

Осколке сердца, что теряло,

И что без умолку кричало,

И в день один что замолчало.

Сердце устало и бессильно

Пред тем, что явно его выше

И до безумья ненавистно.

Но каждый день все тише, тише…

Вопрос «Зачем?» уж еле слышно.

Ответ известен — нету смысла.

И вся борьба теперь излишня,

И против сердца речь повисла:

«Оно уже ничто не ищет.

И гаснет бледная звезда.

Ничто из рук пустот не вырвет

Его отныне никогда.

Таков вердикт, простите, судьи.

Правда старалась, но увы,

Не добралось оно до сути.

Еще любимые мертвы.

Искало смысл — не нашло,

А только больше потеряло.

Ища спасенье, всё равно

Лишь глубже в бездну забредало.»

Казалось бы, все решено,

И нет надежды тому сердцу.

Похоже, так уж суждено,

Кто ж принесет за него жертву?

Но адвокат встает и молвит:

«Присяжные, заметить стоит!»

И с теплотой на сердце смотрит,

И взглядом зал суда обводит.

И стало ясно в этом споре,

Что зала нет и нет суда.

А сердце, что с собой в раздоре,

Себя судило без стыда.

Тот страшный зал — лишь тень обмана,

Капкан из мыслей и тоски.

Защитник встал средь их тумана,

Разжать зажатые тиски.

«Я знаю, с виду так не скажешь,

Но кое о чем здесь умолчали!»

«О, ничего ты не докажешь!» —

В ответ ему яро кричали,

Но руку поднял адвокат,

И тут же тихо стало в зале.

«Вы как-то, милый, строговат.

Кто ж говорит об идеале?

Конечно, сердце подустало.

И выглядит-то не прекрасно…

И черноты уж в нем немало.

Оно ужасно безобразно.

В нём не осталось капли света,

Коль грязь проникла в глубину.

И справедливость ждёт ответа:

Пусть смерть искупит всю вину!

Но я пришел, чтоб достучаться,

Судить же будем мы потом.

Зачем сейчас нам надрываться?

И бить себя больным кнутом?

Ты посмотри! Оно стучит.

Так пусть само же отвечает.

Пока в нём жизнь ещё звучит —

Пусть оно выбор не теряет!

«Ты хочешь жить?» — вопрос повис.

И, ожидая, зал завис.

В ответ же сердце прошептало:

…

Я не дописала этот стих. Не смогла найти ответ в тот период своей жизни. Да и вообще тогда не поняла, как от абстрактной лирики о пустоте и поиске смысла незаметно перешла к чему-то вроде внутренней пьесы. В какой-то момент сердце перестало быть просто образом и стало главным героем собственного суда. Появились обвинители, защитник, присяжные, речи и вердикт. Стих вдруг превратился в целую сцену, где спорили уже не метафоры.

Впрочем, сейчас, смотря на давно написанные мной строчки, я лишь улыбаюсь.

Прошел год с тех пор, как моя жизнь разлетелась на осколки. И год с тех пор, как я и писала этот стих.

Сейчас же я искренне удивляюсь тому, что вижу на страницах своего блокнота. Потому что сама не понимала того, как близка была к истине и как близко тогда подошла к тому, что искала много лет. И я не понимаю себя. Как я могла быть столь слепой, чтоб не заметить настоящего смысла того, что сама же и написала? Хотя, судя по всему, не без помощи.

Последняя мысль снова вызывает у меня улыбку. Еще более широкую.

На самом деле за год многое может измениться. Слишком многое. Я стала другим человеком, нежели та потерянная девочка, что в слезах отдавалась порывам вдохновения и строкам в бордовом блокноте, сидя на могиле умерших близких.

Год — огромный срок для того, кто обрёл надежду, и сущие пустяки для того, кто застрял в своей боли.

Сейчас я снова на кладбище. Я скучаю по родителям. Честно говоря, их убийство по-прежнему не дает покоя какой-то части моей души. Убийца так и не был найден. Хотя что-то мне подсказывало, что его и не пытались искать.

Я покачала головой, садясь на холодный снег, не обращая внимания на то, что могу испачкать бежевое пальто, и перелистывая страницы до последней заполненной в блокноте. Что-то внутри так и влекло меня на то, чтоб дописать другой свой стих, посвященный Тому, Кого я бесконечно люблю и ценю. Тому, кто теперь мой Друг и мой Отец.

Я уже почти закончила свое небольшое произведение литературы. Мне нравилось то, как складываются строки и смысл, но тем не менее, я не чувствовала завершенности. А потому я беру в руки ручку, проворачивая ее между пальцами. Чтоб снова поймать ритм, нужно снова перечитать стихотворение. И читать желательно вслух. Что я и делаю. К счастью, на кладбище люди бывают редко, и мои бормотания никто не услышит:

«Я так нуждаюсь во спасении,

Из мира, где царствует грех.

Мне уж по горло огорченье,

Как сердце мне свое сберечь?

Душа моя, как вечный странник,

Не знала, где найти покой.

Как мы живем и кем мы станем?

Вопросы омывал слезой.

И как овца, во тьме скитавшись,

Искал я ориентир и свет,

Но ведь пастух придет к пропавшей?

Или молчать будет в ответ?»

Я поморщилась. Насколько вообще нормально, будучи поэтессой, писать стихотворение в мужском роде? Я бы не против употребить глагол в женском роде, но ритм работал против меня в данном случае. А с другой стороны — кто это увидит? Стихи я всегда писала для себя. А потому я просто покачала головой и продолжила читать то, что уже написала:

«Я не могу жить больше в мире,

И пустоту терпеть внутри.

Хочу я быть на Твоем пире...

Мое желание узри!»

А может, лучше «И жить в твоей светлой любви?» А, нет. Тавтология. Следующая строчка начиналась со слова «любовь». Что ж, подумаю над этим позже.

«Любовь позволь Твою увидеть

И всей душой принять ее,

Меня, молю, Ты заприметь же,

И станет Твоим все мое!»

Как же странно звучит последняя строчка. Вроде и рифма есть, и слогов одинаковое количество. И по смыслу подходит хорошо. Но тем не менее, просто не звучит.

Я неосознанно прислоняю кончик ручки к губам, стучу по ним, пытаясь придумать, что же делать. Может «И исцели крыло мое»? Слово «мое» пока единственная рифма, которая приходит мне в голову. Но про крыло писать не хочется. Не совсем понятно. А что, если: «И успокой сердце мое»? Точно! Я несколько раз перечеркиваю неудачную строчку и внизу пишу новую. И снова вслух перечитываю, чтоб убедиться, что ритм не сбивается.

«Любовь позволь Твою увидеть

И всей душой принять ее,

Меня, молю, Ты заприметь же,

И успокой сердце мое!»

Я слишком запоздало поняла, что можно было просто поменять слова «Твоим» и «станет». Хотя и первоначальный вариант, если прочесть немного по-другому, тоже звучит неплохо.

Не желая мучаться, я просто поставила сбоку знак «/», давая понять себе, что оба варианта вполне хороши.

Больше готовых строк у меня не было. И предстояло понять, во что же должно вылиться стихотворение дальше. Я долго подбирала в голове варианты продолжения, варианты рифмовок. Проговаривала все вслух, десятки раз начиная даже с самого начала, чтоб убедиться, что все идеально. И спустя пять минут передо мной появляются 8 строк, которыми я пока что была довольна.

«Позволь в Тебе мне раствориться,

Хочу стать твоей частью я.

Пора давно мне излечиться

От власти горького греха.

Что же ещё для счастья нужно,

Когда со мной Великий Бог?

И так со мной ступает нежно...

Не нужно мне других дорог.»

Я ещё раз перечитала строки и невольно улыбнулась. Это весьма хорошо.

Это весьма хорошо. Ветер перевернул несколько страниц блокнота, на мгновение перекрыв обзор, а воздух со спины будто резко стал холоднее. Я придержала листы ладонью и замерла.

На кладбище стало непривычно тихо. Но это обычное чувство, когда выныриваешь из вдохновения: реальный мир вокруг кажется чужим и далеким. Это лишь знак того, что ты ушел в работу с головой.

Я медленно подняла взгляд от исписанных листов. На душе стало тепло, а лицо невольно расслабилось, когда я посмотрела на портреты родителей на граните. Переместившись на колени, я тихо спросила — пусть это и выглядело странно:

— Ну как? Правда хороший стих?

Я тяжело вздохнула и подняла руку, чтобы убрать за ухо выбившийся от ветра локон. Но взгляд случайно упал на гладкую, темную поверхность гранита, и я так и застыла на полпути к цели. На памятнике, прямо за моим отражением, неподвижно стоял силуэт мужчины. Он смотрел прямо в мой блокнот.

Сердце пропустило удар, когда за спиной раздались медленные, издевательские аплодисменты.

— Браво, прекрасные строки, — раздался низкий мужской голос.

Оцепенение спало в ту же секунду. Я резко обернулась, ловя ртом воздух, а сердце заколотилось как сумасшедшее.

— Ответь только, ангел мой, где был твой Бог, когда они умирали?

Глава 3.

Мужчина. Около 25–30 лет на вид. Кареглазый. У него были слегка взъерошенные волосы, а две пряди небрежно свисали на лоб. Правильные черты лица с выраженными скулами и сильной линией подбородка. Нос с небольшой горбинкой. Он сидел на корточках, с презрением смотря на меня. Был в пальто, под которым виднелись пиджак и рубашка. Уверена, образ подобран идеально, соответствуя всем нормам этикета.

И давно он тут? Наверное, да.

Я тотчас почувствовала себя неловко. Никому и никогда я не показывала своих стихов. Быть застуканной за сочинением — это как быть пойманной за воровством или каким другим преступлением. Видели — и ты уже не сможешь оправдаться.

И он видел. Он слышал.

Как провалиться сквозь землю? Это слишком личное. Дело не в том, что я не хочу рассказать о Боге незнакомцу или стыжусь веру. Вовсе нет. Но просто стихи — это личное, и все тут.

— Что? — переспросила я, сглотнув.

— Где был твой Бог, когда они умирали? Когда все они умирали, — мужчина провёл рукой по кладбищу так, словно показывал свои собственные владения, заставляя оценить их величие. — Почему Бог допускает смерть, м? — Одна темная бровь взлетела вверх. Пауза. И вот лицо незнакомца стало вдруг отстраненным, злым и жестоким. — Может потому, что вся эта религия — бред?

Отлично. Антитеиста мне только и не хватало для полного счастья.

Что-то внутри болезненно сжалось. Я смирилась уже с утратой столь близких людей, но всё равно скучала. И обвинения Бога в этом вопросе были для меня самой болезненной темой. Да, порой я и сама задавала Ему подобные вопросы. Порой не понимала Его решений и не находила ответов на всё, что произошло тогда.

Но одно дело — в минуту слабости задавать Богу вопросы, которые жгут изнутри. И совсем другое — слушать ядовитую насмешку от человека, который, судя по всему, ненавидел Христа всей душой. Мои метания были личными, и уступать свою веру и своего Бога этому человеку я не собиралась. И потому сейчас была готова защищать Христа так, как умела. Пусть даже мои знания были далеки от идеала, а ответы находились не на каждый вопрос.

Я любила Бога, даже если не могла объяснить всего. И верила не просто в Него, я верила Ему. И не хочу, чтоб передо мной моего Бога презирали. А я уже успела за свой короткий путь веры навидаться таких, как мужчина передо мной. Их интересует одно — унизить верующего и Бога. И это обычно видно с первых же слов. По взгляду, по тону.

Я подняла голову, стараясь справиться с тем смятением внутри, что вызывало нарушение личного пространства.

— А, по-вашему, предотвращение смерти — это обязанность Бога?

Мужчина усмехнулся и склонил голову. Видимо, это означало «Ну конечно же».

Я еще выше приподняла подбородок и сжала зубы. Нужно быть твердой, а в это мгновение это было сложным. Но я нашла в себе силы, чтоб продолжить.

— То есть вы уже заранее решили, что «хороший Бог» — это тот, кто отменяет смерть?

— В моем представлении допускать смерть — это неправильно, знаешь ли. Да и в целом все то зло, что существует. А поверь, я навидался немало.

— Тогда у вас нет вопроса к Богу. У вас есть вопросы к миру, который дошел до появления смерти и остального зла.

— Как удобно.

— Да, согласна. Как удобно перекладывать всю вину на Бога. Хотя Он, между прочим, уже решил всю эту проблему на кресте, хотя был не обязан, из любви к нам. Но люди упорно закрывают на это глаза и продолжают перекладывать вину на Бога.

— Решил, значит?

Мышцы на моем лице сжались, когда последовал смех. Злой и холодный.

Мужчина же наигранно удивлённо осмотрел кладбище, а потом сквозь зубы проговорил:

— Не вижу.

— И не увидите, — тихо сказала я, сжимая кулаки.

Если человек, зная евангельскую весть, смеется над ней — то он уже вряд ли что-то увидит. И не поймет разницы между духовной смертью и физической. И о прочих тонкостях говорить смысла тоже нет.

Что ж. Его выбор. Но я терпеть это не хочу. Как и ругаться.

Мужчина хмыкнул, в его взгляде мелькнула смесь осуждения и раздражения.

— Конечно, ангел мой, — не унимался нахал. — Бог что-то делает, Он рядом, но мы не увидим этого? Вера такая удобная вещь на самом деле, — издевательские аплодисменты снова прервали тишину кладбища, эхом разносясь по пустым дорожкам. — Я даже восхищен тем, как священство умело все перевернуло и промыло людям мозги.

Я пожала плечами.

— Может, вы сами просто не туда смотрите?

Мужчина отвёл взгляд в сторону, покачав головой.

— Миллионы лет эволюции, — протянул брюнет с наигранной горечью, — и всё прошло мимо тебя.

Я встала, отряхиваясь от снега. Мужчина встал следом, глядя на меня свысока и скрещивая руки на груди.

— Вы сюда чисто надо мной поиздеваться пришли?

— Может, и так, — оскалился он.

Я не смогла сдержаться. Это плохо. Но…

— Тогда соболезновать надо не мне, — бросила я и помахала кончиками пальцев мужчине в знаке прощания.

Я уже собиралась уйти, но незнакомец перегородил мне дорогу.

— Знаешь, я рад, что такие, как ты, страдают. Вы это заслужили. Думаете, что вы невинные, идёте к высшему благу, а сами топчитесь по чужим судьбам, — горькая усмешка отразилась в глазах мужчины. — Правильно. Главное же, чтоб у вас было все хорошо.

— У вас явно неправильное представление о христианстве.

— Христианстве? — подняв бровь, спросил брюнет, а затем пожал плечами и продолжил: — Хотя, в общем-то, да, о христианстве. Так просвети мою грешную душу — в чём я не прав?

— Как минимум, вы не знакомы с учением Христа.

И снова в ответ смех.

— Я смотрю на результаты. Учил, не учил — этот мир гнилой, люди гнилые. А Ему, — он кивнул вверх, на небо, — всё равно.

«Все равно». Эти слова полоснули по сердцу.

«Все равно»? То есть Голгофа — это «все равно»?

Да этот козел даже по Виа Долороса не смог бы пройти... Сломался бы на первом же шаге под тяжестью чужого, подчеркиваю, чужого креста.

Как легко должно быть издеваться над незнакомой девчонкой на кладбище. А как насчет того, чтоб идти на казнь, зная, что ты в любую секунду можешь остановить эту муку одним словом? Можешь призвать легионы ангелов, стереть своих мучителей в порошок, но вместо этого выбираешь терпеть плевки, удары и гвозди. Выбираешь дойти до самого верха и умереть ради тех, кто тебя распинает. Без ропота. С чистым смирением. Этому человеку с его ядовитой злобой никогда не понять такой силы.

Я сделала глубокий вдох и выдох.

— А вы, значит, не такой, как остальные? Не гнилой?

— Получше многих, — кинув, ответил незнакомец.

Я покачала головой и не смогла сдержать смешка.

Мужчина тоже усмехнулся в ответ — зло, с откровенным презрением.

Несколько секунд повисли в тишине. Я уже ждала очередной выпад, нового вопроса, привычной атаки словами. Но незнакомец молчал.

А я же была готова ко всему. Хотя, о чем это я? Невозможно ухудшить ситуацию больше, чем… О…

И вдруг резко верхняя губа мужчины дрогнула, и ее обладатель выдохнул. Сжав зубы, он достал из кармана пальто сигареты. Одним движением вытащил одну, чиркнул зажигалкой. Огонёк вспыхнул быстро, почти нервно.

Он прикурил, не отводя от меня взгляда.

Затянулся медленно — демонстративно, будто проверяя меня на прочность.

Дым вышел ровной струёй прямо в холодный воздух кладбища.

Я невольно приподняла брови.

Да, курение — отличный способ избежать всех проблем.

Беру свои слова обратно. Хуже антитеиста, цепляющегося к людям, может быть курящий антитеист, цепляющийся к людям.

— Почему вы привязались ко мне? — покачав головой и сделав попытку обойти мужчину, сказала я, но тот сделал шаг вбок, преграждая дорогу снова.

И явно назло выпустил дым прямо мне в лицо.

Я закашлялась и замахала рукой, отгоняя от себя противный жжёный запах. И возмущенно уставилась на мужчину.

— Потому что хочу, — усмехнувшись, ответил козел.

— Рассуждаете, как ребенок. Прекратите курить, не одни тут!

Я толкнула мужчину в плечо.

Он ответил тем же самым. Но если от моего толчка незнакомец не сдвинулся с места, то я от его — отлетела на несколько шагов. Он не сдерживал силу, и плечо заныло от боли. Но я не подала виду.

— Да плевать, как я рассуждаю. Я тебя ненавижу. И рад, что, — мужчина кивнул на могилы и, подойдя, ткнув указательным пальцем мне в плечо, снова с такой силой, что я сделала шаг назад, — тебе приходится смотреть на них и чувствовать боль. Ты это заслужила.

А вот теперь я уже всерьез испугалась. Не была уверена в том, что незнакомец не изобьет или того хуже. Ни один мускул не дрогнет. Но даже с дрожащими руками, которые я спрятала в карманы своего пальто, я приподняла подбородок и спросила:

— Чем? Тем, что верю в Бога? Вы серьёзно?

Во мне всё взрывалось. Медленно из глубин поднималось жерло вулкана, которое вот-вот могло извергнуться. Мало того, что этот человек вторгся в моё пространство, причём не в самый лучший момент, так теперь ещё и притесняет меня за мою веру?

Хотя чему я удивляюсь? Я была с самого начала предупреждена. Мир — будет ненавидеть христиан.

Я зажмурила глаза, молча постояла пару секунд, а затем улыбнулась — так добро, как могла, взглянув мужчине в глаза. Тот скривился, будто моя улыбка была ему омерзительна. Наверное, так и есть. Я напомнила себе быть милосердной. Разве есть бо́льшая честь, чем быть презираемой за Того, в Кого веришь?

— Не могу ответить взаимностью. Извините, мне пора.

Я снова попыталась уйти, но незнакомец схватил меня за локоть, грубо возвращая на место.

— О, так ты не такая, как все. Всепрощающая, любящая, добрая, да? Дожно быть, противно от вида чужого греха?

Я собиралась уже ответить, пытаясь вырывать локоть из жесткой хватки, но не успела открыть рот, как мужчину очень вовремя, надо сказать, окликнули:

— Эрвин? Всё в порядке?

За спиной этого «Эрвина» стояла красивая девушка примерно моего роста. У неё была шикарная укладка, безупречный макияж. Белый пуховик отлично контрастировал с чёрными волосами. Она казалась идеально красивой в режиме нон-стоп. И очень уверенной в себе. Подбородок чуть задран вверх, а каждое движение — элегантное, неспешное.

— Да, Эмили. Просто… — мужчина выдохнул, продолжая смотреть на меня так, скривившись, словно я лично испортила ему жизнь, а затем грубо отпустил мой локоть и направился к брюнетке. — Не важно.

Перед тем как подойти к названной «Эмили», мужчина сигарету выкинул.

Какая учтивость!

Эмили заботливо стала поправлять воротник Эрвину, едва он подошел, а я отвернулась, радуясь, что меня оставили в покое. Теперь сюда долетали лишь обрывки их тихого разговора и хруст снега под весом уходящих фигур.

— Это что, Ди…

— Давай не сейчас, — грубо перебил Эмили мужчина.

— Ты рассержен? — удивлённо спросила она.

— Нет.

— Эрвин.

— Эмили, не сейчас.

А затем голоса полностью стихли — они ушли.

Я скривилась от интонации незнакомца, от его бестактности, грубости, а потом вернула свой взгляд к могиле и к стиху. Но сосредоточиться уже не получалось. Мыслями я всё время возвращалась к минувшему разговору.

БЕСИТ. БЕСИТ. БЕСИТ.

Я накрыла лицо руками. Гнев и раздражительность — самое ужасное, с чем мне приходится сталкиваться, и самое сложное в преодолении. Конечно, постепенно я учусь относиться ко всему спокойнее, но выходит пока плохо. Каждый раз внутри происходит битва. Это моя ахиллесова пята. Когда-нибудь я непременно научусь сдерживаться, а пока очень сложно не ответить на провокацию.

БЕСИТ.

Я подняла голову. Под серыми облаками пролетел чёрный ворон, широко расправив крылья и доверившись направлению ветра.

Вдох-выдох.

Я закусила губу, успокаиваясь. Тишина снова вошла в свои владения, погружая и меня словно в воду, где не слышно ничего, кроме собственного дыхания. Каждый звук вокруг — ветер, скрип веток — казались приглушенными. Напряжение медленно сходило на «нет», а мысли замедлили бег. Я позволяла себе растворяться в этой тишине, пока в кармане что-то не завибрировало, возвращая меня в мир, полный забот, обязанностей и суеты. Я достала телефон и ответила на звонок.

— Добрый день, это Аннет Харпер, — послышалось из динамика, — секретарь вашей компании. Генеральный директор просит вас прибыть в офис завтра в 3 часа дня. Ваше присутствие необходимо при обсуждении важных вопросов. Вы сможете подъехать?

— А без меня не выйдет? — прикрыв глаза, спросила я.

— К сожалению, нет. Так сможете подъехать?

— Хорошо, да, смогу, — ответила я, положив трубку.

После смерти родителей в наследство мне перешёл их бизнес. Они много лет занимались продажей стройматериалов. Я никогда не интересовалась этой темой, родители не настаивали. Но после их смерти кто-то должен был управлять компанией. Даже если она была не столь большой.

Первые полгода после убийства близких я была безутешна и совершенно точно не в состоянии заниматься всем управлением — разбираться в бумагах, в устройстве ведения дел и вообще в чём-либо.

Сестра отца помогла мне в этом, за что я ей безумно благодарна. Понимая, что я не смогу управлять компанией, тётя наняла генерального директора, пока я пыталась справиться с потерей.

Я лишь подписала, не глядя, несколько документов, которые мне принесли. Подписание происходило удалённо, и, по сути, я просто подтвердила назначение, не вникая в детали и даже не зная лично, кто стал генеральным директором. Я ни его, ни офис в глаза не видела.

Я оставалась владелицей бизнеса формально, но всем занимался специально поставленный человек. Передача всех операционных обязанностей наёмному генеральному директору — это довольно распространённая практика, как объяснила мне тётя. Особенно в малом и среднем бизнесе. Подобный расклад событий меня полностью устраивал.

С тех пор больше о бизнесе я не думала. Раз в месяц мне перечисляли дивиденды — часть прибыли компании, и я не волновалась. Меня не трогали. Бизнес полностью лёг на плечи генерального директора, а я спокойно справлялась со своей утратой и заканчивала университет.

Хотя я не могла не заметить, что доходы значительно выросли за последний год. Прямо-таки рост был стремительным. Директор отлично справлялся со своей должностью. Он получал немалые деньги, а я могла не работать хоть всю жизнь, наслаждаясь подарком от Бога.

Зачем я вообще учусь в университете? Впрочем, не важно — хотя бы одно образование нужно получить.

Последний раз взглянув на фотографии родных людей, отраженных на каменных памятниках, я убрала телефон в карман бежевого пальто и направилась к выходу кладбища, оставляя на белоснежном покрове следы, как подтверждение того, что Изабель и Даниель Берни еще не забыты и на этой земле есть кто-то, кто о них помнит.

Только вот осознание того, что мои родители не были верующими людьми, — давило тяжким грузом. Потому что, скорее всего, в вечности мы не встретимся.

Глава 4.

Пожилой преподаватель что-то чертил на доске, бубнил материал себе под нос. Я наклонилась поближе к парте, чтобы сидящие впереди одногруппники прикрыли меня от его взгляда. Я уже заканчивала рассказ своей подруге — Ливи Шейд — про ситуацию на кладбище. Рядом, приобняв Ливи за плечо, сидел Лео и старательно делал вид, что слушает лекцию. Но то и дело падающий на нас с Ливи взгляд выдавал его. Подсушивает.

Лео — парень Ливи. Мы познакомились с ним на 1 курсе. Пол года просто общались, а вот год назад молодые решили, что они что-то большее, чем просто друзья, и объявили себя парой.

Имя подходило Лео более чем. Копна растрепанных золотых кудрей обрамляла лицо, а из-под них, словно два драгоценных изумруда, смотрели ярко-зеленые глаза. А еще ямочки на щеках.

— А потом пришла какая-то Эмили и он ушёл с ней, — закончила я.

— Эмили?

— Да.

— Красивое имя, — сказала Ливи, пожав плечами и украдкой глянув на преподавателя, проверяя, не смотрит ли он на нас.

— Да она и сама красивая.

— Может, это была его девушка?

— Не знаю, девушка не девушка. Просто он меня бесит, — я неосознанно сжала карандаш в руках, и тот треснул. — Блин.

Ливи покачала головой, сдерживая смех.

— Эрвин, Эрвин... До чего ты доводишь мою подругу.

Лео тоже хмыкнул, достав из пинала еще карандаш и протянув мне.

— Бедняга Эрвин. Он ведь даже не знает, что стал убийцей карандаша.

— Вы на чьей вообще стороне? — возмутилась я.

Ответом мне были тихие смешки.

— Между прочим, уже год, как моих родителей нет с нами. И так настроения нет, а этот козел и того хуже все сделал, — пожаловалась я.

Ливи всё так же улыбалась, положила руку на мою и посмотрела прямо в глаза.

— Ладно, извини. Как ты, родная?

Пару секунд я смотрела ей в глаза, думая, стоит ли говорить, а затем, пожав плечами, ответила:

— Я скучаю.

— По Эрвину? — нарочито заботливо спросила она.

Лео не смог сдержать короткого смешка. Но быстро откашлялся, делая вид, что просто подавился.

Я возмущённо толкнула подругу:

— Какому Эрвину? По родителям, конечно.

— Извини, просто меня всегда забавляли твои истории с дискуссиями о конфессиях с другими христианами или атеистами.

— Тебя-то они может и забавляют, а я после таких «дискуссий» чувствую себя отвратительно. Бессмысленные споры!

Подруга приподняла бровь. Лео тоже развернул корпус, внимательно смотря меня. А потому, закатив глаза, я поясняю:

— Мне не по душе спорить: потом я начинаю накручивать себя — всё ли сказала правильно, не сделала ли хуже. Я хочу помогать людям, жить, светиться, гореть, а не спорить. А так кажется, будто я рождаю ненависть. Но самое обидное, что мне безумно сложно остановиться и перестать отвечать.

Я поёжилась, вспомнив вчерашний разговор.

— А кто же будет просвещать нечестивых и наставлять их на путь истинный? — с наигранным ужасом в глазах, отпрянув от меня, спросила подруга и театрально положила руку на грудь, будто я её ранила.

— Ой, отстань, — задумалась я.

Ливи уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но нам обеим пришлось выпрямиться и посмотреть в сторону доски.

— А теперь достаём двойные листочки, — привлёк наше внимание преподаватель. — Мал, раздай, пожалуйста, задания.

Одногруппник подпрыгнул.

— А че я-то?

— Потому что я попросил, давай-давай.

Мал закатил глаза, но подошёл, взял листочки и стал раздавать, кривляясь. Он вечно смешил одногруппников своими выходками, которые порой срывали лекции. Но студент все равно оставался любимчиком преподавателя.

Ливи вырвала из тетрадки, специально заведенной для таких проверочных, по два листа для себя, для Ливи и для Лео. По одному для черновика, ещё по одному для чистовика.

Мы с подругой были девушками не глупыми, одними из самых способных в группе, так что, не переживая, решали задачи. Лео тоже отлично справлялся, но время от времени все же подсматривал в тетрадь Ливи украдкой, что стало для нас всех привычным.

Я же с головой ушла в мир формул и математики. На черновике быстро перестало хватать места, но я как будто не замечала этого и писала поверх старых записей. Никто бы, кроме меня, не понял, где что находится, но это нормально. На моём черновике царил творческий беспорядок, полностью подчинённый мне. Я не могла аккуратно строчка в строчку писать, как на чистовике: руки не успевали за мыслями, и я старалась как можно быстрее записать то, что транслировалось в голове, чтобы не отстать и не ошибиться. Поэтому об аккуратности можно было забыть. И только лишь решив все, я переписала на чистовик все нужное и отложила листки, и оглядываясь по сторонам. Все вокруг кропотливо работали над задачами.

Вот здесь все было по-настоящему просто. Существовала лишь одна истина. Если при конкретных переменных и данных у тебя получается конкретный ответ — он либо истинен, либо нет. И нет никаких «веришь» или «не веришь». Ты либо нашел истину, либо живешь во лжи. И это правило работает для всех. И никто с этим спорить не пытается. В жизни же все иначе. Потому что у людей нет большего доказательства, чем личный опыт. Хотя, для тех, у кого он есть — больше и не нужно.

Преподаватель тем временем ходил между рядами и заглядывал в листочки студентов, и заодно контролируя возможность списать. И тут он подошел к Малу. Преподаватель покачал головой и ткнул пальцем, сказав:

— Неправильно решаешь. Я по-другому показывал.

— Да какая разница, главное к ответу, правильному прийти! — буркнул Мал и отмахнулся.

Преподаватель лишь покачал головой в ответ и пошел дальше по рядам.

Взглянув на подругу, я поняла, что она ещё не закончила работу, только приступила к последней задаче. Она старательно выводила даже в черновике каждую цифру — аккуратно и чётко. Наверное, она была умной, не потому что родилась такой, как я, а потому что сделала себя такой: училась сутками напролёт, усердно занималась и никогда не ленилась.

Я её любила. Искренне. Даже не знаю за что — задаваясь таким вопросом, впадала в ступор. Просто, когда смотрю на неё — внутри становится тепло. Я очень хочу, чтобы она была счастлива, достигла всего, чего желает в жизни.

Я вернулась взглядом к своему черновику. Я решила себя занять рисованием на полях. Сначала маленькую миниатюру голгофы, затем рыбу — она однажды тоже была символом христианства. Голубь и много других символов. Так прошла оставшаяся пара.

Десятки студентов медленно подходили к столу преподавателя, отдавая листочки, когда тот объявил о конце проверочной. Мы с Ливи и Лео шли последние, после Мала.

Профессор мельком взглянул на ответ любимого ученика и, цокнув языком, сказал:

— Неправильный ответ, Мал.

Студент тут же возмутился, хватаясь за листок и перепроверяя решение.

— Не может быть. Это какой-то бред, я же все верно точно решал.

— В том и фишка. Нельзя прийти к правильному ответу ложным путем.

Но добрый профессор никогда не был равнодушен к знаниям студентов и тут же предложил:

— Хочешь, мы вместе сейчас разберем, что не так? Найдем вместе верный ответ. Ты только попроси, у меня время найдется.

— Не спасибо, мистер Махаль. Не нужно, я как-нибудь потом, — отмахнулся студент и юркнул за дверь.

— Потом ж на экзамене поздно будет истину искать, — крикнул в спину преподаватель Малу, но тому было все равно.

Мистер Махаль покачал головой, явно расстроенный, но смиряющийся с тем, что не все студенты хотят учиться.

Мы с Ливи молча сдали свои задания и тоже ушли. Я лишь на мгновение задержалась в дверях, наблюдая, как пожилой человек задумчиво смотрел в окно. Мое сердце сжалось от понимания, как ему скорбно и больно не видеть от студентов отдачи и той же привязанности, что он чувствовал к ним.

Но Ливи потянула меня в коридор, и преподаватель остался один со своими мыслями. Дверь за нами захлопнулась, и мы сразу провалились в обычный универский шум-гам. Вокруг все громко болтали, смеялись.

— Чего застыла? — спросил меня звонкий мужской голос сбоку.

Я улыбнулась, разворачиваясь.

— Иду, Лео.

— Как написали? — спросил Лео, приобняв мою подругу за плечи, пока мы дружной компанией зашагали к кабинету, в котором должна была проходить следующая пара.

— Решила все, — улыбнулась Ливи и влюбленными глазами посмотрела на парня.

Он в свою очередь неловко тоже улыбнулся ей в ответ, покачав головой.

— Я знаю, я с тебя списал, родная.

Никто не смог сдержать смех. А затем Лео перевел взгляд на меня.

— А ты как, Адель?

Я пожала плечами.

— Как обычно, хорошо.

Ливи уверенно схватила нас с Лео под руки и повела за собой через толпу студентов, лавируя между группками в коридоре, а я просто шла на автопилоте, уткнувшись глазами в точку перед собой. Мы молча шли до другого конца этажа, пока наконец не остановились у нужного кабинета. Я же обняла подругу на прощанье.

— Всё-таки прогуляешь пару? — спросил Лео, ждущий, пока мы с подругой попрощаемся.

— Мне нужно в офис. Я бы с радостью осталась, но увы.

— Ты же ничего не понимаешь в бизнесе, — недоумённо посмотрела на меня Шейд. — Я, конечно, знаю, что если ты захочешь, то сможешь через годик-другой, чего-то добиться. Но неужели там без тебя не смогут справиться?

Я пожала плечами.

— Уверена, мне помогут. Генеральный директор неплохо приумножил детище моих родителей. Он знает, что делает. Если он сам не решил обмануть меня и не заставить случайно переписать бизнес на него, то всё будет хорошо.

— Если честно, иногда я не понимаю, почему ты поступила на прикладную математику, а не на экономику. Это гораздо лучше помогло бы тебе в бизнесе. Не будешь же ты всю жизнь сидеть на дивидендах?

— А почему нет?

— Ты бываешь слишком наивной, знаешь? И всё же — зачем математика?

— Ну… обществознание мне никогда не нравилось, а математика… это как отдельный вид искусства. Мне просто нравится эта точность.

— Тебе нравится точность, но ты по натуре философский и творческий человек, — вмешался в разговор Лео, качая головой. — Мы дружим уже второй год, но ты в некоторых вещах остаёшься для меня загадкой.

Ливи рассмеялась, приобняв снова Лео и отстранившись от меня.

— Я дружу с ней десять. И могу сказать тоже самое.

— Точно! Ещё одна причина: мы можем продолжать учиться вместе с Ливи, — пожала я плечами.

— О! Как это мило, — расплылась в улыбке Ливи, и мы еще раз обнялись. — Но это для тебя же хуже, родная. Образование в никуда.

— Что же. Значит такова моя судьба.

Ливи закатила глаза, но, пожелав мне искренне удачи, отпустила с миром в офис, пообещав прикрыть мой прогул, как староста. Я же пламенно отказалась, желая справедливости.

С Лео мы обменялись рукопожатиями и улыбками.

Я была несказанно счастлива, что Лео появился в жизни Ливи.

Когда-то у моей подруги в школьное время уже был непростой опыт отношений, в которых ей все время только и делали, что изменяли. Раз за разом, измена за изменой, извинение за извинением. И так по кругу. А она все прощала и прощала, хотя я говорила, что нельзя так собой пренебрегать. Лишь к концу школы, после двух лет отношений, она нашла в себе силы оставить человека, который постоянно ее предавал.

Она была просто убита, не хотела видеть никого. А сейчас светится. Снова, кажется, научилась доверять. Конечно, после прошлых отношений, Ливи тяжело не подозревать и Лео в изменах.

Лео же был парнем хорошим. Относился к Ливи с пониманием, не обвинял ее, старался не сеять сомнения по его верности, а наоборот, показывал всеми силами, как Ливи ему дорога. Последние полгода они, правда, стали ссориться на эту тему чаще. Но я верила, что Лео и Ливи справятся и будут счастливы. В любом случае вместе — они словно бы ярче.

Обменявшись с ними напоследок теплыми улыбками, я помахала им рукой и направилась к выходу из университета.

На ходу поправив сумочку, я остановилась у большого зеркала на стене, чтобы пригладить прядь волос. На мне были чёрные прямые джинсы и красивая бордовая кофточка с рукавами-клеш. Она мне очень нравилась. Пусть это и не деловой стиль, но думаю, мои работники это переживут.

Я быстро накинула пальто и направилась к выходу. За год меня ни разу не вызывали по поводу бизнеса, а значит, скорее всего, там что-то важное, и без меня никак. Придется пожертвовать учебой и пропустить одну пару.

На парковке меня уже ждало такси. Я так и не нашла в себе силы на то, чтоб разобраться с правами на машину.

Всю дорогу к офису я гипнотизировала взглядом телефон, на котором была включена христианская игра. Что-то вроде викторины. «Кто родился в Вифлееме, чтобы спасти людей?». «Правда ли, что Бог так возлюбил мир, что отдал Сына Своего Единородного?». «На какой день воскрес Иисус Христос?». Сначала вопросы были самые простые и с каждым уровнем все усложнялись.

Пока я тыкала на правильные ответы, время пролетело со скоростью света.

И так незаметно прошла вся дорога. Расплатившись с такси, направилась ко входу. Меня встретила секретарша. Она взволнованно, будто я одним своим появлением могла лишить её работы, подбежала ко мне.

— Адель Берни?

— Да.

— Прошу, следуйте за мной, разрешите снять ваше пальто?

Я дала снять с себя верхнюю одежду.

Немного я всё же переживала, но волнением ничем не поможешь, и я пыталась взять себя в руки.

Мы поднялись на лифте на пару этажей, прошли по коридору. И вот взору предстала дубовая дверь, а на ней табличка с надписью: «Генеральный директор».

— Прошу вас, — кивает секретарша на дверь, — директор вас ждёт.

Я выдохнула, собралась с мыслями и открыла дверь.

Кабинет дышал солидностью и покоем. Вдоль стен выстроились книжные шкафы, плотно заполненные книгами в разных переплётах. На противоположной стене висел портрет человека с серьёзным и внимательным взглядом. Не знала, кто это, но, наверное, влиятельный и известный деятель. В комнате царил полумрак, создаваемый приглушённым светом настольной лампы, окон не было. Тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов, располагала к размышлениям и сосредоточенной работе. Кабинет в целом отличался от остального офиса: тут темно и тихо, в то время как весь офис — светлый и просторный.

Массивный письменный стол из тёмного дерева доминировал в пространстве; его гладкая поверхность скрывала многочисленные ящики и отделения. За ним располагалось кожаное кресло — удобное и обжитое, а в нём сидел...

— ТЫ?! — вырвался у меня удивленный возглас.

Глава 5.

Этого не может быть. Нет, нет, нет.

Мужчина, сидящий за столом, медленно поднял голову от бумаг.

Это был тот самый, атеист, с которым мы поссорились на кладбище.

Эрвин откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

— Оу, вы знакомы? — затараторила секретарша.

— Оставь нас, Аннет, — сказал этот козел таким тоном, будто девушка перед ним не была человеком, а просто роботом, которому нужно дать команду.

— Хорошо, мистер Харрис, — девушка собиралась уже развернуться, но опомнилась и предложила: — А вам что-нибудь принести? Кофе?

— Не стоит.

Девушка послушно вышла за дверь, а я в шоке подошла к столу.

Эрвин Харрис, значит…

— Ну, здравствуй, — сказал он, раскинув руки в приветственном жесте, а затем, наблюдая за моей реакцией, рассмеялся и положил локти на стол, а кисти сложил у лица, образовав пальцами треугольник.

— Полагаю, эта встреча стала неожиданной. Мир тесен, не так ли?

— Неожиданной? Это мягко сказано, — ответила я. А затем что-то щелкнуло в голове, и я спросила: — А вчера... вы знали, кто я?

Мой, с ума сойти, гениальный директор какое-то время молча смотрел на меня. Даже стало неловко стало.

— Допустим, нет, — отозвался, качнув головой, мужчина.

— «Допустим»? — тут же отреагировала я.

— Я не склонен смешивать личное с рабочим. Так что сохраним субординацию, несмотря на прошлый конфликт.

Мои брови непроизвольно взлетели вверх.

То есть, этот человек на полном серьезе считает, что то, что он осуждал меня за веру, насмехался над Христом, моим любимым Христом, и смертью моих родителей, злорадствовал об их убийстве, — можно просто забыть и выкинуть из головы? А вроде на первый взгляд разумный человек, раз ведет целую компанию.

Мне же придется его разочаровать.

— Вы просто хотите сделать вид, что ничего не было?

— А что было? Ничего не было, — произнес мужчина холодным тоном, а мои брови, кажется, как в каком-нибудь анимационном мультфильме и вовсе поднялись выше лба. Но мужчина словно не замечал этого, лишь продолжил: — Сейчас я ваш непосредственный руководитель, Адель Ди... — мужчина закусил губу и замолчал, будто забыл мою фамилию.

— Берни, — напомнила я и затем возмущенно поставила руки на бедра. — Хороший сотрудник, не знает фамилию своего начальства.

— Не обольщайся, девочка. У меня нет цели обмануть тебя и оставить без крыши над головой. Но это МОЙ бизнес.

— В документах написано другое, — медленно, как бы угрожающе, протянула я и поставила руки на стол, наклонясь.

Мужчина же устало выдохнул, так словно его утомляет одно мое общество, и, тоже наклонившись ближе, произнес:

— Во-первых, я настойчиво рекомендую на время работы забыть все разногласия. А судя по выражению твоего лица, ты этого делать пока не собираешься. Хотя от такого расклада, поверь, ты выгоды получаешь в разы больше.

Я не смогла сдержать короткого смешка, смотря, как Харрис сам едва ли сдерживает отвращение по отношению ко мне, но отчетливо читающееся в его глазах. А глаза редко обманывают. Но Эрвин Харрис (как же странно и некомфортно произносить его имя) продолжал:

— А, во-вторых. Будем честны: ни дела, ни сам бизнес тебе не нужны. Нас обоих устраивают условия: ты не занимаешься тем, что тебе неинтересно, но получаешь процент прибыли; я получаю работу, авторитет и опыт ведения бизнеса, пока не получу своё наследство от отца.

— То есть ты здесь директором работаешь уже целый год, чтобы опыт получить?

Незаметно для себя я тоже перешла на «ты».

— Ты многого не знаешь, Адель. И это тебя не касается.

— Замечательно. Загадки пошли. Но ты прав, меня твои причуды не касаются. Тем не менее же это мой бизнес. И это ты у меня в подчинении, а не я у тебя, ясно? — решила сразу поставить все рамки на место, ответила я.

Эрвин встал и обошёл стол.

— Садись, — кинул он мне.

— Куда?

Мужчина кивнул на своё кресло. Я удивлённо посмотрела, но села, заинтересовавшись.

— Вы же босс тут. А ну, мисс Берни. Скажите, пожалуйста, — Эрвин оперся руками о край стола, нависая над креслом, и вкрадчиво продолжил: — Каков наш план по снижению издержек на логистику в этом квартале, учитывая, что поставщики цемента подняли цены на двенадцать процентов? Какое у нас соотношение маржинальности по сухим смесям и арматуре? И главное — что мы будем делать с кассовым разрывом из-за того, что наш крупнейший застройщик задерживает оплату по постоплате?

Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Термины лавиной обрушились на меня, превращаясь в какую-то китайскую грамоту.

— Не знаете? Как жаль. — Эрвин снисходительно усмехнулся. — И вот ты, девочка, потеряла все.

Я сжала зубы, понимая, что меня только что поставили на место. Это сильно ударило по гордости. Я непроизвольно сжала кулаки под столом, не смотря на Харриса, не желая признавать проигрыш. Но генеральный директор, к счастью, не стал злорадствовать, а лишь, оттолкнувшись от стола, выпрямляясь, спросил:

— Знаешь, зачем ты тут?

— Нет, — тихо ответила я.

— Хорошо. Что ты знаешь о бизнесе? Или то, что ты продемонстрировала только что — твой максимум.

Я промолчала. А что я еще могла сделать?

Секундная пауза, глубокий вдох — и Эрвин наконец открывает глаза. В его полуприкрытом взгляде читалась бесконечная усталость, в моем же — чистая, неприкрытая ярость. Мы молча мерили друг друга взглядами, и воздух между нами, кажется, готов был заискрить.

Генеральный директор повернулся и стал медленно расхаживать по кабинету, начав читать лекцию. Вот и нет у меня пропущенной пары.

— Бизнес, Адель, — сказал Харрис, — это прежде всего система обмена. Люди создают продукт или услугу, кто-то их покупает, кто-то продаёт, кто-то управляет процессом. Проще говоря: есть идея, есть ресурсы, есть риск и есть результат. Если всё сделать правильно — прибыль; если нет — убытки. В нашем случае — мы имеем стройматериалы и продаем их.

Я промолчала.

Его рассказ выглядел будто бы просто заученными фразами, которые он повторял за кем-то. И если держать в расчете то, что Харрис упоминал некий бизнес отца — возможно, моя догадка недалека от истины. Но я пока не решила, сочувствовать ли зря потраченной жизни этого человека, построенной, видимо, исключительно из ненависти и желания обладать деньгами — или нет.

— Можешь забыть о своей христианской честности. Здесь нет никаких заповедей и правил, кроме реальных законов экономики и человеческой психологии, — продолжал мужчина.

Я хмыкнула. А ведь кто-то говорил, не смешивает рабочее и личное. Но христианские «честности» я забывать не намеренна.

— И что же это за правила такие? — отозвалась я, надеясь, что мужчина уловит нотки сарказма и язвительности в моем тоне.

Но Харрис просто проигнорировал подтекст или не услышал, в чем я сомневаюсь, и пожал плечами. В глазах мужчины же родилась искра азарта.

— Выживает сильнейший. Ты должна уметь договариваться, анализировать, планировать на шаг вперёд. И самое главное — понимать, что каждая цифра, каждый контракт, каждый сотрудник — это часть живой системы. Ты ошибёшься — кто-то пострадает, и это неизбежно. И хорошо, если пострадаешь не ты.

И снова будто бы заученный фразы.

Харрис скрестил руки на груди.

Я кивнула, стараясь уместить всё это в голове. Слова были простыми, но смысл — огромный. Передо мной стоял человек, который понимал не только цифры, но и людей; он управлял не просто компанией, а живым организмом, в котором каждое решение имело свой пульс и последствия.

Ливи права. Мне нужно учится вести бизнес самой, рано или поздно, Эрвин уйдет в упомянутый бизнес отца, и не факт, что я смогу найти ответственного директора на замену. На одних дивидендах до старости не проживешь, и, если вдруг все свалится на мои плечи — я должна быть готова.

И самое важное — должна быть готова стать сильнее в сто раз того же самого Харриса. Потому что передо мной будут стоять еще Божьи законы, как бы не убеждал меня мой директор в обратном.

— Это очень сложно. Легко прогореть и всё потерять. — Эрвин поставил руки на стол и смотрел мне прямо в глаза сверху вниз, выдергивая меня из мыслей. — А ещё можно лишить сотни людей работы, оставить их в долгах на всю жизнь и себя. Начнёшь брать кредиты, влезешь в ещё большие долги. Далеко не каждый выстоит. Не хватит ума, смекалки… А конкуренты с радостью уничтожат всех, кто даст осечку. Как думаешь — сможешь жить с мыслью, что сотни людей потеряли из-за тебя работу?

Я слушала Эрвина, что-то внутри съеживалось от страха перед сложным и неоднозначным миром бизнеса, уничтожая решимость, которую я чувствовала мгновение назад. А потом меня пронзила мысль.

Он мной манипулирует.

Ну кончено, я — угроза для него. И мои мысли пятисекундной давности — тому подтверждение. Ему нужен этот бизнес, но не по документам. Хотя это странно. Разве может быть лишней компания? Зачем ему столько вкладывать в то, что в итоге он оставит в пользу наследства и семейного бизнеса? По каким-то причинам ему важно вести мой бизнес, не становясь владельцем; то есть не обманывая меня, и приумножая мое состояние.

А он не создал из бизнеса моих родителей, случаем, криминальную сеть? А если вдруг полиция выйдет на преступную деятельность — пострадаю я, как владелец.

Мне обязательно стоит подумать об этом.

А сейчас Харрис пытается внушить мне мысль, что без него я не справлюсь и он — хозяин положения. И скорее всего, понимая, к каким мыслям привел меня визит сюда, — он старается у меня отбить желание что-то делать в дальнейшем.

Чтоб не мешать.

Как же все сложно, я в офисе минут десять-двадцать, а уже хочется взвыть.

— Я поняла: делать мне в бизнесе нечего и тебе нужно оставить власть свою, — прервала я его, подняв руку и призывая замолчать.

Эрвин приподнял бровь, качнув головой.

Согласна, мой жест был весьма покровительственным. Но Харрис сам был виноват, а я, глядя в глаза собеседнику, прочеканила:

— Не манипулируй мной.

Пауза. Я дала пару мгновений шанс понять этому злостному нарциссу, что он не сумеет сделать из меня марионетку.

Что ж, может то, ради чего меня вызвали в офис, даст мне необходимую базу в ведении бизнеса, благодаря которой в случае увольнения Харриса, я смогу устоять хотя бы первое? Надеюсь, этого будет достаточно. Но я не хочу проблем в дальнейшем. А доверять этому человеку я точно не смогу. Но одно сейчас я должна сделать. А именно — расставить границы. О остальном я подумаю позже.

— И ни от каких христианских принципов я не собираюсь отказываться, — сказала я.

Тяжелый и медленных вздох вырвался с губ Эрвина. Он провел рукой по лицу, словно успокаивая себя.

— Мы так с мертвой точки не сдвинемся.

— А вот не нужно обобщать. Лично я с нее давно сдвинулась, приняв Христа. А вот о состоянии твоей души все ясно. Мертвее некуда.

— Идиотизм, я не об этом — почти что провыл Эрвин.

Настолько его бесила вся эта тема?

— Я сказал — забыть. В рамках этого дела — забыть.

Я рассмеялась.

— Извини, но нет. Мне слова Бога как-то более авторитетны, чем твои.

Видя, как Эрвин постепенно начал выходить из себя, я сказала:

— Так зачем я здесь?

Помолчав пару минут, видимо, успокаивая психа внутри себя, Эрвин произнес:

— Ты, наверное, заметила, что доходы растут, как и компания. Нам нужно развиваться. Сейчас у меня в планах купить у одного человека компанию. Если мы продаем стройматериалы — почему бы нам еще и не строить?

— А я-то зачем? Надо — покупай.

— Во-первых, ты все еще владелец по документам, и нужна твоя подпись.

— Разве у тебя нет полномочий действовать от моего имени? Я думала, мы подписывали доверенность.

— Есть, но владелец той компании требует встречи именно с владельцем, то есть с тобой. Наверное, будет чувствовать себя так более защищенным, святая простота, — Эрвин покачал головой, усмехнувшись.

— Я не смогу вести переговоры, — напомнила я. — Не имею ни малейшего понятия, как это делается.

Как же убого и ужасно признавать такие вещи перед неприятелем.

Но все же этот визит мне на руку. Мне предстоит пройти целую сделку. Думаю, успею многому научиться.

— Именно поэтому я вызвал тебя заранее, предполагал такой поворот событий. Хотя я не понимаю, почему твои родители не научили тебя такой базе. Идиоты.

Я встала.

— Не смей ничего говорить о моих родителях. Это были хорошие люди. Тебе до них только расти и расти.

Генеральный директор нахмурился и скептически качнул головой, невербально вопрошая: «Что ты несешь?». Но затем лишь закатил глаза и проигнорировал меня.

— Мы будем готовиться перед настоящей встречей. Тем более на ней я всё равно буду рядом; ты будешь лишь лицом и почти молчаливым спутником. В основном говорить буду я.

— И когда будет «тренировочная встреча»?

— В субботу в четыре часа дня.

Мужчина обошел стол, я молча встала, освобождая кресло.

— У меня университет.

— В субботу? — изогнул бровь мужчина.

— Да. Консультация. Важная.

Но мои доводы были просто проигнорированы.

— Переживёшь, — не глядя на меня, ответил Харрис, беря в руки документы, словно уже для себя закончил этот диалог.

— Издеваешься? Я и так прогуляла сегодня пару…

— Значит прогуляешь еще несколько, — перебил меня Эрвин.

— Ты что, смеешься?

— Не привык шутить на рабочем месте. Можешь идти.

Я возмущенно уставилась на мужчину. И сколько я должна буду так пропустить? Я потом как пропуски закрою вообще?

— Я не буду прогуливать пары, одной хватит.

— Встреча важнее, — спокойно ответил Эрвин, словно это было самое естественное решение в мире. А меня этот человек как будто и вовсе перестал замечать.

Я нахмурилась, отступая на шаг, словно пыталась физически дистанцироваться от этого человека. Я должна перенести нашу встречу на вечернее время.

Нужно попробовать найти компромисс, не нужно горячиться. Спокойнее, Адель...

— А как насчёт… — начала я.

— Нет. Это деловая необходимость, — оборвал меня на слове Харрис, перебирая бумаги на столе. — В субботу в четыре. Будешь готова.

Мне захотелось накричать на Эрвина, ударить, сделать хотя бы что-нибудь. Я сжала кулаки.

— Да какое право ты вообще имеешь мне указывать? — взмахнув руками, возмутилась я.

Эрвин тяжело вздохнул, словно я уже достала его, и указал ручкой, которой он заполнял документы, на дверь.

— Выйди, закрой дверь с той стороны, прочти надпись на ней и поймешь, — ответил Харрис.

Я вспомнила табличку с надписью: «Генеральный директор» и чуть не упала от ярости и гнева. И эти чувства затуманили мой разум. Я бы с радостью поступило милосердно — но сегодня это точно выше моих сил. Пусть скажет спасибо, что мы встретились не год назад. Я бы церемониться не стала! Расцарапала бы все лицо. Но сейчас я стараюсь сдерживаться. Но тем не менее, кое-что я сделаю.

Я подошла к столу, взяла первый попавшийся лист бумаги и, схватив черный маркер, написала крупными буквами «Козел».

Эрвин настолько был ошеломлен моими резкими движениями, что даже не сделал попытки мне помешать.

Затем я быстро взяла скотч, отрезала немного, вышла из комнаты и с грохотом закрыла дверь.

***

Эрвин, отойдя от шока, вышел из кабинета. Он посмотрел по сторонам, но заметил лишь, как девушка заходит за угол, поэтому решил вернуться и просто не обращать внимания на произошедшее, но, потянувшись к ручке двери, он замер, заметив, что поверх таблички с его должностью висит документ, приклеенный на скотч, а на нем красовалось название злополучного парнокопытного животного.

Эрвин неожиданно для себя нервно рассмеялся, проведя рукой по волосам. Он сам еще не решил: злиться ему или нет. Она просто идиотка.

Генеральный директор вызвал секретаршу и попросил распечатать копию документа, а затем снова окунулся в работу.

Глава 6.

Я долго думала, пойти ли мне в университет, не явившись на зло Эрвину в офис на пробную встречу, или всё же пропустить пары. Рациональная сторона в итоге победила. Эта встреча нужна прежде всего мне, если я не хочу всё испортить. У нас всё же одна цель на данном жизненном этапе. Заполучить бизнес и продолжить расти.

Обдумывая всё произошедшее в пятницу, я окончательно поняла, что мир сделок, власти, денег и бизнеса - не мой мир. Он не приносил мне удовольствия. Там я и вовсе могла бы перестать себя контролировать, если все аукционеры и руководители подобны Эрвину Харрису.

Смогла ли бы я там выжить и приспособиться? Возможно. Хочу ли я заниматься всем этим? Вряд ли. Может быть, есть люди, которым нравится вечно быть в эпицентре событий, подниматься как можно выше и жить на грани. Может, кто-то так чувствует себя лучше, но я предпочитаю покой. Я чересчур эмоциональна и нестабильна для этого. И могу зайти слишком далеко и навредить себе или окружающим. К тому же события вокруг полностью будут влиять на моё моральное состояние.

Но вот, 4 часа дня, и я направляюсь к кабинету генерального директора своей компании. На мне теплый молочный свитер и черные джинсы, а распущенные волосы свободно рассыпались по плечам и спине.

— Спасибо, Аннет, дальше дойду сама.

Секретарша, провожающая меня, улыбнулась и поспешила удалиться.

Я выдохнула. Повешенный мной на дверь листок сняли. Интересно, чем он им не угодил. Обидно. Неужели я не могу в собственном офисе решать, что и как будет выглядеть?

Мысленно я хмыкнула, а затем раскрыла дверь, совершенно забыв постучаться. А Эрвин был не один и, кажется, занят немного. Самую малость.

— Тебе это обязательно делать? — возмущённо спросила Эмили (вроде так её зовут?).

— Да, — стоя, строго ответил Эрвин, перебирая какие-то бумаги.

— Ты же знаешь, что она сделала. Как ты можешь работать с этим человеком? Лучше уволь её, — заявила девушка и даже топнула ножкой. Каблук звонко стукнул по полу.

Кажется, я не вовремя.

— Иногда ты несёшь чушь. Как, по-твоему, я её уволю? Как ты это себе представляешь?

Эрвин был очевидно уже раздражен и зол. Возможно, спорят Харрис с Эмили довольно долго.

— Не знаю. Как-нибудь. Я просто не хочу, чтобы она как-то контактировала с нами.

— Может, хватит? Она не…

А тут Эрвин заметил меня и оборвал сам себя на полуслове.

— Адель?

— Привет.

Я почувствовала неловкость за подслушанный диалог. Все-таки стоило бы дать понять ссорящимся, что они больше не одни, а не молча подслушивать. Но я сообразила слишком поздно, к сожалению.

Эрвин взглянул на часы и, поняв, что я подошла к нужному времени, кивнул мне и обратился к своей гостье:

— Поговорим позже.

Эрвин направился к углу кабинета, в котором располагалась вешалка с верхней одеждой, но девушка схватила мужчину за локоть и заглянула в глаза. Во взгляде Эмили читалось что-то вроде желания достучаться, а во взгляде Эрвина — пустота. И на месте брюнетки меня бы ранило это. Но та невозмутимо спросила:

— А как же встреча? Мы хотели сегодня посидеть где-нибудь вместе, — напомнила Эмили. — Как же я?

Меня передернуло. Сколько было отчаяния в последних трех словах. Тут мне стало действительно по-настоящему жаль брюнетку.

— Есть вещи важнее тебя, — смерил взглядом Харрис Эмили, и та, услышав произнесенные слова, отпрянула от того, за кого хваталась своими утонченными пальчиками. — Или меня.

Харрис отвернулся, словно не замечал, как сильно ранил ту, кем бы она ему ни приходилась. А я предположу, что значила Эмили для него много. Мы все втроём встретились на кладбище. Пусть я и не так давно общаюсь с Харрисом, он вроде не самый открытый человек. Значит, эта девушка важна ему, раз он пошёл с ней на могилу... кого-то.

И почему же он так груб с ней?

Эмили же не стала плакать или устраивать сцен, лишь расправила плечи, приподняла подбородок и зашагала к выходу из кабинета, не прощаясь. Я не стала ничего говорить. Только вздрогнула, когда дверь за мной с силой захлопнулась.

Харрис тем временем потер переносицу и, подняв голову к небу, которое закрывал потолок, произнес:

— Вот обязательно хлопать дверьми? Это у девушек встроено в сознание?

Я не смогла заставить себя сдержать эмоции. Мои брови сщурились, когда я покачала головой и произнесла:

— Ты ее обидел.

Харрис удивленно посмотрел на меня такими глазами, будто только вспомнил о моем присутствии. И потому я решила пояснить:

— Это было некрасиво и неправильно.

— Что? — с очевидным презрением за то, что я вообще посмела заговорить, спросил Эрвин.

— Твой разговор с Эмили.

Меня это возмущало. И может, у меня в голове живет уж слишком идеализированный образ отношений мужчины и девушки, но неужели реально есть люди, которые так могут относиться друг к другу?

Эрвин разочаровывал меня все больше и больше. И все более отвратительным находила я его.

Я привыкла к совсем другому.

Я привыкла к тому, что христиане, окружающие меня, помогают друг другу. Привыкла к заботе и к учтивости, присущей христианам. Да, не всем, но в целом разница между мирскими и верующими колоссальна. Ведь — мы дети Божии. Братья и сестры во Христе. Да, и еще раз да, есть исключение. Кто-то может оказаться слишком грубым, кто-то безответственен, кто-то в целом не добр и не милостив. Не стоит идеализировать христиан, потому что они тоже могут быть плохи в чем-то и в них тоже есть грех. Но, живущая в окружении, где люди в основном добры друг к другу, я уже забыла, каким бывает другая сторона мира.

И, наверное, поэтому грубость так выбивает изнутри.

Потому что я жила в другом ритме, и я знаю, что бывает иначе.

А здесь… я действительно забыла, что такое мир без Бога.

— А тебе какое вообще дело до моих отношений с Эмили? — делая акцент на слове «моих», сухим тоном спросил Эрвин.

— Просто это грубо. И к людям нужно относиться иначе, понимаешь? Ты обидел ее, и если, как я полагаю, вы близки, это рушит ваши отношения, — стала объяснять я.

Говорила все это я, разумеется, из женской солидарности.

— Еще раз спрашиваю, какое тебе дело, черт возьми, — снова повторил свой вопрос мужчина.

— В общем-то не какой, но…

— Тогда просто заткнись и иди на выход молча, — прорычал Эрвин, — у меня с Эмили все прекрасно, и она прекрасно понимает, что я просто зол. Ведь интеллектуальная часть ее сознания развита гораздо лучше, чем у некоторых.

Я закусила губу, понимая намек.

— Да и с чего ты вообще взяла, что мы вместе?

— Это очевидно, — произнесла я, выходя из кабинета. — То, как она на тебя смотрит, как минимум.

Эрвин долго молча смотрел на меня, и мне стало неловко. Но когда молчание затянулось, мужчина лишь покачал головой и грубо ответил:

— Просто не лезь не в своё дело.

Гениально. Последний мой ответ — был ответом на его же вопрос!

— Поехали уже, — надевая на себя верхнюю одежду, бросил мужчина. Я нахмурилась, но пошла следом.

— Куда?

— Увидишь.

— Эй! Ответь, куда?

— Замолчи уже ради всего святого, — перебил меня Харрис и, с силой нажав на кнопку, вызывающей лифт, — раздражаешь.

— Псих, — кинула я Эрвину. — Для твоего сведения, ты мне тоже не очень импонируешь.

Эрвин посмотрел на меня как на дурочку, но ничего не ответил.

Вот и пойми — что он собирается сделать?

Мы спустились на первый этаж, вышли из офиса.

— Если что, у меня машины нет, — решила я предупредить Эрвина.

— Я в курсе, — не оборачиваясь, проронил тот.

— Откуда?

— Оттуда же, откуда в тебе тупое желание задавать тупые вопросы.

Я уже было открыла рот, чтоб ответить, но Харрис резко обернулся и, состроив гримасу, показывая меня, тоненьким голоском пропищал:

— «Козел»!

Отлично. Теперь он меня еще и передразнивает.

— Не похоже, — отчеканила я.

— Да? А мне так не кажется, — закатив глаза и снова запустив руку в волосы, кинул Харрис. Черные прядки упали на лоб, а глаза потемнели от раздражения.

Мне захотелось топнуть ногой. Но я сдержалась, только позволила себе показать язык мужчине, развернувшегося ко мне спиной.

Детский поступок, знаю.

Мы направились к чёрной машине, припаркованной неподалёку. Эрвин открыл мне дверь и, не дожидаясь, пока я сяду, обошёл машину и сел сам. Я аккуратно забралась в автомобиль, осматривая оборудование и салон, но захлопнула дверь сильнее, чем рассчитывала. Раздался довольно громкий хлопок.

— Ой, — скорчившись, проронила я, а когда повернулась, увидела, как Эрвин злобно на меня смотрит. Как будто я не дверцей сильно хлопнула, а шины ему проколола. Но, подняв руки в жесте «безоружна», я проговорила, отворачиваясь: — Извини, не специально.

Харрис резко выдохнул, сдерживая раздражение, но ничего не сказал и завёл машину. Сегодня он был явно не в настроении. И почему-то мне казалось, что благодаря Эрвину совсем скоро не в настроении окажусь и я.

Интересно, что случилось? О чем говорила Эмили? О каком сотруднике? Кого уволить?

Я не знала никого из офиса, кроме Аннет и Эрвина. И не знала, какие отношения складываются между работниками. И, к слову, причем тут тогда Эмили? Она же не работает в офисе. Хотя это не точно, конечно. Но образ этой девушки не вязался у меня с работой в компании.

Как же все запутано и неизведанно. И Эрвин тоже остается запутанным и неизведанным. О чем он думает? Какие проблемы разруливает? И сколько раз вообще спасал меня от банкротства, пока я, ничего не подозревая, просиживала штаны в университете, который, по сути, мне даже не нужен.

Я посмотрела в глаза Харрису. И я слишком хорошо знала этот взгляд. Отсутствующий. Пустой. Все внутри него было далеко от нашего мира. Мысли, мотивы, душа. Где-то в скрытом конфликте и проблемах. Может даже в своих чувствах. А раздражение — скорее просто обычная реакция для того, кто отсутствовал в себе для реального мира. Раньше я сама была куда более раздражительной и на любую мелочь отвечала именно так, как сейчас реагировал Харрис.

Ужасное состояние. И мне даже почти жаль Эрвина. Хотя скорее всего он бы не захотел, чтоб я его жалела.

Ведь он такой сильный, умный, гениальный и рациональный. По его же нескромном мнению, разумеется.

Я усмехнулась своим мыслям.

Почему я вообще думаю об этом? Какая мне разница? Правильно, никакой. Я вижу Эрвина всего в третий раз. Ещё пара таких встреч — и я вычеркну этого человека из памяти, словно кошмарный сон. Стоит просто перетерпеть.

В глухой тишине мы ехали долго. Я ничего не говорила Эрвину, он тоже не делал попыток начать диалог. Лишь пару раз я спрашивала у него, куда мы едем, но он отвечал неизменно: «Увидишь». И всё.

В последний раз, когда спросила о цели выезда, Эрвин и вовсе не ответил, а просто протянул бутылку с водой.

— Зачем?

— У тебя голос охрип. Ну и просто пока человек пьет, он обычно молчит, — тут же ответил мужчина. Но все равно не объяснял, куда мы едем.

Закатив глаза, я приняла бутылку. Немного попила, потому что в горле и правда пересохло.

Поняв, как бесполезно допытываться, я откинулась на спинку сидения, скрестив руки на груди, долго смотрела в окно на уносящиеся вдаль деревья и здания. Я позволила себе полностью расслабиться и, прикрыв глаза, вслушивалась в христианские песни, звучащие из наушников, смирившись с неведением. Хотя Эрвину и не доверяла. Но что он меня в лес что ли увезет? Скорее всего, просто в какой-нибудь ресторан или где еще людей могут тренироваться в переговорах?

Я почти не спала всю ночь, мучаясь от бессонницы, а потому мерный гул мотора и монотонная дорога незаметно, но легко сморили меня — глаза отяжелели.

В какой-то момент я начала проваливаться под тёмную дымку, и черта между реальностью и сном без картинок размылась. Вроде бы я была и в яви: слышала шуршащую одежду, чувствовала покачивания автомобиля, но при том — вроде бы и я словно плавала среди волн сознания, умиротворённо и без обдумывания чего-либо.

Чем больше я сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сидения, — тем сильнее не хотелось просыпаться, тем глубже я проваливалась и тем привычнее и комфортнее становилась темнота перед глазами.

Дневной свет становился, наоборот, неприятным и чужим, а затем вспышки света из окон машины, которые ранее ещё умудрялись проникать ко мне сквозь закрытые веки, и вовсе сошли на нет.

Просыпаться не хотелось. Хотя сильные кочки или камни на дороге, которые порой встряхивали нас, — на мгновение вырывали из глухой темноты. Но они лишь делали сон более чутким, который все равно укреплялся со временем. И если бы сбоку не раздался мужской голос, похожий на голос Эрвина, возможно, я бы и продолжила спать.

— Правильно, спи. Так будет проще.

«Проще»? А с каких пор что-то может быть простым в этой жизни? Я сморщилась и приоткрыла один глаз, четко решив, что я пора проснуться. И самое главное — что я этого уже хочу.

Пробуждение было немного размытым. Я же старалась заставить мозг работать.

Промаргиваясь, я села прямо. За время сна мое тело успело немного сползти вниз. Откинув растрёпанные и запутанные волосы со лба, я прищурилась, не понимая, куда делся свет, который так раздражал поначалу.

За окном стояла глухая, непроглядная темнота. А машина по-прежнему ехала. Моё сердце пропустило удар, а в голове панически пронеслась мысль: как далеко от офиса мы уехали, если успело так сильно стемнеть, а мы до сих пор в пути? И куда всё-таки мы едем?

Истерический смешок вырывался из горла, когда я поняла, что вариант «Но что он меня в лес что ли увезет?» не так абсурден, как мне казалось.

Глава 7.

— Ты куда меня везешь, маньяк? — спросила севшим голосом я, округлив глаза и испуганно крутясь на сиденье. — Ты не говорил, что мы едем за город. О таком нужно предупреждать! Куда мы едем?!

Голос стал понемногу приходить в норму под конец фразы, а мозг с куда большей скоростью стал пробуждаться, понимая, что, кажется, ситуация принимает серьезные обороты.

Как же я так провалилась в сон на несколько часов! Этого просто не может быть. Да, у меня была бессонница ночью. Да, я устала. Но не настолько же, чтобы намертво вырубиться в машине чужого и глубоко неприятного мне человека! Это казалось полнейшим абсурдом.

В голове сразу зароились самые жуткие мысли в виде кадров из детективных сериалов. Сердце испуганно пропустило удар.

К тому же оказалось, что все эти сериалы могут быть не далекими и маловероятными, а вполне реальными. И события годовой давности тому доказательство. А я уже вполне готова поверить в тот факт, что молния может ударить дважды в одну семью.

— Куда мы едем? — более настойчивым тоном повторила я, уже тяжело дыша.

— В лес. Достала, хочу от тебя избавиться, — невозмутимо ответил Харрис, даже не отрывая взгляда от дороги.

Он произнес это таким тоном, будто рассказывать жертве о скором убийстве для него — обычное дело. Впрочем, я должна была догадаться об этом ещё по его преступной физиономии!

Сердце бешено заколотилось. Я застыла, во все глаза глядя на Харриса и понятия не имея, что делать. На затянувшееся молчание Эрвин всё же соизволил обратить внимание. Наткнувшись на мой перепуганный взгляд, он лишь хладнокровно пожал плечами:

— Кто виноват, что тебя в детстве не научили не садиться в машину к незнакомым людям?

— Сейчас же останови машину! — потребовала я.

— Ну уж нет. Тут почва слишком твердая, закапывать сложновато. К тому же зимой. Давай еще километров пятьдесят проедем, там места получше.

Мои брови взлетели ещё выше. В голове стали пролетать самые худшие картинки и варианты дальнейшего развития событий. И одна картинка была хуже, а главное, кровавее другой.

Я сглотнула, а пальцы поледенели, дыхание перехватило. На лбу выступил холодный пот, глаза же забегали в поиске выхода. Я резко вжалась в сиденье, пытаясь максимально отдалиться от своей главной угрозы на данный момент.

Харрис, не дождавшись ответа, повернул голову и посмотрел на меня. Не знаю, был ли написан у меня на лице страх или что ещё, но Эрвин, коротко выдохнув, сказал:

— Да успокойся ты. Не собираюсь я тебя убивать. Кому ты вообще нужна? Я так похож на маньяка?

Я изогнула бровь, словно говоря: «ты себя в зеркало видел?».

Конечно, я бы подумала, что он на это способен! Я вижу этого человека третий раз в жизни, и я ума не приложу, что от него можно ждать. К тому же я только проснулась, мой мозг не успел полностью оценить обстановку, а кое-кто очень умный решил, что сказать девушке, которая не понимает, куда её везет почти незнакомый ей мужчина, с которым она осталась один на один, Бог знает где теперь. И Эрвин действительно думает, что так поступать нормально? Такое говорить?

Хотя, о чем это я? Увозить человека без спроса куда-либо — это уже не совсем нормально. Как бы уже серьезный звоночек такой.

В ответ на мой взгляд мужчина закатил глаза, а потом, словно снова забыв о моем существовании, откинулся на сидение, подпер одной рукой голову, а вторую оставил на руле, смотря на дорогу. Выглядел он уставшим. Должно быть, тяжело несколько часов вести машину без отдыха.

Стоп.

Вообще-то он и не должен вести машину несколько часов. Вообще не должен. Я сжала кулаки и железным тоном, выказывая всю свою злость, спросила:

— Куда ты меня везешь?

— Увидишь.

Снова это невыносимое «увидишь».

Страх стал перемешиваться с яростью. Эмоции становилось сдерживать с трудом, и моя вымученная горьким опытом хрупкая сдержанность решила покинуть меня именно сейчас.

— Эрвин Харрис, это ненормально! — воскликнула я. — Ответь, куда ты меня везешь, немедленно! Ты понимаешь, что это смахивает на похищение?

Но Харрис, снова не удостаивая меня взглядом, просто нащупал в подстаканнике между нами бутылку воды и протянул её мне:

— Попей воды, успокойся.

— Ты что, издеваешься?! — возмутилась я.

В глазах потемнело. В висках запульсировало.

Не понимая, что уже делаю, я резко нажала на кнопку у двери, пару раз промахнувшись из-за дрожащих пальцев, и, как только открылось окно, в лицо ударил поток холодного ветра. Размахнувшись, я швырнула бутылку на улицу.

Эрвин даже бровью не повёл. Просто закрыл мое окно с помощью какой-то кнопки у себя, а затем спокойно перехватил руль одной рукой, залез во внутренний карман водительской двери и с абсолютно невозмутимым видом протянул мне точно такую же бутылку, что я выкинула.

— Попей воды, успокойся, — повторил он спокойным тоном.

Будто специально разговаривал так, чтоб я чувствовала себя еще хуже. Потому что единственная, кто психует. Хотя делаю я это небезосновательно. Зачем я вообще к нему в машину села? Да, он должен был меня научить вести переговоры. Но неужели я не могла подумать немного и хотя бы не спать?

— Ты думаешь, я и эту бутылку не выкину?

— Тебе нужно успокоиться и поспать. Попей.

Из горла вырвался нервный смешок.

— Что значит поспать? Как на это повлияет вода?

У Эрвина дернулась бровь. И это на самом деле многое сказало. Сама фраза-то могла быть и просто построена неверно, всякое бывает. Неправильно выразился, хорошо. Мы тут не теологи. Но это маленькое движение бровью.

Если это то, о чем я думаю — я за себя не ручаюсь. Если это то, о чем я думаю — ему конец.

Если, конечно, конец не мне.

Я выхватила бутылку и стала судорожно ощупывать карманы пальто. Мне нужен фонарик. Чтоб проверить, нет ли какого-то осадка на дне бутылки или типа того. Но в пальто было пусто. Я изловчилась проверить карманы брюк — но и там не оказалось телефона. Кажется, мне действительно стоит начинать бояться еще сильнее.

— Где мой телефон, — сглотнув, спросила я.

Эрвин пожал плечами.

— Должно быть, ты его забыла дома.

— Я не дура, он был тут, это точно.

Харрис зевнул. Всем своим видом показывал, что все нормально. Хотя ничего совсем не нормально. У меня пропал телефон, возможно, меня напоили водой со снотворным, иначе почему я так вырубилась, а еще эти неуместные шуточки про мое убийство. Если у меня начнется что-то типа панической атаки, и я начну размахивать руками, и мы попадем в аварию — это будет вина Харриса.

Я же совершенно не знаю этого человека! Чего мне от него ждать?

Мне становилось по-настоящему страшно.

Нет, но не стал бы здоровый человек в здравом смысле говорить такое. И делать так. Это просто все — просто глупая шутка.

Хотя кто сказал, что Харрис — здоровый человек?

Мне стало тяжело дышать, по спине пробежал липкий холод.

Впервые за всё время я почувствовала себя не взрослым человеком, способным принимать решения, а человеком, которого просто куда-то везут.

— Это бред, — как зомби произнесла я, пока рой мыслей в голове начал просто сводить меня с ума.

Эрвин же посмотрел на меня снисходительно и мягко произнес:

— Должно быть, ты очень устала, раз у тебя начались галлюцинации и тебе привиделся телефон, которого у тебя не было и который ты забыла дома. Попей воды, успокойся.

— Останови машину, — дрожащим голосом произнесла я, но настойчиво, порывисто выделяя каждое слово и одаривая предложение паузами.

Эрвин резко отвернулся, сделав вид, будто он разочарован. И, уперев голову о руку, решил известить меня:

— Ну я же говорил, почвы тут так себе. Не пойми меня неправильно, но я тоже не хочу я мучаться и лишний раз себя утруждать. Ты лучше попей воды, успокойся.

У меня задергался глаз. Зачем он все время повторяет про эту воду.

— Да сам свою воду пей! — не выдержала я и кинула бутылку уже в Эрвина.

Харрис поймал ее у себя на коленях и спокойно протянул мне обратно.

Мне захотелось упасть в обморок, в глазах потемнело.

Я долго смотрела на бутылку воды, протянутую мне, а потом на мужчину, потом снова на бутылку и так по кругу. Но, поняв, что я, видимо, окончательно свихнулась, я просто отвернулась и проронила:

— Я сваливаю.

А затем я схватилась за ручку своей двери и задергала, та послушалась. Слава Богу, автомобиль не блокировал передние двери автоматически, и я начала открывать дверь машины, несущейся, должно быть, под 80 километров, и отстегнулась.

Глава 8.

Конечно, я не собиралась прыгать и заканчивать свою жизнь подобным образом, но я не видела другого варианта, чтоб заставить своего генерального директора прислушаться ко мне и перестать игнорировать. И, быть может, хотя бы что-то подобное выведет его из себя и даст мне наконец поговорить серьезно с Эрвином, а не с наигранным спокойствием, которое он транслировал специально, я уверена, чтоб заставить меня страдать. И я не готова играть в эти игры. То, что меня везли против моей воли, не объясняя куда, слишком сильно нервировало.

К тому же вдали уже виднелись какие-то дома. А город — это то, что сейчас вовсе не помешает.

Первое время дверца машины раскрывалась с трудом, и я навалилась плечом, пытаясь преодолеть воздух, обтекаемый вокруг машины и прижимающий дверь к исходному состоянию.

Но так было всего несколько мгновений. В следующую секунду машина резко дернулась. Видимо, Эрвин втопил по тормозам. Что вообще-то не очень хорошо. Совсем не хорошо для моего положения.

Дверца открылась с куда большей силой.

В салон с оглушительным ревом ворвался ледяной воздух.

Я даже не успела испугаться.

Мир словно сошел с ума вместе со мной.

Ветер ударил в лицо так сильно, что стало трудно дышать. Волосы мгновенно растрепались и полезли в глаза. Открытая дверь дрожала и гудела под напором воздуха. Но я не вывалилась из машины. Потому что что-то похожее на чужую ладонь обхватило меня за предплечье и дёрнуло назад.

Я должна быть рада, но от понимания, что меня трогают чужие руки – мне начало сильнее сносить крышу.

Послышался пронзительный визг шин.

— Ты совсем больная?! — рявкнул Харрис.

Меня бросило вперед с такой силой, что я едва не впечаталась в приборную панель. Но бок тотчас заныл. Вероятно, там будет огромный синяк. Но подосадую я об этом потом.

Машина продолжала замедляться. За окном мелькали редкие деревья, дорога, какие-то дорожные знаки.

Еще мгновение.

Еще.

Наконец автомобиль остановился на обочине. Из-за снега путь торможения был довольно длинным.

Наступила тишина.

Мы с Эрвином тяжело дышали. Моя грудная клетка порывисто вздымалась. Я наполовину лежала на полу, Эрвина же удержал ремень безопасности.

Я не думала, что, если Эрвин резко затормозит, физика сработает против меня.

Но мне было страшно. И Эрвин тоже должен это понимать.

Я схватилась за бок, но, преодолевая боль, подтянулась и вылезла из машины. Ноги утонули в сугробе. Ветер с новой силой ударил в лицо, взметая снег и с шумом проносясь между деревьями. Пальто трепало на мне, волосы лезли в глаза, а вокруг стоял такой гул, будто сама погода решила не оставаться в стороне от нашей ссоры.

Харрис тоже быстро открыл свою дверь и буквально пулей облетел вокруг машины, а затем толкнул меня двумя руками в плечи. Я впечаталась спиной в машину. Рука непроизвольно потянулась к боку и сжала его, а я согнулась немного вперед.

— Ты что… идиотка?! Извини, если твой мозг до этого сам не доходит, я разъясню. Когда человек боится за свою жизнь, он пытается снизить вероятность своей смерти, а не делать ее неизбежной! — чеканя каждое слово, стуча по собственной машине кулаком рядом с моим плечом, орал Харрис.

Я вздрогнула и отвела глаза. Эрвин кричал с таким напором, что каждая мышца на его лице была напряжена. А когда на меня кричали — обычно на глазах появлялись непрошенные слезы. Так было всегда.

Предательские слезы были моей вечной проблемой. Я не могу сказать, что я сильно ранимая и слабая. Я могу многое пережить и преодолеть, если понадобится. Но мой организм, видимо, решил, что на любые сильные эмоции я всегда должна реагировать одинаково.

Воодушевление? — слезы.

Радость? — слезы.

Страх? — слезы.

Не важно что. Главное — сильные эмоции.

И сейчас происходило то же самое. Крик, стресс, страх, ярость. Все смешалось. Появился ком в горле, а зрение предательски замылилось из-за подступающих слез.

И как бы я ни хотела контролировать это — не могла. Психология ли в этом виновата, или еще что. Но я бы не хотела, чтоб Эрвин видел такую реакцию на крик у меня.

Хотя Харрису было плевать на влагу, появившуюся на моих щеках мгновениями позже. Он просто продолжал орать и, махая перед моим лицом руками, словно это лучше повлияет на мое понимание его слов.

— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Я, конечно, знал, что порой девушки не соображают того, что творят в стрессовой ситуации, но хотя бы чуть-чуть мозгов быть должно!?!

На шее мужчины отчетливо виднелись мышцы, напряженные до предела.

С моих губ слетел судорожный вздох.

Да пошел он!

— А вот не нужно говорить мне о том, что я понимаю, а что нет! — не выдержала я и, шагнув вперед, толкнула мужчину в грудь. Он отступил на шаг.

Грудь Эрвина тяжело вздымалась, дышал он, открыв рот, а волосы прилипли к потному лбу. В глазах Харриса читалось бешенство и огонь ярости. А мое лицо скривилось от обиды и чего-то такого, что я не понимала сама, но жгущего из груди.

Мои губы дрожали, но я взмахнула рукой и также стала кричать, дрожа всем телом:

— Я идиотка?! На себя посмотри, у самого хоть что-то в голове есть? Ты не понимаешь, как это страшно!? – вопила я, стараясь перекричать ветер.

Погода словно сошла с ума вместе с нами.

— Да что?! Что с тобой бы могло произойти? — процедил Эрвин.

Я просто рассмеялась, отвернувшись и руками закрывая лицо. Это какой-то дурдом. Неужели он действительно не понимает?

— Ну, отвечай! — обойдя меня, потребовал Харрис, сжимая кулаки.

Я оторвала руки от лица и, ткнув ему в грудь, отчеканила:

— Ты — гребанный козел. Ты увозишь девушку без ее ведома, видимо, чем-то накачав, и я надеюсь, это было просто снотворное, а когда она начинает спрашивать — спокойным тоном, не знаю уж, злые ли это шутки или нет, но рассказываешь, что хочешь избавиться от нее и бредишь про почвы, а затем, когда у нее сносит крышу от страха, кричишь: «Да что с тобой могло произойти?». И ты после этого говоришь, что у меня мозги не работают?! Единственное, что я действительно просила — это просто объяснить, куда ты меня везешь. И даже не прекратить везти. А просто объяснить.

Эрвин выпрямился, вобрав в грудь воздух.

— Я реально, по-твоему, похож на насильника или убийцу? — скривился он.

Я обняла себя за плечи, сжав зубы.

Да скажите же кто-нибудь наконец, как научиться управлять этими слезами! Ненавижу их!

У Эрвина тоже затряслись губы, но явно не от сдерживаемых рыданий, как у меня, а от злости. Я вжалась в себя, потому что такая реакция не придавала уверенности в безопасности. Когда мужчина с хлопком захлопнул открытую дверцу машины и потащил меня вперед. Отпустил он мой локоть лишь, когда мы оказались перед автомобилем.

— Хочешь знать, куда мы едем? — процедил сквозь зубы Харрис.

— Конечно, хочу, — взмахнув рукой, ответила я. И смотрела ему в глаза уже с вызовом. Я надеюсь, он понимает, что еще чуть-чуть и я точно взорвусь и буду схожа на ураган.

— Отлично, слушай. Самой же себе сделала хуже, — Эрвин улыбнулся широко, оскалившись. — Я не скрывал от тебя ответа и сказал с самого начала, куда тебя везу. Это ты не захотела его услышать или вспомнить, что я повез тебя учиться переговорам. Потому что меньше, чем через неделю, Фелтон ждет нас с тобой на бизнес-встрече по продаже его компании. И этих считанных дней никогда в жизни не хватит, чтоб я вдолбил тебе в голову одну простую мысль.

Эрвин поднял руку, прижав большой палец к остальным четырем.

— Всем. На тебя. Плевать.

Мои брови взлетели вверх.

— Все желают тебе зла. Ни для кого ты не являешься ценной и важной просто потому, что ты человек. И что, никто не будет играть по правилам твоей Библии в любовь к ближнему. И если ты не обманываешь, не манипулируешь, не идешь по головам других людей — обманут тебя, поманипулируют тобой, пройдутся по твоей голове.

Страшная догадка о том, что собирался сделать Харрис, закралась в голову и с каждой секундой, с каждым новым словом — становилась все более реальной.

Я покачала головой, не веря в то, что, кажется, сейчас произойдет.

— Ты не сделаешь этого, — прошептала я.

— Еще как сделаю, ангел мой, — усмехнулся Харрис. — Если хочешь научить кого-то быстро плавать — брось его одного на глубину.

— Эрвин, нет, — запротестовала я. Сердце учащенно забилось.

— Вот тебе и урок. Доберись без телефона, документов, денег обратно домой до встречи с Фелтоном.

Эти слова прозвучали как выстрел. Как гром с неба. Шаг мужчины назад и вовсе ударил под дых.

— Хочешь, расскажу, что будет? Ты подойдешь к прохожим. Тебе скажут, в каком ты находишься городе. Но на этом их помощь закончится. Но как только дело дойдет до помощи финансовой или временной, жилищной — тебе рассмеются в лицо или откажут тактично. Тебе никто не поможет, ведь ты взрослый человек. Всем будет плевать на то, что с тобой случилось. Никто не будет из своего кармана обеспечивать тебе дорогу домой. И тебе останется только одно — воровство, обман, мошенничество. Да всё, что твоей душе угодно!

— Эрвин, нет, — повторила я и шагнула следом за мужчиной.

— А чего это ты ко мне идешь? — изогнув бровь, стальным голосом отчеканил Харрис. И я остановилась. — Тебе же со мной страшно, разве нет? Так вот — теперь ты в безопасности, а не с маньяком в одной машине.

— Но ты не можешь просто оставить меня тут на произвол судьбы, — попыталась я достучаться до мужчины. Но он поднял руку и произнес:

— Да ты даже не представляешь, с каким удовольствием я это сделаю.

А затем Эрвин развернулся и, оставляя меня одну, направился к двери.

Мое сердце ухнуло в пятки. Я запоздало попыталась добраться до двери, но, когда моя рука лишь коснулась до капота, а машина резко отъехала назад и круто развернулась, как в каком-то боевике.

Он не может просто оставить меня тут без всего. Не может. Или он действительно думает, что это что-то изменит? Что я пойду воровать и потом приду к нему с поникшей головой и паду на колени, умоляя простить и признавая, что якобы была не права?

Да пошел он, высокомерный козёл!

— А мне ты и не нужен, понял! — крикнула я, понимая, что он меня не слышит, но всё же. — Доберусь уж как-нибудь! И ничего ты всем этим не докажешь! Не все люди такие злые и черствые, как ты. И ждать от всех людей в огромном городе, — я махнула рукой в сторону зданий вдали, — что никто не окажется хорошим и понимающим — глупо!

Я вытерла слезы, прокашлявшись. Еще чуть-чуть и я просто сорву себе голос.

Ветер подхватил волосы и те, запутываясь полетели вперед, и я руками пыталась забрать прядки обратно с лица.

— Да я с самого начала поняла, что в тебе нет и капли добра, что еще нужно было ожидать!

Машина резко затормозила, и я вобрала в себя воздух, чувствуя, как внутри зарождается надежда. Задним ходом Харрис отъехал обратно ко мне. Тормозил и в целом водил он сейчас резко и порывисто, словно техника вождения напрямую зависела от состояния водителя.

Эрвин в разлетающемся пальто на ветру вышел из машины и, откинув прядки волос со лба, направился ко мне.

Я приподняла подбородок, стараясь выглядеть не столь жалко, как выглядела сейчас. Тщетные попытки.

— Совсем забыл, — усмехнулся Эрвин, а затем сунул руку во внутренний карман пальто. А через секунду кинул мне черную книжку. Я поймала ее, чуть ли не уронив.

— Вот.

— Библия? — спросила я, смотря на книгу в своих руках и не веря своим глазам.

— Да, вчера специально купил.

Мужчина приблизился и, сжав меня за плечо, второй рукой положил на книгу спичечный коробок и произнес, смотря мне в глаза:

— Когда станет совсем уж невмоготу — можешь сжечь её и погреться.

А следом последовала усмешка.

Он действительно думает, что добьется чего-то? Думает, что я откажусь от веры этим жестом, просто потому что оказалась в другом городе? Серьезно?

Я сжала зубы и задрала подбородок, смотря мужчине в глаза, не моргая, смяв коробок одной рукой и кинув его на снег. И вишенка на торте — с силой вдавила спички подошвой ботинок в мокрую снежную кашу.

Пусть отсыреют.

Пусть вообще никогда не загорятся.

Я же христианка — протестантка? Так вот настало время протестовать. Против антитеизма. Против тех, кто пытается сломить веру. Против тех, кто уверенно говорит «нет Бога», будто это делает их выше.

Эрвин посмотрел вниз, на уничтоженные спички, изогнул бровь, но затем просто произнес с наигранным сочувствием:

— Как жаль. Зря ты это сделала. Ночь обещают, будет морозной.

А затем отпустил мое плечо и направился к машине, напоследок кинув:

— И да. Если бы не твои выходки — ты бы сейчас была высажена в городе, к слову. Но теперь добирайся до него сама. Пятнадцать километров ты уж, думаю, дойдешь.

В этот раз я не стала идти за ним и пытаться догнать машину и сесть.

Мне только что дали самое сильное оружие на всей планете. Я справлюсь. Без жалостных мольб к Эрвину и унижений перед ним.

Глава 9.

Я выдохнула, смотря на отдаляющийся автомобиль, а затем сжала библию в руках и засунула под пальто за пазуху. Карманов таких больших у меня не было, и рукой я придерживала книгу, чтоб она не упала. Снег однозначно может испортить ее, страницы размокнут, и она станет нечитаема.

На улице было темно. Двадцать километров я буду идти часа три или четыре и вернусь только ночью. Это может быть опасным. К тому же эти 3–4 часа мне придется идти по трассе одной.

Мне было до ужаса страшно. Не только потому, что неизвестно кто мог бы проезжать по дороге (А вдруг маньяк или извращенец какой?). Но также было страшно, потому что я не знала, что делать без телефона. Я не могла позвонить ни Ливи, ни кому-нибудь из знакомых. У меня не было документов и денег, чтоб купить билет и вернуться домой. Ситуация казалась безвыходной.

Никогда не прощу этого Эрвину. Вот найду путь в родной город — все ему выскажу в лицо. Все, что думаю о нём.

Это просто ненормально. Я понимаю, что его волнует предстоящая встреча и для ее успеха нужно заплатить определённую цену. Время, деньги. Я понимаю. Но не жертвовать же безопасностью и не ставить такие бредовые ситуации против воли человека.

Стерев слезы, я крепче сжимала библию под пальто и начала идти туда, где видела вдали свет городских фонарей и окон.

Шел сильный снегопад. И ветер подхватывал кристаллики льда и гнал их под углом, создавая новое препятствие. И мне приходилось идти не только против ветра, но и снега, бьющего в лицо. Среди темноты.

Но я справлюсь.

Ноги утопали в сугробе, передвигать конечности было невыносимо тяжело. Но я шла.

Шаг. Шаг. Еще шаг. Еще.

Я должна была дойти.

Чтоб занять мозг и не думать о тяжести этого пути, я стала про себя повторять любимое из четырех евангелий — от Иоанна. Не так давно я начала учить его наизусть. И как оказалось, не зря. И хотя бы одна выученная глава мне пригодится.

— В начале было Слово, — вслух произнесла я охрипшим от недавнего крика голосом. — И Слово было у Бога. И Слово было Бог.

Вдох-выдох. Говорить во время ходьбы — новое усложнение. Зато какое ободрение духу, если так подумать.

— Оно было в начале у Бога. Всё чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нём была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его, — продолжала я.

Спустя пару минут я дошла до конца. И начала заново. И так раз пятнадцать, не меньше.

И я выдохлась.

Что же мне делать? Ну вот приду я в город, а дальше что? Я не буду совершенно точно идти на грех, обманывать, воровать, чего хочет добиться Эрвин. Ни за что. Но тогда мне нужно придумать, как быть.

А что делает христианин, когда не знает, что ему делать? Правильно, обращается и просит показать путь Бога. И это единственное, что я могу сейчас сделать. И самое верное.

Я подняла взгляд к небу, так словно могла бы там кого-то увидеть, и еще крепче сжала в руках под пальто библию.

Дорогой Отец, здравствуй.

Славься. Ты прекрасен. Спасибо Тебе за все, что я имею в жизни. Спасибо за природу, созданную Тобой. Как бы сейчас мне не мешал снег — я не могу не признать, что он выглядит прекрасно. Как и луна на небе.

Я улыбнулась.

Как и этот лес. Как все вокруг. Все это прекрасно и красиво. И я не представляю, какой же все-таки нужно владеть силой и величием, чтоб создать все это таким прекрасным.

Господи, я знаю, что ты меня слышишь. Я не знаю, почему Ты допустил это и почему я оказалась в подобной ситуации. Почему я вынуждена все время быть с Эрвином и страдать из-за него. Защити меня от него, пожалуйста. Избавь меня от него, чтоб наши дорожки скорее разошлись.

Я не знаю, что делать сейчас. Но я не хочу умирать, Господи. Конечно, я не знаю, что Ты приготовил для меня. И если Ты решишь, что мне суждено замерзнуть на этом пути и умереть — да будет воля Твоя. Но если уж я все-таки должна выжить — Ты мне помоги. Укажи на тот путь, который считаешь нужным. Куда мне идти? Что делать? Я не знаю. Да и разве я могу это знать? Но в слове Твоем, в библии, было написано: «Воззови ко Мне — и Я отвечу тебе, и покажу тебе великое и недоступное, чего ты не знаешь». А также Ты говорил: «Не бойся, ибо Я с тобою; не смущайся, ибо Я Бог твой; Я укреплю тебя.»

Я знаю, что я не идеальна. До этого уровня в моем духовном состоянии нам с Тобой еще идти и идти. И я знаю, что во многом Тебя разочаровываю. Но Господи… Ты также говорил: «Не бойся, ибо Я искупил тебя; Я назвал тебя по имени твоему; ты Мой». И на все эти стихи я сейчас уповаю.

Я — Твоя.

И Ты не оставь меня в минуты моей нужды в Тебе. Покажи, прошу, что делать. Я не знаю, как Ты мне покажешь этот путь. Но я правда хочу понять. Что мне делать?

Отец. Яви Свою славу в этой ситуации. Аминь.

Я опустила глаза под ноги и пошла дальше. Шаг за шагом. Мгновение за мгновением.

Сначала я ещё считала эти шаги, как будто это могло помочь, но потом сбилась. Просто шла.

Не знаю, сколько прошло времени. Может, десять минут. Может, больше. Наверное, около получаса.

Снег всё так же бил в лицо, ветер не стихал, но я уже как будто привыкла к нему. Он стал чем-то постоянным, фоном, который просто есть. Хотя уши болели из-за холода.

Я шла, не поднимая головы, только изредка смотря вперёд, туда, где всё ещё тускло светился город.

Вдруг сбоку между деревьями и кустами что-то зашевелилось. Я резко остановилась и прислушалась, затаив дыхание, пытаясь понять, кто или что — источник звука.

Ответ не заставил себя долго ждать. Вскоре на снег недалеко от дороги выскочили два зайца.

Я облегченно выдохнула, позволяя себе расслабиться. Опасности нет.

Я снова начала идти к городу, но взгляд был прикован к появившимся пушистикам.

Зайцы вместе ритмично бежали, оставляя за собой след на снегу. Они игрались, перескакивали друг через друга, но держались вместе. Вдвоем они так и скрылись от моего взора, вызвав улыбку. И все же я очень любила природу.

А в голову тем временем пришла одна мысль. Слова, что сказал однажды Бог:

«Не хорошо быть человеку одному; сотворим ему помощника, соответственного ему.»

Так рядом с Адамом и появилась Ева.

Не хорошо быть человеку одному… А я была одна. Одна в темноте, уставшая, прошедшая уже несколько часов, с ноющими ногами. Даже у животных есть те, с кем они могут разделить свою жизнь. А у меня никого нет. Это грустно.

Хорошо, когда вы вдвоем. Даже Иисус, когда посылал своих учеников проповедовать еще при жизни — посылал их подвое, наставляя ничего не брать с собой. Не по одному. Они шли со своими близкими. Со своими друзьями. Со своими соучениками Христа. Просто со своими.

А где я могу найти здесь «своих»? В незнакомом городе. Когда у меня нет ничего. Да, я не иду проповедовать, но…

Я остановилась, как вкопанная, вдруг поняв… поняв то, что должно было прийти мне в голову куда раньше.

Я снова посмотрела в небо, благодарная за то, что нашла ответ. За то, что появились эти зайцы. Кто знает, может, они не просто так выскочили на дорогу. Как говорится — случайности не случайны.

Я еще долго шла. Ноги ужасно болели, руки оледенели, как и я вся. Но размеренным темпом, стерев ноги, спустя ли час, или несколько, я не знаю, но я дошла до города. Первые здания были на довольно большом расстоянии друг от друга. Но то, что больший путь пройден — вдохновляло.

Дома становились все более частыми. Появились магазины. И вот я увидела у какого-то подъезда какую-то женщину. Она курила, молча смотря перед собой, обняв одной рукой себя за талию поверх верхней одежды. Она накинула на себя длинную черную куртку, хотя сама стояла, должно быть, в шортах, потому что ноги были голыми от колена.

Я вобрала воздух в легкие, готовясь спросить то, единственное, что сейчас было важно узнать.

— Здравствуйте, извините, что тревожу в такой поздний час. Но вы бы не могли подсказать — в этом городе есть баптистские церкви?

Глава 10.

— Эй, девушка, — позвал меня кто-то и дотронулся до плеча.

Я распахнула глаза, не чувствуя ног. Но стоило немного пошевелить ими, как кожа тут же отозвалась жутким жжением. Все брюки были словно бы похоронены под снегом. И когда я привстала, снег повалился с плеч, головы.

— Здравствуйте, — промямлила я, часто моргая.

Глаза болели. С детства у меня было плохое зрение и потому я носила линзы. В очках себе не нравилась. Но линзы нужно перед сном оставлять в специальном растворе. Которого, волею Эрвина, у меня не было. Снимать линзы было нельзя, ведь иначе они бы просто засохли и пришли в негодность. А потому я заснула, добравшись поздно ночью, прямо в них.

Сейчас глаза ощущались безумно тяжелыми и будто стянутыми. Казалось, что под веками появилась толстая пленка, посыпанная сухим песком. Линзы будто прилипли к роговице.

Передо мной же до сих пор сидел человек на корточках. Я знала, что это человек. Но знать и видеть — разное.

Стало даже не по себе. Выходит, можно смотреть прямо, вблизи на что-то и всё равно не видеть.

Спустя секунд десять морганий все восстановилось, линзы встали на место, и я снова перестала чувствовать их.

— Да ты вся замерзла, девочка, — покачал головой мужчина, оглядывая меня.

Он помог мне подняться, а затем, торопясь, открыл дверцу в здание, на крыльце которого я и сидела.

— Меня зовут Сэмюэл Хоуп, а тебя, как дитя?

Дверь открылась, и мистер Хоуп пропустил меня вперед.

— Адель, — представилась я сонным охрипшим голосом, — Адель Берни.

— Хорошо, Адель. Снимай пальто и проходи, сейчас, а сделаю тебе горячий чай и расскажешь, что случилось.

Я кивнула и, сняв верхнюю одежду и проходя внутрь. Меня встретили книжные полки по бокам стен с множеством разных книг, а также большие массивные двери, за которыми виднелась столовая, судя по десяткам столов.

Я прошла туда. Сбоку этого помещения же была еще одна дверь. Предположу, что там располагалась кухня. Туда мистер Хоуп и направился, усадив меня за один из длинных белых столов.

Буквально через десять минут передо мной стоял горячий чай, который я медленно попивала и согревая о горячую чашку руки. На плечах был плед, а на тарелке сбоку пара бутербродов.

— Хорошо, Адель. Почему ты спала под дверью церкви? — изумленно спросил Хоуп.

Я улыбнулась.

— Извини, если мой вопрос прозвучал грубо, — тоже не сдержал улыбки мистер Хоуп.

— Это долгая история, но если вкратце, меня без спроса увезли в другой город, забрав деньги и телефон и сказав возвращаться самостоятельно, — произнесла я. — А вы пастор этой церкви?

— Да, — ответил мистер Хоуп. — Удивительно, конечно. И ты решила прийти в церковь?

Я кивнула и смущенно улыбнулась.

— Сначала я не знала, что мне делать. Но Бог напомнил мне о существовании братьев и сестер.

— Значит, ты верующая? Это хорошо. Так, тебя, я так понимаю, нужно отвезти домой. А из какого ты города?

Я сказала мистеру Хоупу, откуда я, и тот хлопнул в ладоши, улыбнувшись еще шире и откинувшись на спинку своего стула.

— А не ваш ли пастор Натаниэль Рей?

Мои брови сами собой поползли вверх.

— Да, вы знакомы?

Мужчина рассмеялся.

— Мы с ним по молодости, лет 15–20 назад, вместе были на миссии в Индии… в северных штатах, в небольших деревнях у подножия Гималаев, — мистер Хоуп на секунду усмехнулся, будто вспомнив что-то далёкое, и продолжил. — Мы тогда были оба молоды и горячи. Ездили командой вместе со старшими. Дороги были разбитые, иногда добирались часами. Люди там бедно жили, почти на грани выживания. Мы приходили, помогали, немного еды, немного библий. И просто слушали их истории. Много боли в их глазах было, вот прям как сейчас, помню, эти взгляды… Но и веры было тоже много. Тогда в целом все по-другому было. Как-то и верили иначе. А сейчас, — пастор махнул рукой, и в этом жесте было много печали.

Я подалась вперёд, будто завороженная, слушая его рассказ, затаив дыхание. Наверное, в сердце почти каждого христианина живёт странная, тихая тяга — к дорогам, к чужим городам, к людям, которых ты никогда бы не встретил иначе, если бы не вера. К миссиям. К тому, чтобы быть там, где тяжело, и всё равно идти туда не из страха, а будто из внутреннего зова. Ради Христа.

Но чаще всего эта тяга так и остается на уровне тяги, слабой где-то внутри с тысячью «но», а не реальных действий. Но послушать историю о тех, кто поехал туда, куда звал Господь, — я не буду против точно.

— Натаниэль еще тогда был немного другим, конечно. Не таким мудрым, как сейчас, но всегда очень внимательно смотрел на людей. Не поверхностно, а как-то глубоко, что ли. Я многому у него научился. Трудно он все истории людей, конечно, переносил. Очень эмпатичный человек. Потом уж через пару месяцев уже научился принимать спокойнее.

Я рассмеялась. Без злобы, конечно.

— Это он из-за историй индийских бедняков к 40 поседел?

Самюэль не смог сдержать улыбки.

— Он что, уже поседел?

Я закивала.

— Поседел, но зато всё так же неравнодушен к людям. Ему только дай возможность страдающему рассказать о Христе.

— Значит, главное не меняется, — мистер Хоуп закивал, улыбаясь все шире. — Слушай, отвезу-ка я тебя сам. Хотел после собрания сегодня кого-нибудь попросить, но лучше сам. Давно я Натаниэля не видел. Ты же собираешься сегодня остаться на воскресном собрании?

Я закивала, доедая бутерброд.

— Да, конечно.

— Ну вот и отлично. В два часа тогда выедем, часов через 5 будем. Ты же адрес Натаниэля знаешь?

Я снова утвердительно закивала головой.

Мистер Хоуп тем временем встал и, похлопав меня по плечу, отправился из столовой. В холле была лестница, должно быть, там основной зал для проведения служб. Церковь была большой. Должно быть, пастор пошел готовиться к проповеди. А если собрание, как и у нас, начинается в 11, то, судя по часам, еще 2 часа.

Должно быть, сейчас мои глаза светились. В груди было как-то по-особенному легко. В любом случае, так себя сейчас ощущала. Встретить чужого человека в чужом городе и сразу обнаружить общего знакомого – да разве так бывает? А у нас бывает. Христиане общаются между городами и немало.

Натаниэля я же любила, как пастора, особенно. От того было еще радостнее Благодаря ему я пришла к Христу. Благодаря тому, каков он. Благодаря тому, что он один из тех, кто не умел проходить мимо.

Дай Бог, побольше таких людей. И мне тоже быть такой. Не уметь проходить мимо.

Я поднесла к губам чашку и немного отпила, а затем подняла голову от чашки и увидела на стене одну простую фразу, стих из библии: «Итак вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу». (Ефесянам 2:19)

Спасибо Богу за всё. И за то, что я на самом деле не одна в этом мире. Хотя как я вообще могла допустить мысль, что я одна? Даже если не церковь — со мной всегда будет Бог. Не Он ли привел меня сюда?

Глава 11.

«Примерно здесь, наверное, Эрвин меня вчера и оставил», — подумала я, всматриваясь в окно автомобиля.

Хотя это уже десятая «такая же» ветка. Бесполезные попытки какие-то выходят.

— Что ты, девица, в окно всё смотришь? — вырвал меня из очень увлекательного занятия мистер Хоуп.

Я посмотрела в его окно. Если с моей стороны вдоль дороги тянулись деревья, а вот справа было чистое, голое поле. Благодаря которому, собственно, и был виден город. Вчера он мне казался еще дальше, чем сейчас.

— Рассказывай, что за тиран так с тобой поступил, — попросил пастор, хмыкнув.

Его проповедь сегодня была на высоте. Он говорил о том, что мы часто пытаемся переписать прошлое, как черновик, вместо того чтобы принять свои ошибки и двигаться дальше. О том, что признать свою слабость перед Богом — это не поражение, а начало силы. Прекрасная тема.

Я выдохнула и, сложив руки на коленях, начала свой рассказ:

— Это началось в четверг. Я пришла на могилу своих родителей.

— Соболезную. Они были верующими?

— Нет, к сожалению. Я и сама пришла к вере позже. Так что в вечности я их вряд ли увижу.

Мистер Хоуп не стал ничего говорить, но его взгляд заметно стал грустнее. Как, впрочем, и мой. Но я отогнала грустные мысли и продолжила.

— Я писала стих… Христианский, - не хотя призналась я. Я же не показываю стихи, а просто говорю о их существовании, ведь так? — И когда я придумывала строчки, один мужчина застал меня за этим делом. И стал наезжать, что, вот, где был Бог, когда все эти люди умирали. И стал оскорблять меня, но это ладно. Стал оскорблять Бога. Знаете, так обидно было.

Пастор, не отрывая взгляда от дороги, молча слушал, видимо, не решаясь дать комментарии. И я продолжила.

— Потом он ушел. Но мне позвонила секретарша. После смерти родителей мне перешел в наследство бизнес. Я в нем не участвовала особо. Тетя приехала, разобралась со всеми документами, поставила гендиректора. Я не знала кого, но просто подписала документы и продолжила себе жить. А тут позвонили и попросили прийти. Я и пришла. А моим генеральным директором оказался он — Эрвин Харрис. Тот самый атеист с кладбища. Я была удивлена. И это даже мягко сказано. Оказалось, что Эрвин уже год управляет моим бизнесом. Он объяснил, зачем меня позвали. Харрис решил купить компанию и приурочить к моей. Мол, мы продаем стройматериалы, неплохо бы еще и строить. И это разумно. Но мы снова столкнулись с разными мнениями. Эрвин считает, что в бизнесе я должна забыть о христианских ценностях. Но это бред. И он, видимо, решил преподать мне урок на практике того, что на самом деле людям плевать на тебя. Думал, наверное, что я от отчаяния тут начну воровать, лишь бы домой вернуться, или обманывать людей. Но Бог помог. И я вспомнила про церковь, куда сразу и отправилась. Вот и вся история.

Я сглотнула. Но я посмотрела на Самюэля и поняла, что мне нужно попросить совета. Ведь мистер Хоуп явно гораздо ближе к Богу и более окрепший в вере, чем я. А я всего полгода в этом новом мире христианства.

— Мистер Хоуп. Не поймите меня неправильно, но я уже не знаю, что мне делать. До деловой встречи, ради которой Эрвин все и устроил, еще не один день, я просто уже начинаю опасаться, что еще может произойти. Что мне вообще делать с этим Эрвином. Каждая наша встреча — сущий ад. С ним невозможно разговаривать.

Пастор ответил мне не сразу. С минуту он сидел молча, глядя на дорогу. Его лицо ничего не выражало. Мне даже стало неловко от этого молчания. Я начала ёжиться на сидении. Но вскоре Самюэль аккуратно начал:

— Ты молодец, что твердо держишься верности Богу и не хочешь идти на компромисс в духовных вещах, но позволь спросить. Как ты считаешь, почему Эрвин так плохо относится к тебе?

Я пожала плечами. Ответ был очевиден.

— Он ненавидит Бога, а вследствие и меня.

— Хорошо. А почему люди ненавидят Бога?

— Потому что они злы и грех в них ненавидит Бога, — ответила я, нахмурившись.

Не понимаю, к чему он клонит?

Пастор рассмеялся.

— О, как категоричны и порывисты порой бывают новообращенные христиане. А ты не думала о том, почему Эрвин в целом оказался на том кладбище?

Я опустила взгляд. Смех… Кажется, этот разговор будет мне в обличение. И я не против. Если с моей стороны есть ошибки, я готова их признавать. Но неприятное ощущение, конечно, никто не отменял.

— Не знаю. Кто-то умер у него, видимо. Да и если он такой циник и ярый рационалист, должно быть, кто-то близкий, раз он приходит на могилу.

— Знаешь, какой самый частый аргумент атеистов в пользу несуществования Бога?

Мистер Хоуп повернулся и взглянул мне в глаза. Я сглотнула.

— Нет.

— Адель-Адель, — вдохнул пастор и покачал головой. — Порой люди просто исходят из своей боли. И зачастую у ярых атеистов тяжелое прошлое, и теперь их религиозное мышление строится на том, что «Если Бог существует — то почему он допустил это?». И заметь, именно с такими словами Эрвин и подошел к тебе, судя по твоему рассказу. У него просто, скорее всего, умер близкий человек, и он не понимает, почему, если Бог есть, Он это допустил.

— Мои родители тоже погибли. И я узнала Бога позже. Но я же не отвернулась от Бога из-за этого, — заметила я.

— И потому ты должна понимать Эрвина лучше других. Признайся, ведь в твоей голове подобные мысли были?

— Были.

Пастор бил точно в цель каждым своим словом.

— Так вот, может, Бог вас неспроста свел. У вас похожие судьбы. Вы оба что-то потеряли. И ты смогла найти выход к Богу, несмотря на все пережитое. Может, Эрвину тоже предстоит такой путь? А ты должна ему помочь?

— Ему невозможно помочь, мистер Хоуп, — возразила я. — Вы просто не видели его глаз. Они пропитаны такой ненавистью. Я не знаю, кто или что вообще способен достучаться до такого человека, как он.

Самюэль снова улыбнулся снисходительно. Я почувствовала себя глупенькой.

Пастор кивнул на библию, лежащую у меня на коленях. Ту самую, что мне бросил Харрис.

— Открой, пожалуйста, Деяния 9 главу. С первого стиха. Когда остановиться, я скажу.

Я сглотнула и, открыв нужное место писания, стала читать. Перевод был синодальным. По первости было немного тяжело его понимать, но со временем я к нему привыкла. И вот, принялась читать:

— «Савл же, ещё дыша угрозами и убийством на учеников Господа, пришёл к первосвященнику и выпросил у него письма в Дамаск к синагогам, чтобы, кого найдёт последующих сему учению, и мужчин, и женщин, связав, приводить в Иерусалим. Когда же он шёл и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба. Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна. Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? И Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать. Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя. Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел. И повели его за руки, и привели в Дамаск. И три дня он не видел, и не ел, и не пил. В Дамаске был один ученик, именем Анания; и Господь в видении сказал ему: Анания! Он сказал: я, Господи. Господь же сказал ему: встань и пойди на улицу, так называемую Прямую, и спроси в Иудином доме Тарсянина, по имени Савла; он теперь молится, и видел в видении мужа, именем Ананию, пришедшего к нему и возложившего на него руку, чтобы он прозрел. Анания отвечал: Господи! я слышал от многих о сём человеке, сколько зла сделал он святым Твоим в Иерусалиме; и здесь имеет от первосвященников власть вязать всех, призывающих имя Твоё. Но Господь сказал ему: иди, ибо он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Моё перед народами и царями и сынами Израилевыми. И Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Моё. Анания пошёл и вошёл в дом и, возложив на него руки, сказал: брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шёл, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Святого Духа. И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился, и, приняв пищи, укрепился. И был Савл несколько дней с учениками в Дамаске. И тотчас стал проповедовать в синагогах об Иисусе, что Он есть Сын Божий.»

— Вот тут остановись.

Я оторвала взгляд от экрана телефона и вернула устройство его хозяину.

Историю Савла я любила, но пока не понимала, к чему разговор сейчас о нём?

Видя же мое смятение, пастор решил мне пояснить мысль, которую пытался донести.

— Савл… Он был фарисеем, гонитель христиан. Он убивал сынов Христовых. Но позже история узнала его как апостола Павла, который написал половину Нового Завета. Этот же человек написал послания к Коринфянам, 13 главу с знаменитыми стихами «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится…» и так далее. Убийца и человек, написавший о любви. Гонитель и человек, который проповедовал Христа. Что же так повлияло на Савла? Кто оказался способен достучаться до такого человека?

— Господь, — тихо прошептала я.

— Встреча с кем, способна так изменить человека? – задал новый вопрос пастор.

— С Христом.

— Христиане призваны благовествовать миру о Христе. И ты тоже благовествуй. Бог допустил в твоей жизни встречу с таким человеком, как Эрвин. Это тяжелая борьба. Ты должна бороться против атеизма. Но ты, Адель, не должна бороться против Эрвина. Понимаешь?

Я кивнула. Хотя понять давалось сложно. Как такого ужасного, высокомерного и просто неадекватного человека можно вообще терпеть? Ему что ни слово — он тебе десять оскорблений. И как я могу вообще бороться против атеизма, точнее, самого настоящего антитеизма, но при этом не бороться против его носителя? Ведь я не могу не ссориться с Эрвином. Буквально каждый наш разговор — это просто я пытаюсь отстоять истинность христианства. И начинаю эти ссоры не я.

Теория прекрасна и логична. Но вот практика… Этого унести в голове не получалось.

Глава 12.

Я попросила мистера Хоупа отвезти меня сразу к офису. Ведь у Эрвина по-прежнему был мой телефон, без которого я не хотела возвращаться домой. Сам пастор же поехал по адресу, который я ему дала, к своему старому другу — к Натаниэлю. Должно быть, это будет радостная и трогательная встреча двух людей, что не виделись долгое время, но которые не забыли друг друга, многое вместе прошли.

А моя история на этом моменте разъединялась с их. Потому что у меня своя война. И, расправив плечи, я шагнула к двери огромного здания, на одном из этажей которого находилась сердцевина моей компании.

Не срезая невидимой веревки, стягивающей мои лопатки вместе, я прошла по холлу и направилась в лифт.

Меня никто не встречал, как обычно. Аннет не спустилась, чтоб проводить меня, но оно и не удивительно. Откуда было бы Эрвину знать, когда нужно послать за мной, если он бросил меня на произвол судьбы в другом городе, сам не зная, когда я вернусь и вернусь ли вообще. Я скривила губы.

Створки лифта почти закрылись. Но между ними в последнюю секунду вдруг появилась чья-то нога. Сработал некий механизм, и дверцы лифта снова открылись, впуская желающего зайти внутрь.

Про волка речь, а волк навстречу.

Эрвин, как и я пару минут назад, расправил плечи, возвышаясь напротив меня. Его волосы были взъерошены еще больше обычного, под глазами пролегли синяки, а костюм был явно не свежий. Пальто Харрис держал в одной из рук.

— К пяти вечера на работу, — покачала я головой. — Как безответственно.

Взгляд Эрвина заметно ожесточился. Дышал он тяжело, словно после бега. Но я не могла сдержать себя от упрека.

— А что с внешним видом? Выглядишь так, словно не спал несколько суток. Должно быть, муки совести не давали сомкнуть веки и не отпускали сознание в отдых в стране прекрасных снов и прогулок на розовых облачках? — я театрально провела рукой по воздуху, словно рисуя радугу, символизирующую самые прекрасные сны, какие вообще видели за всю историю человечества.

— Не твое дело, — процедил Эрвин.

Я приподняла бровь.

— Разумеется. Не мое дело то, что ты сделал вчера вечером или ночью. Извини уж, я точно даже не знаю, когда это произошло.

Эрвин скривился так, словно я была прокаженной и находиться рядом со мной ему было противно.

— А чего у тебя так лицо скривилось? — повела я головой, сощурившись, наигранно сочувствующим голосом. — Надеялся, что я сгнию в сугробе, не добравшись до города?

— Ты прекрасно знаешь, почему я так поступил, — процедил сквозь зубы и с силой нажал на кнопку. Лифт устремился на нужный нам этаж.

— Я? Действительно, чего это я так, — я стукнула себя по лбу и рассмеялась. Но затем улыбка резко сползла с моего лица, как и вся театральность, и, шагнув вперед, я отчеканила: — Мой генеральный директор — больной безнравственный придурок, не понимающий ничего в людях. Чему я вообще удивляюсь.

— Да ты что? — приподняв бровь, с презрением глядя на меня, спросил Эрвин.

Я скрестила руки на груди, усмехнувшись. Пусть обломится, его план не сработал. Потому что есть хорошие люди. Не всем плевать. Не обязательно нужно «идти по головам».

— Да. Мне помогли. Без единого намека на раздражительность отвезли домой и даже не потребовали финансы по возвращению. Так что, Эрвин, сними свои черные очки.

— А ты свои розовые, — парировал Харрис, а я закатила глаза.

— Кто сказал, что они на мне? Я давно и прекрасно поняла то, что не понял ты. Мир не розовый, не серый. Он цветной. И только мы решаем, с какими именно цветами живем, а каких избегаем.

Эрвин издевательски зааплодировал.

— Какая высокая идея. Я восхищен. Ты открываешь новую эпоху философии. Можно записаться на курсы? Сколько будет стоить?

— Да иди ты, — окинув мужчину взглядом, презрительно произнесла я.

— Что, сама не понимаешь, как убого было то, что ты сейчас сказала? Да и наивно. Нет в мире никаких красок.

Окунуть бы лицом этого мужчину в акварель и гуашь. Чтоб достучаться и просто открыть глаза.

— Правильно, гораздо легче же взять за аксиому мысль, что мир прогнил, а затем старательно в этом всех убеждать, — у меня вырвалась усмешка. — Нет, Эрвин. Ты не знаешь жизнь. Ты просто привык оправдывать свою озлобленность. И те цвета, что выбрал ты. Выбрал.

Я приподняла подбородок, готовая встретиться с любым ответным ударом. Но я лишь озвучила ту правду, которую усвоила, за последний год. На которой держала свою любовь к людям, вырывающуюся несмотря ни на что сквозь тернии к звездам. К тем звездам, без которых мир действительно был бы серым, каким его видит Эрвин.

— Как же ты меня достала, — вдруг, протерев лицо рукой, высказал Харрис. — По-твоему, все так легко устроено?

Я застыла, ожидая продолжения.

Эрвин отнял руку и уставился на меня с пылающей яростью в глазах. А я закусила губу, понимая где-то глубоко внутри, что ответный удар будет под дых.

— Заткнулась бы. Ты сама об этой жизни не знаешь ничего. До того, как Изабель и Даниэль умерли — купалась в родительской ласке и любви, не имея ни в чем нужды и не прикладывая ни мизинца к труду. А после также и продолжила, но уже без родителей. Бизнесом занимались все, но не ты. Люди решали проблемы порой ценой в человеческие жизни, но не ты. Люди выгрызали себе право существовать, но не ты. Ты всегда лишь принимала чужие жертвы и пожинала плоды чужого пота и труда. Но веришь в детские сказки о добре, любви, совести и высшей добродетели. Живешь, не подозревая о человеческой тяге к жестокости. Но вместо того, чтоб просто знать свое место в этом сложном и огромном мире людей, вкусивших, что такое реальная жестокая жизнь и имеющих опыт, ты бежишь, вереща, будто знаешь лучше остальных, как устроено все. А сама идиотка, каких мало.

Все это Харрис высказал мне на выдохе, полный злости и искрящихся глаз ненавистью, обжигающей кожу и даже глубже ее. Я сжала зубы.

— Да, моя жизнь была идеальной, и я этого не стыжусь. Считай, как знаешь, Эрвин Харрис, — процедила я.

Нравится ему так думать — пусть продолжает. А с меня хватит. Бог ему покажет однажды, может, правду. А я этого выдерживать уже просто не могу. Н-е-м-о-г-у.

Лифт раскрылся. И я, сжав кулаки, зубы, не выражая никаких эмоций, вышла. Я остановилась посередине помещения и протянула раскрытую ладонь.

— Телефон.

— А чего ты замолчала-то? Сказать нечего? Как это на тебя не похоже. Или твой неразвивающийся с трех лет мозг наконец-то стал понимать, насколько ты жалка? — не успокаивался Харрис, едва ли не выплевывая на меня желчь.

— Телефон, — приподняв подбородок и расправив плечи, которые успели осунуться за последние несколько минут, повторила я.

Голос немного звенел, но я решила в этот раз сдерживаться. Так легче.

Харрис рывком просунул руку под пиджак и достал мой телефон. Из-за того, как яростно он вложил его мне в ладонь, моя рука дернулась вниз. Я просто молча, не смотря, сунула телефон в карман пальто.

Хотелось развернуться и уйти как можно дальше. Особенно сильно мне не хотелось видеть Эрвина. А он даже и не думал замолкнуть.

— Так и думал. Ты только в теории горазда говорить о светлом, а ситуаций, где действительно приходится выбирать, — не познала. Или, быть может, ты расскажешь о какой-то тяжелой части своей жизни? М?

Я не могла сказать, что его слова задели меня. Я знаю правду о своей жизни, и мне этого достаточно. А то, что думает обо мне этот неадекватный козел, меня не должно волновать. Хотя гордость и была немного задета.

Ничего я говорить ему не собираюсь. Я не хочу, чтоб он знал то, что давно осталось в прошлом.

Бог с ним. С этим Эрвином. Я не хочу ничего доказывать. Не в этом вопросе. Бог сам покажет, если надо, всю правду. Я, пожалуй, отдам это Ему. Потому что это выше моих сил.

Я сделала глубокий вдох под ожидающим ответа взглядом злого Эрвина. Ждать ему придется долго. Я же просто успокаивала себя, прикрыв глаза. А лучший способ успокоиться — это дыхание.

Вдох — выдох. Вдох — выдох. Вдох…

— Бог мне Судья. Не ты, — произнесла я и, не оборачиваясь, зашагала к выходу.

— Почему я не удивлен, — в спину мне кинул со смешком Эрвин.

А я прикрыла глаза, чувствуя, что что-то все-таки не так. Внутри.

Что-то не так.

Глава 13.

Давно я не чувствовала такой жуткой усталости. Столько всего навалилось за последнее время.

Ноги и руки уже ломило, но я все-таки решила прогуляться. Больше физической усталости могла бы быть разве что только моя духовная изнуренность. А думать и успокаиваться у меня всегда лучше всего получалось при ходьбе.

Идешь себе шаг за шагом в привычном движении, смотришь по сторонам, на природу, на людей, на уличных музыкантов. А последних любила я с особенным трепетом за их глубину, за подаренную ими особую атмосферу вечера в центре города, что я проходила, стараясь не упустить ни одного выражения лица прохожего, ни одной улыбки, ни одних печальных глаз. Ведь все это было чем-то ценным. Ведь каждый из прохожих был счастливым обладателем жизни. А жизнь слишком ценна, чтоб не обращать внимания на нее.

Со временем на смену красиво украшенному центру города пришли менее оживленные улицы.

Золотистым пятном на снегу отражались окна чужих домов. И от этих огоньков света путникам, заблудившим в темную пору зимы, становилось чуть теплее внутри. Мне, во всяком случае, — точно становилось.

Моя же собственная тень тем временем то резко удлинялась, то подтягивалась и пряталась под ногами, стоило мне пройти мимо очередного фонаря холодного белого оттенка освещения. Эти фонари словно отражали ту странность внутри души, рождающуюся и укрепляющуюся внутри день за днем в последнее время. А золотистые окна своим существованием напоминали, что бывает по-другому.

Как жаль, что я не могу дать этому всему ощущению имя. Только нащупать образы.

Прогулка в час пути домой помогла успокоить нервы, но не душу, к сожалению. Той по-прежнему что-то было не так. Но кто знает причину этому? Я ее не знала, да и по опыту собственной жизни я многое могу себе накрутить. А все внутри продолжало запутываться и запутываться.

Оставались финальные метры до моего дома. Интересно, что я никогда не обращала внимания на лампу у нашего подъезда, загорающуюся с помощью датчика движения. Какого она оттенка? Холодного ль и ледяного, или, быть может, теплого и уютного?

Шаг за шагом я приближалась к двери подъезда, с затаенным дыханием ожидая ответа на свой вопрос. Но не успела я подойти, как свет включился. И он был колюче белым.

Однако датчик движения сработал отнюдь не на меня. От стены оттолкнулась навстречу мне до боли знакомая фигура, обнимающая себя за плечи.

— Ливи, милая? — аккуратно произнесла я, спеша к родной и любимой подруге.

Сердце тут же сжалось от вида слез на щеках Ливи.

— Что случилось, Ливи? — спросила я, протянув руку.

Девушка, чуть ли не задыхаясь, ответила:

— Я не знала, куда мне пойти, — сглотнув, дрожащими губами произнесла подруга. — У меня есть только ты.

Я сжала зубы и прикрыла глаза. У меня тоже была только она. Единственный оставшийся человек в моей жизни, который у меня остался. А потому я прекрасно ее понимала.

— Лео, — продолжала объяснять свои слезы Ливи. — Лео… Он меня бросил.

Мои брови поднялись так высоко, а глаза открылись так широко, что стало больно.

Этого. Не. Может. Быть.

Я покачала головой, не в силах поверить в то, что услышала.

Губа Ливи подрагивала, а зеленые, яркие и самые красивые на свете глаза покрыла пелена слез, вот-вот собирающихся покинуть недолговечную обитель.

Я покачала головой и, сделав шаг вперед, решив, что вопросы и объяснения подождут, просто крепко ее обняла. Мы стояли так минут десять, не меньше. Я съеживалась от боли, когда грудная клетка подруги вздрагивала от рыданий. Я гладила ее по светлым волосам, пытаясь успокоить.

И в ответ на эту глубокую боль от вида страданий родного человека уже на моих собственных глазах проступили слезы, хотя я даже не успела узнать причину происходящего.

И мне стоит быть сильной. Сильной ради нас обеих. Не время поддаваться чувствам и эмоциям.

Я все так же, обнимая подругу, повела к лавке, когда ноги невыносимо затекли. Подруга словно очнулась. Она провела рукой по лицу, поправляя растрепанные волосы.

— Извини, что я так резко. Я звонила, но ты не отвечала. И я решила прийти, — объяснилась подруга и шмыгнула носом.

Я нахмурилась и быстро достала телефон. Он должен был быть полностью выключен, поэтому я зажала две кнопки сбоку, ожидая долгой загрузки. Но вместо этого экран мгновенно вспыхнул — это был просто обычный экран блокировки. Причем вообще не с моими обоями. Я нахмурилась и прикрыла глаза, поняв, что Эрвин, видимо, в порыве гнева перепутал свой телефон и мой. А я не заметила этого по той же причине. Еще и модели схожи и чехлы по форме.

А потому я выдавила:

— Долгая история. У меня сейчас своего телефона нет. Только что ездила его забирать, и то забрала не свой. Извини, я бы ответила.

— Ничего, просто… — выражение лица Ливи скрывалось, пока она пыталась заставить себя не плакать, а объяснить мне, что происходит.

— Я... Ты же знаешь, что последнее время у нас с Лео не все гладко.

Я кивнула.

— Мы все время ссорились. Мне казалось, что он отстранен и будто вот-вот разлюбит. Моя тревожность меня грызла изнутри. И вот не так давно я снова закатила истерику. Лео как обычно отнесся с пониманием и не обвинял меня, — подруга стерла с щеки слезы. Хотя это было бессмысленно. Слезы снова вернулись. — И я хотела загладить свою вину. Хотела порадовать его. Сказать спасибо за то, что он остается со мной. Я весь день готовилась. Напитки, вкусняшки, порядок в доме навела. Сама сделала укладку и все. А он просто… — Ливи не выдержала и закрыла руками лицо, сгорбившись и громко рыдая, провыла: — признался, что не любит. Понимаешь? Что не любит!

В горле у меня образовался ком. Я быстро сползла со скамейки и встала на колени перед подругой. Отняла ее руки от лица и своими пальцами стала вытирать слезы.

— Ливи, милая, не плачь, прошу, — дрожащим голосом просила я, чувствуя, как и сама начинаю плакать сильнее.

Нет ничего более ужасного, чем видеть, как тому, кого ты любишь, больно. А уж тем более видеть, как тому, кого любишь, больно, и не иметь возможности все исправить, помочь. А только смотреть и разделять боль с близким. Может, тогда ему станет лучше? Если часть тяжелого бремени ляжет на плечи друга?

Я судорожно проводила большими пальцами по лицу подруги, смотря ей в глаза и бормоча что-то поддерживающее.

А внутри все разрыдалось. Я даже не знала, что говорить. Я не могла сказать, что она найдет еще того самого хорошего парня, ведь я не знала, найдет ли. Не могла пообещать, что все будет хорошо. Ведь не знала — будет ли? А врать я не хотела. Только не ей.

— Ливи… — прошептала я.

— Знаешь, что самое мерзкое? — перебила она резко и схватила меня за руки. — Я реально начала верить в то, что в этот раз все будет иначе. Что Лео другой. Что не станет изменять, как бывший.

Она горько усмехнулась.

— Он был спокойный такой всегда. Заботливый и любящий. Он казался мне искренним! А на самом деле несколько месяцев просто притворялся, что любит. Видите ли, не мог разобраться в себе. Но он уверял меня в своей любви. Он обнимал. Он целовал. А сам… Сам просто обманывал!

Ливи сжала мои руки и поднесла ближе к своим, замолчав на секунду, сглатывая.

— Он не был искренним. Не был! Каждый раз он говорил мне ложь. Просто чтоб я отстала и не делала ему мозги! — Послышался истерический смех. — А он умеет разыгрывать спектакли с чувствами, чтоб девушки просто поплыли. Они все умеют.

Я подняла глаза, не смогши не зацепиться за услышанное слово.

— «Они»?

Ливи на секунду замерла, как будто сама услышала, что сказала.

— Такие мужчины, — поправила она тише, но сразу снова собралась. — Как Лео и бывший.

Я выдохнула.

— Таков наш мир, к сожалению. Пока им правит эгоизм, а не любовь, так и будет, — я сжала руку подруги. — Все эти игры… Игры с чувствами и друг другом. Игрой в верность. Главное помнить, что не все такие и что таким не обязан быть ты.

Подруга вздрогнула от очередного всхлипа.

— А ты откуда знаешь? Что не все такие? Ты таких встречала? — Она посмотрела прямо на меня.

— Ты всё ещё веришь, что есть исключения. Но неужели ты не видишь закономерность, Ади?

Ливи подскочила. Ее мокрые от слез глаза вдруг загорелись чем-то таким. От чего мне стало страшно. Я затаила дыхание, смотря, как зелень в ее глазах постепенно сгорает, уступая место… что это?

Я резко выдохнула.

— Ливи, ты сейчас обобщаешь, — покачала я головой, начиная подозревать неладное.

— Я просто пытаюсь объяснить себе, что со мной произошло, — тихо сказала она. — Объяснить. А ты меня не слушаешь.

— Я слушаю! — возразила я, поддавшись вперед.

— Тебе легко говорить. Это не тебе постоянно изменяют.

Я молчала, поджав губы. Я не могла осудить Ливи. Потому что прежде всего видела боль.

— Просто, это все очень тяжело, понимаешь? — выдохнула подруга и прислонила лоб к нашим сцепленным рукам.

— Понимаю, солнце, понимаю. Извини.

Я снова потянулась к подруге, и та обняла меня в ответ. Мы соприкоснулись боками голов и просто молча сидели так.

Что ж… Мы разделяли не только радость и боль, но и тишину.

И в этой тишине было столько сокровенного и ценного, что не смог передать даже самый откровенный разговор. Я могла лишь молиться о том, чтоб Ливи сумела выкарабкаться. Смогла пройти всю эту боль и обрести настоящую любовь и надежду. Она так долго отходила от прошлых отношений с постоянной ложью, манипуляциями, изменами. А что будет сейчас? Когда она отдала полтора года человеку, которому начинала верить, хоть и с трудом, и вот узнает, что и эти отношения оказались ложью.

— Ади, — позвала меня Ливи, отодвинувшись спустя какое-то время.

Я тоже отстранилась, но не убирая руки из крепкой хватки Шейд, чувствуя, как затекшие мышцы продолжили гудеть. Кровь приливала обратно, отзываясь в руках пульсирующим теплом, смешанным с легкой слабостью.

— Что, солнце? — заглядывая в глаза близкого человека, спросила я.

— Помнишь, ты говорила, что все люди — это звезды. И каждая звезда важна. Ведь если одна потухнет — темнее станет всем? Хочешь, чтоб я светилась ярче?

— Хочу, конечно, — не сумев сдержать короткого смеха, но доброго, произнесла я, беря подругу за руки. — Что ты хочешь, чтоб я сделала?

— Я тебе рассказала не все, — отведя взгляд, произнесла подруга. — Лео сказал еще кое-что. Он рассказал про ту девушку, которую полюбил.

Я приподняла бровь.

— И кто же это? Давно они у тебя за спиной? — спросила я.

— Ади, он не изменял в этом смысле. Он не делал никаких попыток к сторонним отношениям, пока был со мной. Сначала решил бросить, — произнесла подруга, а потом добавила, не сдержав горького смешка. — Как игрушку.

Я нахмурилась. Я не могла сказать, что удивлена. В какой-то степени я рада, что Лео хотя бы не опустился до физической измены. Но что-то во взгляде подруги не сулило ничего хорошего.

— Он влюблен в тебя, Адель.

Глава 14.

Ливи стояла на кухне в квартире любимого и делала кофе им обоим. Они собирались посмотреть фильм и провести время вместе.

Ливи особенно тщательно старалась сделать всё идеальным. Проектор, чистота, напитки, попкорн. Она хотела порадовать любимого и сделать всё на высшем уровне. Готовилась несколько часов перед его приходом, не жалея сил.

Не так давно они снова поссорились по её вине. Она закатила истерику, потому что ей казалось, будто Лео был слишком холоден в последнее время, и теперь чувствовала себя виноватой. Она постоянно их заводила - истерики. Не хотела, но ничего не могла с собой сделать — тревога всё время одолевала её.

Ливи была благодарна Лео за то, что он терпел её выходки. За то, что оставался рядом, несмотря ни на что. А этот вечер был её попыткой загладить вину. Она понимала, что быть в отношениях с тревожником сложно и изматывающе, и что далеко не все выдерживают. Но Лео оставался с ней.

Он столько раз доказывал ей поступками, что не такой, как её бывший. Что он не изменщик. Что ему можно доверять. А ей всегда было мало. Пару дней — и снова она подозревала. Снова ревновала. Снова закатывала истерики.

— Любимый, я сделала кофе, — улыбнувшись, сказала Ливи и села на диван рядом с Лео.

— Спасибо, Ливи, — ответил он, беря чашку из рук девушки.

Он был необычно серьёзен сегодня. Яркие зелёные глаза не блестели, что было не свойственно огненному пареньку, который до сих пор в глазах многих казался весёлым ребёнком. Но серьёзным он тоже умел быть. И вот настал один из вечеров, когда он не мог позволить себе улыбки. Последний год он в целом стал реже улыбаться. Старался, но было тяжело. Он тоже, как и Ливи, винил себя. И тоже ничего не мог сделать с тем, что лежало у него на сердце, из-за чего находиться рядом с девушкой становилось слишком тяжело.

Он отстранялся морально. Ему нужно было понять, что делать. И он дал бы себе ещё много времени, если бы мог, но за последний месяц всё стало только ухудшаться. Раньше Лео всеми силами показывал Ливи, что она действительно ценна для него, хотя внутри него шла целая битва. Но едва он понял, что Ливи страдает из-за его отстранённости, — осознал, что должен всё прекратить.

— Ливи, погоди, — сказал Лео, когда она потянулась за пультом.

Он положил свою руку на её, мягко останавливая.

— М? Что случилось? — спросила Ливи и улыбнулась ему так нежно, как только могла.

Лео выдохнул. Сердце разрывалось, но он должен был быть сильным и сделать то, из-за чего Ливи, скорее всего, его возненавидит. Но он был готов к этому. Пусть лучше она пострадает, отпуская его, чем он будет держать её в отношениях, где не может дать того, чего она заслуживает.

— У меня серьёзный разговор.

Ливи сглотнула, но села боком, лицом к Лео, и кивнула: — О чём?

— Ливи... Прости меня...

— Нет, это ты меня прости! — перебила его девушка. — Я так виновата перед тобой. Постоянно ссоры из-за пустяков, постоянно давлю на тебя, не даю личного пространства. Я буду стараться меняться, обещаю! Я сделаю всё. Может, в глазах других я и эгоистичная дура, но ты мой близкий человек. А ради близких я готова на всё. Я люблю тебя, Лео... Ты...

— Ливи, — покачал головой парень.

— Что, любимый? — спросила она и потянулась за объятиями.

Но он отсел. Хотя раньше, даже не желая прикосновений, всё равно терпел. Ливи приоткрыла рот, не понимая, что значит этот жест, и в её глазах сверкнула паника.

— Ливи, я не люблю тебя, — с поникшей головой тихо произнёс Лео.

Ливи застыла.

— Почему? Это всё из-за меня, да?

— Нет. Просто... я разлюбил. Прости.

Ливи встала с дивана. Медленно. Подошла к окну и обняла себя за плечи.

— Почему?

— Ливи, я всё объясню, — встал следом Лео, качнув головой. Ему не хотелось причинять ей боль, но лучше один раз сделать это честно, чем продолжать лгать. — Пойми, это не из-за тебя. Я был готов принять всё: скандалы, тревожность... Меня это не пугало. Ливи, я любил тебя честно, и мне не было всё это в тягость. У всех есть свои тараканы. Но сердцу не прикажешь, и иногда так бывает. Вроде бы вы близки и ценны друг для друга, а потом раз — и понимаешь, что твоё место не здесь. Это не твой человек. И дело не в твоих недостатках, а в том, что я просто больше не люблю.

Лео не считал, что в том, чтобы разлюбить или влюбиться в другую, есть что-то противозаконное. Он был честен: не изменял Ливи, не делал попыток начать новые отношения за её спиной. Но ему не хотелось причинять боль.

— Я люблю другую, — продолжил Лео.

Ливи резко развернулась, всё так же обнимая себя за плечи, и со слезами на глазах посмотрела на него.

— Снова измена... — прошептала она. — Значит, я себя даже не накручивала.

— Я не изменял! — возразил Лео. — Я только недавно понял, что к чему, и ничего не предпринимал. Но я не хочу делать тебе ещё больнее. Я просто хочу отпустить тебя.

— Кто она? — тихо спросила Ливи.

— Это... Адель, — сглотнул Лео.

Ливи навзрыд зарыдала, упав на пол и не веря в то, что услышала. Он не просто был влюблен. Он был влюблён в её лучшую и единственную подругу.

Лео в панике бросился к ней на пол, схватил за плечи, пытаясь заглянуть в глаза:

— Ливи, послушай меня! Я любил тебя. Честно любил! Меня тянуло к тебе, я искренне хотел, чтобы у нас всё получилось. Но... всё началось, когда Адель потеряла родителей. Сначала я думал, что это просто сочувствие. Желание поддержать её, помочь справиться с этой тьмой. А потом она стала меняться. В ней появился какой-то особый свет, эта глубина... Я смотрел на то, как она держится, и меня начало это притягивать. Первое время я заставлял себя верить, что это просто уважение, что я просто рад за подругу моей девушки. Но пару месяцев назад я понял... всё намного глубже.

— Пару месяцев назад?! — голос Ливи сорвался на крик. — Ты два месяца обнимал меня, целовал, зная, что думаешь о моей лучшей подруге?!

— Я боролся с этим! — Лео резко встал и заходил по комнате. — Я винил себя, я возненавидел себя за эти чувства! Я пытался всё глушить, пытался вернуть то, что было между нами. Но я больше не могу обманывать ни тебя, ни себя. Это нечестно по отношению к тебе, Ливи. Ты не должна быть с человеком, чьё сердце принадлежит другой.

— Она знает? — ледяным тоном спросила Ливи. Слезы застилали ей глаза, но она больше не позволяла им капать. — Вы с ней за моей спиной?..

— Нет! — резко отрезал Лео. — Адель ничего не знает. Я никогда не давал ей повода и ничего не говорил. Она любит тебя как сестру и понятия не имеет о моих чувствах. Это только моя вина и моя проблема.

— Твоя проблема... — горько усмехнулась Ливи.

Она не могла поверить в то, что происходит. Она действительно снова оказалась в этой ситуации. Снова любимый человек выбрал не её. Они никогда не выбирали её.

— Уходи, — тихо сказала Ливи, указывая пальцем на дверь.

— Ливи, прости меня...

— Уходи, Лео! Пожалуйста. Просто уходи.

Лео сглотнул и сжал зубы. Ему было безумно жаль. Жаль, что он полюбил другую, но он ничего не мог с собой поделать. Он сделал то единственное, что посчитал правильным — решил быть честным и не мучить её. Ему оставалось лишь надеяться, что Ливи справится. А она сильная. Она точно справится.

Он вышел из квартиры, прикрыв за собой дверь.

Лео зажмурился, услышав, как в квартире что-то грохочет. Посуда, вещи. Ливи кричала. Но она хотела остаться одна, а потому он развернулся и со скорбящим сердцем стал спускаться по лестнице. Последнее, что он услышал, был её разрывающий душу крик:

— НЕНАВИЖУ ВАС ВСЕХ! ЗАЧЕМ ВЫ ВСЁ ВРЕМЯ ДЕЛАЕТЕ МНЕ БОЛЬНО?! ПОЧЕМУ ВЫ ВСЕ ИЗМЕНЯЕТЕ?! ПОЧЕМУ НЕ МОЖЕТЕ ПРОСТО ЛЮБИТЬ?! А-А-А-А!

Глава 15.

У меня вырвался смешок. Этого не может быть. Нет.

Я вскочила с места, отпуская руки Ливи и шарахаясь в сторону.

— Он был твоим парнем, не моим, — качая головой, промямлила я, не веря в то, что в меня реально вообще кто-то мог влюбился. А влюбленность парня моей подруги ощущалась как предательство.

— Лео сказал, что всё началось, когда ты потеряла родителей. Сначала он думал, что это просто сочувствие. Желание поддержать тебя, помочь справиться с этой тьмой. А потом ты стала меняться, по его словам. В тебе появился какой-то особый свет, глубина... И Лео начало это притягивать. Первое время он заставлял себя верить, что это просто уважение, что он просто рад за подругу своей девушки. Но пару месяцев назад понял... всё намного глубже.

Я снова не смогла сдержать смеха.

— Это не правда. Нет.

— Правда, и еще какая, — вскочила Ливи, махнув рукой. — Убийство родных очень поменяло тебя. Первое время ты очень тяжело отходила, это да. Но потом… Летом. Ты однажды просто пришла на общую встречу словно другим человеком. Мы с Лео были безумно за тебя рады, хотя и не знали по первости причины перемен. И вот ты по-прежнему стоишь твердо, не сломавшись. Да и ты и без того невероятная, Ади. Ты классная, правда. С тобой классно общаться, ты не поверхностная, как многие. У тебя богатый внутренний мир, и всем тем немногочисленным людям, которые удостоились соприкоснуться с тобой, — просто повезло. И я могу понять, что Лео нашел в тебе.

— Я не хотела этого, Ливи. Я не хотела забирать его у тебя. Прости, если все это из-за меня и, — я сглотнула, чувствуя, как новые слезы наворачиваются на глаза.

— Нет, нет, — оборвала меня подруга, качая головой. — Я не виню тебя. Просто… Да, мне немного обидно. Обидно, что человек, которого я любила, да и люблю, — любит не меня.

Я покачала головой. Хотелось взвыть. Любит? Любит?! Зачем? Почему меня?

Я чувствовала себя предательницей, хоть и не сделала ничего.

— Прости, — тихо произнесла я.

— Нет. Не нужно извиняться, Ади. Просто… Мне так обидно. Понимаешь? Обидно, что он так поступил. Что влюбился в тебя. Что разлюбил после всего того, что мы прошли вместе. После всех слов. После всех касаний, объятий. Это несправедливо. Я не понимаю, как он мог меня разлюбить. Но все же должно возвращаться бумерангом? Ты сама говорила — что посеет человек, то и пожнет. Так пусть теперь он пожнет то, что посеял для меня. Ты же меня любишь?

— Люблю, — тихо произнесла я, но сама застыла.

Что-то нехорошее вскоре случится.

— Тогда прошу, помоги мне стать счастливее. Сделай с Лео тоже, что он сделал со мной. Воспользуйся им. Я не говорю тебе переспать с ним. Но… Просто. Заставь его любовь укорениться, сделай вид, что все взаимно. А потом растопчи его. Скажи, что влюбилась в его друга и уйди.

Ливи улыбнулась, в ее глазах родился нездоровый блеск. Блеск мести, азарта, ненависти и обиды. А я шагнула назад, покачав головой.

— Мы поможем справедливости восторжествовать. Это будет наша месть. Мы сделаем ему больно так же, как он сделал мне. Пусть знает — какого это!

Ливи тяжело дышала, улыбаясь еще шире и безумнее.

Я долго молчала. А потом просто покачала головой.

— Нет, Ливи. Я не стану никому вредить. Даже если человек этого заслуживает. Да и подумай сама. Сердцу не прикажешь. Лео нашел в себе силы, чтоб быть честным. Я не могу так поступить. Да даже если бы он прямо изменял — нет!

Подруга разочарованно выдохнула, а ее плечи осунулись.

— Тебе что. Так сложно просто ради меня помочь мне отомстить тому, кто сделал мне больно? Я так часто о чем-то прошу, Ади?

— Ливи, я не могу. Месть — Богу. Не я судья, чтоб брать на себя возмездие за тебя.

— Адель, я серьёзно. — Шейд вскочила с скамейки и шагнула ближе ко мне, сжав зубы. — Когда тебе нужна была помощь, кто всегда бросал всё и летел к тебе? Кто отхаживал тебя после смерти родителей и целыми днями проводил с тобой? Я бросала универ, прогуливала, сидела с тобой ночами?! Помнишь, как я рассталась со своей первой компанией и испортила отношения со всеми друзьями, потому что они сказали про тебя гадость? Я встала на твоё место и выбрала тебя, а не их! Я делала это ради нас! А ты не можешь помочь мне один-единственный раз?

— Ливи, я помню... Я никогда этого не забуду. Ты всегда была рядом, когда мне было тяжело, — не могла не признать я.

— Да! И я шла на эти жертвы ради тебя! — сорвалась Ливи, и её голос задрожал от обиды. — Я отменяла свои поездки, рушила свои связи, наступала на горло собственным планам и желаниям, просто чтобы ты не чувствовала себя одинокой! Особенно последний год. Я отдавала всё своё время и свои силы, чтобы вытащить тебя из депрессии! Я жертвовала собой ради нашей дружбы!

Я судорожно выдохнула и прикрыла глаза, чувствуя, как еще более тяжелая вина сжимает грудь.

— Прости... Мне безумно жаль, Ливи. Правда, прости меня. Я бесконечно ценю всё, что ты для меня сделала. Я помню каждый день, когда ты была моей опорой, и никогда этого не забуду. Но... я не могу ответить тебе на твою помощь так, как ты просишь сейчас. Я не могу мстить и играться с человеком. Прости, но я не стану этого делать. Я не такой человек.

Я открыла веки и встретилась с пылающими обидой зелеными глазами.

— И почему же?

Я слабо улыбнулась, сглотнув.

— Мой Бог говорил: «Благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных». Если сейчас Лео — наш враг, то я должна помолиться за него. А не делать ему больно. К тому же, сейчас весь этот план — просто обида. Но пройдет время, и ты поймешь, что…

— Даже ради меня?

Мы обе застыли. Свет ложился на лицо моей подруги, открывая его выражение. Выражение, полное тихой надежды и ожидания ответа.

Зачем же ты спросила это, моя милая Ливи? Зачем, если мы обе знаем ответ? И знаем, как он заденет тебя?

— Даже ради тебя, я не стану этого делать, — скрепя сердце, чувствуя, как подрагивают веки, но без колебаний ответила я.

— Почему? — рассмеявшись, спросила Ливи, качая головой и не веря моим словам и моему отказу.

— Потому что делаю это ради Бога. Я не стану выполнять твою просьбу, — прикрыв глаза, чувствуя, как линия моих губ искривляется от боли внутри.

Но я знала, что поступаю правильно. И Ливи тоже это потом обязательно поймет. А сейчас она просто не в том состоянии.

Подруга шагнула назад. А затем с презрением в голосе безо всякого тепла сказала мне:

— Я всегда и все делала ради тебя. Делала все, чтоб помочь. Да, я не особо преуспевала, плохо тебе все равно было. Но все, что могла — я делала. Я отдала на это всю себя. Потому что любила тебя, как подругу. И лишь однажды тебе бы пришлось сделать то, что я делала годами — пойти на жертвы. Лишь раз поступиться принципами по единственной моей просьбе. И вот, что я слышу в ответ. Так и сиди со своими принципами. А я пойду, я буду решать все свои проблемы сама. Ведь подруги у меня, как оказалось, и нет вовсе.

Ливи отвернулась и стала уходить.

Я сжала зубы, но почему-то заставляя себя не показывать того, как мне больно. Я просто смотрела перед собой, не решаясь смотреть на подругу. А Ливи тем временем резко остановилась и обвернулась, решив добавить подрагивающим голосом:

— Знаешь, Ади... Я хочу быть честна с тобой. Я всегда относилась к религии скептически. Мне всегда казалась эта тема странной. И я по первости осуждала тебя за спиной за твой выбор. Мне жаль, что я так делала. Но пришло время признаться. Я не понимала, как можно действительно было прийти к Богу и добровольно согласиться на все, что есть в христианстве. Но потом… Я увидела, как ты снова расцвела даже после того, как стала сиротой в каком-то смысле. Благодаря своей вере. И решила, что, если тебе так легче — так тому и быть. И я смирилась. Раньше я даже думала, что твоя вера делает тебя лучше, раз ты становишься счастливее. А сейчас впервые поняла, что она просто забрала тебя у меня. Оказывается, твоя вера разделила нас. Вот какого ты Бога выбрала. Того, что разделяет. Нас с тобой. Впрочем, это все, что мне, наверное, стоило знать о тебе, как о человеке. Я не думала, что я действительно когда-нибудь потеряю тебя.

У меня сжалось сердце где-то глубоко внутри, а я закрыла глаза и сильно сжала губы, стараясь не реветь. Что получалось очень уж плохо. Но я не могла ничего не сделать. Вернее, могла... Выбор есть всегда. Но мой выбор уже сделан, и я не буду его менять.

И дело тут не в гордости взглядов на жизнь. Я хотела быть верна своему Богу. Даже если это бы означало ссору или даже хуже — расставание с Ливи. Потому что Бога я любила больше.

По скрипучему снегу Ливи зашагала прочь, лишь кинув «Извините» какой-то фигуре, с которой столкнулась. В ее голосе слышалась такая обида и боль, что я сама не выдержала. Просто села на скамейку, прикрыв глаза и закрыв рукой рот, не в силах сдержать плача.

А у меня в голове была только одна мысль: «Господи… Это моя подруга. Спаси мою подругу, пожалуйста. Спаси ее. Я хочу увидеть ее в вечности. Спаси мою подругу».

Грудная клетка отзывалась с болью на сотрясание тела, что я не могла контролировать. Лишь сквозь затуманенное сознание я уловила по ветру и звуку, что на скамейку рядом кто-то сел и тяжело выдохнул.

Подняв взгляд от рук, я увидела перед собой Эрвина, засунувшего руки в карманы пальто. Он ничего не говорил. Просто отвел взгляд и молчал.

Глава 16.

— Зачем ты приехал? — нашла в себе силы спросить я лишь спустя минут десять.

Только Эрвина мне сейчас для полного счастья не хватало. Но о чем это я? Сейчас будут язвительные комментарии и стёб. Удивительно лишь то, что он вообще нашел в себе ума, чтоб просто помолчать хотя бы эти 10 минут.

— Я бы с радостью не был свидетелем смазливой картины, но мы с тобой телефоны перепутали. А мне мой телефон нужен, — объяснил Эрвин и вытянул ноги вперед.

Я исподлобья уставилась на Харриса и молча протянула ему его телефон. Харрис неторопливо протянул в ответ мне мой. Я засунула устройство в карман и откинулась на спинку скамейки, смотря на лампу уличного фонаря. Искрящиеся снежинки размеренно опускались на землю, а небо раскинулось на фоне черным полотном с россыпью звезд.

Эрвин продолжал молчать, сидя рядом и смотря в сторону, не выказывая никаких эмоций. Никуда не уходил, а я не делала попыток его прогнать. Сил бы еще на новый конфликт с ним у меня не осталось.

Я просто смотрела на фонарь и все думала, думала, думала…

Почему все так? Почему люди такие разные? Почему разные мировоззрения стеной выстраиваются между близкими людьми?

Бог учит любить. Я люблю Ливи. Но почему, когда я выбираю быть верной Богу, я остаюсь совсем одна? Почему выбор добра иногда выглядит в глазах мира как предательство?

Почему все так сложно? Почему нет простого черного и белого. Почему везде и всегда предшествует боль? Что бы ты ни выбрал.

Наверное, это — самое больное. Этот меч разделения, что медленно продвигается внутрь, и вначале даже может быть не ощущается. Но со временем меч проникает на самое основание. До самой глубины. И вот приходит время, и на рукоять давят, и меч наклоняется, а единое некогда целое раскалывается на две части и приносит невыносимую боль, оставляя огромную часть души оголенной, без защиты и в крови. И лишь со временем Бог окутает и эту сторону моего сердца и закроет в кокон своей любви, исцеляя.

Я, честно, не знаю, какой у этого всего выход. Как правильно поступать. Как быть, когда близкие тебе люди становятся чуждыми и далекими. И ты их вроде очень любишь... Но все уже по-другому. И ты ничего не можешь с этим сделать. Единственное, что остается — просто пережить разрыв, с той болью, какова она есть. И идти дальше, неся в себе не смертельный, но неизгладимый шрам и тоску. А решения просто нет. Есть только грустный факт — верность себе и ценностям, вера имеют порой очень высокую цену.

Я всхлипнула и протерла нос рукой, чувствуя, как кожа на лице уже начинает больно гореть от мороза и влаги.

— Неужели это того стоит? Неужели ты не хочешь отойти от своего Христа и его законов ради даже своей подруги? Судя по ее пламенным речам, вы были близки и давно вместе. Неужели не хочешь уйти, хотя бы ради нее? — спросил Эрвин, выдохнув и покачав головой.

Я встала со скамейки, вытирая слезы с щек. И спросила:

— Куда мне идти, Эрвин? Куда я без Него? Куда, как не к Нему?

— Да куда угодно, Адель. Куда угодно, — пожал плечами и спокойно произнес Эрвин, вставая следом.

Он не понимал…

Черные прядки упали на лицо мужчины, а через несколько мгновений Харрис поднял руку и провел по волосам, заправляя прядки обратно. Те снова непослушно упали на лицо. Эрвин покачал головой, но не делал новых попыток исправить прическу. Только оглянулся.

А я снова села на скамейку, подняла ноги и, положив локти на колени, снова заплакала. Это единственное, что у меня осталось — плакать. Плакать и в мыслях отпускать куда-то в небо короткие фразы: «Спаси мою подругу. Пожалуйста, спаси ее. Спаси. И помоги мне пережить этот разрыв, прошу. Я сама не смогу».

Я сжала руками ноги, больно вцепившись в голени, стиснув зубы до скрежета. Хотелось просто завопить, но я шипела, неосознанно вслух лишь одно:

— Спаси ее, Господи. Спаси ее.

Эрвин сбоку протяжно выдохнул, но наклонился и отодвинул мои руки от моих ног, буркнув:

— Не надо, — а затем прокашлялся. Я отняла голову от колен и посмотрела на своего генерального директора, что смотрел по сторонам, потирая шею и сжав зубы.

А затем встал и отошел к другой стороне приподъездной площадки и наклонился. Подолы его пальто упали в снег, когда Эрвин потянулся к чему-то под скамейкой. Следом раздался писк. Я спустила ноги, заинтересовавшись происходящим.

Вернулся ко мне Эрвин с чем-то вроде…

— Вот, ее спаси лучше. Вы же, девушки, вроде любите эту мелюзгу.

— Сам ты мелюзга, — тут же вскочила я и тут уже протянула руки к маленькой кошке с белоснежной окраской. Она с широко открытыми глазами смотрела на нас, но не вырывалась.

Я прижала к себе кошку, уткнулась лицом в ее шерстку.

— Называй как хочешь. Главное не реви, — прокашлявшись, сказал Эрвин.

Я рассмеялась, садясь обратно на скамейку.

— Тебе вроде не впервой мои слезы видеть. В любом случае — привыкай. Я человек эмоциональный и этого не стыжусь, — призналась я, гладя кошку, которая уже перестала недоверчиво смотреть и усиленно, активно терлась о мою руку.

Говорят, так кошки помечают своим запахом всё вокруг. Тщательно обтирая углы мебели или косяки, кошка просто обозначает свои владения, заявляя: «Это моё».

Но когда она с такой же настойчивостью принимается тереться о человека, этот жест означает принятие в круг своих.

Как это может не улыбнуть? Я приподняла кошку и мягко коснулась своим лбом её лба. В ответ кошка замурчала.

— Я видел тебя в слезах, когда ты сама была виновата в них, а я был раздражен, — ответил Эрвин, скрестив руки на груди.

— О, ну это другое, — покачала я головой.

А сама продолжала улыбаться.

Слезы все еще стекали по щекам, но с кошкой на руках, которая станет моим питомцем. Я прижала кошку к себе и поняла: домой я уйду уже не одна. В душе же вдруг зародилось что-то светлое. Светлое и похожее на чистую любовь. А любовь внутри — лучшее лекарство.

***

В тишине я сидела на кровати на краю и гладила нового питомца. Девочка. Я назвала её Тайгой. Из-за окраса и цвета глаз. Её внешний вид был таким же холодным, как зимняя тайга. Она была словно отражение морозного дня. А краткое имя — Тая. Звучит ласково, такой характер у неё и был. Нежный. И мне казалось, что мы нашли друг друга.

Тая на секунду открыла глаза и потянулась. Я провела рукой по белоснежной шерсти, а кошка лениво вытянула лапку вперед, положив на нее мордочку. Она такая же, как и я. Холодная и ледяная на первый взгляд, но на самом деле теплая и нежная, если протянуть руку. Такое ощущение, словно меня невидимою нитью привязали к питомцу, и мое сердце сжималось от милоты и избытка любви, когда я смотрела на этот комочек счастья. Как я вообще без нее жила раньше?

Как только я зашла внутрь квартиры, я отмыла её от грязи — вырывалось животное со зверской силой, но в итоге я справилась. Кошка быстро меня простила, и в итоге мы заснули вместе в обнимку под размерное мурчание. Я гладила ее, пока сон и усталость не оказались сильнее, прижимаясь к Тае сильнее, видимо, желая затискать до смерти.

Кошка появилась в моей жизни как раз вовремя. После ссоры с Ливи я была никакой, но Тая совершенно точно была подарком от Бога в утешении. И я была безумно благодарна.

Глава 17.

Прошло пол недели. Мы больше не виделись с Эрвином, но он добродушно (или не очень) скинул мне файлы по делу Фелтона Лосса и возможной покупке его компании. И всё свободное от университета время я уделяла тому, чтоб изучить эти файлы. Давалось это непросто, ведь я не гуманитарий. Далеко не гуманитарий. Но я старалась. Заучивала формулировки, термины, но также пыталась и вникнуть. Понять на практике, как всё работает. Вначале было сложно, но потом… Потом ничего не изменилось. Сложно было и в половине третьего ночи со среды по четверг. В ночь перед той самой деловой встречей.

Разумеется, я не питала себя иллюзией, что за пол недели я усвою и пойму всё то, что люди изучают годами и продолжают осваивать всю жизнь. Но мои пробелы в понимании и знаниях были уж слишком существенны для конкретных действий. И в отдельные моменты я даже жалела, что родители не мучали меня, приучая сразу к той роли, в какую попала двадцатиоднолетняя девушка без грамма опыта. К роли владелицы компании.

Я пыталась не отчаиваться. Да, я ничего не понимаю толком в бизнесе, и эта тема меня довольно раздражает, потому что если меня не тыкает носом в это Эрвин, то тыкаю себя я, накручивая.

Но несмотря на плачевность всего своего положения, кое-что мне удалось понять.

Мой бизнес по созданию и продаже стройматериалов разросся благодаря стараниям Эрвина и уже даже открылась сеть в нескольких ближайших городах. (Хотя очень интересно, как он смог добиться этого за один единственный год и какие методы использовал. И я обязательно позже обращу на это более пристальное внимание.) Строительный же бизнес Фелтона, который Эрвин желает купить, существует только в нашем городе.

Компания Фелтона Лосса постепенно начала работать в убыток. Денег хватало лишь на то, чтобы завершать текущие объекты и выплачивать зарплаты сотрудникам. На развитие, обновление техники, внедрение новых технологий и участие в крупных тендерах средств уже не оставалось. Бизнес по-прежнему обладал хорошей репутацией и потенциалом, что заработал годами ранее, но без сильного инвестора или нового владельца компания была обречена медленно угаснуть.

Самым тяжелым в этой ситуации было то, что Фелтон загнал в тупик сам себя. Желая удержать компанию на плаву, он неоднократно брал крупные займы и кредиты, выступая по ним личным поручителем. Если Лосс окончательно прогорит и укроется за процедурой банкротства, юридический щит компании его не спасёт. По закону вся сумма миллионных долгов упадёт прямо на его плечи — с арестом личных счетов, имущества и недвижимости. У него попросту не осталось выбора: либо продавать бизнес прямо сейчас, либо оказаться на самом дне с неподъёмной финансовой петлёй на шее.

Расклад простой: либо мистер Лосс продаёт бизнес Эрвину (то есть официально мне), и сможет жить дальше без долгов, покрыв долг обретёнными финансами от продажи, либо он откажется, и с каждым годом его состояние будет всё плачевнее и плачевнее; вложения в оборудование и расширение не окупятся. В итоге он всё равно падёт.

По сути, предлагая купить бизнес Фелтона, мы спасаем его от худшего будущего. Шанс есть. Выигрыш очевиден для всех. Фелтон — без долгов. Мы — Эрвину виднее, да и думаю, ему просто хватит ума, чтоб поднять погибающую компанию. Это мудро. Потому что купить умирающее в десятки раз проще и дешевле, чем преуспевающее и выгодное. Разве что придётся потом попотеть над улучшениями. Но это уже будет другой этап.

Сейчас одна проблема стоит — Лосс может заупрямиться. Он строил бизнес с нуля, вложил душу, риски и годы работы, и, по-человечески, отказаться будет сложно.

Я откинулась на кровать, наконец закончив мысленное объяснение самой себе сложившейся ситуации. Но нужно было продолжать изучение.

Конечно, перед смертью не надышишься. Но я хотела быть как можно более полезной и продуктивной.

Я просидела ещё час.

Веки тяжелели, движения становились всё более вялыми, а сосредоточиться на изучении уже не получилось физически, я постоянно мысленно отключалась от мира, не осознавая, что больше не учу материал, а нахожусь где-то далеко. В очередной раз поймав себя на такой «отключке», я раздражённо закрыла компьютер, решив пойти спать. Но сначала нужно было почитать Библию. Вечернее чтение. Хотя до ужаса лень. Лень даже дойти до кровати, ноги ломит, я бы уже согласна заснуть прямо на полу.

Но усилиями воли я всё же взяла белоснежную книгу... Пальцы скользнули по объёмной, словно вышитой вручную обложке. Крупные фиолетовые буквы складывались в знакомое слово — «Библия». Вокруг него сплетался изящный венок из колосьев и нежных веточек, среди которых замерли хрупкие бабочки.

Это была специальная книга для глубокого изучения — с расширенными полями для аннотирования.

Сегодня же как раз я должна прочитать притчи 16 главу. Наверное, я никогда так не радовалась тому, что не поддалась лени. Там было написано:

«Предай Господу дела твои, и предприятия твои совершатся.»

Притчи 16:3

Я застыла, смотря на эти слова. А затем прикрыла глаза, мысленно обращаясь к Богу, прося даровать мне мудрости и устроить так, как будет по воле Его. Даже если Его воля — проигрыш дела. Он знает больше о том, как в конечном итоге будет лучше. И стоит просто довериться Ему. Ну и, разумеется, выражала свою благодарность за то, что Он со мной и поддерживает, ободряет в трудное время для меня.

Для себя же я решила. Я делаю всё, что зависит от меня — а результат отдаю Богу. Золотое правило.

А затем я почувствовала, как нервозность, тревога и неуверенность медленно покидают сознание. На сердце появился какой-никакой мир, а это верный знак.

Со спокойной душой легла спать и заснула. Снов не было. Просто миг — и прозвенел будильник. Я совсем не выспалась, но кому есть дело?

Сборы заняли около часа. На серьёзную встречу стоит, наверное, одеться по-деловому, да? Я не нашла ничего лучше, как надеть чёрные брюки и приталенный пиджак поверх блузки. Волосы собрала в высокий хвост, оставив лишь пару прядок незабранными.

Эрвин заехал за мной где-то за сорок минут до деловой встречи.

Я быстро закрыла дверь квартиры на ключ и стала спускаться по знакомым пролётам. Уже хотела выйти на улицу, но краем глаза в своём почтовом ящике я неожиданно для себя заметила конверт. Я нахмурилась, вытаскивая его и распечатывая.

Внутри не было квитанции или чего-то того, что я бы могла ожидать увидеть. Всего один маленький листок, а на нём два коротких предложения:

«Далеко не всё, что скрыто, мертво. Первое предупреждение.»

Я раздражённо кинула конверт с запиской обратно. Бред какой-то. Дети балуются, не иначе.

Но след волнения остался внутри злобной тенью страха, леденящей душу. И эта тень смеялась надо мной, словно всё уже предрешено, и любой мой шаг — просто шутка. Но дверь всё же стоит перед сном проверять — не забыла ли я её закрыть? И по вечерам в темноте лучше не ходить.

Предупреждение… Предупреждение о чём?

Нет, точно просто балуются дети. Что за паранойя, Адель?

Я выпрямилась и вышла на улицу. Харрис, облокотившись о машину, уже ждал меня.

— Да наконец-то, — недовольно буркнул он. — Садись и поехали, а то опоздаем.

Я приподняла бровь и сложила руки на груди. Сейчас будет небольшая сцена, которую я решила устроить, пока собиралась на встречу.

— Ага, сейчас я сяду, а ты меня высадишь не просто в другом городе, а на северном полюсе.

Эрвин прикрыл глаза, понимая, должно быть, он не дурак всё-таки, что я действительно решила предъявить ситуацию, произошедшую в субботу, сейчас и не собиралась уезжать на деловую встречу, которая Эрвину точно важна, пока мы не выясним отношения.

— Не отвезу, — произнёс Эрвин ледяным тоном.

— Охотно верю.

Харрис развернулся и открыл дверь в салон, кивнув головой на салон, словно говоря: «Садись давай».

Я повернула голову в бок, не собираясь садиться, пока не добьюсь заветных пары слов.

— Хорошо, ладно. Извини, я перегнул, — Харрис махнул рукой. — Всё?

Я закатила глаза, но сказала:

— Ладно, прощён.

И довольная собой, подошла к машине и села. Харрис, осуждающе качая головой, захлопнул мою дверцу. Свой автомобиль, к слову, он починить уже успел.

Мы тронулись в путь. Встреча была назначена в офисе Фелтона Лосса. Мы подъехали к зданию — оно было в разы хуже нашего, но, по-честному говоря, ещё пару лет назад сердцевина моей компании находилась примерно в таком же помещении. Не прям роскошно, но работать в целом можно.

Мы направились в здание. Я чуточку нервничала. Мы не приехали заранее, а скорее точь-в-точь. Не удивлюсь, если в кабинет мы подойдём в тринадцать часов ноль минут и ноль секунд. Видимо, Эрвин ещё пунктуальный человек.

— Ты готова? — спросил меня он, остановившись у двери в офис.

— Нет, — честно ответила я.

— Отлично, — словно бы это ничего не значило, кинул Эрвин и зашёл внутрь.

И зачем спрашивал вообще?

Я выдохнула, убеждая себя успокоиться и не подавать виду. Нужно собраться.

От этой сделки зависит не только развитие нашей с Эрвином компании, но и судьба мистера Лосса. Всех его сотрудников. Конечно, Фелтон сам должен выбрать своё будущее, но может получится достучаться до него?

Мой фокус, цель как-то незаметно для меня самой сместились не на покупку акций и компании, развитии и расширении, а на помощь человеку. Поэтому я и волновалась немного. Но напоминала себе доверять Богу. И было легче.

А Эрвин как будто и вовсе не переживал, уверенно идя вперёд, ведя и меня.

— Как думаешь, он согласится? — спросила я своего генерального директора.

— Будет странно, если не согласится, я никогда не проигрываю, — уверенно ответил Харрис. — Да и он не может быть таким идиотом, чтоб отвернуться от единственного выхода.

В этих словах не было надменности, он как будто просто констатировал факт, пусть и так грубо. Эрвин был спокоен и собран. Мне даже стало интересно посмотреть на него в переговорах. А мы тем временем подошли к двери, за которой нас ждал мистер Лосс.

Провожающая нас секретарша молча открыла дверь и ушла.

Навстречу нам из-за стола встал седой мужчина, его волосы были аккуратно заложены назад, на лице виднелись морщины. На нём был безупречно подобранный костюм. Он пожал руку Эрвину, приветствуя его, а потом взгляд мужчины обратился и ко мне.

— О, мисс Берни, рад наконец с вами познакомиться, — мелодичным и растянутым баритоном чуть ли не пропел Фелтон, беря меня за руку и целуя её.

Я не привыкла к таким жестам, но внешне не подала виду, оставляя на лице добродушную улыбку. Возможно, наш собеседник чтит светские мероприятия и их порядки, этикет.

— Взаимно, мистер Лосс, — ответила я, и, к счастью, мой голос не дрогнул.

Фелтон, продолжая улыбаться, как-то даже слишком широко, чтобы улыбка была искренней. Он предложил нам с Эрвином сесть за стол жестом руки. Напротив места Фелтона стояло ещё два стула. Мы с Эрвином сели. На столе стояли чашки с кофе.

— Мистер Лосс, — вдруг раздался чей-то голос сзади, и я обернулась. Все взгляды в кабинете остановились на невысоком, но крепком мужчине с прямым, но открытым взглядом.

— Что, Корвин? — спросил, неловко улыбнувшись нам с Эрвином, спросил у своего, должно быть, работника Фелтон.

— Можно вас?

— У меня дела, — возразил мистер Лосс и указал на меня и Эрвина рукой.

— Это важно, — настойчиво продолжал требовать разговора некий Корвин.

Фелтон же покачал головой. Было очевидно, как же ему неудобно. Но положил руку на сердце и, немного поклонившись корпусом, мистер Лосс и объяснился, выходя из кабинета:

— Прошу меня простить, я ненадолго отлучусь. Не оставляйте кофе без внимания. Я к нему отношусь почти так же трепетно, как к своей компании. Если он остынет — сочту это личным оскорблением.

А затем мужчина вышел стремительным шагом, прикрыв за собой дверь.

Я присела поудобнее и откинулась на спинку стула. Наконец можно было расслабить плечи, которые были словно стянуты тугим кнутом до этого мига.

В ответ на мои копошения Эрвин приподнял бровь. Сам он в какой позе сидел, в такой и остался.

Я покачала головой, произнеся:

— Что? Я волнуюсь, мог бы и понять.

— Я вообще ничего не говорю, — отвернулся Эрвин и, взяв кофе со стола, немного отпил.

Мистер Лосс был очень вежлив и обходителен. И теперь я сгорала от стыда. Было бы безумно неловко оставлять предложение мистера Лосса без внимания. Он сам сказал, что относится к кофе трепетно и оскорбиться, если напиток остынет. А оскорблять его я не хотела. А потому, пересиливая себя, — я тоже пригубила.

Эрвин же смотрел в окно, освящающее кабинет, а вернее, сквозь него, задумавшись о чём-то своём. Сейчас он просто скрывал свои эмоции, выглядел собранным. И таким мне удавалось уже его видеть. Наверное, такой принцип поведения выработался с ведением бизнеса, но я всегда была внимательна к мимике, жестам человека и подмечала каждый дёрнувшийся мускул.

Хотя я уверена, что Харрис тоже подмечает каждую мелочь, но в моём случае — это внимательность к людям, которые мне важны или интересны, в его — необходимость.

— Не любишь кофе? — спросил мужчина, всё также глядя вдаль, когда я сделала новый глоток горячего напитка, вырывая меня из размышлений.

— С чего ты взял?

— Ты морщишься, не сильно, но заметно. И делаешь маленькие глотки.

Выходит, он на самом деле не смотрел в окно.

— Не люблю, — призналась я.

А чего это Эрвин такой сегодня добрый и внимательный-то? Я приподняла бровь, смотря на мужчину и пытаясь понять, что же изменилось с нашей последней встречи. А что-то точно изменилось.

У него был совершенно другой взгляд.

— Не пей, зачем себя заставлять? — пожал плечами Эрвин и отставил свою чашку, видимо допив свой кофе.

— Мне неловко. Я не хочу обижать человека, — прошипела я, оглядываясь на дверь.

— Я тебя уверяю, Фелтону нет никакого дела до того, выпила ли ты кофе или нет. Это банальный этикет — предложить возможным деловым партнёрам кофе, — закатил глаза Харрис.

Но я не могла так легко успокоиться.

— Но он сказал, что оскорбится, — возразила я, вскинув рукой.

— Это называется любезность. Люди иногда преувеличивают ради красивой фразы. Не всё нужно понимать буквально, — покачал головой мой генеральный директор. — Мне бы твои проблемы.

Я нахмурилась, изогнув губы. Какой же Эрвин неприятный всё-таки.

— Любой каприз, — кинула я Эрвину и вскочила со своей чашкой к чашке Эрвина. Мужчина быстро тоже привстал, не понимая, что от меня ждать. — Вот тебе мои проблемы.

А я просто вылила своё кофе в пустую чашку Харриса. Пусть сидит с моими проблемами, а я обижать человека не хочу, даже если это была, действительно, просто любезность.

Генеральный директор же просто вскинул две руки.

— Ну вот, что за детский сад.

— С песочницами, — парировала я. — Тебя закопаю, если будешь меня бесить.

— Да у тебя бешенство хроническое, — не остался без колкости и Эрвин.

— Нахал.

— Даже не козёл?

— Козлов жалко. Так их оскорблять.

Харрис был готов уже что-то ответить, но дверь сзади распахнулась, прервав его. Вернулся мистер Лосс.

— Просто молчи, — прошептал Эрвин, — и всё будет нормально. И прекрати дрожать, как кролик. Убого выглядит.

Я закатила глаза.

Мистер Лосс ещё раз извинился и сел на своё кресло напротив нас через стол.

Завязался непринуждённый диалог ни о чём между Эрвином и Фелтоном. Они говорили… вернее, больше говорил Фелтон, а Эрвин слушал. Фелтон всё разглагольствовал: то о погоде, то о дороге, то о других совершенно ни к месту вещах.

— Мисс Берни, насколько я осведомлён — вы заинтересованы в моей компании, — наконец решился перейти к делу Лосс.

— Да, — сглотнув и улыбнувшись, ответила я. — Я предлагаю купить вашу компанию целиком.

— Целиком? Не долю, не партнёрство, а сто процентов?

— Да, целиком, — кивнула я.

Пожилой мужчина сглотнул. Его губы слегка подрагивали, будто от холода, брови сдвинуты. Он потёр ладонями, пытаясь успокоиться.

— Это ваше решение, мисс Берни?

— Наше, — вмешался Эрвин, решив переключить внимание на себя. — Как вы должны знать, я генеральный директор бизнеса Адель Берни.

— Любопытно. Вы ведь ещё недавно, год назад, сами работали в пределах только нашего города, как и я. А теперь хотите выкупить весь мой бизнес? За год вы чрезвычайно быстро разрослись.

Эрвин в ответ молчал. Его взгляд был устойчивым, дыхание ровное.

— Ладно, дело не моё. К тому же о Харрисах я наслышан и ничуть не удивлён. Назовите сумму, — подняв руки и качая головой, попросил Фелтон, откинувшись на спинку своего кресла.

— Двадцать миллионов, — спокойно предложил Эрвин, скрестив руки на груди.

— Это шутка? — брови Лосса неестественно поползли вверх. — Даже оборудование и лицензии стоят дороже.

— Не только оборудование и лицензии делают компанию. Но и её текущее состояние. Если бы я хотел купить компанию за большую сумму — я бы не стал обращаться к вам. А нашёл компанию, в управлении и системе которой всё хорошо. Ваша же компания выгодна мне, — Эрвин кашлянул, взглянув на меня, и поправил себя: — вернее, нам именно своим плачевным состоянием. Ну и наконец, мне просто интересно, как легко будет выбраться со дна.

Я приподняла бровь.

То есть для Эрвина это лишь игра? Новый хард-уровень в игре «Стань бизнесменом»? Интересно.

— Благодарю за бестактность, мистер Харрис, — укорил мистер Фелтон моего генерального директора. — Но разве всё настолько плохо? Я думаю, мы сумеем пережить чёрную полосу и поднять доход.

— Черная полоса закончится ровно там, где что-то для этого сделают, — сказал Эрвин. — А за последние три года не было предпринято ничего действенного.

Это прозвучало довольно обидно.

— А вы согласны, мисс Берни? — повернул голову ко мне наш с Эрвином собеседник, и я, натянув улыбку, которая неосознанно спала, сказала:

— При всем уважении моем к вам, как к человеку, к сожалению, мой генеральный директор прав. Если ничего не менять, все может закончиться печально для вас прежде всего. В долгах будет жить нелегко. Это тяжкий груз, и мы надеемся, вы понимаете, что, если вы не справитесь с компанией, падение компании ляжет ужасным грузом прежде всего на вашу дальнейшую жизнь. Как по мне, это ужасно. Мы не желаем вам такой судьбы.

Боковым зрением я заметила, как Харрис медленно опустил голову и стал тереть переносицу, что в переводе с языка жестов этого человека означало: «Какая же ты дура». Дыхание сбилось, и я предпочла замолчать.

Но я по сути сказала то же самое, что и Эрвин!

— Вы чересчур заботитесь о моей судьбе, — заметил, сцепив руки в замочек перед собой, Фелтон. Его тон стал четче и холоднее, и, переведя взгляд с меня на Эрвина, Фелтон продолжил: — Однако вы слишком пессимистичны, друзья мои. Я все же считаю, что пока продавать ее вам рано. Я могу еще что-то сделать.

Эрвин вдруг достал какую-то папку и кинул ее на стол.

— Ознакомьтесь, мистер Лосс. Просим прощения за излишнее внимание к вашей личной жизни. Перейдем с вами к фактам и цифрам, коим тут место.

Я сжала губы, понимая, что последнее произнесенное предложение было обращено ко мне.

Фелтон взял в руки папку. А Эрвин пояснял каждый лист, что вытаскивал мистер Лосс:

— Первый раздел — финансовая отчетность за последние три года. Все три года компания завершала с убытком. Каждый раз вам приходилось покрывать разницу кредитами или личными средствами. Второй раздел. Кредитная нагрузка. Общий объем задолженности продолжает расти. Вы не инвестируете в развитие компании — вы занимаете деньги, чтобы сохранить ее в текущем состоянии. И у вас это все равно не выходит. Третий раздел. Износ техники. Значительная часть оборудования приближается к сроку замены. Средств на обновление нет. Четвертый раздел. За последние годы компания практически перестала получать крупные контракты. Это напрямую отражается на выручке. Еще пару лет — и ваша компания не нужна будет даже для меня, потому что ее репутация разрушится окончательно. Вы не переживаете черную полосу, мистер Лосс. Вы медленно банкротитесь. И чем быстрее вы это примете и сделаете правильный выбор и подпишете документы, соответствующие продаже, — тем будет лучше.

— Не думаю, что вы настолько хорошо разбираетесь в моей компании, — ответил Лосс, скривив губы, выплевывая каждое слово, будто Эрвин оскорблял его или нападал. — Не нужно меня жалеть, я способен за себя постоять.

— Достаточно, чтобы видеть тенденцию, — не обращая внимания на тон Фелтона, сказал Эрвин. — И судя по тому, как работает аналитика в этой компании, масштабы проблемы существенно занижены. Так вот, ознакомьтесь с качественно составленными данными.

— Ваша оценка слишком низкая, Харрис. Даже с просадкой… Двадцать миллионов — это издевательство.

— Я не покупаю краны и офисы. Я покупаю долю рынка и обязательства. И прямо сейчас этот бизнес держится только на инерции. Без капитала он просто перестанет существовать. Я знаю и вижу, что без поддержки бизнес не сможет удержаться. Меня не интересует ваша жизнь, но мое предложение выгодно. Я даю шанс — закрыть долги. Полученными финансами с продажи долги, числящиеся за вами конкретно, и будете свободны.

— Звучит красиво и благородно, хоть и грубо, мистер Харрис. Только почему мне кажется, что в этом шансе выиграете только вы?

— Компания не справится и прогорит. Вы хотите такую участь? — ответил вопросом на вопрос Харрис.

— Вы слишком молоды, чтобы говорить таким тоном, — стукнув по столу кулаком, гаркнул Фелтон. — Мне не нужны ваши подачки.

Эрвин действительно выглядел по сравнению с Лоссом слишком молодо. Их можно было бы назвать дедом и внуком. Но Эрвин казался почему-то мудрее и искуснее в делах бизнеса. Наверное, Лосс привык к старым законам, но вместе с временем меняется рынок, который Фелтону, видимо, не удалось понять.

— Зато достаточно взрослый, чтобы спасти вашу компанию, — легко отразил атаку Харрис, всё так же находясь под маской равнодушия и спокойствия. — При текущей выручке — 1,8 миллиона в месяц — и расходах под два, через полгода компания войдёт в еще больший минус, нежели сейчас. Даже с новыми клиентами она не вытянет без обновления. Необходима закупка техники и перестройка логистической системы.

— У нас запланировано обновление, — возразил Фелтон.

— На кредитные средства. И банк уже не продлил лимит, — кивнул, усмехнувшись, Эрвин.

Впрочем, в этой усмешке не было эмоций, скорее запланированная стратегия для манипуляции.

— Откуда вы это все знаете? — стал заметно злиться Фелтон.

Эрвин не ответил, продолжая как-то даже по-злому улыбаться, но мистер Лосс и сам знал ответ.

— Значит, копали глубже, чем я думал, — обреченно выдохнув, констатировал Фелтон.

— Я всегда копаю глубже.

Каждое слово Харриса ощущалось как выстрел, как жестокий стратегический ход на шахматной доске, приближающий мат, что бы ни делал второй игрок.

— Вы слишком настойчивый и прямолинейный, не замечали? Где же грация… та легкость, что делает движения почти незаметными, а слова — мелодией? — произнёс Фелтон, глядя куда-то вдаль, руки слегка расставив, словно очерчивая невидимую гармонию в воздухе. — Смотрите, как это должно быть: плавно, естественно, как танец мысли, где каждое слово — нота, а каждый жест — акцент. — Фелтон покачал головой, резко опуская руки, а потом повернулся ко мне. — Как вы его терпите? Эту грубость и безобходительность. Эта прямолинейность вводит меня в недоумение. Слишком большой напор и напряжение.

Эрвин никак не отреагировал на критику, а все в нем показывало безразличие к словам мужчины. Но является ли это безразличие подлинным, или он умело скрыл, как были ему неприятны эти слова?

Харрис так и оставался для меня загадкой. То он мог совершенно легко взорваться и гореть пламенем, то не позволял себе ни грамма эмоций.

— Эрвин хороший работник, — улыбнулась я, стараясь сгладить обстановку и защитить своего генерального директора, как бы сильно он мне ни нравился.

— Я просто вижу то, чего вы не хотите замечать, — вмешался Эрвин, лишь мимолетно взглянув на меня. — И вот вам все цифры и данные, собранные воедино.

— Я пятнадцать лет строил эту компанию, — глухо, с закипающей злобой произнес Фелтон, покачав головой. — Каждая машина, каждый контракт, каждый человек пропущены через мои руки. И вы хотите, чтобы я просто расписался в собственной беспомощности и выбросил всё на свалку? Повесил белый флаг? Нет, мистер Харрис. Я найду инвесторов. Я выгребу сам.

Он с такой силой оттолкнул от себя папку, что листы внутри зашелестели. Атмосфера в кабинете окончательно накалилась.

Мне стало искренне жаль Фелтона. Я видела не неэффективного владельца, а пожилого, измученного человека, который изо всех сил держится за уходящий из-под ног мир. Мне хотелось хоть немного сбить эту давящую враждебность:

— Мистер Лосс, пожалуйста, не думайте, что мы хотим вас раздавить, — тихо и очень мягко заговорила я, подавшись вперед. — Мы ведь видим, сколько сил вы отдавали этой компании все эти годы. И многим довольны, раз нам кажется купить вашу компанию выгодным. Но вы же и сами устали, правда? Вы изо дня в день несете этот огромный груз один... По взгляду видно, что вам тяжело. Разве возможность просто выдохнуть, отдать эти проблемы нам и наконец спать спокойно — это поражение? Вы ведь заслужили покой, а не эту бесконечную войну с долгами.

Я говорила это от чистого сердца, пытаясь защитить его достоинство. Но для Фелтона, которого Эрвин только что зажал в угол сухими цифрами и фактами, мои слова прозвучали как абсолютное унижение.

Его лицо мгновенно налилось багровой краской. Глаза сузились, а кулаки на столе сжались так, что побелели костяшки.

Я делала все абсолютно не так.

— Вы… вы пришли сюда жалеть меня, мисс Берни?! — давясь от возмущения, прохрипел он, резко поднимаясь с кресла и начиная обходить медленно стол. — Заходите в мой кабинет и на пару с этим вот молокососом указываете мне, от чего я устал и что я заслужил?! Вы пришли купить мой бизнес или принести мне соболезнования?! Сделка окончена! Покиньте мой кабинет! Оба!

От его неожиданного ора у меня внутри всё похолодело. Я невольно сжалась, чувствуя, как горят щеки. В моих словах не было ни грамма зла, но получилось так, будто я своими руками только что окончательно разрушила переговоры...

Харрис, естественно, решит, если не решил уже, что все испортила моя эмоциональность и человечность. Я прямо почувствовала, как от него повеяло раздражением в мою сторону — ведь для него мои слова были глупой сентиментальной ошибкой.

Но Эрвин даже не вздрогнул. Он спокойно встал, плавно перекрывая собой моё пространство и заставляя Фелтона переключить внимание.

— Сядьте, Фелтон, — тихо, но с такой ледяной, стальной угрозой произнес Харрис, что хозяин кабинета будто застыл на месте.

Эрвин бросил на меня строгий взгляд, обещающий позже серьезный разговор.

— Мы приносим извинения за то, что вмешались снова в вашу личную жизнь. Но я попрошу не повышать голос на мисс Берни и вести себя достойно, — бескомпромиссным тоном, совсем не походящим на извинения, произнес Харрис. — Уверяю вас, в работе нас интересует только прибыль, и ничего более.

— Честно говоря, я немного разочарован, — покачал Фелтон головой, глядя то на меня, то на Эрвина, сжав зубы.

Он старался сдержать злость, смотря на Харриса, который встал между нами, положив руки в карманы брюк и широко расставив ноги.

— Я предлагаю перенести встречу на пару дней и всем успокоиться. Будем поступать разумно и откинем эмоции. Мы все-таки бизнесмены, - наконец сдался под тяжелым взглядом Эрвина Фелтон.

— Хорошо. Когда?

— В воскресенье утром следующей недели, о времени договоримся позже.

Эрвин кивнул. Его лицо отражало спокойствие, но я понимала — он зол. Но я не могла не подняться в знак протеста, потому что в воскресенье утром — собрание в церкви, которое мне не хотелось пропускать. Повернувшись и увидев мою реакцию, Харрис закатил глаза, разумеется, тотчас поняв мотивы моего несогласия, и снова обратился к Фелтону:

— В воскресенье мы не можем, как насчет субботы вечером?

Мистер Лосс мельком взглянул в свой ноутбук, стоящий на столе, открыв вкладку, должно быть, с расписанием, и кивнул.

— Да, давайте в семь часов вечера.

Я облегченно расслабила плечи, радуясь мимолетной доброте Эрвина.

— Я оставлю договор, если захотите ознакомиться.

Эрвин кивнул в знак прощания Фелтону, положил какие-то бумаги на стол.

Мистер Лосс отвернулся к окну. Эрвин, не оборачиваясь к Флетону, направился к выходу. Я же шла медленнее, обдумывая все произошедшее, предчувствуя новую ссору. А потом и вовсе остановилась, обернувшись и смотря сквозь открытую дверь на Фелтона. Он поставил одну руку на бок, а второй проводил по лицу.

Что я сделала не так? Я его обидела? Задела? Как?

Меньше всего мне бы хотелось обидеть человека.

— Берни, ты идешь? — позвал меня Эрвин.

Я медленно оторвала взгляд от Фелтона и перевела на Харриса. Тот раздраженно кивнул, намекая мне, что пора идти.

И я пошла, не споря.

В леденящей тишине, похожей на затишье перед бурей, мы направились к выходу. Воздух буквально звенел от напряжения.

Харрис был зол. Но пока молчал. Но я-то понимала, что это лишь бомба замедленного действия.

Харрис шёл впереди — быстро, не оглядываясь, и мне приходилось догонять. Казалось, он идёт не по улице, а сквозь свои мысли, тяжёлые и острые.

Едва мы вышли на улицу, мороз ударил по щекам. Город окутывали серые облака, из которых падали крупные снежные хлопья, словно перья из разорванной подушки. Воздух пах холодом и чем-то чистым.

Эрвин выдохнул облачко пара, пытаясь успокоиться. Я молча ждала, не решаясь вмешаться, позволяя мужчине самому справиться с собой и своей внутренней борьбой с эмоциями. Я не чувствовала ни осуждения, ни неприязни.

Я сложила руки на груди, смотря на дорогу, избегая смотреть на Эрвина, чтобы хотя бы чуть дать ему почувствовать уединение. Не знаю, наверное, отдалиться более этично, учитывая, что мы не близкие люди, а он вот-вот взорвется. Эрвин сжимал зубы, а его брови были сведены к переносице.

А затем он просто пнул колесо своего автомобиля. Поставил руки на начало крыши и склонил голову, тяжело дыша. Я продолжала молчать. И лишь спустя долгие мгновения, искрящиеся напряжением, произнес:

— Садись в машину.

— Тебе что, никогда не отказывали в сделке? — спросила я.

— Я похож на человека, которому часто отказывают? — резко развернулся Эрвин и развел руками в вопросительном жесте.

Подолы пальто разлетелись при резком повороте, а прядки черных волос упали на лоб.

— Я не понимаю, — шагнула я ближе и сглотнула.

Я хотела извиниться и объясниться. Но Эрвин перебил меня.

— Ты идиотка, Адель Берни.

Глава 18.

Ну конечно, как я могла вообще забыть, какой человек стоит передо мной?

Если честно, за то время, пока шла встреча, образ настоящего Эрвина Харриса стерся из моей головы. Мне казалось, мы в одной команде. Что Эрвин за меня и я могу просто положиться на него.

Какая наивность.

Но сейчас все вернулось в круги свои. Тот странный и непонятно откуда возникший мир между нами разрушился, не успев закрепиться.

Все просто. Эрвин — самый жестокий, черствый и циничный человек из всех, кого я встречала.

— Нет. Я не понимаю. Я просто уже не понимаю. Я никогда не встречал настолько безнадежно глупых людей, — продолжал свой монолог Харрис, сделав акцент на слове «глупых». — Ты точно понимаешь, где находишься, девочка? А что делаешь, твой мозг способен осознать? Или все настолько потерянно?

С губ мужчины сорвался смех, и он снова уже раз 10 за последние 5 минут провел рукой по волосам.

— Да что ты меня отчитываешь-то?! — наконец не выдержала и я. — Что я сделала не так? Сказала пару слов о том, что сожалею и хочу помочь человеку, который находится в бедственном положении? Что поступила как человек? Что поступила как живое существо?

Меня распирала ярость, захлестывала с головой. И обуздать это чувство было уже выше моих сил, как бы я ни пыталась.

— А я, значит, не живой человек, раз не поступаю так опрометчиво? — оскалившись, кивнул Харрис.

— Пока не заметила ни доли живого и настоящего в тебе, козел, — вскипела я. — В тебе нет ничего, запомни мои слова, ничего настоящего. Я не хотела обидеть мистера Лосса. Мне жаль, если мои слова его обидели, хотя я не понимаю, что такого сказала. Но это не значит, что можно так бесцеремонно меня обзывать и унижать.

— Ты действительно не понимаешь? Зачем ты говорила Фелтону, как ему будет тяжело? Еще и этот тон, полный жалости. Любой бы просто оскорбился.

— Это просто сострадание! — возразила я, а мои глаза забегали. — К тому же ты сам все время говорил о его положении! Еще и какие-то документы притащил.

Я старалась себя защитить, но внутри все-таки задавалась вопросом: может быть, я действительно переборщила?

— Я не жалел взрослого мужика-бизнесмена и не относился к нему как к человеку, нуждающемуся в подачке. В любом случае, я не выказывал этого всего при нем, — прорычал Эрвин.

— Я не…

— Ты еще как жалела его, — перебил Харрис. — Я просто произносил сухие факты. Немного давил, да. Но Фелтон — пусть и отвратительный, но бизнесмен. И сам понимает, чем чреваты все те цифры, что я произносил. Я не жалел его. Фелтон сам приходил к выводу, что ему будет плохо. А не я говорил это. Обращался не к нему, а исключительно обращался к компании. А ты все испортила. Дура!

— Какая разница… — уже тише произнесла я.

— Какая разница? — переспросил Эрвин и еще сильнее завелся. — Какая разница!?! Адель, ты… Ты просто. Во-первых, — Харрис поднял указательный палец, а я сглотнула. В глазах генерального директора пылала такая ярость, что казалось, Эрвин вот-вот сойдет с катушек. — потеря субординации. Жалость — одно из самых ужасных оскорблений, которое можно вообще оказать в бизнесе. Зачем апеллировать к личности Фелтона? Но об этом я уже сказал. Во-вторых, ты все мне испортила! Я почти его дожал. — Харрис ткнул себе в грудь тем самым указательным пальцем и продолжил: — У меня была определенная стратегия. Определенно построенная модель поведения. Видно, как Лоссу тяжело принять крах его деятельности. И так сложно давить было, шаг влево, шаг вправо и эго задето. А ты вообще не думала, о чем говоришь. И все, что я старался сделать, — ты уничтожила своими глупыми чувствами. Я сказал, что компания в плохом состоянии. Ты сказала, что сам Фелтон — слабый, измученный человек, которого нужно пожалеть. Вот в чём разница!

— Ну тогда сам и разбирайся с этим бизнесом, а не нянчись со мной, — повысила я голос, чувствуя, как внутри всё закипает.

От обиды, от досады и на Эрвина, и на саму себя. И от беспомощности, которую я ненавидела. Я хотела помочь. Просто помочь. А теперь происходит все это.

И так вечно. Ты вроде стараешься поступать по-доброму и по совести. А в итоге делаешь только хуже. Но ведь твое сердце хотело другого. И ты не понимаешь — винить себя за содеянное или нет.

— Ты поступила невыносимо тупо, — прорычал Эрвин.

— Эй! А ты — невыносимо черствый, только и делаешь, что лицемеришь, ища выгоды лишь для себя. Это удел слабых и безнравственных людей. Не имеющих в себе ни доли чести! — с обидой прочеканила я и отвернулась.

Эрвин рассмеялся.

— Да, Адель. Потому что я бизнесмен. И только благодаря этому я богатый.

— Ты богатый? — я тоже рассмеялась.

— Да, представь себе, я богатый, — скривился Харрис.

— Ты бедный. У тебя нет ничего, кроме денег, — бросила я.

— Возьми свои слова обратно, — процедил он сквозь зубы, и в его глазах что-то вспыхнуло.

— Я не люблю лгать, — сжав ладони в кулаки, ответила я.

— Пора бы научиться. Мы живем не в сказке.

— А ты своей ложью чего добился? — парировала я. — В итоге мы компанию так и не купили.

— Купим, — спокойно сказал он. — Если ты не заметила, общая прибыль твоего бизнеса с моим приходом значительно возросла. Благодаря именно мне, а не попыткам твоих стариков. Я не хочу оскорблять талант твоих родителей — когда-то они были одними из самых крупных бизнесменов, но скатились на рынке и стали обычными, мелкими предпринимателями, живущими в страхе. Как думаешь, кто их убил? Конкуренты? Потому что они открыли дверь, куда не следовало, и потеряли головы на эмоциях? Или, быть может, это чьи-то обиды? В любом случае, я не собираюсь, как ты, чахнуть над могилой погибших. Этой компании нужен я, и со мной она получила гораздо больше, чем с Берни. Наша компания сейчас жива благодаря мне. Так что купим.

— Не смей говорить о моих родителях! И это не наша компания, а моя и моих родителей.

Я снова отвернулась, чувствуя, как на глазах появляются злые слёзы, но заставила себя собраться, аккуратно смахнула капельки соленой влаги с щек и снова повернулась к нему.

— Это моя компания, а твоё имя в документах — всего лишь символы, — зло бросил Эрвин, но потом выдохнул, глядя мне в лицо.

Он сжал зубы, прикрыв глаза.

— Да, но моё имя на бумаге даёт власть. Почему бы мне не найти нового генерального директора, Эрвин Харрис? — сказала я, скривив губы.

— Потому что ты не сможешь найти нового директора, — спокойно покачал головой Эрвин, — который не воспользуется твоей слабостью и незнанием. Который не подставит тебя и не развалит бизнес. И в итоге ты потеряешь всё.

— А почему бы тебе меня не подставить? — усмехнулась я.

Эрвин отвел глаза в сторону и кинул:

— У меня есть свои причины.

— Какие?

— А вот это снова не твоё дело, — резко поправил воротник пальто.

— Ещё как моё. Это мой бизнес, я имею право знать!

— То, что ты являешься официальным владельцем бизнеса, не даёт тебе полномочий требовать от сотрудников разглашения их личной информации, — холодно ответил он. — Статья 86 Трудового кодекса, если мне не изменяет память.

— Прекрасно, — не выдержала я.

— Закон — полезная штука, особенно когда знаешь его, — усмехнулся он, заметно успокаиваясь.

— Ещё скажи, что ты его исполняешь, — буркнула я, даже не подумав, что говорю.

Эрвин усмехнулся.

— Это что за улыбка? — насторожилась я.

Он быстро стер её с лица.

— Так, Эрвин, ты что, мой бизнес нечестно ведёшь еще и со стороны закона?

Еще чуть-чуть и я упаду с инфарктом.

— Милое ты дитя. Бизнес и честность — это антонимы.

— Серьёзно? Ты издеваешься?! И что мне теперь делать с этой информацией?

— Просто забудь, — махнул рукой Харрис, видимо, уже пожалев о сказанном.

— Я точно тебя уволю после этой сделки, — произнесла я безэмоционально, пытаясь переварить услышанное.

Эрвин выдохнул, секунд десять молчал, потом, глядя вдаль, сказал:

— Так, Адель. Давай так. Ты не лезешь туда, куда тебя не просят, а сейчас я довожу тебя до твоего скромного домика, и мы расходимся. Ты получаешь очередные деньги на карту, ходишь в свою церквушку на окраине, веришь, что дядя на небе тебе внемлет. Можешь даже помолиться, чтобы меня сбила машина за моё непристойное поведение. А я буду заниматься своими делами, веря в своих богов — в деньги и власть.

— Козёл, — буркнула я и скрестила руки на груди.

Эрвин покачал головой.

— Козёл, — повторила я тише, будто для себя, и сжала кулаки в карманах пальто.

— Это я, как понимаю, комплимент, — не выдержал Эрвин. Его голос звенел от злости.

— Да, для тебя это комплимент. А для козлов — оскорбление.

— Да за что же ты мне на голову свалилась, — накрыв лицо ладонью, оторвав руки от руля, произнес Эрвин.

— За грехи твои, — наигранно мило улыбнувшись елейным голоском, ответила я.

— Прошу, сядь в машину, пока я тебя не задушил и моему отцу не пришлось искать способ меня отмазать от срока, — Эрвин открыл дверцу переднего сидения, чтоб я села. И сам стал обходить машину. Видимо, решил, что разговор закончен.

Я скрестила руки. И лишь когда Эрвин дошел до своей двери, а я так и не сдвинулась с места, мужчина тяжело выдохнул, раздраженно потирая переносицу.

— Просто сядь и поехали.

А я подняла подбородок, подошла к машине и хлопнула дверцей, закрывая ее и не садясь в автомобиль. А затем развернулась и пошла прочь.

Ага, как же! Сяду я с ним в машину.

Напоследок в спину я лишь услышала яростное:

— Да хватит хлопать этими чертовыми дверьми!

Глава 19.

Мне было очень некомфортно внутри. Вроде я же хотела как лучше. У меня были исключительно добрые помышления. Я хотела помочь Фелтону. Бог мне свидетель, мне даже было плевать на компанию — мной двигало желание помочь мистеру Лоссу.

Я хотела сделать мир теплее. Но почему тогда остался только пепел?

Я покрутила стаканчик с горячим шоколадом, сидя в ближайшей от офиса Фелтона кофейне, и пыталась понять, что же все-таки не так.

Почему все обернулось катастрофой?

Я всегда стараюсь поступить по совести, по любви к ближнему, открывать сердце и делать добро столько, сколько вообще могу.

Но в мире Эрвина это все перестало работать. Теперь быть доброй стало как будто бы мало. Потому что нет того плода, который должен быть у добра. А если нет плода — в чем смысл?

Но я совершенно точно не буду сдаваться. Не буду верить в то, что в бизнесе, как говорил Эрвин, нет любви и добра, света. Не хочу.

Боже мой, как же правильно, покажи… Что не так?

Я сделала глоток теплого напитка и легла на стол, подложив под голову локти, словно закрываясь от мира таким образом. Наверное, довольно по-детски считать, что это поможет. Но все же мне сейчас ничего не хотелось видеть или даже слышать. Слишком сложно.

И то, что я чувствую, тоже сложно. Даже не объяснишь толком, не разберешь и не поймешь, что же не так. Но ведь это чувство не просто так внутри засело. Это совесть? Или я согрешила и теперь грех меня уничтожает изнутри? А может, я просто себя накручиваю и это последствия столкновения разных людей?

Один вопрос — как избавиться от этого чувства и почему молчит Бог. Почему не дает ясности. Почему кажется таким далеким сейчас. Он всегда был рядом в тяжелые минуты. И сейчас мне тоже нехорошо, но я не чувствую, что Бог рядом и той поддержки, что была раньше. Это нормально?

Да, в Библии написано, что Бог не оставит и не покинет. Что куда не пойдешь — в небесах ли, в преисподней ли — Он там. Но верить в это как-то нелегко, мягко говоря, в эту минуту.

Где же мой Бог, когда Он мне так нужен? Когда я не понимаю, как поступать? Когда все такое размазанное и непонятное.

Моя жизнь была прекрасна. Я читала Библию каждый день, молилась, ходила в церковь, старалась жить честно. А сейчас все изменилось. После встречи с Эрвином. Размеренная жизнь перестала идти своим ходом, превращаясь в какое-то испытание. К тому же для такого интроверта по своей сути человека, как я.

Прошло всего ничего. Неделя. А столько всего уже произошло. Сначала конфликт с Эрвином на кладбище, потом встреча в офисе с ним и безбашенное открытие о том, что он — мой генеральный директор. Затем Харрис накачал меня снотворным, и, пока я спала, выкинул в другом городе одну. Я вернулась. Снова поссорилась с Эрвином. Пришла домой и вместо отдыха потеряла подругу. Единственную подругу в жизни, которая у меня вообще была. Единственная из тех, кто оставался всегда рядом, пока другие люди приходили и уходили. Единственная и неповторимая — моя Ливи.

В университете она меня игнорировала. Садилась как можно дальше. Лео в понедельник хотел сесть со мной, увидя, что мы с Ливи не рядом, но я тоже отсела, покачав головой. В итоге мы все стали чужими друг другу. Как будто и не было этих лет дружбы. Даже мистер Махаль, тот самый профессор, что проводил проверочную в день моего первого похода в офис, остановил меня после пары и спросил вчера, что случилось. Выглядел он обеспокоенно. Наверное, это один из самых моих любимых преподавателей нашего университета. Ему не было все равно на своих студентов. Но я не стала рассказывать, лишь отмахнувшись: «Поссорились, профессор». Не хотелось бы грузить мистера Махаля своими проблемами.

А сердце разрывалось от всей этой ситуации с Ливи.

Я продолжала молиться за Ливи. Каждый день. Каждый раз, когда мой взгляд на паре падал на нее. Это, наверное, самое сокровенное и глубокое проявление любви. Просить Бога за любимых людей, с которыми прекратил общаться. Ливи бы вряд ли посчитала это чем-то особенным и ценным. Но Бог-то знает, что это все значит.

Я не могу сказать, что я не выживу без Ливи и не смогу быть счастливой. Я научусь. Я найду способ быть счастливой. Всегда находила. Но эта тихая боль внутри… Уйдет ли она когда-нибудь? Я любила Ливи как подругу. И вряд ли когда-нибудь забуду.

И мало ли это все. Еще и деловая встреча накрылась из-за меня. Забавно.

Ну и где же Ты, Боже? Когда так нужен? Почему молчишь?

Нет, я стараюсь верить. Я не уйду от Тебя. Но я просто не понимаю. Зачем Ты все это допустил? В чем Твой план? Какие намерения на мою жизнь?

Я готова пережить все это, хорошо. Испытания и не должны быть легкими. Но у меня лишь один вопрос. Почему. Ты. Молчишь?

Ты столько говорил с Израильским народом. Было столько пророков. Ты столько говорил, придя на землю в виде Христа. А почему Ты молчишь сейчас?

Или я не Твое дитя? И все это, быть может, я придумала себе? Может, не такая я уж и верующая? И Ты не хочешь со мной возиться? Сложно меня любить, наверное... Вот и Ты не стал?

— Доколе будешь скрывать лицо Твое от меня, Господи? — прошептала я, цитируя один из псалмов Библии. — Ты даже с Давидом, мужем по сердцу Твоему, молчал.

Я подняла голову, убрала с лица выбившиеся прядки волос и рассмеялась. Легко, оказывается, мою веру пошатнуть. Настали трудности, и вся святая уверенность куда-то исчезла. А потом я удивляюсь, как такие, как Эрвин, могут обвинять Бога во зле мира.

Нет, я, конечно, не обвиняю Бога. Я не уйду. Я буду с Тобой, Боже. Просто я Тебя иногда не понимаю. Почему Ты ведешь Себя так, словно Тебя нет?

Тебе, конечно, виднее, как поступать и как Себя вести. Но это слишком больно, знаешь ли. Мне Тебя не хватает.

Я повертела в руках стаканчик с уже остывшим горячим шоколадом и горько улыбнулась. Остыл... Такая мелочь, а добивает. И волосы растрепались, тоже раздражает. Я провела ладонью по лбу, убирая прядки волос и стараясь закинуть их назад.

Все казалось таким неестественным и чужим. А вокруг люди продолжали жить так, будто ничего не имеет значения. Будто просто наслаждались той секундой, что у них есть сейчас. Подростки за соседним столом сидели в телефонах и параллельно общались. А за другим проходило свидание. А некоторые просто работали, стуча по клавиатуре своих ноутбуков, за окном проезжали машины. Мир от моих мыслей не остановился.

Я смахнула со стола какую-то крошку, пытаясь просто зацепиться за реальность и прийти в себя. Нужно было вставать, собираться и куда-то идти, хоть сил на это совсем не оставалось.

И именно в этот момент, когда я бросила рассеянный взгляд на входную дверь, туда вошел Фелтон, бурно жестикулируя и споря с тем самым мужчиной, который прервал его в начале нашей деловой встречи.

Я быстро отреагировала, встала, схватила пальто, сумочку и направилась к выходу. Не хотелось бы встретиться. Но жизнь любит пошутить над нами. А потому, когда мне оставалось метров 5 до выхода, я услышала, не поверите, но:

— Ох, мисс Берни! Подождите, пожалуйста!

И, натянув улыбку, мне пришлось развернуться к спешащему ко мне мистеру Лоссу.

Глава 20.

— Еще раз здравствуйте, — кивнула я в знак приветствия. — Эрвин уже уехал, если вам нужно что-то по поводу продажи компании, я бы предпочла дождаться следующей деловой встречи.

Фелтон тут же замахал руками и ответил:

— Ох, нет. Я не по поводу бизнеса, — а затем Лосс протяжно выдохнул, его плечи осунулись, но, не отводя взгляда, он продолжил: — Я хочу извиниться. Мое поведение было недостойно, вы меня простите. Мне не стоило повышать тон, особенно на девушку. Мне жаль, что я позволил себе такую бестактность.

Я закусила губу, сдерживая усмешку, вырывающуюся от абсурдности и чувства неестественности, что стала вызывать наша реальность.

— Вам совершенно не за что извиняться, мистер Лосс. Я понимаю, что моя излишняя эмоциональность и человечность красной тряпкой действуют в бизнесе и даже отпугивают. Но я такая, какая есть, — произнесла я. — Эрвин мне объяснил кое-что, так что это вы меня простите. Я не хотела переходить на вашу личность и оскорблять жалостью.

— Отпугивают? — приподняв брови, покачал головой Фелтон. — Адель, я, наоборот, рад, что вы именно такая. Не слушайте своего генерального директора. Человечность — редкость в нашем деле.

Я нахмурилась.

Мне не послышалось? Человечность? Он рад?

— Что? — переспросила я, решив удостовериться в том, что все правильно поняла.

Фелтон, наблюдая за моей реакцией, не смог сдержать улыбки. А затем, указав рукой на столик у окна, где я только что и сидела, предложил:

— Прошу, мисс Берни. Составьте мне и моему другу, — рука Лосса метнулась к его работнику из офиса — Корвину, компанию. И я сейчас постараюсь объяснить свою позицию.

Происходящее слишком уж меня заинтересовало. А потому, несмотря на мое первоначальное желание удалиться, я все-таки решила не отказываться от предложения Фелтона. Он заказал себе и другу какие-то блюда на ужин. Не забыли предложить угостить и меня, но я отказалась от всего, кроме стакана апельсинового сока.

И вот спустя минут 10 я понемногу попивала свой напиток, а ранее незнакомый мне Корвин начал вместо Фелтона рассказ.

— Началось все пятнадцать лет назад. Мы с друзьями устали работать на кого-то и решили делать что-то своё. Не масштабные стройки, конечно, а по мелочи: ремонты, гаражи и небольшие объекты. И дело пошло на ура! Сработало сарафанное радио — клиенты были в восторге и активно нас рекомендовали. Заказов становилось всё больше. Нам действительно везло, и в какой-то момент стало ясно: нужно расти дальше. Мы решили открыть свою компанию. Фелтон всегда был среди нас лидером, поэтому его единогласно выбрали директором, а мы, его близкие друзья, заняли руководящие должности рядом с ним.

— Вот только уметь строить и вести бизнес — это совершенно разные вещи, — перебил Корвина Лосс и продолжил историю сам. — Я был отличным строителем, но вот вести за собой сотни сотрудников и разбираться в законах, бумагах и бизнесе оказалось гораздо сложнее. Поначалу нам невероятно везло, компанию уважали и ценили. Но со временем моих навыков перестало хватать. В последние пять лет дела стали стремительно ухудшаться. Я начал влезать в долги и брать кредиты. Сначала удавалось закрывать их с больших заказов, но потом перестало хватать и этих денег. И вроде нас по-прежнему многие уважают, но компания опускается на дно. Из-за меня и того, что я так и не понял, как устроен бизнес.

Я все это примерно знала и без того из документов, что мне прислал Эрвин. Но узнать историю откуда-то — одно, а услышать из уст тех, кому эта история принадлежит, — совсем другое. Глаза, жесты, тон — это меняло все, и обычные факты превращались в жизни людей. С трудностями, переживаниями и многими другими этапами.

— И именно поэтому ты решил сдаться и бросить нас, — повернулся к другу Корвин. Он скривил губы, явно выражая презрение и обиду.

— Корвин, прошу тебя, — уперев лоб в руку, устало произнес Фелтон.

— Мы тоже тебя просили не продавать бизнес, а оставаться с нами. Но ты упрям, как осел. Но мы выберемся, я верю.

— Не выберемся, — не выдержал Фелтон и стукнул ладонью по столу. — Не выберемся. Со мной — нет. Я вас уже подвел.

— Никого ты не подвел, — отчеканил каждое слово Корвин. А потом умоляюще посмотрел на друга. — Не уходи. Мы все преодолеем.

Всем бы таких преданных друзей.

— Ты лелеешь пустую надежду, Корвин, — скривился Фелтон, а по его щекам заиграли желваки.

Надежда…

Странная, сильная и порой опасная вещь. Она теплится где-то глубоко внутри — не даёт упасть окончательно, зовёт встать и идти, шепчет, что всё ещё может измениться. Она как маленький огонёк, который греет сердце, даже когда вокруг холод и тьма, но… если основание этой надежды неверно, если она держится на людях, на обстоятельствах или на собственных ожиданиях, она превращается лишь в иллюзию. Ты идёшь, веря, что впереди свет, а когда приходишь, видишь пустоту. И тогда падение бывает особенно горьким, потому что теряешь не только то, чего ждал, но и то малое спокойствие, что имел раньше.

В этом вопросе христианам легче. Мы просто надеемся на Бога и верим Ему. Наша надежда не направлена на человеческие силы и обещания. Она укоренена в Боге, в Том, Кто не меняется. Кто верен вчера, сегодня и вовек. И даже когда вокруг тьма, источник света живёт внутри нас. Внутри и ведёт. И мы надеемся на этот светильник, мы верим ему, потому что знаем — не человек держится за Бога, а Бог держит человека. И тогда надежда перестаёт быть опасной — она становится якорем души, спокойным напоминанием о том, что ты не один и рядом есть свет.

Ну, вернее, так должно быть. Последнее время надеяться на Бога не получается. Но это очевидно, уже проблема моего сердца. Снова я делаю все не так. Даже просто верить нормально не получается.

Что со мной не так? Как заставить сердце верить в то, что только разум и понимает?

Я закусила губу и, проморгавшись, вернула взгляд к Фелтону, который продолжал разговор с Корвином. И кажется, это была самая интересная часть нашего разговора, на которую я бы предпочла обратить внимание.

— В чем Эрвин Харрис прав — так это в том, что вскоре мы обанкротимся. И продажа — это выход. Единственное — меня отталкивает этот человек. Если уж я отдаю дело, которому мы с вами посвятили большую часть своей жизни, — я не хочу отдавать его тирану, который будет морально насиловать и унижать моих сотрудников. И вас. Моих друзей. А сейчас давай перестанем выяснять наши личные отношения перед мисс Берни, — тут мистер Лосс кинул на меня взгляд и произнес: — Извините.

Я покачала головой, давая понять, что все понимаю, но все же спросила:

— Если вас не устраивает мистер Харрис — почему вы назначали новую встречу и согласились на прошедшую?

— Потому что хотел познакомиться с вами, — ошарашил меня Лосс. — Я надеялся, что вы не так циничны и жестоки, как ваш генеральный директор. И я не ошибся. Но этот Харрис не давал нам нормально поговорить с вами. Все время диалог переходил к цифрам. А когда удалось поговорить с вами — получилось так, как получилось. Но несмотря на то, что я был несколько оскорблен жалостью ко мне, я увидел в вас то, что не разглядел в Эрвине. Человечность. Вы не станете плохо относиться к моим друзьям, и я смогу оставить бизнес, не боясь за них.

Фелтон улыбнулся, а на его щеках появились ямочки в уголках губ. Это была такая милая и светлая черта, что сердце сжалось. Не хотелось быть той, кто отнимет надежду. А нужно.

— Мистер Лосс. Боюсь, ваш план не имел смысла. Я не веду дела бизнеса, — честно призналась я. — Всем управляет мой генеральный директор.

Я больно прикусила щеку, когда плечи мужчины опустились разочарованно, а сам он отвернулся, понимая, что только что от него ускользнуло все, за что он, кажется, цеплялся.

Я бы уже хотела сказать, что мне жаль и я сожалею, но тут Корвин наклонился вперед.

— Это не проблема. Вы же владелица и можете ставить условия своему подчиненному, — но тут друг Фелтона отшатнулся и покачал головой. — Хотя о чем это я, я против продажи, не хочу подсказывать.

Но мысль уже была озвучена. Лосс оживился.

— Поздно, друг мой, ты ведь прав, — улыбка снова засияла на лице Фелтона, и он обратился ко мне. — Мисс Берни, мы же действительно можем добавить пару пунктов в договоре, которые свяжут руки Эрвину. Если вы будете так милосердны, разумеется.

Я облизнула губы, вспоминая, как Эрвин обвинял меня в том, что своей человечностью и эмоциональностью я все испортила. Но в итоге именно я поспособствую, судя по всему, покупке компании, а не Харрис со своими цифрами.

Я выпрямила спину и резко выдохнула, собираясь с мыслями.

— Кажется, Эрвин оставлял у вас условия нынешнего договора, — напомнила я. — Корвин, вы не будете так любезны, чтоб принести бумаги? Думаю, мы сможем что-нибудь придумать и подправить.

Что ж, Эрвин, посмотрим, кто теперь из нас идиот.

Глава 21.

Говорят, мы перестаем быть детьми, не когда достигаем определенного возраста, а когда уходят наши родители. В тот миг, когда мы перестаем быть чьими-то детьми и остаемся один на один с миром, которому часто нет до тебя дела. Так рушится последний островок безопасности, а ты по-настоящему понимаешь, что ты остался один и должен быть сильным. Никто за тебя этого делать не будет.

Почему-то до меня дошло это только сейчас, я не знаю. Может, потому что даже после смерти моих родителей во многом мне помогли другие люди, стараясь помочь в трауре. А может, понимание пришло только сейчас, потому что я еще держалась за Ливи, как за родного человека, а сейчас, когда мы перестали общаться, меня догнало одиночество и осознание потери.

Я глубоко выдохнула, поправляя перед зеркалом пиджак. Непривычно видеть себя в одежде делового стиля. Никогда не любила его, но сейчас он мне казался правильным и соответствующим истине.

Всё поменялось. Я должна сохранить свою душу и жизнь в одиночку, помочь в этом мне больше некому. А чтоб не сломаться, учитывая мою нынешнюю жизнь, придется сковать себя из стали. И первым шагом к этому станет сделка с Фелтоном и все то, о чем мы договорились ранее. Эрвин ни о чем не догадывается. И это получается мой первый самостоятельный шаг в бизнесе.

Я не хотела раньше, но все же, скорее всего, начну брать управление бизнесом. Я возьму себя в руки и буду учиться. Конечно, не стану вести его как Харрис. Не стану обманывать людей. Я, как была христианкой, так и останусь. Но пора начинать жить самостоятельно. Пора понять, что детство прошло.

Так что после этой сделки, если все будет нормально, я начну постепенно входить в свою роль владелицы компании, понравится это Харрису или нет.

Кстати, о нем…

Я спустилась с квартиры и открыла подъездную дверь, сразу заметив Харриса, упершегося спиной о машину и скрестившего руки на груди. Он смотрел куда-то далеко, задумавшись и не замечая меня. Я, ступая по снегу, скрипящему под ногами, направилась к генеральному директору.

Нам предстояла вторая деловая встреча в офисе Фелтона.

— Садись, — даже не поздоровавшись, кивнул Эрвин, всё также не глядя на меня.

Значит, всё же он меня заметил, просто не посмотрел. Не удивительно, ведь мы поссорились в прошлый раз.

Хотя мы всегда в ссоре.

Я лишь закатила глаза, решив не обращать внимание на эту несусветную глупость, как этот якобы безучастный вид Харриса. Уже собиралась садиться, как к моему подъезду подъехала машина, а из нее выскочил мужчина. Он вытащил букет с заднего сиденья. Большой букет алых роз.

Повезло кому-то. Мне цветы никогда не дарили. Но я рада за ту девушку.

Курьер повернул голову, а заметив меня, громко спросил:

— Извините, а квартира 29 в этом подъезде? — А потом уставился в какие-то бумаги. — Дом написали, а подъезд нет. И ведь на подъездах не написано, какие квартиры в них. Не люблю старые постройки, не охота каждый подъезд проверять! — посетовал курьер.

— Это моя квартира, — приподняв брови, сказала я.

Курьер аж подпрыгнул от радости.

— А, вот и отлично. Вот, получите и распишитесь! — Курьер протянул букет, почти сунул мне его силой, и мне пришлось прижать цветы к себе. А потом мужчина протянул мне листы бумаги. Я уставилась на него, раскрыв глаза, думая, как с цветами в руках он ждет, что я распишусь. А курьер, глупо улыбаясь, протягивал бумаги, видимо, не догадываясь о моей проблеме.

Я посмотрела на Харриса в немой просьбе.

Эрвин покачал головой, коротко выдохнув, и забрал у меня букет. Я благодарно кивнула, отдав чужой подарок, и расписалась о получении.

Курьер, улыбнувшись еще шире, пошел обратно к машине, кинув на прощание:

— Повезло вам с парнем. Такой букет красивый. Да и фирма у нас не дешевая. Не скупится на вас. Если бы только я мог такими букетиками девушку радовать, — мечтательно проговорил курьер, удаляясь.

Я улыбнулась мужчине, и тот, смотря на небо, махнул рукой и направился к машине, наверное, вспоминая свою девушку.

Так. И от кого это? Упомянутого курьером «парня» у меня нет.

Я повернулась к Эрвину: мужчина с отвращением смотрел на букет, как будто это мусор или метелка, чтобы пол подметать. Мне захотелось этим же букетом треснуть его по голове, но я сдержалась.

Забрала букет и, улыбнувшись, уткнулась носом в цветы.

Эрвин закатил глаза, а затем раскрыл заднюю дверь машины.

— Положи на заднее, я не собираюсь ждать, пока ты этому венику будешь вазочку подбирать.

Я приподняла бровь и поудобнее взяла цветы, рассматривая их и гладя кончиками пальцев лепестки.

— Сам ты веник, дай порадоваться.

Харрис снова закатил глаза.

— Я в машине, давай быстрее.

А затем Эрвин развернулся и стал обходить машину, направляясь к водительскому месту.

Я скорчила в спину генеральному директору рожицу и показала язык. А он, как всегда, не вовремя повернулся. И удивленно приподнял брови. Я не нашла ничего лучше, чем просто отвернуться.

Послышался грохот закрывающейся дверцы.

Я снова уткнулась в розы носом, а затем просунула руку к цветам, корчась и извиваясь, пытаясь не уронить большой букет.

Безумно хотелось узнать, от кого цветы.

Где-то должна быть открытка. Наверное, провалилась среди цветков.

Так и есть! Кончик конверта проглядывал среди алых «сестричек».

— Ай! — вскинулась я, когда шип вкололся мне в кожу безымянного пальца. Пошла кровь. Странно… Обычно шипы обрезают.

Я всё же достала за краешек конверт. Черный, как ночь. У меня появилось плохое предчувствие. Я быстро присела и положила букет прямо на снег, слыша гулко бьющееся сердце. Подул сильный ветер, опаляя мои щёки.

«Истина ранит сильнее, чем ложь, Адель. Готовься».

Я перестала дышать.

Что. Это. Такое. Вообще.

Я до крови закусила губу, вспомнив записку из почтового ящика.

Что-то не так. Не так.

Мой взгляд судорожно забегал из стороны в сторону. Я сунула конверт в карман, не заботясь, что он помнется. Упала на колени и стала перебирать цветы.

Тридцать.

Я застыла, смотря уже сквозь цветы.

Глупости. Это уже паранойя. Я, наверное, обсчиталась, вот и всё!

Я снова стала судорожно пересчитывать цветы, уже не заботясь, что могу повредить бутоны, жестоко отделяя их друг от друга.

Тридцать. Ровно тридцать.

С моих губ слетел выдох.

Четное количество. Четное! Я, конечно, не суеверная, но… это похоже на угрозу. Я много раз видела в сериалах и книгах, когда девушкам посылали намеренно четное количество цветов, предупреждая о том, что их собираются убить. Играли так с жертвами.

Но это же фильмы… Кому сдалась моя смерть? Или это просто ошибка цветочного магазина?

А что значила прошлая записка? Та, что из почтового ящика. Может, это были вовсе не дети?

«Далеко не всё, что скрыто, мертво. Первое предупреждение».

Предупреждение о чем? Что не мертво? Что скрыто?

Я никогда не была идеальна, и, конечно, в моей жизни есть вещи, которых я стыжусь. Я много натворила аморального до принятия Христа. Но от этого сама же и страдала. Я всегда старалась не вредить другим людям, но о своем сердце заботилась редко, позволяя просачиваться тьме в него. Но Христос меня исцелил. И я Ему, бесспорно, благодарна за это.

Но кому вообще понадобилось мне угрожать?

Я тихая и счастливая затворница, никого не трогающая. Живу себе спокойно, предпочитаю уединение, особенно после смерти родит…

Стоп. Что?

Нет.

Нет.

НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Я бы не удивилась, если бы сейчас померкло небо. И гора бы не дрогнула так, как дрогнуло моё тело сейчас.

О, Боже… Что это значит?

Неужели убийца моих родителей все же вернулся?..

Кажется, я стала задыхаться, глаза раскрылись так широко, что веки стали болеть.

Этого просто не может быть. Это неправильно. Он пощадил тогда меня. Нельзя спустя год передумать и решить убить. Ведь нельзя, да?..

Я не хочу умирать. Еще не время. Не сейчас…

— Адель, всё нормально? — эхом проник мужской голос в мою голову. Я едва ли различила этот звук за стуком молоточка ужаса по стенкам моего сознания.

На мое плечо опустилась мужская рука. И это по-настоящему выдернуло меня из застывшего состояния. Я резко повернула голову назад, напрягшись всем телом. Сердце забилось часто-часто, где-то в горле, причем так громко, словно оглушая мое сознание, а губы дрожали, но не от холода.

Мужская рука — местами кожа на ней огрубела, с небольшими мозолями, должно быть, от постоянного заполнения бумаг. Я перевела взгляд с чужой руки наверх, к ее владельцу.

Эрвин.

Его брови чуть взлетели вверх, а в глазах читалось беспокойство.

— Д-да… — промямлила я, возвращаясь в реальность, неуверенная, что отвечаю на тот вопрос, который задавали.

Харрис помог мне встать, наблюдая за реакцией и мимикой, пытаясь поймать мой взгляд.

— Нам пора… Ложи букет, — Харрис кивнул на раскрытую дверь машины, — и поехали.

Я отрешенно посмотрела на букет. О нет… я с собой это не возьму.

Я рассмеялась нервно и просто швырнула букет в мусорку, стоящую около лавки, где любили сидеть бабушки, сплетничая. Эрвин удивленно уставился на меня, но промолчал. Он настороженно следил за мной, заподозрив что-то неладное.

— Адель, если что-то слу…

— Давай просто уедем и всё, — перебила я Харриса. И не дав задать новый вопрос, продолжила: — То, что я делаю с моими букетами, тебя не касается никаким образом. За собой следи, пожалуйста, а не за мной.

— Ангел мой, я лишь хочу помо…

— Я не просила, — прошипела сквозь зубы я. — И что за «ангел»?

Конкретно сейчас, конечно, Эрвин ничего не сделал плохого… Но перестала себя контролировать. От страха.

Год назад я с таким большим трудом перестала оборачиваться по сторонам после каждого шороха, после произошедшего с родителями. А теперь паранойя снова вернется ко мне?

Мне страшно. До ужаса. До леденящих кончиков пальцев. До дрожи. До мурашек по спине.

Кажется, что тьма подобралась ближе, чем я думала.

Я сжала кулаки, шепча себе стих из библии:

«Не бойся, ибо Я с тобой, ибо Я — Бог твой. Я укреплю тебя, и помогу тебе, и поддержу тебя десницей правды Моей».

Харрис, искоса настороженно поглядывая на меня, тоже сел.

— Извини, — сказала я Эрвину.

Харрис ничего не ответил, только завел машину и, обхватив крепко руль, тронулся с места. Никакой реакции, но я и не ждала ничего.

Было немного стыдно, что я сорвалась на него. Пока плохого он мне ничего не сделал.

Что ж. Лучше сосредоточиться на предстоящей встрече, а потом уже… а потом уже разобраться с этими бредовыми посланиями.

А пока надо взять себя в руки. ВЗЯТЬ СЕБЯ В РУКИ.

Я психанула и закрыла лицо руками, пытаясь успокоить бешеное сердцебиение.

Эрвин шумно выдохнул, но промолчал.

В воздухе витало напряжение, которое лишь усугубляло мое состояние. Мне нужно отвлечься. Иначе я просто сойду с ума.

Вдох — выдох.

Ничего против воли Божьей со мной не случится. А если случится… ничего. Быстрее попаду в вечность, да?..

Сердце не верило разумным мыслям.

Не так уж и сильно я Богу доверяю, как думала.

Глава 22.

Машина мягко качнулась, когда Эрвин повернул на повороте. Водил он мягко и осторожно, без лишних рывков. Это успокоило, но недостаточно.

Букет.

Тридцать роз.

Записка.

Пальцы подрагивали, я пыталась дышать ровно. Мне нельзя расклеиться. Нельзя. Сейчас будет деловая встреча. И если я не возьму себя в руки — всё испорчу.

Вдох — выдох.

— Адель, — вырвал меня из какого-то транса мужской голос. Я повернула голову и уставилась на Харриса. — Это не мое дело, я согласен, делай со своими букетами, что хочешь. Но если ты будешь в таком состоянии — у нас встреча накроется. А вот это уже мое дело. Так что успокойся, ради всего святого.

— Я спокойна, — огрызнулась резко я.

Не хотелось, чтоб Эрвин лез в это все.

— Я вижу, — строго сказал Харрис, повысив голос и повернув голову. — Говори, что случилось, если сама не можешь справиться.

— Это не твое дело, и я спокойна, — повторила я, сжимая руками край куртки так, что побелели костяшки.

Эрвин резко вытянул руку, схватив меня за запястье и одергивая мою руку от одежды и рявкнув:

— Заметно, черт возьми. Очень заметно.

Я сжала зубы, прикрыв глаза.

— Что случилось? — повторил свой вопрос Эрвин уже более настойчиво.

Я молчала. Не могла посвящать кого-то в свои проблемы.

Харрис же протяжно выдохнул, видимо, стараясь и самому успокоиться, и выворачивая руль на повороте, уже более спокойно продолжил:

— Если ты не придешь в норму за эту дорогу — встречу придется отменять. По тебе видно, что ты не совсем в адекватном состоянии сейчас, а на грани. Актриса из тебя так себе, уж извини, не скроешь. Так что просто скажи, что произошло, не молчи. Я решу твои проблемы.

Я снова не смогла сказать ни слова, качая головой.

Как я могу посвятить абсолютно чужого человека и даже врага во многом в свои проблемы? Для чего? Чтоб он снова позлорадствовал и унизил меня? Зная Эрвина, в дальнейшем так и будет. Если он уж не постыдился на кладбище мне говорить гадости, что помешает ему издеваться по поводу этих странных записок? Да и что мешает даже пойти против и мешать.

Я не могу довериться Харрису, даже несмотря на все его уговоры и обещания помочь. У меня нет ни малейшей гарантии, что он не сделает хуже намеренно. Я могу доверять только себе.

Уж лучше я сама разберусь как-нибудь с тем, что происходит.

Харрис же облизнул губы, сморщился и продолжил, словно прочитав мои мысли:

— Я знаю, что мы с тобой не особо ладим, и у тебя нет поводов доверять мне, но лучше сделай это. Сейчас мне со стороны выгоды лучше быть за тебя. Так что просто доверься и выкладывай. У нас минут 20 всего осталось.

— Я не могу никому доверять, — прочеканила я.

Эрвин запустил руку в волосы, прикрыв глаза. Но затем он не стал дальше меня донимать и продолжил вести машину молча.

Мой взгляд упал на дорогу. Точнее, на улицу. Снег падал мягкими хлопьями, машины медленно ехали по мокрому асфальту, люди спешили, укутанные в шарфы и пальто. Все бежали, бежали, бежали… И не отваливались ни на миг.

Я усилиями воли заставила себя сделать глубокий вдох, а затем выдох. Вдох, выдох… Но дышать было по-прежнему тяжело.

Нужно быть сильной. Я справлюсь. Не знаю как, но обязательно справлюсь, разберусь.

— Тебе нужно переключиться, Берни, — сухо произнес Эрвин, не переводя взгляда с дороги. Его голос прозвучал неожиданно громко в звенящей тишине салона. — Твой мозг сейчас перегружен бесполезным шумом, а мне на встрече нужен функциональный партнер, а не эмоциональный памятник.

— Я не… — начала было я, но он перебил, качнув головой.

— Существует техника заземления. Попробуй визуальное переключение внимания. Посмотри в окно. На столб, справа. Что видишь?

Я нахмурилась, но все-таки подчинилась и повернула голову. На фонарном столбе сидела бело-серая птица с чуть грязноватым оперением, безучастно разглядывающая проезжающие авто.

— Какая-то птица, — пробормотала я, цепляясь за эту абсурдную смену темы как за спасательный круг.

— Голубь, — коротко кинув, поведал Эрвин. — Это уникальные птицы, обладающие моногамным образом жизни, феноменальной памятью и невероятной скоростью полета.

Я не смогла сдержать короткого смеха, и, проводя рукой по лицу, произнесла:

— Что за урок биологии.

Харрис пожал плечами. А затем усмехнулся и, повернувшись ко мне, сказал:

— Вы, к слову, чем-то даже похожи. Характером.

— А ты знаешь, какой характер у голубя? — изумленно спросила я.

— Это средняя оценка, описывающая типичное поведение большинства городских и диких голубей. На самом деле у каждой птицы свой характер, а особенности поведения сильно зависят от их вида и условий жизни. Но в общем голуби осторожны, но довольно доверчивы, легко привязываются, но также они могут быть агрессивны, когда у них забирают еду.

— По-твоему, я готова подраться за еду?

Эрвин тихо рассмеялся.

— Я не доверчивая и не быстро привязываюсь, — возразила я.

— Не соглашусь. Возможно, отчасти, и ты более мудра, но твое поведение с голубями довольно схоже.

— Ладно, а ты тогда кто? — спросила я, решив в виде исключения не спорить.

— Может… ворон? — пожал плечами Эрвин.

— Твоя душа такая же темная, как его оперение? — произнесла в ответ я, повысив тон голоса, словно изрекаю приговор.

— У воронов высокий интеллект, они хитры, умеют использовать инструменты, планировать будущее и даже обманывать сородичей для получения выгоды. У них отличная память. Вороны любят играть, имитировать звуки и голоса. Их часто привлекают блестящие предметы, которые они могут красть и прятать. Они осторожны и обычно доминируют.

— Скромного ты о себе мнения, однако, — покачала я головой.

— И все же что случилось? — спросил Эрвин.

— Ты о чем?

— О букете. Что, поклонник не так любезен тебе?

Я закусила губу. Метод Эрвина сработал. Я действительно отвлеклась и успокоилась.

— Не любезен, — решила не объяснять все же я. — Спасибо, но это не стоит беспокойства.

Так или иначе, я не могу так быстро довериться человеку. Тем более Эрвину. Это сложно, и пока я не готова.

— Ага, не стоит. Как же, — покачал головой мужчина. — Ладно. Мы почти подъехали. Соберись с мыслями, вряд ли будет легко. И постарайся отвлечься от своих проблем, какими бы они не были. Занимай мысли работой. Это помогает.

Что ж. Да начнутся голодные игры.

— Не волнуйся, я рядом буду, просто поменьше открывай рот, и я сделаю все за тебя.

— Как грубо, — смутилась я.

— Ты мило картавишь, — вдруг выдал мой генеральный директор. Я повернулась, а он смотрел на меня с легкой улыбкой.

Я нахмурилась. С детства не произношу букву «р». Точнее, неправильно произношу. Я как будто мурчу, когда говорю. И в целом мне все равно. Но когда люди обращают внимание, мне становится некомфортно. Хотя чаще люди говорят, что это мило. Ну, как Эрвин сейчас. И, как правило, я говорю «спасибо». Но сейчас хотелось ответить.

— Ой, спасибо, конечно… Всю жизнь мечтала звучать, как сломанный мотор, — буркнула я, скрестив руки.

Эрвин коротко посмеялся и покачал головой.

— Нет. Как будто француженка. Это не слышится несуразно, наоборот. Тебе идет даже, — пожал плечами Эрвин.

Я закатила глаза.

— Ага. Француженка. Погоди, еще багетов куплю и обложу ими всю кухню.

— Ты невыносима, — сказал Эрвин, но в общем-то без злости.

К тому времени мы уже подъехали к нужному месту.

Мы вышли из машины. Эрвин, идущий к входу в здание, выглядит уверенно. Хотя кто его знает, что на самом деле у этого мужчины в голове. Эрвин уверен в своих силах, а вот я… не особо. Объективно. Что ж. На все воля Господа, не так ли?

— Мистер Харрис, мисс Берни. Рад вас видеть, — встретил нас у своего кабинета Фелтон.

Я приветливо улыбнулась, а руки мужчин встретились в крепком рукопожатии.

— Дорога удивительно свободна, не заметили? В это время все возвращаются после работы, час пик.

— Да, довольно удивительно. Повезло.

— Рад, что ваша поездка прошла без приключений.

Меня, наверное, стошнит скоро от обмена этими чрезмерными и даже лицемерными любезностями. Эрвин, прошу, скажи уже что-то наподобие «Приступим к делу».

— Да, без приключений, — кивнул Эрвин.

— Отлично, — улыбнулся Фелтон. — Знаете, я всегда считал, что подготовка — половина успеха. Но, конечно, иногда неожиданности делают всё гораздо интереснее, — Фелтон посмотрел Харрису в глаза и наклонил голову.

Я прикрыла глаза, понимая, на что идет намек, а Харрис слегка напрягся. Я поняла это по дернувшемуся нерву на его лице.

— Главное, чтобы эти «неожиданности» не превратились в катастрофу, — сухо ответил он, не подавая виду.

— Согласен, — кивнул Фелтон. — Хотя, знаете, некоторые катастрофы тоже иногда полезны…

Эрвин усмехнулся, но промолчал. Его губы скривились.

Ладно, возможно, этот диалог все же не был банальным обменом любезностей…

— Я прошу вас, присаживайтесь, — пригласил Фелтон, махнув рукой на стулья. Два было за столом, и два перед ним.

Эрвин, не оборачиваясь, сел на один из ближайших, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку, стараясь выглядеть расслабленным.

Я же медленно, шаг за шагом, тоже подошла к столу. Но не садилась рядом с Эрвином. На это он изумленно приподнял бровь, безмолвно спрашивая, почему я не сажусь.

А мне почему-то стало стыдно смотреть в глаза Эрвину. Будто я предательница. Но сделанного не воротишь, а потому под все такой же пристальный взгляд Харриса я села напротив него рядом с Фелтоном.

И лишь сев, я посмотрела в глаза своему генеральному директору. Он никак не показал удивления или разочарования, которых я почему-то ждала. Никак не поменял позу, оставался неподвижным. Только грудная клетка размеренно поднималась.

Но кое-что все же изменилось.

Взгляд Эрвина заметно ожесточился. Он облизнул губы, не сводя глаз с меня, и будто игнорируя все остальное — внешний мир, Фелтона. Смотрел только на меня, только Бог и знает, о чем думая.

— Интересно, — только сказал Харрис и скрестил руки на груди.

Глава 23.

Я отвела взгляд. Почему так некомфортно? Снова что-то не так. Как же надоело это вечное чувство вины без вины.

Я не предавала же Эрвина тем, что не сказала ему о том, что мы встречались с Фелтоном без него, к тому же встретились случайно и обсудили дело по продаже. К тому же это моя компания, что хочу, то и делаю.

Ведь так?

Или нет… Я окончательно начинаю запутываться.

— Мистер Харрис. Я согласен на продажу компании. И уже даже подписал бумаги.

Фелтон вытащил из ящика документы и придвинул ко мне вместе с ручкой.

— Дело за малым, мисс Берни, ваша подпись.

Я медленно кивнула и, взяв ручку, поставила свою подпись.

Эрвин приподнял бровь, продолжая смотреть на меня.

Наверное, все же стоило ему рассказать. Хотя он бы ни за что не согласился на те условия, что мы добавили с мистером Лоссом. Мне только и оставалось, как поставить Эрвина перед фактом уже существующих условий договора.

Хотя то, что сейчас снова будет скандал, я не сомневалась. Эрвин будет злиться и еще как.

— Было приятно с вами поработать. И так же хочу выразить еще раз вам, мисс Берни, благодарность за те условия, что вы согласились внести. Ваше милосердие не имеет границ, — почтительно кивнул мне Фелтон.

А я прикрыла глаза, сидя, как на допросе, неподвижно.

— Какие условия? — сухо спросил Эрвин.

— Всего ничего. Пункты 8.4 и 8.5, — объяснил Фелтон.

А затем, по звукам, передал Эрвину бумаги. Харрис быстро нашел нужную страницу и стал читать про себя. И уже спустя минуту, когда я уже открыла глаза, отложив бумаги, он наклонился вперед и, поставив локти на колени, прикрыл глаза, потирая виски кончиками пальцев.

Так и знала, что будет именно такая реакция. Молчаливое, более-менее скрываемое осуждение. А кричать он на меня будет позже. Когда мы останемся одни. Эрвин совершенно точно не согласен с этими новыми условиями:

«Пункт 8.4 (Гарантии трудоустройства и социальный протекторат): «Покупатель имеет право производить оптимизацию кадрового состава Предприятия. Однако в течение 5 (пяти) лет с момента подписания настоящего Договора Покупатель принимает на себя безусловное обязательство по полному трудоустройству каждого увольняемого сотрудника в сторонние или аффилированные структуры с сохранением текущего уровня оплаты труда и должности, за исключением случаев, когда вступившим в законную силу решением суда установлено, что причиной увольнения явилось виновное нарушение работником своих трудовых обязанностей либо иное виновное действие (бездействие) с его стороны».

Пункт 8.5 (Условия перехода прав собственности и активов): «В случае возникновения обстоятельств, повлекших за собой невозможность исполнения управленческих функций как собственником Адель Берни, так и генеральным директором компании, Эрвином Харрисом, 100% (сто процентов) долей Предприятия, а также все находящиеся на его балансе активы, включая вновь приобретённое оборудование, логистическую инфраструктуру и привлечённые инвестиционные средства, безвозмездно и в полном объёме переходят в собственность Продавца (Лосса Ф.) либо указанного им аффилированного лица — Корвина Вринда в течение первых 5 (пяти) лет действия настоящего Договора».»

Мы решили добавить эти два пункта, когда разговаривали после первой деловой встречи с Фелтоном в кофейне.

По поводу первого, это называется аутплейсмент. Это добровольная коммерческая практика, когда компания при сокращении штата нанимает кадровое агентство для помощи сотруднику. Я знала, что Лосс больше всего боится тирании Харриса и массовых чисток среди своих людей. Из-за этого и сомневался. Этим же условием мы связывали Эрвину руки: он больше не сможет из-за любой мелочи вышвырнуть человека на улицу, ведь за каждое увольнение компании придется платить немаленькую цену. Друзья Фелтона были защищены от несправедливости, на которую, зная мировоззрение Эрвина, Харрис способен. А Эрвин слишком прагматичен, чтоб игнорировать траты.

Второй пункт был нужен, наверное, чтобы успокоить Корвина.

Я видела, как он отчаянно не хотел продавать компанию. Выступал открыто против и давил на Фелтона обвинениями в продаже. И я не могла бы его обвинить. Они отдали 15 лет компании. Шли вместе бок о бок, и тут друг решил сдаться. Отдать какому-то другому, чужому человеку все, что принадлежало только им. И этот пункт о возврате активов стал единственным мостком, который смог его примирить с продажей.

По сути, мы с Фелтоном давали Корвину личную гарантию: если мы с Харрисом не справимся, бросим штурвал, 100% долей и все новые активы безвозмездно перейдут обратно им с Лоссом. Это успокоило его.

Для меня это выглядело честной уступкой человеку, который вкладывал всего себя в компанию. Я была рада увидеть искры в глазах Корвина и Фелтона. Искры надежды на то, что все будет хорошо.

Но, конечно, Эрвин был недоволен, ведь придется работать с человечностью и честностью. Он сидел с закрытыми глазами, потирая виски минут 5, не меньше. И мы с Фелтоном не мешали ему. Ждали, пока Харрис все осмыслит и смирится с фактом происходящего. Когда Эрвин наконец выпрямился, в его глазах я увидела что-то смешанное с яростью, усталостью и жестокостью.

— Я надеюсь, это все пункты? — сухо спросил он, продолжая смотреть на меня строго.

Как будто я провинившийся ребенок. Но я-то уже не ребенок.

— Да, это все, — ответил мистер Лосс.

Но Эрвин игнорировал этот ответ. Смотрел мне в глаза так настойчиво, что хотелось провалиться сквозь землю. Но я не подавала вида. Только выпрямила спину и кивнула головой, подтверждая, что это единственные добавленные пункты.

От Эрвина последовал долгий протяжный выдох. А затем он встал, резкими движениями поправил пиджак и кивнул в сторону выхода.

— Я полагаю, тогда эта встреча окончена. А нам с мисс Берни нужно побеседовать, до свидания, — продолжал ледяным тоном мой генеральный директор, а я морально уже готовилась к скандалу.

— Да, конечно. Подписи стоят, моя личная миссия с вами на этом закончена, — кивнул Лосс и протянул руку Эрвину для рукопожатия.

Харрис проигнорировал этот жест в своей манере, засунув руки в карманы. В ответ уже бывший владелец строительной компании лишь понимающе улыбнулся.

— Рад, что мы пришли к соглашению, мистер Лосс, — холодно произнес Харрис. — Когда мы сможем приступить к инвентаризации и подписанию актов приема-передачи?

— А вот этим вы займетесь уже не со мной, мистер Харрис.

Мой генеральный директор сощурился.

— Вот как?

— Да, — Фелтон указал рукой на Корвина, который стоял чуть позади, скрестив руки на груди и не сводя с Харриса тяжелого, выжидательного взгляда. — Я свое отвоевал и отуправлял. С этого момента всеми юридическими формальностями, передачей объектов, сверкой оборудования и интеграцией штата будет заниматься Корвин Вринд. У него полная доверенность на представление моих интересов. И к тому же он знает эту компанию, как свои пять пальцев, до последнего гвоздя на складе.

Я обернулась. Корвин ухмыльнулся краешком губ. Интересная, должно быть, будет работа у этих двоих. Но Эрвину не помешает научиться коммуницировать с людьми. Может, хотя бы в работе с Корвином он поймет, что значит пытаться что-то сделать с упертыми козлами и изменится.

— Пройдемте, мисс Берни, — продолжая придерживаться официального тона, произнес Эрвин, и я встала, намериваясь уже подойти к этапу сделки под названием «Выдержи недовольство Эрвина».

— До свидания, мистер Лосс, — кивнула я, прощаясь и улыбнувшись.

Конечно же, меня встретила ответная улыбка. А как иначе?

Может, это и прозвучит банально, но помогать людям — это прекрасно. И дело тут не в том, чтоб делать это на показ, думая: «Насколько я хорош». Вовсе нет. Если человек думает подобным образом, когда помогает людям, — знайте: он помогает только себе и своему эго, не более. А на того человека, которому он помогает, скорее всего, ему плевать с высокой колокольни.

Смысл помощи людям не в том, что ты удовлетворяешь чувство нравственности внутри. А в том, что другой человек улыбнётся, станет чуточку свободнее от своих страхов или проблем и сможет продолжить свой путь. И только это по-настоящему важно.

Так проявляется любовь к ближнему. А любовь… мне кажется, это смысл и суть всего света. Из любви рождается всё. И даже Бога на наше спасение, на жертву Христа, сподвигла тоже любовь. Любовь не ищет своего. Любящему человеку тщетно самолюбие. Просто смотришь на человека — и всё внутри тянет к нему, шепча: «Я могу ему помочь. Он будет чуточку счастливее, а его жизнь может стать чуточку светлее».

И я тоже не могу по-другому. Возможно, мои мысли сейчас показались тоже надменными. Но мне правда важно проверять и свое собственное сердце в этом вопросе. Не равнодушна ли я к чужой проблеме? Не равнодушна ли я к Богу? Или просто тешу свое эго под маской благих побуждений, говоря: «Вот добрый поступок в копилочку, можешь быть спокойна»? Не лицемерно ли все это? Пока вроде нет, а быть может, я просто слепа… Но я не хочу быть равнодушной. Видит Бог — не хочу. Это кажется мне чудовищным. Это равнодушие — по сути, полное отсутствие любви.

Что ж, тот, кто хоть как-то борется вокруг и в самом себе, — ещё жив и способен сделать шаг во свет, как бы далеко во тьме уже ни находился, ведь так? Если ниточка, сотканная из веры и добра, ещё тянет его обратно к источнику жизни — он не потерян. Но чем дальше человек уходит, тем сильнее эта ниточка натягивается. И никогда не знаешь, насколько прочна твоя нить. И никогда не знаешь, когда твой шаг станет последним, когда она оборвётся.

И это опасно. Но если ты всё ещё вспоминаешь об этой нити — пора обернуться. Пока не поздно. Пока есть шанс. Пока ты способен это сделать. Взять и сделать этот шаг обратно. Следовать за нитью, за самой жизнью. За любовью. Не игнорировать нечто, тянущее назад, пока не пришел день, когда тянуть уже ничего не будет. А до тех пор, пока ты способен задумываться — есть шанс на спасение. Вернее, шанс на то, чтобы принять то спасение, которое уже дано человеку. И свободу от себя самого.

А когда человек выходит из тьмы и идёт к свету — он словно просыпается. Духовно рождается. И его возрожденная душа не позволяет ему делать плохие поступки, а наоборот — толкает на что-то доброе. И это просто кажется естественным. Это становится частью, неотъемлемой частью его сути.

И его свет уже не скрыть.

«И, зажёгши свечу, не ставят её под сосудом, но на подсвечнике —

и она светит всем в доме.»

от Матфея (Мф. 5:15)

И каждый шаг, наполненный светом, не позволяет оставаться равнодушным. Что-то рождает любовь внутри человека и тянет на то, чтобы дарить ее другим.

И выходя из кабинета, держа в сознании перед собой глаза, полные веры Фелтона на покой, я вытерла слёзы. Кажется, в моей груди родилось солнышко. А под его светом расцвели цветы с прекрасными бутонами. Их зелёные листочки подарили кислород. И я просто дышу этим счастьем. Счастьем за Фелтона. Я не могу перестать видеть перед глазами его улыбку.

Глава 24.

Я вполне понимала, что сейчас все мое хорошее настроение сейчас пропадет. Мы уже спустились из офиса Фелтона и садились в машину Эрвину. А мне даже не нужно особо напрягаться, чтоб понять, что вот, сев в машину, фразу «Адель, ты идиотка» я услышу через три… два… од…

— Сколько стоит твоя праведность, Адель? — спросил Харрис.

Это было совсем не то, что я ожидала услышать. А потому все мои заготовленные заранее фразы вдруг оказались бесполезны. Я опешила и не знала, что ответить.

— Сколько еще жизней ты готова поставить под угрозу, чтоб продолжать считать себя «добрым и милосердным» человеком?

— О чем ты говоришь? Какие жизни? — спросила я, наконец избавившись от кома в горле, появившегося от хлестких фраз, услышанных в мой адрес.

— Ты ведь понимаешь, что сделала? — покачал головой Эрвин, скривившись.

— Да, я дала гарантии двум людям в том, что с их бизнесом все будет в порядке, хотя они боялись твоей жестокости. Мог бы и спасибо сказать, если бы не я, этой покупки бы не было.

Я ждала криков, оскорблений… да чего угодно, но никак того, что Харрис рассмеется, положив лоб на руль. И в этом смехе не было ничего хорошего, а лишь горечь.

У меня же будто почва уходила из-под ног. Неужели он настолько обиделся, что даже не может толком адекватно воспринимать происходящее? Не такие уж и жестокие условия. Или Эрвин настолько сильно любит жестокость и бездушность, что принять два простых пункта для него — так сложно?

— Нет, ладно, я еще могу понять по поводу первого вашего пункта. Да, он идиотский и довольно дорого нам обойдется, но с этим еще можно жить. Но второй… Адель, ты… У меня просто слов нет, — наконец отсмеявшись, сообщил Эрвин.

— Да что с ними?! Я просто хотела как лучше, — стала закипать я.

— Я заметил, Адель, — махнул рукой Эрвин, заводясь в ответ. — Я заметил. Но добро не всегда работает так, как ты от него этого ждешь. А уж тем более в сфере бизнеса. И я много раз тебе говорил об этом. Что ж, может, хотя бы после этой ситуации ты наконец поймёшь: не хочешь зла — не делай добра. И оставишь весь этот моральный бред.

— Не оставлю, — отразила я, сжимая кулаки.

Эрвин снова рассмеялся и откинулся на спинку кресла. Расставил ноги шире и подпёр рукой голову. Долго смотрел в окно на проходящих мимо людей.

— Знаешь, я уже даже не знаю, как реагировать. Я полностью против твоих убеждений и считаю их глупыми. Но я уже не могу игнорировать то, с каким упорством ты всё это защищаешь. Ты готова отказаться от близкого человека, точнее быть, подруги. Ты готова оправдывать Бога, Который допустил смерть твоих собственных родителей. И даже после всех тех ситуаций, когда в ответ на твоё добро тебе прилетало зло, ты остаёшься верной тому, во что веришь. И я не могу этого не уважать. Потому что я тоже верен тому, во что верю. И в этом мы с тобой похожи. Но мне искренне интересно, почему мы оказались по разные стороны баррикад, если наши черты характера по умолчанию довольно схожи.

— Мы не похожи, — возразила я.

— Можешь считать так, если тебе так нравится. Тебе в иллюзии верить не привыкать, — съязвил Эрвин.

А я решила закончить этот цирк и спросила прямо:

— Я не понимаю. Что я в итоге сделала не так?

— Тебе серьёзно сейчас это объяснять?

— Не помешало бы. Я не умею читать мысли.

Эрвин резко наклонился ко мне, а я отпрянула.

— А почему бы тебе не попросить меня всё тебе объяснить до того, как ты подписала эти чёртовы документы?

— Ты бы не согласился. Расчёт и был на то, чтобы поставить тебя перед фактом.

— Правда? То есть ты сама решила, что я жёсткий тиран, и потому встала против меня, да?

— Ты и есть жёсткий тиран, — елейно улыбнулась я.

— Ну разумеется, — усмехнулся Харрис. — Хорошо. А теперь жёсткий тиран тебе расскажет, что именно не так и на что ты нас двоих подписала, — Эрвин поднял руку, выбросив вверх указательный палец. — Что считается «невозможностью исполнения управленческих функций»?

— Не знаю, если мы там умрем или еще, что-нибудь, — объяснила я.

Харрис резко наклонился вперед, сдвинув брови к переносице и спросив:

— Да? А как думаешь, отпуск, временная болезнь подходят под эту категорию? Ведь фактически, если кто-то из нас попадет в больницу — мы не можем вести дела. А как насчет тебя? Ты вроде не хотела вести дела самостоятельно.

— Мне кажется, суд поймет, что это про физическую невозможность. Я имею право не участвовать в делах, но при этом не теряю возможности исполнения управленческих функций. А по болезни… Да, мой прокол. Но вряд ли мы оба вместе заболеем разом. Да и в целом, я тебя все равно собираюсь уволить, так что можешь не париться, — скривив губы и сощурившись, съязвила я.

Лицо Эрвина — самое раздражающее зрелище из всех, что я видела за всю жизнь. И вдвойне раздражающим оно стало, когда Эрвин расплылся в улыбке. Хищной такой улыбке, больше похожей на оскал.

— Умница. Да, с понятием «физической невозможности» можно еще поиграться, нанять в случае чего на суд хорошего адвоката. Но знаешь, что самое интересное? — Второй палец взлетел в воздухе. Я сглотнула, когда ухмылка Эрвина стала еще шире. — Ты сама же себе связала руки, не только мне. Ты же теперь не можешь уволить меня в ближайшие 5 лет. Потому что условие звучит так: как собственником Адель Берни, так и генеральным директором компании, Эрвином Харрисом. Ты вписала мое имя, а не выражение «действующим генеральным директором». А еще использовала формулировку «как…, так и…». Мы оба должны находиться в состоянии вести дела и в компании. Ты не можешь уволить меня и продолжать вести дела, не даруя возможность Фелтону отобрать у тебя миллионы. Так что забудь о своих шуточках о моем увольнении.

Мне захотелось взвыть.

Ну почему я не продумала формулировки. Почему думала только о Фелтоне и совсем не подумала о своем будущем? Я все-таки бездарный собственник компании.

— Ну давай, порадуйся, козел, — скрестив руки на груди, отгораживаясь от мужчины, бросила я.

Не признать свою оплошность глупо сейчас.

Но Харрис снова удивил меня своей реакцией. Он резко отпрянул и снова откинулся на спинку сидения, сжав кулак.

— Да вот что-то не получается. Видишь ли, ангел мой, ты нарисовала у нас на спинах мишени, — ошарашил меня Харрис.

— В каком смысле?

Мой генеральный директор снова рассмеялся с горечью в голосе и рванными движениями, завел мотор автомобиля, выкрутил руль и выехал с парковки.

— Ты дура? — вкрадчиво поинтересовался он.

— Хватит меня обзывать, — возмутилась я.

— Ты дура, — уже будто не спрашивал, а констатировал факт Харрис.

Точнее не факт, а ересь! Полнейшую. Ну вот почему он все время меня оскорбляет? Это уже начинает действовать на нервы. Я могу смириться с разовыми унижениями, но, когда эти самые унижения становятся постоянными и именно эти два слова «дура» и «идиотка» — игнорировать очень сложно.

— Эй! Всё же прошло хорошо! Фелтон продал нам бизнес, — попыталась достучаться я до мужчины. — Я не понимаю, почему ты так драматизируешь. К тому же, как выяснилось, я сделала твое увольнение до ужаса невыгодным для меня. Ты первый должен радоваться…

— Адель, что ему мешает убить нас? — словно дал мне словесную пощечину Эрвин.

Я замерла, пытаясь осознать тяжесть слова «убить». Эрвин же перестал улыбаться и стал очень серьезным. И это не капельки не помогало, а лишь давило.

— Мне, знаешь ли, и без тебя врагов хватало. Мой отец депутат и бизнесмен, ты хоть представляешь, сколько людей хотят нас подставить и уничтожить? А теперь ты сделала мое убийство и свое юридически выгодным еще для одного человека. Будет очень глупо не воспользоваться со стороны Фелтона нарисовавшимся рейдерским захватом. Лишь скрыть факт убийства его руками — и прошу, бери поднятую на ноги компанию с закрытыми долгами и новыми технологиями.

— О нет, не начинай, — чуть ли не прошипела я, закрывая руками глаза. — Не суди по себе! Фелтон не такой. Он добрый. Не хотел продавать, заботясь о людях, а не о деньгах. Он не пойдет на убийство.

Ну что за дурацкие правила и позиция. Не все люди исходят из выгоды в своих действиях. Я отнеслась к Фелтону по-человечески. Уверена, он поступит также в ответ.

— Адель, ты до беспамятства невыносима своей наивностью! — не выдержал Харрис.

— На себя посмотри! Мне интересно, с тобой хоть кто-то способен находиться рядом? Как друг или партнер. Ты же любого сведешь с ума!

— А вот не нужно трогать мою личную жизнь, — отчеканил Харрис.

— Какие мы нежные! — посюсюкала наигранно я генерального директора. А затем оскалилась: — Ты то и делаешь, как трогаешь мою. Особенно веру.

— Потому что это все просто смешно, — ответил, повышая тон, мой генеральный директор.

Конфликт вспыхнул с новой силой. Всю дорогу до моего дома мы ругались не умолкая, повышая голос и не выбирая выражений. Вернее, я, то пыталась выбирать, а вот Эрвин… Не всегда. Даже нецензурную лексику использовал, что безумно возмущало.

К тому же Харрис пару раз случайно едва ли не попадал в аварии, но в последний момент избегал столкновения. Настолько тоже злился. Градус напряжения рос с каждым сказанным словом. Все внутри закипало, потому что никто не заботился о том, что мог бы задеть больную тему.

— Разумеется, я самый плохой, — махнул рукой Эрвин, останавливаясь у моего дома.

А мой голос тем временем уже успел охрипнуть.

— Да, именно так. Рада, что у тебя так хорошо развит самоанализ, — кивнула я и, не прощаясь, выскочила из машины, желая как можно скорее избавиться от общества столь неприятного собеседника.

Но наш индивид зачем-то следом вышел из машины за мной.

И зачем?

Я ускорила шаг, пытаясь скрыться от этого… Да, езжай же ты отсюда уже!

— Да ты что?! — прорычал сквозь зубы Эрвин.

— Да, ты бесчувственный, эгоистичный и… просто настоящий козел! — выкрикнула я, поворачиваясь и спотыкаясь, идя по рыхлому снегу.

На душе стало противно. И, наверное, от Харриса. От одного его вида. От его присутствия в моей жизни вообще. Моему терпению пришел конец. Мне надоело игнорировать такое отношение к себе. Я не железная.

Но Эрвин не отставал.

— Адель.

Его голос был холодным и жестоким, как сталь. Видимо, нервы сдавали не только у меня.

— Не иди за мной!

— Боюсь, моё право перемещаться по пространству не ограничивается твоими желаниями.

Я быстро открыла подъездную дверь, а затем стала взбегать по лестнице. Но Эрвин успел удержать дверь и шёл следом.

— Я не эгоистичный, я просто разумный человек! А вот ты…

— Хватит идти за мной! — перебив мужчину, отчеканила я.

— Нет, милая, я договорю. Ты ведёшь себя как ребёнок, не замечаешь?

О, сколько злости в его тоне.

Ну и пусть злится. Я зла не меньше. И еще чуть-чуть — и точно переду грань, если не перешла ее раньше. Разум уже начал туманиться от гнева и ярости, что обжигала изнутри.

— Я веду себя как человек, уставший от твоего цинизма. О великий просветлённый ум, — я издевательски подняла руки в жесте благоговения, наконец дойдя до своей двери.

— Цинизма? С каких пор разум и логичные умозаключения — это цинизм? И если тебе не нравится правда, это не значит, что я козёл. Пора послушать умных людей. Хотя о чём это я, — Эрвин скрестил руки, — я же говорю с человеком, верящим в «дядю на небе». О каких извилинах вообще может идти речь?

— Оооо… — провыла я, доставая ключи. Руки дрожали от злости, и я никак не могла нормально их взять.

Да сколько можно? Неужели нельзя прекратить унижать меня за мою веру? Или Эрвин видит во мне исключительно противника мировоззрения, а то, что я еще и человек, не имеет значения?

— Что «о»? Ты сама лезешь туда, где ничего не понимаешь! И ещё и не хочешь слушать тех, кто понимает! Зачем было за моей спиной все это проворачивать?! Тебе хоть один сотрудник за все это время жаловался на меня? Писал хотя бы кто-нибудь жалобу? С чего ты взяла, что я несправедлив? Да, я требователен. Но без ответственных сотрудников у нас бы не было такого роста, каков он есть. Но ты посчитала отличным решением встать против единственного человека, который реально был за тебя в этой чертовой бизнес-системе! Что тебе не нравится? То, что я пашу на твою кампанию, как лошадь? Что ты сейчас завелась?

Мое дыхание сбилось, а из горла вырвался смех. Я не могла поверить в то, что слышу.

Да где это его хваленный ум, если Харрис не в состоянии понять, что сделал не так? Как указать на мои ошибки — так он первый. А как свои, что? Но правильно. В чужом глазу сучек заметишь, а в своем и бревна не разглядишь!

Но ничего, сейчас я ему объясню, что он сделал не так. Подробно в каждой детали проведу диагностику его испорченной души!

— Почему я завелась? — я резко развернулась, а ключи выпали из моих дрожащих рук, с звоном ударившись о бетонный пол подъезда.

Но мне было все равно. Я сделала шаг к Харрису, тыча пальцем ему в грудь. А он даже не шелохнулся. Сжал зубы, а его глаза превратились в две бездны.

— С самого первого дня ты смотришь на меня, как на пустое место. Как на нелепую помеху, которая смеет путаться у тебя под ногами. Ты не просто не воспринимаешь меня всерьез, а обесцениваешь всю мою жизнь. Мой выбор следовать за Христом, мой взгляд на жизнь, который основан на чем-то, будь уверен, а самое главное — мою боль. Видишь лишь то, что хочешь видеть. То, что я даром получила акции родителей и живу припеваючи. И обесцениваешь остальное. Каждый час, каждый день.

— Мы с тобой встречаемся не каждый день и не каждый час, — приподнял бровь Харрис.

— Это метафора! — сказала я, скривившись.

— Адель, — Эрвин тоже сделал шаг ко мне, и мне пришлось убрать руку с груди мужчины и задрать подбородок. — Знаешь, что не замечаешь ты? Я всего лишь спасаю твою компанию от твоей же глупости. Ты путаешь бизнес с детской песочницей.

Я рассмеялась, качая головой.

— Песочницей? Да мне плевать на твои показатели, Харрис. Даже не нужно мне сейчас в очередной раз рассказывать, как много моя компания получила под твоим руководством. Деньги никогда не являлись особой ценностью для меня.

— Вот и идиотка, — издевательски улыбнулся мне в ответ Эрвин.

Я прикрыла глаза, чувствуя, как внутри все кипит, как скоро из ушей дым повалит.

Сколько можно? Эрвин зациклен на деньгах?

— Как же мне это надоело, — прошипела я сквозь зубы. — Завел шарманку. Самому не надоело?! Может, пополнишь свой словарный запас новым оскорблением? — Я выдохнула, посмотрев в сторону и собираясь с мыслями. И, помолчав пару секунд, я продолжила, переведя взгляд прямо на пустые, холодные и чужие глаза стоящего передо мной мужчины. — Ты гордишься тем, что ты «разумный»? Да ты не разумный, Харрис. Ты просто одинокий калека. Ты так боишься, что кто-то увидит в тебе человека, что обложился своими графиками, отчетами и цинизмом?

Каждое слово ощущалось для меня, как выстрел по Эрвину. И кажется, для него тоже, учитывая, что по лицу его заходили желваки. Но, конечно, Харрис лишь облизнул губы и ответил:

— Твои речи о морали сейчас до ужаса смешны. Я тебе о бизнесе говорю, а ты мне снова затираешь о добре и зле. Я не видел более…

— Ты спросил, с чего я взяла, что ты несправедлив? — напомнила я, перебив мужчину.

— И пока не услышал ответ, — склонив голову, заметил Эрвин.

— С того, Эрвин, что для тебя люди — это просто цифры в экселевской таблице. Ты гордишься тем, что пашешь как лошадь? Так паши! — я махнула рукой, указывая на лестницу вниз. — Но не смей требовать от меня, чтобы я продала свою душу и стала такой же биороботом, как ты! Я поверила Фелтону, потому что я хочу оставаться искренней. А ты… ты даже не понимаешь, насколько ты жалок в своем бесконечном превосходстве.

В подъезде воцарилась звонкая, давящая тишина. Было слышно только наше тяжелое, рваное дыхание. Даже пошевелиться казалось сейчас преступлением против этой тишины.

Харрис молчал. Его кулаки были сжаты с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде больше не было равнодушия. Там бушевал настоящий шторм.

— Жалок? — Эрвин сделал шаг вперед, и мне пришлось отступить. — Жалок, Адель?

— Да, жалок, — сглотнув, подтвердила я.

Эрвин остановился, рассмеявшись без веселья и отвернувшись. Он поставил одну руку на бок, а второй прикрыл лоб, запрокинув голову назад. Долго смеялся, а мне становилось неловко. Я словно видела человека, сходящего с ума.

— Как же ты всё усложняешь, — Эрвин резко оборвал свой приступ, наклонился и ткнул меня в плечо, цедя сквозь зубы: — Сама себе усложняешь и мне. Как же легко было до встречи с тобой.

— Я? Я-то усложняю? — Я не верила своим ушам. — Да это ты напридумывал себе каких-то рейдерских захватов. Хватит во всем видеть угрозы и зло. Иногда мир работает по другим правилам! Но ты почему-то снова недоволен. Снова придираешься и…

— Да потому что мне не плевать, ясно?! — Харрис резко сорвался на крик, перебивая меня, а я дрогнула. — Мне не плевать на себя. Не плевать на компанию. И не плевать на тебя!

— И что же? Именно поэтому ты вечно разговариваешь со мной как с умалишённой? Я не кукла — у меня тоже есть чувства! — тяжело дыша, начала кричать и я. — Почему ты все время меня унижаешь!?

— А как с тобой разговаривать?

Пару секунд молчала, не зная, что ответить, и старалась восстановить сбившееся дыхание. А потом тихо ответила, как будто только шёпотом и можно достучаться до Эрвина:

— Как с человеком.

Эрвин резко выпрямился.

— Тогда начни им быть, — голосом выделяя каждое слово, выдал Эрвин.

Я резко подняла голову, выдохнув от удивления и возмущения.

— А я, по-твоему, не человек?

Эрвин усмехнулся по злому.

Как можно еще ниже упасть в моих глазах? Я думала, что Эрвин уже пробил дно, но он постучался снизу. Хотя, о чем это я? Мы буквально познакомились на кладбище, на могиле моих родителей, где он смеялся, говоря, что рад, что я страдаю.

Я сжала зубы и кулаки, чтобы подступившие слёзы не выкатились из глаз.

— Отойди, — приказала я.

Маленькими шажками мы сместились от двери так, что теперь он стоял у самой ручки. Я присела и подняла ключи. Внутри лишь горела обида и желание скрыться вон.

— Нет, — бескомпромиссным тоном ответил Харрис и поставил руку на дверь, явно не желая дать мне зайти домой.

— Да что тебе ещё надо? — дрожащим голосом полного разочарования спросила я. — Недостаточно меня оскорбил? Отойди.

— И что, ты просто уйдёшь? И все? — приподняв бровь, спросил Харрис.

— Именно это и собираюсь сделать.

Эрвин рассмеялся, проводя рукой по волосам.

— Да… может, оно и к лучшему. Больше твое присутствие в бизнесе будет не требоваться. Хотя бы не нужно будет трястись из-за какой-то встречи. Самому было спокойнее, я хотя бы знал, что все зависит от меня, а не от… — Он замолчал, рукой показывая на меня.

О, ясно, я даже не достойна его лестного эпитета.

— Да иди ты, — не смогла сдержаться я. — В аду тебе бы гореть.

Я знаю, что это неправильно. Знаю. Но… Это так больно. Даже не знаю, почему меня так задело все это. Может, просто накопилось. Но я так устала и просто хочу домой, а не разъяснять отношения с человеком, который… Просто гореть бы ему в аду.

Эрвин изменился в лице и наклонился чуть ближе, сбавив тон до пронизывающего шепота:

— В аду? Как мило с твоей стороны, Адель. Наконец-то ты сняла свою маску святоши и показала зубы, — и как только Харрис договорил это, он медленно, мучительно медленно, выпрямился и шаг за шагом отошел от двери, не сводя глаз с меня.

Я тоже не торопилась. По щеке прокатилась слеза, а я так и не поняла, когда она появилась. В груди что-то сжалось, а глаза заболели. Я вставила ключи, руки перестали дрожать. Провернула пару раз. Но долго не решалась открыть дверь. Забавно, учитывая, как пламенно я пыталась вырваться минуту назад домой. Но сейчас что-то внутри меня изменилось.

Я… Я не должна была этого говорить.

Я опустила ручку двери, что-то щёлкнуло. Оставив лишь щелку, я повернулась к Харрису снова, произнеся:

— Ладно, извини. Но я не безгрешна. У меня много косяков. Но я стараюсь быть лучше и.. Эрвин?

А Эрвин хмурился, слушая меня — точнее, уже не слушая. Он смотрел в пол, будто прислушиваясь к чему-то. Сжал губы, часто заморгал, а потом его лицо стало до ужаса серьезным, а глаза расширились от осознания.

— Твою ж… Адель, на пол! — он резко сделал шаг ко мне и толкнул так, что я полетела назад, а он — следом.

А дальше все как в замедленной сьемке.

Я замахала руками, пытаясь остановить падение, схватиться за что-нибудь, но всё равно упала, вскрикнув от боли, ударившись. Харрис приземлился на руки, но быстро оттолкнулся, чтобы не упасть на меня, а рядом и не придавить меня своим весом.

Я тяжело дышала, хотела возмутиться и наорать на Харриса, спросить: «Что ты творишь?!», но мой взгляд упал на дверь, и слова сами собой застряли в горле.

Потому что из двери торчала стрела.

Мои глаза расширились от удивления и от ужаса.

Это что покушение?

Эрвин, не говоря ни слова, быстро встал, стараясь обходить опасную зону. Я хотела подняться следом, но он жестом приказал мне сидеть на полу. На этот раз я послушалась. Он прошёл к двери напротив моей квартиры и стал её рассматривать, затем открыл — она оказалась не запертой. Насколько я знала, там никто не жил. Харрис долго всматривался во что-то с особой придирчивостью, провёл рукой по волосам, развернулся и подошёл к моей двери, всматриваясь в стрелу.

— И после этого ты мне говоришь, что я драматизирую? — сквозь зубы прошипел Эрвин. — И что Фелтон «не такой»?

А моё сердце ухнуло в пятки.

Глава 25.

— Можешь вставать, — сказал Эрвин, даже больше приказал.

Его грудь тяжело вздымалась. Брови сошлись на переносице.

— Что это?.. — тихо спросила я, обняв себя за плечи, вставая.

— А не видно? Это стрела. Такая тонкая и прямая палочка, которая умеет очень быстро летать, — голос Харриса звучал ехидно и покровительственно, с растянутыми гласными и подчеркнуто простыми интонациями.

Он словно с ребенком разговаривал.

— Как же ты невыносим. Видеть тебя не хочу, — провыла я и прислонилась спиной к стене, все плыло перед глазами.

И так нервов хватает, спорить еще с ним.

— Закрой глаза, — грубо отозвался Харрис и поднял руку и пощупал стрелу. — Тут записка.

Мои глаза расширились ещё сильнее. Даже веки заболели, и в следующую секунду я уже знала, что последует дальше. Кажется, мне бы стоило обратить большее внимание на прошлые угрозы. Но я беспечно не хотела придавать серьезности ситуации, словно у меня есть право на ошибку.

— С чужим не играют, — читал тем временем Харрис, разворачивая листок. — Не тронь чужое. Уходи... что за бред? Серьезно?

Эрвин изогнул бровь. Сердце заколотилось быстрее; я шагнула вперед и выхватила записку. В этот раз это был целый лист А5. Мелким, аккуратным, но чуть неряшливо дрожащим почерком он был исписан до краёв с двух сторон — будто элегантная рука торопилась угнаться за слишком быстрыми мыслями:

«С чужим не играют. Не тронь чужое. НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОЖЬ, УХОДИ, НЕ ТРОЖЬ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ, НЕ ТРОНЬ ЧУЖОЕ, УХОДИ. Иначе я помогу тебе уйти.»

— Иначе я помогу тебе уйти, — прочитала вслух я конец письма, и мой собственный голос прозвучал так, словно приговор мне уже вынесен и все решено.

Должно быть, эти повторяющиеся «не тронь чужое, уходи» будут сниться мне в кошмарах.

Эрвин приподнял бровь, наклонил голову, присматриваясь к моей реакции.

— Истерики не будет?

Я промолчала, глядя в одну точку перед собой, пока перед глазами проносились то другие записки, то тела родителей, то сцена бегущего за мной убийцы во дворе дома.

— Адель, — позвал он меня, естественно догадавшись, что… — Это не первая угроза, я прав?

Я не стала отвечать. Слышала Эрвина словно за пеленой, смутно.

— Тот букет? — продолжил Эрвин, внимательно всматриваясь в мои глаза.

Его голос уже не был зол, как пару минут назад. И этот тон казался странным, учитывая нашу только что произошедшую ссору вселенского масштаба. Сейчас он говорил спокойно, наверное, боясь, что мне сорвёт крышу. И недалек от истины.

— Букет. Открытка, — с большим нажимом повторил Харрис.

Я молча достала из кармана конверт и механически протянула его.

Эрвин медленно взял из моих рук черную бумагу и принялся читать:

— «Истина ранит сильнее, чем ложь, Адель. Готовься». Так… Ещё записки были?

— В почтовом ящике.

Эрвин кивнул пару раз.

— Я отойду буквально на пару минут. В датчике была всего одна стрела. Ты в безопасности, поняла? — тихо сказал он, сжав мое плечо, заглядывая в мои, должно быть, пустые и отрешённые глаза.

— Да, — еле выдавила я, сама думая совсем о другом.

Эрвин ещё пару минут смотрел на меня, а затем отступил на шаг, разжав плечо, развернулся и размашистыми шагами направился по лестнице вниз, а я снова сползла спиной по стене, слушая эхо его шагов.

Что. Это. Всё. Значит?

В голове было пусто. Может, это такая защитная реакция организма на более сильный стресс, с коим я сталкивалась ранее. Я не могла ни кричать, ни плакать. Просто смотрела в одну точку, ощущая, словно падаю в бесконечность. В черную пустую бесконечность. И я не смогу выбраться из нее. Не смогу. Это невозможно. И самое страшное — что у этой бесконечности нет дна. Я не могу просто закрыть глаза и ждать, пока разобьюсь и это просто закончится. Я буду падать вечность. В темноте и этой чудовищной пустоте. И они будут медленно меня убивать и приносить боль. Но никогда не сможет убить. Всегда приближаясь чуть ближе к концу, но никогда не переходя эту грань. И чем дольше я падала, тем меньше понимала, кто я, где я, почему я…

Я стала поворачивать головой, пытаясь понять хоть что-то, потому что разум туманился, а это явно не самый хороший знак. И пока я не свихнулось окончательно — нужно было постараться привести себя в норму.

Тут же я вспомнила про то, как Эрвин упоминал некую технику заземления. Нужно постараться ухватиться за физические объекты.

Дверь. Коврики. Стены. Надписи на этих стенах.

Но этого казалось мало.

На остатках разумности, что еще пробивалась сквозь затуманенность, пришла идея. Постараться переключить мозг с режима выживания во время опасности на мысль о любимом и безопасном. И такой островок безопасности у меня все же еще есть. Как я могла о Нем забыть?

Бог — вседержитель всей и всякой жизни. Он Сам источник этой жизни. Он дарует и забирает ее по Своему усмотрению.

Бог — это и есть жизнь.

Это свет.

Я подняла руки и стала массировать виски, хватаясь за знакомую мысль.

В черной бесконечности вдруг родилась звезда. Яркая и огромная. И как же эта звезда тянет меня к себе. Она такая прекрасная, но уничтожает своим светом всякую тьму и всякое несовершенство.

Я тоже несовершенна. И она может уничтожить меня. Но я все равно улыбаюсь. Эта звезда… Этот свет. Мой любимый свет. И я любима этим светом в ответ. Любима гораздо больше, чем ненавидима ему моя порочность, и я не буду уничтожена. Ведь в этом свете не только ярость и непринятие тьмы, но и милость ко мне. Такой незначительной и грязной, по сравнению с этим совершенством, но просто безусловно любимой. В этом свете безграничная любовь. Чистая и совершенная. Эта любовь неспособна мириться с тем, что пожирает мою душу и разрушает меня.

И я знаю — звезда уничтожит все темное во мне, но сохранит мою душу и всю оставшуюся вечность будет прибывать со мной в единстве, если я только позволю этому свету войти в меня. Если сама сделаю шаг навстречу протянутым полосам света в благодати. Если соглашусь принять его так же, как он принимает меня — без условий, без страхов. Это мой выбор: не прятаться, не сопротивляться, не продолжать падать, а открыть себя этому сиянию, чтобы оно могло сделать меня живой. И я уже не падаю, я лечу к звезде. Ближе… Ближе… Там моё счастье. Там я буду всегда улыбаться. Там всегда будет светло.

Еще не время.

Нужно открыть глаза. Я непременно вернусь к этой звезде. Я непременно к ней вернусь и буду там жить. Вечность. А пока… Пока не время. Мне нужно вернуться в черную бесконечность. И пройдя свой путь там — потом я вернусь домой.

— Адель, — Эрвин тормошил меня, держа за плечи.

Я немного заторможено соображала, но с трудом все же сумела сфокусировать взгляд на лице передо мной.

— Всё нормально?

— Да-а, — протянула я, накрывая щеки ладонями. — Извини, я задумалась.

Чувство потерянности и страха исчезло так же быстро, как и возникло. А понимание реальности волнами возвращалось ко мне.

Но прикрыв глаза, я лишь благодарю Бога за то, что у меня есть Он. И за то, что в трудные моменты Он рядом. Быть может, все не наладилось пока, но только то, что я не одна, а с Ним — не могло не предавать сил. Хотя в последнее время в духовном плане было не все гладко.

— Ты же понимаешь, надеюсь, кто это делает? — спросил Эрвин, отходя.

— Нет, но догадываюсь, — кивнула я.

— Кто?

— Убийца моих родителей, разумеется, кто ещё, — ответила я и нервно усмехнулась, не веря во все происходящее.

Эрвин приподнял бровь, минуту молча смотрел на меня, потом часто заморгал и отвернулся.

— Глупости, - произнес Эрвин, но потом добавил: — У тебя странная реакция на всё это. Зная тебя, ты должна была бы бегать по подъезду, крича, как сумасшедшая, а не стоять как вкопанная. Возможно, тебя это все повредило психологически… В общем-то, это не было покушением.

Мои брови поползли вверх. Эрвин взглянул на меня и на стрелу.

— Иди сюда.

Я молча сделала шаг вперед. Эрвин взял меня за плечи и прижал спиной к двери, прямо под торчащую из нее стрелу. Я как-то машинально стала вырываться и пытаться отойти, словно что-то могло снова сделать попытку меня убить.

— Адель, — сильнее прижимая меня к двери, повысил голос Эрвин, — успокойся, я же сказал: в датчике была только одна стрела. Ты в безопасности.

Вдох и выдох, Адель. Ты должна успокоиться. Будь взрослой.

— Это не покушение, — повторил Эрвин, глядя на стрелу надо мной.

— В смысле? Ты издеваешься?.. В мою дверь прилетела стрела… — мой голос из безэмоционального стал постепенно переходить в обычное свое положение.

— Отлично, приходишь в себя, — заметил Харрис и указал: — Стрела прилетела выше твоей головы минимум на десять сантиметров.

Для большей наглядности он одной рукой поставил палец на дверь, где заканчивалась моя макушка, а второй рукой развернул меня, чтобы я могла увидеть разницу.

— Если бы тебя хотели убить сейчас — точно бы учли твой рост. И не промахнулись бы. — И это не убийца твоих родителей.

— А как она вообще тут оказалась? — спросила я, подразумевая под словом «она» стрелу.

— Видимо, к ручке прикрепили кое-что. Когда открываешь твою дверь, запускается пружинный механизм, и датчик стрелы срабатывает. Дверь, — Эрвин показал на дверь напротив, там давно никто не живёт, — взломали и установили датчик со стрелой. Замаскировали. Ты лучше подумай, что ты забрала у твоего преследователя.

— Я? Я ничего не забирала у того убийцы. Вообще ничего. Что у меня чужого? Моя жизнь? Он только это хотел забрать.

— Успокойся ты, мы разберёмся, — закатил глаза Эрвин. — Подумай еще раз. Я подскажу. Компания, Фелтона, продажа.

— Ну конечно, ты, разумеется, думаешь, что это мистер Лосс, — покачала я головой, ни капли не удивляясь тому, что… погодите, как он сказал? — «Мы разберемся»? «Мы»?

Эрвин усмехнулся и пожал плечами.

— А что ты без меня-то со всем этим будешь делать, ангел?

Харрис скрестил руки на груди, его брови были расслаблены, а плечи расправлены. Ноги расставлены на ширине плеч, он смотрел на меня, слегка наклонив голову вбок. Все в нем кричало: «Это все ерунда, справлюсь в два счета».

Эрвин в самом деле собирается мне помогать? Зачем? И могу ли я вообще ему доверять? Эрвин Харрис — стратег и бизнесмен до промозглых костей. Он делает только то, что выгодно ему.

И тут на меня снизошло понимание.

— Точно. Ты говорил, что работаешь генеральным директором для опыта перед делом отца. И потому если моя компания рухнет…

— Да, да, — махнул рукой Эрвин в знак подтверждения моей мысли. — Мне будет сложнее доказать отцу, что я готов вступить в наследство и продолжить семейное дело. Меня готовили к этому всю жизнь, а потому я не собираюсь оплошать. А если я разберусь еще и с чем-то криминальным, то в глазах отца я, наоборот, еще больше вырасту. Так что даже не думай, что это ради тебя.

Я улыбнулась, кивая головой. А сердце сжалось.

— Эр…

Ну конечно, как я раньше этого не поняла. Вся его холодность, этот цинизм, вечный контроль… Это ведь просто броня. Я-то искала какой-то сложный мотив, или просто считала, что Эрвин аморален, а всё оказалось до глупости просто. И больно.

— Да ты просто мальчик, который изо всех сил пытается доказать отцу, что достоин его любви?

Эрвин изменился в лице, улыбка пропала, а взгляд снова стал далёким.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — отчеканил он, а затем ушёл, задев меня плечом, кинув напоследок лишь: — Но я милостиво прощу тебе твои слова, хотя лезешь ты не в своё дело, так как ты под шоком. И еще. Я свяжусь с тобой.

Я вовсе не хотела задеть Эрвина своими словами. Наверное, вообще не стоило произносить их вслух. Но это озарение так резко ударило в голову, что я просто не успела подумать о его реакции. Что ж, как вышло, так вышло. Мы сегодня наговорили друг другу столько, что последнее — капля в море.

Я сглотнула, расправляя плечи и слушая удаляющиеся шаги в подъезде.

У меня всегда были проблемы с доверием. Мне невероятно сложно пускать кого-то в свой внутренний мир. Но сейчас речь идёт не просто о моих чувствах — на кону моя жизнь, и я не настолько глупа, чтобы рисковать ею из-за собственной упрямой закрытости.

Но Господи, как же это тяжело…

Это всё равно что сидеть на пассажирском сиденье машины, которая несётся на полной скорости, с плотной повязкой на глазах. Ты не видишь дороги, ты вынужден отдавать руль кому-то другому и просто сидеть рядом, сжимая кулаки и полностью вверяя свою жизнь видящему. И при этом в глубине души тебя непрерывно терзает один и тот же дикий страх: а не сидит ли рядом такой же слепой, как и ты сам?

Когда дело касается людей, а особенно таких, как Эрвин, никакой уверенности нет и быть не может. Я не доверяю ему. Я не могу быть уверена в его намерениях или в том, что он не предаст в самый решающий момент. Но пока у меня не так много выбора. Разобраться со всем у Эрвина больше возможности, чем у меня.

Глава 26.

Эрвин.

Сжимая руль до посинения пальцев, я мчал по зимней трассе к загородному дому отца и мог думать лишь об одном. Когда я смотрел на нее — мне хотелось застрелиться. Эта девушка вытаскивает плоскогубцами и дергает каждый мой нерв. Адель Берни была раздражающей, неприятной и просто крайне отталкивающей. Для кого-то она может и была хорошим человеком, любимой девушкой и тому подобное — но для меня… Для меня она стала настоящим проклятием.

Почему генеральным директором именно ее компании я должен быть? Вернее, я знаю почему, но морально это вынести невозможно. Просто не-во-змо-жно. Когда я соглашался на эту авантюру с бизнесом, предложенную мне отцом, я не рассчитывал, что мне когда-нибудь придется взаимодействовать с Ади. Я занимался своими делами, она — своими. Я не знал ее как человека, мне было достаточно представления, составленного из некоторых фактов ее жизни. И меня полностью устраивало подобное положение дел.

Все просто: Берни были убиты, а Адель оказалась слишком неопытной, чтобы удержать бизнес. Отец предложил ее тете сделку — я официально становлюсь генеральным директором, фактически получаю нужный опыт до того, как возьму в руки собственное дело в наследство, а Адель — время доучиться и оправиться от потери. Все в выигрыше.

Но Фелтон все испортил, отказавшись вести переговоры по продаже без аукционера второй стороны. Очевидно, он считал меня сильнее себя и надеялся на менее активную позицию владелицы и не прогадал. Адель действительно до ужаса глупа в сфере бизнеса, раз купилась на его рассказы об опасении о моей тирании. Хотя у меня складывается такое впечатление, что абсолютно все в этом бизнесе — круглые идиоты. Кроме моего отца, разумеется, и его союзников.

Отец всегда знал, как удерживать власть. Он депутат, бизнесмен, но это лишь фасад — значительная часть его влияния никогда не попадала в новости. Его боятся, с ним считаются, его не пытаются обмануть дважды. Он выстроил этот город под себя, и я с детства понимал: слабых здесь не щадят. Он — мой ориентир, и я не имею права оказаться хуже. Я сделаю все, чтобы доказать ему, что способен продолжить его дело. И я не стану сбегать, как гребаный трус, от своей судьбы, что бы ни произошло.

И, опираясь на принципы отца, став генеральным директором — я начал действовать. За год я приумножил состояние Берни, показав очень хорошие результаты. Пусть порой и не совсем честно их добивался, как пытались поступать родители Адель. Как наивно.

Не могу не заметить, что с последней сделкой мы тоже все же справились, несмотря на безнадежность атрофированных извилин Адель. Фелтон подписал все бумаги и продал бизнес, и я ждал подлости до конца. И дождался. Теперь Фелтон хочет убить нас с Адель. Отлично.

С другой стороны, я могу поаплодировать ему, учитывая, как он провернул все. Придумать душещипательную историю, сыграть на чувствах Адель, подсунуть ей документы с отличной возможностью на рейдерский захват, убедить Берни, что она подписывает себе смертный приговор во имя добра и любви (не говоря, что это смертный приговор, разумеется), а затем грамотно свалить как можно дальше, в день подписания договора, оставив союзников постепенно подстраивать угрозы и позже убить Адель и меня, закрыв долги за полученные деньги от продажи и компанию восстановленную. За год я бы справился. Но вот вопрос остается открытым — почему Фелтон так рано начал угрозы? Даже до того, как успел проехаться по мозгам Адель. Хотя первые угрозы были не такими яркими… либо это еще один план, либо глупость.

Где находился Фелтон сейчас, я не знал. Он просто уехал куда-то за страну, не оставив ни гроша информации. При чем уехал с ошеломляющей скоростью. Через полтора часа после подписания договора уже скрылся. А на то, чтоб найти его в другой стране, понадобится немало времени. Я убил три дня на это, и пока не сильно преуспел. Пытался ускорить процесс и навестил своего нового подопечного — Корвина.

— Куда уехал Фелтон? — прорычал я, прижав его к стене.

— Знал бы, сам бы уже летел к нему, чтоб надрать задницу, — вырываясь, не менее зло ответил Корвин.

— Ты не знаешь, где твой друг? — не поверил я.

— Фелтон лишь оставил мне сообщение о том, что начинает с чистого листа, и попрощался, а затем удалил аккаунт, номер недоступен. Думаешь, знай я, куда он свалил, не летел бы к своему лучшему другу? — резонно ответил Корвин, и я его отпустил.

Конечно, я не верил на слово. Проверил его телефон и лично прочитал сообщение, попробовал позвонить. Номер недоступен. Хотя и это еще не показатель. Вполне мог бы быть заговор, а потому Корвин оставался под пристальным наблюдением, хоть и вызывался после разговора на помощь.

— Давай объединим силы на время. Я хочу найти друга не меньше, чем ты. Я могу помочь, — предложил Корвин.

Я согласился, хотя и решил следить за каждым действием Корвина, чтоб он не скрывал Фелтона, когда найдет. Я был почти уверен в том, что преследователь — Лосс.

Отсутствие контроля в ситуации сводило с ума. А то, что мне вообще не плевать — раздражало сильнее всего.

На самом деле я бы должен радоваться, что в жизни Адель происходит что-то ужасное, как радовался, увидев ее плачущую на могиле родителей. Одной части меня чудовищно хорошо от того, что этой девушке больно и что ее родители лежат в сырой земле.

В тот день я пришел к своей матери на могилу. Честно говоря, я не склонен к сентиментальности и прихожу на кладбище крайне редко. И в этот раз оказался там тоже не без причины. Я хотел напомнить себе о том, что потерял. Чего стоила кровь моей матери. Напомнить себе о том, почему моя жизнь сложилась так и почему я не могу отступить. Знаю, мама бы не хотела, чтобы я вырос таким — холодным, пессимистичным и в какой-то степени жестоким. Но если бы я был таким изначально… все бы обошлось.

В ее смерти есть и моя вина.

Мы с Эмили простояли час на кладбище. Она не знала хорошо мою мать, но знала, как сильно я любил маму и как безумно хочу, чтобы она была жива, поэтому тихо стояла рядом, разделяя мою тоску.

Но потом мне захотелось побыть одному. Воспоминания о далеком прошлом атаковали с особенной силой, и, поняв, что мне вот-вот снесет из-за этого крышу, я решил отгородиться от девушки, чтоб случайно не наехать на нее. Эмили без вопросов оставила меня, а я решил прогуляться среди безмолвных мертвых людей… А затем заметил ее. Сразу узнал, а как иначе. Адель присела перед двумя памятниками и что-то бубнила себе под нос. Ветер трепал ее распущенные волосы…

Я впал в ступор. Стоял за ее спиной и смотрел, не зная, как реагировать. Конечно, я не раз видел ее на фотографиях и прекрасно знал о ее судьбе. Но не ожидал, что мы пересечемся, когда я в таком уязвимом состоянии. Я понимал, что мне не стоит ничего говорить, пока я не совсем держу себя в руках, что ссориться пока не стоит, тем более, учитывая тот факт, что со дня на день нам предстояло начать совместную работу в бизнесе.… Но, когда эта девушка стала читать свой убогий стих про Бога, я не выдержал.

Меня всегда раздражала религиозная тема. Как минимум потому, что это все абсолютно антинаучно. А против науки может идти разве что идиот. А во-вторых, если Бог действительно существует — он либо равнодушен, либо жесток. В обоих случаях — мне с Ним не по пути.

—Браво, прекрасные строки. Ответь только, ангел мой, где был твой Бог, когда они умирали? — сорвалось с моих губ раньше, чем я успел тщательно обдумать происходящее.

Этот вопрос затрагивал и меня самого, не только Адель.

Где Он был, когда умирала моя мать?

Девушка, обескураженная нарушенным уединением, сглотнула, ошарашенно смотря на меня снизу вверх.

— Что? — переспросила она.

Ее телячьи обескураженные глазки выводили меня лишь сильнее из себя.

Наверное, считает себя не-вин-ной. А тут к ней пристал какой-то убогий грешник. Как так.

— Где был твой Бог, когда они умирали? Когда все они умирали, — спросил я и провел рукой, показывая могилы сотен, если не тысяч людей. — Почему Бог допускает смерть? Может, потому что вся эта религия — бред?

А затем мои губы сами собой растянулись в ухмылке. Я был зол и взбешен.

И я ее ненавижу.

Может, она лично мне ничего плохого и не сделала, но… Это ничего не меняет. Да и как можно верить и благодарить Бога, который дал моей матери истечь кровью? Ее Бога я тоже ненавижу. Как и весь этот мир. Хотя, о чем это я… Бога просто не существует.

Адель в ответ лишь высокомерно посмотрела на меня, так словно я умалишенный. А сама гордо расправила плечи и отвечала мне так отстраненно и холодно, что мне хотелось сжечь ее на костре. И если бы в итоге не пришла Эмили, возможно, я бы так и сделал.

Зато какое удовольствие принесло мне выражение лица Ади, когда она вошла в кабинет к своему генеральному директору и увидела… меня. В ее мечтах, должно быть, меня переехал поезд. И я не мог ничего больше сделать, как просто улыбаться, смотря, как она раздражена. Наконец я видел ответную ненависть в ее глазах, и внутри меня все радовалось. Она меня ненавидит так же сильно, как и я ее.

О, эта невыносимая девица. Как же раздражает ее упрямо вздернутый подбородок. Как же бесит ее уверенность в глазах, когда она несет всякий религиозный бред. Просветленной себя чувствует, самой умной. Ну, конечно.

Но я нашел в себе силы работать даже с ней, хотя ее имя должно войти в историю как синоним слова «бездарность». А потому я почти сразу отмел идею о разговорах. Каков смысл объяснять Адель, как вести себя на переговорах, если она все равно уже решила, что не станет идти против своей морали? Я должен был сбить с нее эту спесь. А потому пошел на несколько отчаянный шаг.

— Если хочешь научить человека плавать, брось его на глубине, — сказал однажды отец, отвезя в другой город шестнадцатилетнего подростка без денег, телефона и чего-либо, что можно было бы продать. Даже часы снял. — Добирайся до дома, как хочешь. В полицию только не иди, а то хуже будет.

Такой вот я получил подарок на день рождения. Опыт. Понимание мира.

Я не хотел верить в то, что отец действительно поступит так, как поступил. Я просто попросил его сменить персонал или разобраться с работниками дома, потому что те постоянно меня унижали, подставляли и игнорировали, стоило отцу отвернуться. Но в итоге в день своего рождения выслушивал лекцию, стиснув зубы на морозе зимой, о том, что я должен сам научиться справляться со своими проблемами, а не лезть на шею к отцу и жаловаться ему. И я сжал зубы и, не проронив ни слова, пошел искать выход.

Я подходил к людям на улице — мне легко говорили, где я нахожусь. Но едва ли стоило разговору дойти до того, чтоб дать мне денег на билет или такси — никто не хотел со мной связываться. Были заняты, торопились или думали, что я мошенник. Я проходил весь остаток дня, не зная, где искать помощь.

В полицию идти было нельзя. И, как я понял, все подобные органы тоже.

В тот день я впервые переступил через себя. Понял: если выбирать между принципами и тем, чтобы выбраться, принципы не всегда выигрывают.

Я шёл через парк, уже поздно, людей почти не было. Голодный, злой сотнями отказов о помощи, с задетой гордостью. Я бы не прочь поступить тогда был правильно, но не судьба.

На лавке сидел мужчина. Рядом — сумка. Он был слегка пьян.

Я долго стоял, не решаясь. Но спустя час метаний я понял – либо я, либо совершенно незнакомый мне человек, которого я вижу в последний раз. Выбор очевиден, я полагаю.

Руки 16-летнего подростка немного дрожали, но я сжал зубы и взяв какую-то палку, обошел мужчину на скамейке, стараясь идти тихо.

Один удар – и незнакомец свалился на землю.

Мои глаза забегали от ужаса, адреналин ударил в голову, а сердцебиение стояло в ушах. На секунду пролетела мысль – а вдруг я его убил? Но пульс был. Я проверил, а затем быстро забрал сумку и ушёл, не оглядываясь.

Мне повезло, в сумке оказалось достаточно денег на билет.

На выходе из парка я со злостью сломал палку, которой ударил свою жертву. А вместе с этой палкой тогда сломалось и что-то во мне.

Сломались тупость, наивность. Освободилось место под адекватный рационализм.

Вернувшись домой, я сам подставил и извел весь персонал. Все мои обидчики либо ушли сами, либо были выгнаны с позором.

Отец был доволен. Я прошел урок.

Такой урок должна была пройти теперь и Адель, чтоб выкинуть из головы всю ту дурь, что она себе забила туда. Нужно было сломать ее палку.

Но мой план провалился. Во-первых, пройти урок самому оказалось не тем же самым, что его припадать.

Я ее оставил на дороге, да. Но уже спустя десять минут, пока ехал обратно, понял, что не могу так поступить. Глубоко выдохнул, выкинул сигарету в окно, и выключив фары выкрутил руль, затормозив. А затем развернулся и держась на расстоянии от Адель, поехал в сторону города.

Мало ли еще убьется. Просто решил, что буду на всякий случай следить за тем, чтоб Адель не тронули. А сколько на дорогах придурков? Хотя я сам придурок, если так подумать. Потому что не смог ее оставить. Все-таки нечто человечное и сострадательное внутри осталось, как бы сильно я это в себе не ненавидел.

А во-вторых, план провалился, потому что урок развернулся от ученика к учителю своим ответом. Адель, кто бы мог подумать, просто пошла в церковь. Она не столкнулась с человеческим равнодушием, который потряс меня тогда и изменил. Ее приютили, погрели, отвезли.

Я был зол и обескуражен. Как так? Почему ей помогли, а мне никто не помог? Почему я должен был идти на преступление, а она просто пошла в церковь и получила свое сердце целым без раздавленной гордости от равнодушия людей даром?

Это было ударом под дых. Потому что, выходит, я мог ошибиться? Я зря пошел на воровство и насилие некоторое по отношению, к тому человеку? Я построил свое мировоззрение, в котором жил последние восемь лет, во многом на том, что просто не пошел в церковь? То есть можно было иначе? Можно было не идти на преступление?

И тогда мне стало правда интересно. Будучи ребенком, я еще старался понять мораль, любовь, добро. Старался следовать совести. А после того инцидента перестал. И если бы тогда волей случая я не остался один в сером городе – кем бы я был сейчас? Таким, как Адель? Тоже продолжил бы верить в человечество?

Я с трудом нагнал Адель в офисе, когда она вернулась. Не спал всю ночь, следя, как бы местные бездомные не нашли ее спящую под дверями церкви. А потому был уставший и не смог себя сдержать, наговорил всего того, что думаю. Вернее, старался сделать вид перед самим собой, что произошедшее не засело глубоко внутри во мне мертвым грузом. Старательно напоминал себе, что Адель просто не столкнулась с болью, ей повезло, а потому так уверенна в добре. А прав я. Мир ужасен и это факт.

Да вот только даже эту мысль пришлось уничтожить в зачатке. Проклятие какое-то. С Адель вдруг перестало работать все то, что я считал истиной и чему верил.

Мы перепутали телефоны во время ссоры. Я не сразу это заметил - чехлы и модели были похожи, а еще несколько часов я работал за ноутбуком у себя в кабинете, желая отвлечься. А потому поздно заметил ошибку. Поехал к дому Адель, чтоб вернуть свой телефон. А там лицезрел интересную картину: какая-то блондинка выговаривает Адель о том, что «Христос разделил их». А Адель сидела на скамейке и плакала. Но ничего не делала. Я не сильно разбирался в ситуации, но логично предположить, что из-за веры Адель лишилась своей подруги.

Я не идиот. Я не хочу лгать самому себе. А потому пришлось признать – Адель знает боль, но продолжает идти за Христом, даже когда именно из-за ее Бога происходят ее беды. В голове тут же всплыли все те разы, когда я упрекал и унижал Адель за ее религию. И ведь тогда она тоже продолжала стоять на своем, терпя унижения. И это все довольно интересно.

Я полностью призираю взгляды Адель на жизнь, ее наивность и ее Бога тоже призираю. Но мне стало любопытно. Почему люди готовы терпеть унижения ради призрачного Бога? Почему умирали в первые века, что известно из истории? Что такого в этом всем, что они готовы отдать свою жизнь за Христа?

Я стал присматриваться к Адель. Хотелось понять какой она человек. Явно на самом деле не слабый. И вот что я понял. Адель упрямая как черт. Хотя это сравнение ей бы вряд ли понравилось.

Я привык, что у любого человека есть предел. Надави чуть сильнее – и принципы сломаются. Предложи сумму чуть больше – и деньги уже чего-то стоят. У каждого человека точка опоры обычно находится внутри материального и эмоционального мира: здоровье, близкие люди, социальный статус, финансовая стабильность, собственные силы или справедливость общества. И если надавить на нужную точку из этого списка – и фундаментальная опора рушиться. Да черт возьми, такие слабости есть даже у меня. Но когда я стал анализировать личность Адель, я вдруг понял, что не могу определить ее опору. Ее словно нету. Деньги – очевидно, что для нее это второстепенное, что было уже понятно из ее действий и слов. Близкие люди? Адель готова жертвовать ими, что увидел я на примере с ее подругой. Да и родителей на глазах убили, близкие тоже не ее фундаментальная опора. Социальный статус? Адель слишком нелюдима и малообщительна, как я понял, так что на общество ей, мягко говоря, все равно. Сколько бы я не разбирал возможных точек давления – все они рушились. Но при этом опора быть должна. Если бы ее не было – Адель уже бы была сломана. А она пока стоит. Так что ее может сломать? Материальный мир, хоть и довольно сильно влияет на жизнь Адель, начиная с боли, что, разумеется, она испытывала при ссоре с подругой, заканчивая угрозами ее жизни и смерти родителей, но все равно остается не способным иметь власть над Берни. И когда я это все понял… Черт, да что за человек передо мной? Я в жизни не встречал подобного.

Возможно, моя мысль несколько банальна, избита и тривиальна… Но Адель другая. Не такая как все.

Как убого это звучит, словно я вылез из дешевого романа. Но факт остается фактом - Адель не такая, как другие и я не могу не признавать очевидного. Меня это бесит. Потому что я призираю эту ее инаковость. Хотя и вынужден в какой-то степени уважать, чтоб у меня не возникло противоречия с собственными некоторыми принципами о уважении силы. А ее в Адель оказалось не мало, что тоже странно и снова – интересно.

По всем правилам логики Адель должна была стать тряпкой для чужих сапог. Чего стоят эти законы христианства о сострадании, смирении и самопожертвовании, а еще эти знаменитые слова «Кто ударит тебя в правую щеку, обрати к нему и другую.» Но вот парадокс - на деле оказалось, что из нас двоих хрупким выхожу я со своей выверенной стратегией. Как это убого и жалко. Мою систему ценностей сломала одна гребанная палка в парке, а её религию не ломает вообще ничего.

Я более чем уверен, что в Адель остается непростительно много гордыни по меркам христианства, но даже с учетом этого – я поражен. Я пытался найти в ней подвох. Думал, где-то точно есть фальшь, двойное дно, глупый расчет. Но там ничего не было. Только эта её непробиваемая, дикая преданность своим идеалам.

И чем больше я анализировал личность Адель, тем отчетливее понимал: я не могу её просчитать. Я не могу её сломать при всем желании. И, что самое паршивое, я больше не хочу, чтобы она становилась такой же циничной дрянью, как я. Кажется, я вошел в азарт. Я хочу понять, как работает изнутри Адель Берни.

Есть вещи в ней, которыми я восхищаюсь. Её непоколебимостью, бесстрашием, преданностью своим убеждениям и готовностью их защищать, хоть защищаем мы разное. А есть вещи, которые меня раздражают до головокружения. И, по-честному говоря, — это единственное, о чем я думаю последнюю неделю, и еще больше последние четыре дня. Я не понимаю логики Адель.

На самом деле все происходящее — не иначе как издевка судьбы. Или издевка от Бога, на котором так помешан мой ангел.

Христианский Бог позиционируется как всеблагой и вселюбящий. Да вот только выходит так, что этому «всеблагому» Богу абсолютно плевать, что происходит в жизни «его любимой дочери». Он допускает в её жизни боль, насилие, смерть и преследования.

Я — человек, которого Адель считает циничным и жестоким, но оказываюсь в разы милосерднее её Создателя.

Я не психопат, мне не приносит удовольствия чужие страдания. Я всего лишь прагматик. Да, я порой поступаю жестоко. Без зазрения совести могу воспользоваться чужой слабостью. Выживает сильнейший. Но мне вовсе не нравится то, во что превратился наш мир.

Хотя ладно, я немного приврал. Все-таки поначалу страдания Адель мне были в удовольствие, вынужден признать. По-хорошему я и сейчас должен злорадствовать. Все эти проблемы — справедливы по отношению к ней. Действительно справедливы.

Но злорадствовать уже не получается. Несмотря на всю мою ненависть к Адель в начале общения — не выходит.

Но сама мысль — даже мой «цинизм» дал сбой, и я пытаюсь помочь Адель. Не без своих интересов, разумеется. Я не благороден, не принц на белом коне.

И меня выжигает изнутри один-единственный вопрос.

Почему меня Адель презирает, смотрит свысока, хотя я единственный, кто парится о её жизни, компании. Но при этом совершенно слепо продолжает безоговорочно верить Богу, который может помочь ей и не помогает.

И где здесь логика? Где хоть капля здравого смысла? И я хочу докопаться до сути, даже если мне придётся перерыть всё её мышление. Перерыть основы всего её подсознания. Я даже готов уже пойти изучать её религию. Потому что я должен понять, почему она так устроена.

Глава 27.

Эрвин.

Я остановился перед дверью в дом отца. Что-то внутри замерло... Тут прошли самые мои счастливые моменты в жизни и до чудовищного ужасные, которые я бы предпочёл никогда не переживать.

Но этот дом, несмотря на всю жестокость и страдания, что с ним связаны, — единственное родное место и одновременно совершенно уже чужое.

Ощущение, что кроме меня тут ничего не изменилось. Все дорожки, как всегда, были вычищены от снега идеально, а сугробы — ровные и аккуратные. Окна сияли жёлтым светом. Правда, на них уже не было бумажных снежинок, которые делали к Новому году в моём детстве и не снимали до самого марта. Видимо, когда нет детей в доме, некоторые праздники теряют свою суть.

Я вдохнул глубоко морозный воздух, а затем взялся за ручку двери, и меня накрыло воспоминанием.

Я совсем ещё совсем мелкий, запыхавшийся, бежал домой, убегая от нянь после прогулки в саду. Но дверь резко распахнулась, и оттуда вышел отец, разговаривающий с каким-то мужчиной. Я врезался в него с разбега, и из меня вышибло дух от этого столкновения.

— А это кто тут у нас? — спросил он, наконец отпустив мою руку.

Отец тоже рассмеялся и легко поднял меня на руки.

— Я Эрвин! — ответил я.

— Мой сын. Пять лет уже скоро, — пояснил папа.

— Наследник, — ухмыляясь и кивая, произнес его знакомый.

— О да. Выучу его — и будет продолжать наше дело, да, сынок?

— Да! Я буду как ты, пап! — задрав голову от гордости, ответил я, хотя даже не подозревал, о чём именно говорили взрослые.

— Правильный настрой, — был расположен добродушно ко мне незнакомец.

— А вы кто? — спросил я, всё так же заворожённо смотря на шрам мужчины.

Мне даже хотелось заработать такой же… Красиво выглядит!

— Я? — мужчина рассмеялся. — Не помнишь старика, что ли, малой? Я ж приходил раньше.

Я смущённо опустил взгляд, потому что действительно не помнил.

— Никогда не опускай взгляд, сынок. Всегда смотри в глаза противнику, — тут же отругал меня папа.

— Какой же я противник, — цокнув языком, возмутился незнакомец. — Меня зовут Равьен Лефевр. Рад знакомству, Эрвин.

Я заулыбался во всю ширь в ответ. Потом отец спустил меня на пол, и я убежал обедать в столовую.

Как выяснилось потом, Равьен — это союзник, друг и деловой партнёр отца. Они вместе ведут дело и доныне. Хотя прошло уже лет 20.

Я помахал головой, прогоняя детские воспоминания, а затем зашёл в дом отца, где знаю, наверное, каждый изгиб и каждый миллиметр. Странно осознавать, что когда-то я прожил тут 18 лет.

Последнее время я не так часто приходил в отеческий дом. Слишком много дел. С отцом мы предпочитали встречаться в городе в ресторанах. Но в этот раз отец предложил устроить семейный ужин вместе с обсуждением деловых вопросов в загородном доме.

Я все же потянул ручку и открыл дверь, тут же тёплый ветер, вырвавшийся из здания, встретил меня, согревая руки и лицо. Я закрыл за собой дверь и стал отряхивать снег. Тут же подскочили горничные, снимая с меня пальто. Я стерпел чужие руки на своих плечах, а затем, не дожидаясь, что меня проведут, направился в столовую, параллельно оглядывая старый дом, проверяя — что успело измениться?

Пропала ваза, на стене заменили картину. А так всё по-прежнему.

— Эрвин, сын, — вышел навстречу отец.

Он улыбнулся и раскрыл руки в приветственном жесте. Я подошёл, и мы обнялись. Отец ещё и слегка похлопывал меня по спине, улыбаясь. Моё же лицо оставалось серьёзным.

— Здравствуй, отец, — склонив голову, ответил я.

А затем мы вместе отправились к гостям... Хотя какие они гости. Часть семьи. Не кровная часть, но такие же родные и близкие.

— Равьен, Эмили, — сказал я, также склонив голову в знак приветствия.

Отец Эмили засмеялся и встал, чтобы тоже поприветствовать меня. Сама же Эмили скромно сидела на своём месте, мельком глядя на меня.

Но я отвернулся, не отвечая на её аккуратную улыбку. Знаю, что это могло показаться грубым. Но я ничего не мог с собой поделать и мысленно просто извинился, прикрыв глаза.

— Где пропадаешь, малой? — отстранившись, спросил Равьен.

«Малой» — прозвище, привязавшееся ко мне от Лефевра с того самого эпизода, когда я врезался в него в 4 года. С тех пор только так он меня и называл. В подростковом возрасте меня это стало раздражать — ведь я давно не маленький и уже вырос. Но постепенно подростковый максимализм прошел, я стал игнорировать прозвище, понимая, что это семья, и бороться надо против врагов, а не друг друга. Эту идеологию мне вбили в голову быстро.

— Дела, — сухо ответил я, садясь рядом с Эмили. Равьен одобрительно кивнул, наши родители тоже сели на свои стулья напротив. — Я работал над покупкой акций одной компании.

— О, я наслышан. Навёл немного информации ради интереса, мудрый ход, выгодный, — кивнул головой отец в знак одобрения.

— Благодарю, — произнес я, беря бокал вина.

— А как насчёт Адель? — подала голос Эмили.

Я повернул голову к девушке. Она улыбнулась, положив руки на стол, но я заметил, что улыбка её натянутая. Наблюдая за девушкой, я откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

Я люблю Эмили. Как подругу и даже сестру. В детстве мы были всегда очень близки. Как минимум из-за тесного сотрудничества родителей. Раньше мы часто гостили друг у друга. Любили убегать в сад — если были у меня дома — или на чердак, если были у неё.

Она его обустроила сама. Умудрилась уговорить кого-то просверлить в потолке своей комнаты проход и сделать вход на чердак.

Места там было не много, потому что отгородили для комнатки Эмили небольшую площадь, закрыв стенкой от остального помещения подкрышной зоны. А она притащила игрушки, книжки со сказками, подушки, пледы.

Не знаю, кто ей помог и как осмелился на такой шаг без позволения Равьена. А он о излюбленном месте дочери точно не знал. Но я готов пожать руку тому человеку, потому что и сам полюбил это место до беспамятства.

В детстве мы с Эмили каждый раз забирались туда, когда приходили с отцом к Лефевру в гости, и сидели часами, играя в её кукол. Я играл за рыцаря — а она принцессу, которую я должен был спасти. А когда мы подросли и игрушки перестали казаться чем-то волшебным — стали просто сидеть там, болтая то об одном, то о другом. Я клал голову на её колени, а она перебирала мои волосы своими тонкими пальчиками, и мы растворялись в семейной детской идиллии.

Я никогда не любил её, как девушку... но я был уверен, что она моя сестра. Пусть и не биологически, но сестра. Мы открывались друг другу душой. Я рассказывал, как скучаю по маме, а она... А она не рассказывала ничего, утыкалась мне в плечо и молча плакала. Эмили каждый раз хотела высказать мне, что её тревожит, но потом не выдерживала и просто начинала рыдать, а я обнимал её, успокаивая, чувствуя, как внутри поднимается гнев. Мне хотелось видеть на её лице лишь улыбку, я чувствовал себя обязанным её защищать. Но Эмили даже не могла рассказать, что её гложет. Я разделял с ней её горе, пусть и не понимал, что именно разделяю. И пока нас не звали родители, мы тихо сидели, не выбираясь из тайного места.

Чем старше мы становились, тем красивее и сильнее становилась Эмили. И в какой-то момент она перестала плакать в периоды наших встреч. Закрылась частично и от меня. Поэтому мы просто вместе молчали или обсуждали что-то. Но она так и не сказала за всё это время, почему плакала в детстве. А я не давил, не спрашивал, боясь довести. Между нами появилось негласное правило — не затрагивать личные темы, пока один из нас не заговорит о своей сам. И я просто ждал, пока Эмили решит, что готова открыться мне, как ей открылся я. Хотя и знаю, то, что я видел слёзы Эмили — уже великое доверие с её стороны.

Наверное, незнающие её люди скажут: «Эмили Лефевр — настоящая стерва». И отчасти будут правы. Но я знал её с детства и видел совсем другую её сторону. Слабую и беззащитную, нуждающуюся в твёрдом плече рядом, о которое можно опереться и дать волю чувствам. Миру же представлялась уверенная, грациозная, сильная девушка, которой дорогу лучше не переходить.

Нам было трудно раскрыться кому-либо. Мы жили в мире — где каждая слабость наказывалась и презиралась. Мы выросли в такой обстановке, и нам обоим вряд ли уже когда-нибудь удастся перепрограммировать себя. И только друг у друга мы и остались. Только друг перед другом мы могли оголить свою боль, не боясь, что в ответ ударят или воспользуются.

Но мы не жалуемся. Мы сильные люди, способные на многое. Преимущества, полученные ценой детского одиночества, бесспорно, стоят того. Мы самостоятельны и независимы. И я рад, что мы выросли такими, а не как, например, Адель, ограничивающая себя религией.

Точно, Адель. Вопрос Эмили. Нужно ответить.

— Адель? Фелтон Лосс потребовал присутствия владельца моей компании на переговорах. Ади ничего не знает о бизнесе, не разбирается, пришлось её учить и готовить, — объяснил я кругу семьи, о чем вопрос. — Все разрешилось, Эмили.

— И как? — спросил отец.

— Ужасно.

— И много времени проводили вместе? — снова подала голос Эмили.

Я приподнял бровь, удивлённый. Обычно Эмили молчала, когда рядом кто-то из наших отцов, и слова не вытянуть. Я даже могу предположить, что она боялась Равьена. И уверенная стерва с ним превращалась в забитого котенка. А тут целых две фразы за вечер.

— Пришлось, — ответил я, чуть подумав.

— И как тебе юная мисс Берни? — с ухмылкой спросил Равьен. — Не под стать, конечно, моей Эмили, но тоже ничего. Мне кажется, вы внешне бы очень даже смотрелись. Хотя она же вроде христианка, но да не важно.

Я про себя усмехнулся. Не важно? Знал бы дядя Равьен, сколько мы ссорились на этой почве.

А откуда он вообще знает, что она христианка? Хотя, глупый вопрос.

— Обычная девушка, ничего особенного, — качнув головой, стараясь тщательно подобрать слова, произнес я.

— И что? — вмешался отец, стуча кулаком по груди и всматриваясь в моё лицо. — Ничего не колыхнуло?

Я сжал руки в кулаки. Мне не хотелось обсуждать Адель с ними... Хотя семья имеет право знать.

— Колыхнуло, конечно, — признался я, а затем взял бокал и допил коньяк залпом.

Равьен рассмеялся, отец оставался также мрачен, как и я.

— Может, мы вас лучше женим? — взмахнул руками Равьен.

— Не говори глупостей, — рявкнул мой отец, и я благодарно посмотрел на него. — Знаешь же, что мы про другое.

Иногда предложения Лефевра выходят за границы разумного. Говорит, не думая.

— Спасибо, дядя Равьен, я откажусь.

— А что? Могли бы снова выделить третье звено в нашей системе, взяв бизнес Адель, — продолжал издеваться в своей привычной манере Лефевр старший.

— Извините, мне надо выйти, — вдруг поднялась Эмили и вышла из столовой, сжимая в руках салфетку.

Равьен недовольно посмотрел на дочь, а я тяжело выдохнул, уже начиная порядком уставать от обсуждения Адель. Мне и без родственников мыслей о ней хватает. Скоро смогу диссертацию по её личности написать.

— Ладно, шутки шутками, но я рад, что хоть кто-то вытащил тебя из офиса хотя бы на короткое время, — сказал отец, через силу улыбнувшись.

— Может, мы закроем тему? — сморщился я, наклонившись ближе к столу, поставив локти на него.

— Все Харрисы с возрастом становятся занудами? — закатил глаза, спросил Лефевр. — Что один, что второй. Хотя в твоем возрасте, Эрвин, Девен был куда веселее.

— Зато ты как был клоуном, так и оставался, — парировал отец, махнув рукой.

И что их вообще объединяет? Равьен с папой вечно ссорились. Но в общем-то чаще Лефевр подкалывал отца, а тот, в свою очередь, хладнокровно отвечает более остроумно.

— Только теперь никто не смеется, кроме тебя самого, — продолжил отец, цокнув.

Равьен выдохнул и рукой махнул на нас с отцом в жесте «Нечего с вами разговаривать, вы ничего не понимаете». А затем губы мужчины растянулись в хищной улыбке.

Если бы я не привык к этой улыбке с детства — я бы испугался. Потому что эти его улыбки похожи на оскал дикого зверя. И те самые переходы от клоунского костюма в шкуру хищника были особенно жуткими и пугающими.

Равьен на самом деле страшный человек. Я знаю пару историй из его прошлого, не исключено, что это могло бы быть и настоящим. И даже у меня эти истории всегда вызывали такое сильное отвращение, что хотелось высадиться на другой планете, чтоб не соприкасаться с такой грязью. Равьен Лефевр делал дела похуже, чем даже продажа наркотиков или убийства. Наверное, даже животные, живущие инстинктами и не знающие ничего о совести, сказали бы, что это омерзительно. И мне страшно представить, что он ещё скрывает.

Но я лишь откинулся на спинку стула, всем своим видом показывая, насколько я расслаблен, вспоминая, как отец ругал меня, стоило мне попятиться от Лефевра в детстве. И стараясь показать, что не боюсь Лефевра, я заметил, как отец одобрительно кивает, радуясь правильно запрограммированной реакции сына.

А затем Равьен напоминает нам о сути нашей встречи:

— Ладно, приступим к делам, зятёк.

Глава 28.

Эрвин.

Я знал, о чём мы будем говорить, ещё до того, как сел в машину. Знал до того, как переступил порог этого дома. Знал в тот момент, когда не смог ответить на улыбку Эмили, увидевшись с ней пару минут назад.

Это не было неожиданностью. Это было неизбежно с самого нашего детства. Всё было предрешено, и я всю жизнь предполагал, что рано или поздно наступит момент, когда родители придут к выводу: фиктивный брак между детьми — неплохая идея.

Мы с Эмили без колебаний согласились, заранее готовые разумом к тому, что однажды это предложение прозвучит из уст наших отцов.

Это был прекрасный ход. Я бы даже сказал — безупречный.

Брак связывал активы крепче любого договора. Он делал нас единым контуром. Механизмом, благодаря которому можно было связать деньги и власть. Не оставалось шанса на предательство одной из сторон, потому что сторона была всего одна. Наследство родителей не нужно было делить. Оно просто проходило через нас и оседало там, где оспорить уже ничего нельзя.

Один ребёнок. Наш будущий.

Один наследник всей системы.

Точка, в которой всё сходится воедино. То, что строилось десятилетиями. И, возможно, однажды я буду рад, если это унаследует мой сын и получит столько влияния.

Я согласился, оценивая, насколько это выгодно. Для меня. Для Эмили. Я знал, что этот ход обеспечит моему собственному продолжению достойную жизнь.

Но почему-то я не могу свыкнуться с мыслью, что она — моя невеста. Эмили…

— Что это? Я вижу сомнения на твоём лице? Ты передумал? — прищурился Равьен.

Я расправил плечи, чувствуя, как потеют руки.

— Я не настолько глуп. Это прекрасный ход, и мы оба это знаем, — холодно ответил я.

— Эрвин. Вы не обязаны быть мужем и женой, — взмахнув рукой, сказал отец. — Вы просто должны стать одной командой с документами из загса. Ну и нам нужен наследник. И то, если ты откажешься — я не буду против.

Папа уважал мой выбор. Видел во мне не только потенциальный договор, но и сына. Всегда видел. И сейчас готов был обсуждать всё на равных, а не ставил, как раба, перед фактом. И я не могу сказать, что мне не хочется улыбаться этому факту.

Девен Харрис искренне любил жену, мою мать, и не считал любовь пустым звуком. За то, что ему ценно, он был готов убивать. И поэтому, уважая моё право на любовь, давал выбор. Я был менее сентиментален, но благодарен.

Эмили выбор, правда, вряд ли давали, но она вроде как не против и также понимает выгоду брака.

Где-то глубоко внутри я понимаю, что я бы не хотел жениться на ней. Но виной всему опять все те же проклятые эмоции и чувства, от которых почему-то я до сих пор не смог избавиться окончательно, хотя делал к этому хорошие прорывы. Адель все испортила с вечными эмоциональными качелями. Последние три недели — от первой встречи и до последней — затронули полный спектр эмоций. Так что пока оставалось только игнорировать чувства, стараться их контролировать, что я и делал, убеждая себя, что любовь родится позже, а внезапно появившееся отвращение к Эмили пройдет. А пока я просто должен наконец осознать полностью это… Эмили Лефевр будет моей женой.

— Я знаю, — скрестив руки на груди, произнёс я. — Не нужно со мной нянчиться. Я дал согласие, этого достаточно.

— Как будто ты имеешь право голоса, — рассмеялся Равьен.

— Имеет, — бескомпромиссно сказал, вонзив, как клинки, взгляд в голову Равьена отец.

— Это глупо. У нас есть план… — перестав смеяться и, в ответ сразив взглядом отца, прошипел Лефевр.

— И выбор. Пока Эрвин находится в нашей системе — он мой сын, а значит, имеет право голоса. И право оспорить наши решения. Я воспитал достойного человека, который не станет распускать нюни и будет действовать рационально, так что прислушиваться к нему — не то же самое, что прислушиваться к пятилетнему ребёнку или сопливому подростку. И если ты не доверяешь Эмили — не стоит переносить это на мою семью, — чётко выставил требования отец, как обычно, никому не позволяя переходить его личные границы и границы своей семьи.

Но вот только меня зацепила одна оговорка:

— «Пока я нахожусь в системе»? — переспросил я, склонив голову набок, следя за реакцией отца.

— Я полагаю, ты и сам прекрасно всё понимаешь, Эрвин. Если ты выйдешь из игры — ты перестаёшь быть моим сыном. И если твой уход как-то испортит мои планы… Ты станешь помехой. А тебе должно быть вполне известно, что мы делаем с помехами.

Я усмехнулся.

— Я никогда не уподоблюсь крысам, — подняв руку, не давая Равьену добавить что-либо, подчеркнув каждое последнее слово, произнес я.

Равьен резко встал, так что стул едва ли не упал назад. Он подошёл к столу с моей стороны и повис надо мной.

— Смело, Эрвин. Очень смело. Но раз уж мы решили, что ты больше не ребёнок и с тобой можно говорить на равных, я последую новым правилам игры. И не буду с тобой мягок.

Отец шумно выдохнул и взмахнул рукой, показывая, что действия делового партнёра он не одобряет. А я немного даже удивлён. То есть раньше Равьен был мягок? С виду так и не скажешь.

— Ты не доверяешь мне, Лефевр? — возмутился отец.

— Тебе я доверяю, Девен. А вот в твоём сыне я сомневаюсь, — хитро улыбаясь, ответил Равьен.

Я сжал кулаки, но сдержал лицо.

Неужели Равьен до сих пор не воспринимает меня всерьёз? Я только и делаю, как доказываю свою компетентность и преданность семье. Я много добился своими силами, и я уверен, Лефевр знает обо всем — но почему он сейчас ведет себя так, словно я сторонний человек, от которого можно ждать оплошности?

— Без обид, малой, — махнул рукой Равьен. — Но на Эмили мы особо не рассчитываем, так что все однажды упадет на одни твои плечи. Конечно, еще лет десять мы с Девеном продолжим вести дела, а тебя лишь постепенно к ним приурочивать, но придет день и все будешь контролировать ты в одиночку, пока не вырастит наш внук, которого ты также должен будешь подготовить на свое место. И я хочу быть уверен, что ты справишься с тем, чему мы отдали жизнь. Согласись, потерять влияние после стольких лет власти — не самое приятное, что может случиться со всеми нами. Да и я хочу дожить старость, не беспокоясь о том, что обиженные слабаки решат отомстить нам, решив, что Харрисы и Лефевры уже не те.

— Я обо всем этом знаю. Насчет чего именно ты сомневаешься? В моей преданности? — не хотел ходить вокруг да около я.

— В твоей преданности мы как раз-таки не сомневаемся, — ответил за друга отец. — Я воспитал не беглеца.

— Меня интересует то, как далеко ты готов пойти, — пояснил свои нападки Равьен.

Я посмотрел ему в глаза. В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Отец чуть поддался вперед, а Равьен голову вбок. Все ждали ответа.

— До самой смерти, — ответил я. — Я готов положить жизнь за всех в системе.

Отец одобрительно кивнул и откинулся на спинку стула, положив ногу на ногу. Лефевр усмехнулся одной ему известной мысли и, оттолкнувшись от стола, заходил взад-вперед, скрестив руки за спиной.

— Наконец-то, узнаю огонь Девена. Не понимаю, зачем ты его глушишь и так хладнокровен ко всему. Но не суть важна. До смерти — громкое и рыцарское заявление, Эрвин. Но пойдешь ли ты дальше?

Тут Равьен остановился и пристально посмотрел мне в глаза, облизнув губы.

— При всем уважении, я не могу физически что-то делать после смерти, — заметил я.

Равьен в своей безумной манере рассмеялся.

— Ты меня не понял, Эрвин, — и так же резко, как начал, дядя оборвал свой приступ смеха, шагнул к столу и поставил руки на него, наклонился вперед. — После смерти ты просто перестаешь быть человеком, так что и спросу нет. Но готов ли ты перестать быть человеком до смерти?

Пристальный взгляд Лефевра не сходил ни на долю. Он словно и вовсе перестал моргать. А у меня во рту пересохло.

— Ты понимаешь, что будешь убивать людей? Ты готов на это? Ты готов стать чудовищем?

Моё лицо невольно стало серьёзнее, однако взгляда я не отвел.

— Конечно, он готов. Равьен, я знаю твою любовь к драме. Но давай заканчивай эту сцену. Мой сын все понимает, — устало выдохнул отец, потерев переносицу.

— Если он что-то и должен понять, что его отец невыносимо скучный человек, — закатил глаза Лефевр и снова заходил взад-вперед. — Убиваешь все веселье.

— Ну кто-то же должен убирать за тобой последствия этого веселья, — невозмутимо ответил отец. — От тебя и уголовный отдел постоянно хохочет. Нервы не выдерживают.

— Не бойся, друг, у меня и для тебя пару шуток найдется, если тебе это претит.

— Избавь меня от сего удовольствия. Я еще пожить хочу, — парировал отец.

И пока взрослые начали словесную перепалку, столь естественную для их союза, — я еще раз начал обдумывать то, к чему готовился.

Я никогда еще не переходил сильно грани. Да, у меня уже есть связи в криминале, иногда я их использую. Но я не играл еще по-черному. До сих пор я мог считать себя человеком, который пользуется существующим тайно от обычных людей миром, если они, конечно, не являлись его жертвой. Я мог воспользоваться тем, что у меня есть в пользовании, и вернуться в обычный бизнес. Но мне не приходилось спрашивать себя, как далеко я готов зайти. Готов ли я стать основанием для крупной части этого криминального мира?

Я прекрасно понимаю, чем занимается наша семья. Наркотики, вернее, их продажа, оружие и поддержание созданной системы. И я всегда думал, что знания игры мне достаточно. И что я вполне к этому готов.

Но этот вопрос заставил меня снова взглянуть на то, куда я иду.

Готов ли я стать чудовищем?

И вдруг я посмотрел на все не как наследник Харрисов. А как человек. Просто человек. И из-за этого заметил то, что отказывался замечать 24 года своей жизни.

Тысячи сломанных судеб. Сколько людей, которых мы грамотно разводим, однажды попробуют наркотики, что мы продадим? Сколько из этих людей впадут в зависимость и скольких потеряют любимые? Сколько человек умрут от передозировки и сколько могил еще закопают, сколько слез матерей, детей, жен и мужей прольется? Для меня всегда все было каким-то абстрактным. Но жизни этих людей — вовсе не абстрактны. Я ненавидел мир за то, что мою мать убили. Но сколько я матерей положу в могилу сам?

И я собираюсь возглавить систему, которая эту боль не просто допускает, а создает. Не просто жить около нее, что можно было бы хоть как-то оправдать. Я буду самим основанием зла.

Готов ли я стать этим чудовищем?

Мысль казалась сейчас такой простой, что я не понимаю, как раньше она никогда не приходила мне в голову во всей своей глубине.

А перед глазами почему-то пронеслась наша первая встреча с Адель. Эти её слова…

«А вы, значит, не такой, как остальные? Не гнилой?» — спросила она.

Тогда я не придал этим словам особого внимания. Лишь хотел размазать Адель по стенке. Я думал, что это отличный аргумент. Если Бог есть, как Он может допускать страдания людей? Особенно мне было больно, потому что Бог допустил мое страдание — смерть моей матери. И ответ Адель не был для меня каким-то значимым или достаточно хорошим аргументом. А сейчас я вдруг зацепился мыслью за эти её слова.

Я столько раз обвинял Бога. Спрашивал: «Почему Он допускает страдания?»

Но в итоге я — и есть страдание. Мы, люди, — страдание друг друга. Бог допустил нас.

— Полно, — отмахнулся от моего отца Равьен. — Так ты готов, Эрвин? Ты точно понимаешь, на что ты идешь?

Я поднял глаза на Лефевра, что с улыбкой смотрел на меня. Отец встал и, поправляя рукава пиджака, собирался уже уходить, даже не вслушиваясь в то, что я вот-вот отвечу. Он знал, что я скажу. Был уверен, что я давно готов. Что сомнения, даже не успев появиться в моей голове, давно уничтожены.

А я, привыкший к тому, что знаю все, что мне нужно, впервые, наверное, столкнулся с тем, что не знаю, точно ли я там, где должен быть. Но, смотря на отца, я механически ответил:

— Да.

Глава 29.

Эрвин.

Я всегда выходил с деловых встреч или семейных с ощущением выполненной работы. Не с триумфом или радостью. Вслед за успехом приходила только пустота, и меня это всегда устраивало.

Я не видел в людях людей — а только переменные, себя — функцией. Нет сомнений. Только контроль и уверенность. Это работало. Работал и я.

И сегодня я ждал точно такой же встречи. Я знал, к кому иду. Знал тот факт, что с Эмили рядом находиться мне будет некомфортно, хоть еще и не понял, по какой причине это происходит. Знал, что отец будет на моей стороне и поддерживать, а Равьен Лефевр — испытывать и проверять. Я знал, что будет сказано. Какие вопросы прозвучат и какие ответы от меня ждут. Я вошёл в этот дом уже готовым. Внутренне собранным. И почти поверил, что этого достаточно.

Но я не ожидал, что удар мне нанесет собственное противоречие. И после его осознания я был сам не свой. Игнорировать чувства больше не получалось, чаша переполнена.

После ужина мы разошлись не сразу. Отец задержал меня, пригласив в свой кабинет, чтоб обсудить детали по другим делам. Спустя минут двадцать я вышел в коридор и, встав перед зеркалом, стал одевать пальто.

Именно в этот момент Равьен остался со мной наедине.

— Ты показался мне встревоженным, Эрвин, — сказал он будничным тоном.

Я обернулся. Лефевр стоял, прислонившись одним плечом к стене, и смотрел на меня, склонив голову.

— О чем ты? — спросил я, снова отвернувшись обратно к зеркалу, поправляя пальто.

— В тебе так много сомнений. Ты, конечно, не плохо держишь лицо, но меня не обманешь, — оттолкнувшись от стены и пожав плечами, сказал Равьен. Это я заметил в отражении.

Проклятье. Я надеялся, что отец и Лефевр были слишком заняты собственными разговорами и подколками, чтоб понять, что все пошло не по плану, написанному десятки лет назад. Понять, что сын, в котором Девен Харрис никогда не сомневался и из которого, все думали, выбили всю мораль еще в подростковом возрасте, сломался. Но это мое дело. Я не знаю, что делать с обнаруженным внутри. И пока буду делать то, что делал, пока не решу, как лучше поступить.

А еще я не хочу, чтоб кто-то узнал, что я могу сомневаться. Это подорвет доверие. Я не могу не ценить то, что отец даже не ждал моего ответа, уверенный во мне. А я просто уничтожу эту выстроившуюся наконец-то связь.

— Тебе показалось, я просто обдумывал твой вопрос. Разве бездумно согласиться без размышлений лучше обдумывания вопроса? — Я приподнял бровь, остановившись на полуправде.

— Конечно, нет, — Лефевр медленно, словно гулял по парку, направлялся ко мне. — Мне просто интересно, что было в твоей голове. Не было ли слишком сильных сомнений.

Я напрягся, но не подал виду. Если Равьен поймет, о чем именно я думал на встрече, он этого не спустит с рук. А этого мне точно не нужно.

— Я же сказал, обдумывал твой вопрос. И дал положительный ответ, — резонно заметил я, повернувшись.

Полуправда. Полуправда. Я ужасный актер, поэтому нужно стараться не показывать эмоций и говорить полуправду. Я не должен провалиться.

— Верно, — произнес Равьен, но по его лицу было видно, что это не конец разговора.

И лучше спросить прямо. Хотя бы какая-то иллюзия контроля, которого мне очень не хватает в этот вечер.

— По-моему, из нас двоих больше ты сомневаешься во мне и даже не скрываешь, — произнес я.

— Я редко ошибаюсь в людях, — улыбнулся Равьен, и в его глазах зажегся огонь азарта. — И мое внутреннее чутье мне подсказывает, что с тобой нужно быть аккуратнее. Да и ты сам прокололся.

Я приподнял бровь, ставя прозвучавшие слова под сомнение.

— Знаешь, люди всегда выдают себя, когда для них что-то действительно важно. Голосом. Взглядом. Паузами, — Лефевр помахал рукой, словно подгонял свои мысли.

— И? — нахмурился я.

— Раньше ты был безупречен, — помедлив и сморщившись, ответил мой собеседник. — Я отчетливо видел в тебе, как и в Девене, что тебе важно наше дело. Но на этой встрече… У тебя появилось что-то более важное?

— В чем именно я «прокололся»? — усмехнулся я, стараясь перевести тему.

Равьен усмехнулся, но не стал настаивать продолжить опасную тему. И скорее всего, уже сделал вывод.

Я хотел прикрыть глаза, но тотчас одернул себя.

Черт, черт, черт.

— Знаешь, что самое интересное в «Преступлении и наказании»? Раскольников тщательно все продумал, каждую мелочь перед убийством. Он изучил квартиру, подготовил муляж залога и смастерил специальную петлю под пальто для топора, совершив пробный визит, — ладонь Лефевра закрутилась в воздухе, пока он подбирал слова. — Но потом… Стал неаккуратным. Вел себя хаотично, сам себя сдавал.

— К чему это ты?

— Эрвин, ты тварь дрожащая или право имеющий? — спросил неожиданно Равьен, облизнув губы и смотря как безумный.

— Насколько я знаю, смысл, который вкладывал Достоевский в свое произведение, как раз-таки в том, что нет никакого деления.

Равьен махнул рукой, скривившись.

— Достоевский сам не знал, о чем писал.

Мои брови поползли вверх от услышанного.

— Он всего лишь очередная тварь. Как и Раскольников, он испугался последствий. Подошел к истине и слил ее, потому что так удобнее и безопаснее для его хрупкого сознания.

Назвать одного из величайших писателей тварью — это еще язык повернуться должен. Я не такой уж ценитель искусства, литературы, но это, как минимум, странно. Хотя весь этот диалог до ужаса странный.

— Что за бред ты несешь? Хватит говорить загадками, — мой голос стал резче.

— Я говорю ровно столько, сколько нужно, — сузив глаза, произнес Равьен.

— Говори прямо, — потребовал я, ненавидя все эти игры, коими грезили подобные Равьену.

— Хорошо, — пожав плечами, ответил Равьен. — Но ты сам просил.

Дядя остановился напротив меня, со скрещенными руками за спиной.

— Ответь, кто ты. Тварь дрожащая или право имеющий?

Мои губы искривились в гримасе отвращения.

— Никто, — четко сказал я.

Лефевр развёл руками, словно царь, улыбаясь все шире и шире, а затем резко сделал выпад вперед и схватил меня за воротник.

— Правильно, ты даже до Раскольникова не дотягиваешь, — прошипел он сквозь зубы.

Я тут же отреагировал и оттолкнул Равьена. И, отступив на пару шагов, тот рассмеялся, гранича с безумием.

Я, конечно, знал, что, когда мы начнем работать с Равьеном, его отношение ко мне изменится, но не думал, что настолько. Словно и не было все тех далеких детских воспоминаний, связанных с этим человеком. Сейчас он казался мне врагом, все во мне кричало об этом. Хотя вел он себя так, как обычно, но теперь эта его одержимость, одному ему известная, была направленна против меня.

Лефевр склонил голову, смотря на мою реакцию. Как ученый следит за тем, как новый препарат сработает на подобной обезьяне. И в этом эксперименте опыт проводился над мной. Смертельно опасный опыт.

Мои плечи тяжело вздымались, и я, напрягшись, ждал нового выпада.

— Понимаешь, Раскольников хотя бы до убийства дошел, — говорил словно в каком-то приступе Лефевр тем временем, — а лишь потом слил себя. Но до убийства-то дошел. А ты, даже не став полноценным владельцем нашего дела, уже показал промах. А нам не нужны ни Раскольниковы, ни кто хуже.

— Ты знаешь про договор с Лоссом? — догадался я и сжал кулаки, призывая разум контролировать тело и не допустить вспышки гнева.

Адель, если ты испортишь сейчас мне жизнь, я сам стрелу пущу. И не в дверь, а в тебя.

— Как ты это вообще допустил? Если уж какая-то девчонка смогла тебя развести, то что уж говорить о моем к тебе доверии. Я действительно сомневаюсь в тебе, Эрвин, ты прав. Ведь это не первый раз, когда ты забиваешься в угол и перед твоим носом происходят вещи, которые ты не пытаешься изменить. Я думал, ты научился контролировать себя и происходящее вокруг.

Я замер. Потому что до меня дошло, о чем говорил Равьен Лефевр. И к этому я точно не был готов.

— Что это ты имеешь в виду? — стиснув зубы, спросил я.

Нужно убедиться, что я правильно все понял.

Равьен лишь подошел ближе и похлопал меня по плечу.

— Я не хочу, чтобы опять по твоей вине всё пошло прахом.

По скулам моим заходили желваки.

Идиот… Какой же я идиот.

У меня появилось плохое предчувствие. И, наверное, мои глаза уже отражали затравленность. Я постарался всеми силами скрыть это за маской равнодушия, но…

— Я не понял. Ты только что намекнул, что я виноват в смерти матери?

— Я не намекал, — изумлённо приподняв брови, сказал Равьен, а затем его губы скривились, и пальцы сжали моё плечо сильнее. Его лицо медленно приблизилось ко мне в угрожающем жесте. — Я прямо говорю. Как ты и просил.

— Аккуратнее, — в ответ обхватив запястье мужчины с агрессией, но холодно, произнёс я. — Не стоит со мной ссориться, тесть.

С губ сорвался смешок на последнем слове. И тут до меня дошло, насколько абсурдна вся эта женитьба. Даже вопреки логике я готов поверить, что она абсурдна.

Как абсурдна вся моя жизнь и попытки что-то кому-то доказать. Абсурдно абсолютно все.

Я впервые по-настоящему почувствовал, что не на своем месте.

Пару секунд Равьен просто смотрел мне в глаза, а затем резко схватил за воротник и приблизил почти вплотную. Я снова пытался оттолкнуть Лефевра, но на этот раз хватка оказалась смертельной. А я не жалуюсь на физическую силу.

— А не много ли ты на себя берёшь, щенок? Знай свое место, пока кто-то не решил, что кость можно тебе не скормить, а вонзить в глотку, чтоб меньше тявкал, — прошипел Лефевр, а я сморщился, когда из его рта на меня полетели слюни. Но от его слов было противнее сильнее. — Ты какого о себе мнения? Помни, перед кем стоишь.

Я не понял, почему Лефевр так резко завелся. Да и вряд ли этого человека вообще возможно понять. Он хаотичен. В том бардаке, что царит в его голове, наверное, с трудом разбирается он сам. Но это удар по гордости стал выводить из равновесия и меня.

— Если Девен, как идиот, спускает всё тебе с рук, наивно следуя семейным ценностям, знай, я готов уничтожить свою семью, если кто-то из его членов подышит как-то не так. Нерв не дрогнет. И я не собираюсь закрывать глаза, как твой отец, на такие важные вещи. Ты — ничто, и то, что ты состоишь в нашем плане, — лишь насмешка судьбы и кровавые узы, которые удачно имеют вес в законодательстве. Но я не позволю тебе всё разрушить, бросить всех и забиться в уголок, как тогда.

Это чудовище вдруг откинуло голову и стало смеяться. Снова этот смех…

А затем Равьен резко ударил меня по лицу кулаком. Я отлетел к стене, и он вжал меня в нее, снова схватив за ворот.

Но я не защищался. Мне было все равно, что сейчас происходит с моим телом. Я лишь в ужасе надеялся не услышать, что…

— Так страшно услышать эти пять слов? — словно прочитал мои мысли уже чужой и далекий, незнакомый мне человек.

Уже не тот дядя, что приносил мне машинки, когда приходил в гости. Уже не тот человек, чьим шрамом я восхищался в детстве. И уже далеко не тот, кого я называл своей семьей.

— Что ж… Встреться со страхом лицом к лицу. Ты виноват в смерти матери.

Я судорожно выдохнул. Но вдоха сделать не смог. Лишь в ужасе смотрел в сумасшедшие глаза Равьена.

— Именно ты, Эрвин, — продолжал он. — Это ты оказался так слаб. Это ты засунул голову в песок, когда она истекала на твоих глазах кровью. Это из-за тебя она долго и мучительно умирала, стоная от боли. Из-за тебя она сейчас лежит под землей. Из-за тебя ее тело пожирают личинки, а скелет обсасывают твари. Это ты виноват. И именно поэтому я тебе не доверяю. Потому что ты снова спрячешься, когда мы будем нуждаться в тебе. Ситуация с Фелтоном еще раз показала, что ты не способен контролировать.

— Мне было шесть грёбаных лет, — наконец оттолкнул я Лефевра от себя, тяжело дыша. — ШЕСТЬ. Ты будешь меня обвинять в том, каким я был ребёнком?

Я отрицал. Я противился произнесенным словам. Но где-то глубоко внутри я понимал, что это правда. Я убил собственную мать. Я потерял контроль, а потому она умерла.

Равьен усмехнулся, проводя пальцем по подбородку.

— Мне, Эрвин, как никому известно, что против психологии не попрёшь. Я поставил крест на тебе в ту ночь и убирать его пока не вижу смысла. Ты можешь сейчас сколько угодно делать вид, что справляешься со всем, что преподносит жизнь, но ты уже показал — какой ты. Ты родился тварью дрожащей и ничто это не изменит.

— Поставил крест на ребёнке? — прошипел я.

— Ты просто изначально списан со счетов. Без обид, малой. Мне не нужны слабаки, не способные действовать, — мечтательно выдохнув, сказал Равьен. А его настроение резко поднялось, пока он наблюдал, как меня буквально выворачивает от ужаса и боли.

Я прищурил глаза, вдруг поняв, что это приносит ему удовольствие. То, что я, как затравленный зверь, хожу перед ним, пытаясь защититься. Как я ощетиниваюсь, пытаясь сохранить остатки здравого смысла в своей голове, пока меня не накрыло окончательно.

Но улыбка Равьена становилась лишь шире, а глаза безумнее.

— Знаешь, что самое удобное в мертвых, Эрвин?

Я промолчал.

— Они не возражают, — Лефевр наигранно принял сочувственный вид и, подойдя, погладил меня по щеке. — Ты, наверное, сейчас цепляешься за мысль, что она бы тебя простила и обняла. Строишь образ доброй улыбающейся матери. Это мило.

Я с ужасом смотрел, как Равьен облизнул губы, словно предвкушая, как все-таки провернет нож.

— Но ты идеализируешь ее. Твой мозг пытается спасти свое психическое состояние. Знаешь, что она на самом деле чувствовала, умирая? Отвращение… Сильное отвращение. И правда в том, что, если бы она выжила — не смогла бы смотреть на тебя. И каждый раз, проходя мимо, она бы думала: «А зачем я вообще родила этого выродка?». И я уверен, что это была ее последняя мысль, прежде чем сердце… остановилось.

Мой рот непроизвольно приоткрылся, и я просто начал пятиться к выходу. И все, на что меня хватило, — это сказать:

— А пошел-ка ты. Равьен, ты… реально больной. Тебе бы к психиатру, голову полечи.

А затем просто развернулся, направляясь к выходу из дома.

— Я там был, — рассмеявшись, крикнул мне в спину Равьен. — А затем убил этого психиатра, заставив сожрать принесенные им бумажки. Уморительное зрелище. Как он рыдал, проглатывая их…

Мои губы искривились в отвращении, и я хлопнул входной дверью, наконец выйдя на улицу.

Глава 30.

Эрвин.

В голове до сих пор звучал чудовищный смех Равьена.

Я направлялся к машины широкими шагами, желая оказаться как можно дальше от него. Я поймал себя на том, что дышу слишком часто и слишком тяжело. Но постарался игнорировать этот факт, хотя бы пока не окажусь внутри своего автомобиля.

Машина встретила меня тишиной.

Я закрыл дверь с таким сильным хлопком, что на секунду подумал, что мог сломать замок.

А еще Адель за это ругал.

Но затем я просто откинулся на спинку сидения, накрыв виски ладонями.

У меня заломило кости. Руки стали трястись, и я с гневом бросил их на колени. Но дышать почему-то становилось все труднее и труднее. Грудь вздымалась тяжело и даже как-то больно. Я открыл рот, понимая, что воздуха действительно катастрофически мало. Стоит открыть окно и все-таки выбраться на воздух, но я почему-то не пошевелился. Сжав руки в кулаки, я просто смотрел в одну точку.

Встреча повлияла на меня больше, чем я рассчитывал.

Я вцепился в волосы, прокручивая вновь и вновь диалог с Равьеном. А перед глазами раз за разом возникало его лицо с садистским выражением. Я потянул волосы силой, почти вырывая их клочьями, сжимая зубы и даже не понимая, что со мной происходит.

Я всегда бежал от эмоций, учился игнорировать их, но не справляться с ними. И поэтому сейчас я не представлял, что делать с собой.

Мысли спутались. Я больше не мог удержать ни одну — они навалились разом, давили, шумели. Я уже не понимал, о чём думаю. Только чувствовал, как внутри что-то трещит и вот-вот сломается. Я слишком долго держал это в себе. Слишком долго делал вид, что мне всё равно. И теперь тело будто стало мстить — перестало слушаться.

Я искал выход. Любой. Не решение — просто выход. Мне давно не нужно утешение. Я уже понял, что никогда его не получу. Но мне нужен... конец этого состояния.

До меня вдруг дошло: я просто устал. Но не от боли, а от того, что она не кончается.

От того, что сколько бы я ни держал себя в руках, внутри всё равно накапливается напряжение. И ему некуда деваться.

Мне просто захотелось, чтобы всё это остановилось.

Не чувствовать. Не думать. Не быть здесь.

Я понял, что больше не хочу продолжать. Не хочу снова собираться, не хочу быть сильным. Какая разница удачно ли прошла сделка, боятся ли меня конкуренты или уважает ли отец, если все равно внутри я… пустой.

Может, просто закончить всё это? Одним выстрелом в висок из пистолета в бардачке?

Хотелось закричать. Но не получалось. Связки сдавило невидимыми тисками.

Это ни разу не произносили... Я знаю, что сам попросил сказать все прямо, но никто и никогда не говорил мне «ты виноват». Об этом думали. Это звучало в голове каждый раз, когда я смотрел в зеркало. Но никогда это не было сказано вслух. И тем более никто не говорил, что мама бы презирала меня за мой поступок.

И тут мне снесло крышу.

Если бы я тогда только не спрятался. Если бы только пришёл на помощь. Если бы позвал хоть кого-нибудь…

Из моего горла вырвался смех. И мне тут же захотелось вцепиться себе в глотку.

Чувство вины вновь атаковало меня с такой силой, что будь оно материально — снесло бы меня с ног. Хотя кажется оно и будучи не материальным уже способно на это.

Я стал озираться по сторонам, казалось, я утопаю в грязи. Я сам состою из грязи и какой же я мерзкий.

Сидя на водительском сиденье, я не понимал, что вообще делаю, как реагировать. Просто… отчаяние сковало горло, руки, ноги.

И я застыл. Снова.

Вокруг наступает тишина. Душащая и ужасающая пустота. Тишину лишь прерывает мое дыхание и почему-то мне кажется, что его не должно существовать. Что мое дыхание самое неправильное, что можно услышать сейчас. И внутри рожается желание прекратить дышать.

Мой глаз начал дёргаться, и я стискиваю зубы.

И вот. И вот я снова маленький. Я снова сижу под столом, прижав к себе ноги, и по моим щекам скатываются горячие слёзы. Тени, танцующие по стенам, пугают меня сильнее, и, похоже, за мной пришли монстры. Монстры вотвот найдут меня и заберут, убьют, накажут. Я плачу, широко открыв рот, но рыдания не вырываются из моего горла — чтото внутри блокирует голосовые связки.

Я хочу встать, но не могу. Я стремлюсь вылезти изпод стола, но не получается. Я пытаюсь лечь на пол и начать ползти, но не выходит. Я просто сижу под столом в ужасе, смотря на чтото красное, сползающее по лестнице. И я знаю, что это. Знал несколько часов назад, знаю сейчас и буду помнить всю оставшуюся жизнь.

Мне страшно. Одно желание — чтобы всё исчезло. Чтобы я сам исчез, перестал существовать.

Минуты превращаются в часы, а часы — в секунды. Время путается в моей голове, оборачиваясь в вечность. Путаются и мои мысли, уже не похожие на связные предложения и даже на слова. Они будто бьются в ритм с сердцем, разрывая меня на части. Они бьются внутри, как черви, выгрызающие мою плоть.

Я слышу мир, как будто из воды. Всё вокруг вдруг стало размытым, и звуки доходят словно эхом.

И тело кажется мне слишком тяжёлым и уже чужим. Словно я тут и нигде одновременно. Гдето глубже. Там темно и страшно, и кажется, я застрял там навеки.

И я не выбирал прятаться. Не выбирал молчать. Молчание выбрало меня против воли, потому что я бы с радостью облек свои чувства в крик, но не могу.

Я пытаюсь вырваться из когтей сковавшего меня ужаса. Один рывок. Я знаю, что его будет достаточно. И я смогу вскочить, смогу побежать к маме, смогу обнять её и помочь, защитить от предателей, которых мы наивно называли друзьями.

Но.

Я.

Сижу.

Под.

Столом.

Следом за всем телом начинает замирать и грудная клетка. И мне становится трудно дышать. Но даже угроза собственной жизни не может заставить меня сделать этот рывок. Я погружаюсь во тьму глубже. И я умру следом за мамой от недостатка кислорода… Я умру… Я…

Сбоку резко появляется вспышка света. И мои связки наконец разжимаются, и я кричу. Рыдания врываются из груди с такой силой, что болит грудь. Я тяну руки к отцу, хватаясь за него, как за спасательный круг.

Он, широко раскрыв глаза и смотря то на меня, то на лестницу, сам начинает дышать неровно. Но через пару секунд я уже оказываюсь на руках отца.

— ПАПА, ПАПА, ПАПА, ПАПА, — ору я, но мой голос срывается, и я просто хриплю.

Я поднимаю голову туда, куда смотрит отец, и замираю вновь. Как будто внутри снова переключили выключатель.

Шестилетний ребёнок не должен видеть такого. Не должен.

— Не смотри, — почти в ту же секунду отец накрывает мои глаза ладонью, но уже поздно. Я уже видел…

Открытые мёртвые глаза видел. Растрёпанные волосы и свисающую со второго этажа на лестницу голову видел. Неестественно положенные конечности матери видел. Я видел…

Уже…

Меня начинает бить крупная дрожь, и я несознательно обрушиваю на отца кулаки, выгибаясь, не зная, куда деть накопившееся за несколько часов отчаяние.

Отец лишь стискивает зубы, крепче прижимает меня к груди, и, терпя удары, выносит из дома, не убирая с моих глаз ладоней.

Но уже поздно. Мир ломается. Детский мир уничтожается. Происходит взрыв, строящий новую реальность.

Под тем столом остался я. Но вынес на руках Девен Харрис когото другого. И вот прошло 18 лет. И я до сих пор не понимаю, кого он вынес на руках.

Финальным выстрелом стал факт — если бы скорая была вызвана сразу после инцидента, ее бы удалось спасти. Ножевое ранение было нанесено так, что выжить возможно. Но Абигель Харрис буквально истекла кровью, не в силах доползти до телефона самой, чтоб позвать на помощь.

А ведь за пеленой собственного ужаса я слышал её стоны боли. И понимал, что она нуждается во мне.

Боже, сколько раз это снилось мне в кошмарах.

Прошло столько лет… И я тысячу раз уже объяснил себе, что детский мозг в момент ужаса не способен действовать рационально. Равьен ошибался. Я прочитал об этом тысячи статей, заучил высказывания и цитаты известных психологов на эту тему. Я давно объяснил себе, почему всё произошло именно так, а никак иначе. Я знаю, что ребенок не может быть виноват в таких вещах… Но это знание не приносило облегчения.

Я МОГ всё исправить, но не исправил. МОГ изменить, но не изменил. Если бы просто был другим. А такой я просто спрятался. И я ненавижу себя за это. Ненавижу тех, кто убил её. Ненавижу… Я всех ненавижу.

Я смотрел на руль и лишь задавался вопросом: а что будет дальше? Я всю жизнь буду находиться в таком состоянии? На грани срыва изза чувства вины. Всю жизнь буду запрещать себе эмоции, боясь снова потерять контроль, как тогда, несмотря на то, что в итоге все чувства всё равно вырываются. Всю жизнь буду жить в этом отчаянии?

Тогда в чём вообще смысл этой жизни?

— О, нет. К чёрту всё. Устранюка я тварь дрожащую, — сжав зубы, прошипел я и потянулся к бардачку.

У меня не получалось его открыть изза того, как сильно тряслась рука, и я стал просто бить по ручке, надеясь, что она сломается и я наконец достану пистолет и все это просто закончится.

Неужели мама меня ненавидела? За то, что я не помог ей тогда? Частично Равьен был прав. Я идеализировал мать до такой степени, что, по сути, забыл, какой она была. Лишь видел ее улыбку и протянутые руки ко мне. В объятьях это женщины я хотел утонуть, забыв про трагедию. Но я настолько сильно поверил в этот образ, что забыл, какой она была в действительности. В моей голове не осталось ничего кроме внешности матери и… и больше ничего. Я не помнил ее голоса. Не помнил ее любимых цветов, любимого блюда и любимых слов, характера. Ничего не помнил.

Я не просто убил свою мать своим бездействием. Я еще и убил ее личность в своей голове, снова игнорируя реальность и прячась в идеализации. Я даже память о ней не смог сохранить.

— ДА ОТКРЫВАЙСЯ ЖЕ ТЫ, — прокричал я, став бить по бардачку машины еще сильнее пока просто не упал без сил. Что-то уперлось в бок, вероятно, центральный консоль, но я не обратил на это внимание, содрогаясь всем телом, чувствуя, как по щекам кататься слезы.

Я должен умереть. Я должен отомстить за нее себе. Я должен был исчезнуть.

Я сделал вдох и судорожный выдох, одной рукой оперся о сидение, второй аккуратно заставляя силой свою руку не дрожать, открыть бардачок, и у меня получилось

Мои дрожащие губы расплылись в улыбке, когда наконец оружие оказывалось у меня. Я обхватил пальцами рукоять, сжал зубы, смотря на спусковой курок.

Одно нажатие. Всего одно — и всё закончится.

Но я слишком долго колебался. Рука задрожала сильнее, чем прежде, почти сводимая судорогой, и оружие выскользнуло из пальцев, глухо ударившись о пол.

Я наклонился, с трудом выдыхая от навалившейся усталости. Потянулся за пистолетом — и в этот момент заметил рядом слабый блеск.

Я застыл. Несколько секунд просто смотрел на странный предмет, не двигаясь, а затем поднял его и сел обратно, выпрямившись в кресле. И сразу понял, что держу в руке. Кольцо Адель. Серебряное, с голубым камнем. И это кольцо стало для меня спасительным кругом. Я ухватился за него, как за последнюю надежду. Хотя оно ею и было. Последней надеждой на жизнь.

А надежда состоялась в том, что у Адель проблемы. Быть может, если я спасу ее жизнь от преследователя — я компенсирую свою вину? Я понимаю, как это наивно. Нельзя одним правильным поступком перечеркнуть сотни неправильных, что у меня было в жизни. Но, возможно, я просто хочу убедиться, что умею не только убивать, но и спасать. Что мои решения не приведут к сломанной жизни, а наоборот.

Конечно, Адель будет думать, что я защищаю ее только ради своей выгоды. И в чем-то будет права. Но для нее эта «выгода» будет состоять в делах бизнеса, а для меня последней попыткой встать по другую сторону. Я много лет шел к тому, чтоб стать монстром и чудовищем, уничтожающим жизни людей. Но пусть защита и помощь Адель станут последним моим экспериментом, где я буду делать добро, прежде чем я отдам себя злу, которое только сейчас, в этот судный день, обрело в моей голове свое истинное обличие.

А там как пойдет.

Я протяжно выдохнул, сжав в руках серебряное украшение. Откинулся на спинку сиденья, заставляя себя дышать ровно. Холодный металл приятно охлаждал кожу, и я прижал его к щеке. Мышцы стали расслабляться, и я прикрыл глаза, игнорируя подрагивающие веки. Я просидел так с десять минут, просто прижимая маленькое украшение к горящей коже. И со временем оно тоже нагрелось.

Мое сердце со временем стало биться ровнее. Дыхание выровнялось, и дрожь в руках постепенно ослабла. Я закрывал глаза и просто слушал, как мир вокруг будто замедлился, давая мне передышку.

И с каждой минутой это ощущение крепло. Ноги перестали подрагивать, плечи опустились, а тяжесть на груди словно растворилась. Я позволил себе просто быть, не дергаться, не решать ничего — и впервые за долгое время стало легко.

Я повернул голову к окну, смотря, как снежинки медленно опускаются на снег. Тихо и размеренно. И сегодня я готов признать, что это воистину прекрасно. И снова, отдаваясь забытью времени, я просто смотрел, как белые хлопья спускаются на землю, не думая ни о чем

Затем одна ветвь треснула, не выдержав тяжести скопившегося снега. Она с хрустом рухнула вниз. Но мир жил дальше, словно ничего не произошло. Снежинки дальше падали, и в итоге все прижимались друг к другу.

Не знаю сколько так прошло времени, прежде чем я покрутил на уровне глаз найденное кольцо. На лице появилась улыбка. Я уже и забыл, что умею искренне улыбаться.

Я заметил это кольцо ещё тогда. В машине, когда ехал на встречу вчера к Фелтону. Оно красиво смотрелось на длинном, но тонком и даже костлявом пальце Ади.

А ведь она, наверное, расстроилась, когда обнаружила пропажу.

Я рывком достал из кармана телефон и набрал уже знакомый номер.

Пошли гудки.

— Алло, — послышался мягкий женский голос, а я откинулся на сиденье, наслаждаясь тем, как моё тело еще больше расслабляется, а паника уходит окончательно.

Я промолчал, просто проваливаясь в краткие секунды беззаботности.

— Эрвин? — голос девушки приобрёл оттенок тревожности, и я улыбнулся, прикрыв глаза.

А затем прокашлялся.

— Ты дома? — спросил я, собираясь отвезти потерянное кольцо Адель.

— Не-е-ет, — протянула она.

Я покачал головой, устало выдохнув.

— Ты прекрасно знаешь, в каком положении сейчас находишься. А если решат напасть? Это не безопасно, тем более так поздно, — сказал я, в прочем без злобы.

— Что хочу, то и делаю, — огрызнулась девушка, но в моей голове просто маленькая девочка обиженно показала язык.

— Я привезу тебя домой. Скинь мне адрес, где находишься, — спокойно сказал я, заводя машину.

— Не… - стала снова протестовать Адель, но я перебил её.

— Адрес, Адель. Я жду.

А затем повесил трубку.

Ладно, кажется, я всё же… не ненавижу её.

Эта мысль повисла в воздухе передо мной. Честно говоря, мне страшно её принять. Но когда я вспомнил «семейную встречу», давление со стороны Равьена, панику и ужас, вдруг её капризы показались мне уютными. Я вдруг начал видеть в ней нечто иное — не раздражающего оппонента по мировоззрению, а человека, способного дарить покой и простую радость.

И… она не заслуживает всего того, что произошло с ней. Она ни в чём не виновата, если так подумать.

Глава 31.

Адель.

Я потеряла своё кольцо. И это, между прочим, обидно. Мне его подарил отец, когда ещё был жив. Даже не поняла, когда оно слетело с пальца. Но когда заметила — расстроилась жутко.

Даже слезу пустила. Помню, как после выпускного отец вручил мне затейливую белую коробочку. «PANDORA» — было написано на ней. Я с визгом тогда выхватила коробочку и подняла крышечку. Мне открылось прекрасное зрелище.

Кольцо с серебряной оправой. По центру — овальный кристалл цвета лунного света, окружённый россыпью маленьких камушков. Это была коллаборация Disney x Pandora. Ювелирное украшение было посвящено принцессе Жасмин.

Я не могу сказать, что ассоциировала себя с ней когда-либо… Но отец так не считал.

— Ты у нас девочка тихая, не публичная, — сказал папа тогда, гладя меня по спине, — и многие это могут расценить как слабость. Ты легко привязываешься к людям и быстро. И тобой многие могут воспользоваться. И мне бы не хотелось, чтобы это произошло. Но, Адель… тишина — не всегда покорность. И твоё сердце тоже всегда жаждало свободы. Пусть со стороны сразу не поймёшь. Но я-то знаю, как ты горишь внутри. И я надеюсь, что, когда ты будешь смотреть на это кольцо — ты будешь вспоминать этот вечер. Нас с мамой. И, может, однажды ты почувствуешь, что твоей душе тесно. Помни — ты всегда можешь уйти из клетки. Даже если она покажется золотой. Ищи всегда свободу. Без неё ты не сможешь быть счастливой. Как Жасмин. Пусть это кольцо будет напоминать тебе об этом.

А потом ко мне подошла мама и тоже обняла.

Я стёрла слезу с щеки.

— Наша принцесса. Мы тебя очень любим, — произнесла мама, должно быть, решив, что плачу я от умиления.

Я улыбнулась маме, а потом снова повернулась к отцу.

— А свобода от чего? — спросила я.

— Смотря в каком рабстве ты будешь находиться, от того и свобода, — отец тоже меня обнял.

Родители ушли, а я просто легла на кровать. На тот момент у меня был непростой период. Причина всё одна – пустота внутри, которая не давала мне покоя. И мне хотелось свободы от неё.

Но как это сделать? Из-за чего она появилась во мне? Что способно заполнить бесконечность ничего внутри?

Миллионы вопросов. И все без ответа. А ответов мне хотелось.

Мне нужна была истина, которая бы смогла исцелить. Которая бы сделала меня счастливой. Свободной от собственной пустоты.

И моё сердце тосковало по свободе. И отец был прав. Я нашла эту свободу позже. Но тогда что-то внутри не мирилось с моей жизнью. И я, стирая слёзы, прижала руку с кольцом к груди, свернулась клубочком и всё плакала, плакала, плакала…

Долой воспоминания. Я пнула снег под ногами, прогоняя мысли о выпускном и проводящих его событиях. И злясь о потере кольца.

Я взглянула на небо. Синее полотно заполонило бесчисленное множество белых точек. Шёл снегопад, и довольно сильный. На улице резко похолодало. Я даже куртку надела.

Вышла прогуляться вечером — подышать, подумать о жизни. Направлялась к своему излюбленному кресту, кирпичной площадке на набережной, но вряд ли бы смогла дойти. Слишком много снега навалило, и идти было немного тяжело. Ноги утопали в собрании миллиардов хлопьев.

Да и в целом, я уже никуда не шла. Стояла около какого-то магазина, спасаясь под крышей крыльца от непогоды. Я ждала Эрвина.

Он позвонил мне минут двенадцать назад, наругал, как будто я маленький ребёнок, что вышла гулять поздно, и заставил сказать адрес. И с одной стороны меня изрядно раздражал его попечительский тон, а с другой — ситуация, в которой я оказалась. Я не могу свободно перемещаться, когда захочу и где захочу, и это ужасно.

Так что предъявления Эрвина на самом деле были вполне оправданы, и я это понимала. Поэтому смиренно стояла под козырьком крыльца магазина. И если Харрис не придёт в ближайшие десять минут, то обнаружит лишь ледяную мумию.

Чем дольше я стояла на одном месте — тем сильнее стучали зубы друг о друга. Я переступала с одной ноги на другую, ощущая, как замерзаю всё сильнее.

Устав ждать Эрвина, я достала телефон.

«Ты долго???» — написала я ему дрожащими пальцами.

Сначала мужчина не появлялся в сети, но вскоре под ником «Его Козлычество.» появилась надпись «печатает…».

«Скоро буду. Имей терпение» — показалось на экране.

Я закусила губу, придумывая ответ.

«Едь быстрее, холодно».

Эрвин прочитал, но не ответил. Вышел из сети.

«А то я тут окоченею», — добавила я.

Я затем в чат полетел смайлик с лягушкой, укутанной в зелёное одеяло, изрисованное елочными игрушками. А во лбу, прямо как в сказке, звезда горела. Глаза же лягушки так и кричали: «Помогите».

Эрвин снова зашёл в сеть и прочитал мои сообщения. Я с нетерпением ждала, что же он напишет в ответ, но Эрвин просто отправил мне стикер большого пальца вверх. И снова вышел.

Я закатила глаза и убрала телефон.

Хотелось бы зайти в магазин погреться, но он был уже закрыт. Поэтому, вынужденная влачить своё существование в обледеневшем состоянии, я принялась ходить взад-вперёд.

Мыслью я снова вернулась к полунедельной давности ситуации. По спине пробежались мурашки. Мне, наверное, не было так страшно при нападении на моих родителей. Там было всё ясно и понятно. А тут… записки, угрозы, странные подарки. Непонятно, кто это делает, зачем и чего вообще добивается.

Нет, Эрвин, конечно, уверен, что это все дело рук Фелтона. Но я не верю в это. Мне кажется, что это убийца моих родителей. В эту теорию не верит уже Эрвин.

А ещё было особенно грустно от того, что я отдалилась от Бога. Не сегодня, не на этой неделе, а в общем.

Это осознание пришло резко. Непонятно, откуда пришла эта мысль и куда ушла, но осадок от неё остался. Я наконец поняла, что мучило мою душу последнее время.

Появилось ощущение, что Он далеко. И в этот момент мне стало по-настоящему страшно. Бог — это мой личный смысл жизни. А тут Он резко просто исчез. И вроде я по-прежнему дышу, передвигаюсь, существую, но как будто… по-другому.

И я не знала, что мне делать.

Я подошла к двери магазина и просто стала водить пальцем по стеклу, выводя любимую цитату: «Бог есть любовь», но радости в этот раз не наблюдалось. Было холодно и грустно.

Хотелось просто сесть в объятиях Христа где-нибудь далеко от всех и просидеть в таком уединении примерно вечность и даже больше. Моя душа истосковалась по Богу. Мне не хватало Его. Вот что было не так. И душе моей хотелось наконец вырваться из этой стужи.

Я понимаю, что Бог всё так же рядом, как и раньше. Понимаю и знаю это рационально. Просто я перестала замечать. Я не чувствую близости. От меня просто ушла ощутимая часть моего Бога.

Горло вдруг сковал ком. Мои губы скривились от боли. Я силой заставила себя не плакать.

Мне хотелось к Богу так сильно, что не описать словами. Вновь ощутить Его присутствие, но пока внутри существовала лишь бездонная пустота.

От этого страшно. Жутко. Ужасно. Потому что внутри не достаёт чего-то. Когда я была неверующей и не знала Бога — мне казалось, что такое состояние норма. И так, должно быть, думают все атеисты. Но когда я уже познала ту благодать и истину — внутри всё замирало от страха потерять это.

И я скучаю. По тихому голосу внутри, как дуновение ветра. По теплу, разливающемуся по сердцу. И по мягкому отклику в ответ на то, как я тянулась к Богу.

И самое обидное — ни с кем не поделишься существующими переживаниями об отдалении с Богом. Потому что мне казалась эта тема… Такой, что никто не поймет. Будто сам ее исток так глубоко в сердце, что ни один человек не поймет. Так глубоко, что туда пробраться может только Сам Бог.

Я пробыла в таком состоянии несколько месяцев, но осознала только сейчас.

И мимолётом пролетала мысль: может, ну её — эту веру?

И мне хотелось забиться в угол от этой мысли. От её абсурдности и чудовищности.

Я думала об этом всём, продолжая выводить разные библейские стихи пальцем по окну. Вспоминала прошлое, когда Бог казался особенно близок. Осознание того, что отношения с Богом мои находятся в чудовищном состоянии, я поникала, а на плечи будто взваливалось громадное бремя.

По ощущению, я долго находилась в таких раздумьях. Я совсем не слышала ничего, не видела, смотрела словно сквозь предметы. Даже холод перестала чувствовать.

Я будто на время выпала из мира. Из реальности…

И именно в этот уязвимый, сокровенный момент кто-то вдруг коснулся моего плеча.

Глава 32.

— Адель, — послышалось сзади.

Я резко развернулась. Не ожидала, что сзади стоял человек.

Эрвин резко поднял руки с чем-то и отошёл на шаг, чтобы не столкнуться со мной.

У меня бешено колотилось сердце от прилива адреналина, и я уставилась на мужчину.

— Аккуратнее, прольёшь, — с укором, глядя на меня, сказал Эрвин.

— Извини, — выпалила я в ответ. — Ты просто резко появился, я испугалась.

Эрвин приподнял бровь, но промолчал. А затем протянул мне бумажный горячий стаканчик.

— Я тебя у машины ждал, крикнул — ты не отзывалась. Пришлось подойти, — объяснил Эрвин.

— Поняла. И да, я не люблю кофе, — разочарованно выдохнула я.

— Я помню. Это горячий шоколад. Его любишь?

Мои пальцы медленно обхватили стаканчик, а сама я с удивлением уставилась на Харриса.

Он в ответ только пожал плечами.

— Спасибо, — ответила я, сделав глоток.

Горячий напиток стал согревать горло, а от его пара согрелось и лицо. Замёрзшие до состояния льдин щёки наконец стали оттаивать, и я просто улыбнулась.

— Кстати. Ты потеряла, — произнёс Эрвин и полез в карман пальто.

Как ему вообще в нём не холодно? Не по погоде сегодня. Резко похолодало, а он в пальто гуляет. Замёрзнет же.

Хотя, может, он просто не рассчитывал долго находиться на улице и оделся для машины.

Эрвин тем временем уже вытащил руку из кармана и протянул мне кулак. Я подставила руку, и когда пальцы мужчины разжались, на мою ладонь упало...

— О, Эрвин, моё кольцо! — заверещала от радости, чуть ли не подпрыгивая, я.

И это я еще думала: «Ну почему Бог еще и кольцо у меня забрал. Неужели мало на мою душу испытаний?» А оно вот, нашлось.

— Я нашёл его на полу в машине, — Эрвин провёл рукой по волосам и отвёл глаза.

Мне показалось это странным, но я не придала этому значения и, просто счастливая, надела своё любимое украшение и закружилась на месте.

Эрвин улыбнулся и молча направился к машине. Я поплелась за ним, выставляя руку перед собой и любуясь вернувшимся ко мне кольцом.

Я уже отчаялась его найти. А тут — вернулось ко мне, родимое. Спасибо, Господи, за такой подарок.

Я устроилась на сиденье машины. Тут же Эрвин включил печку, и тепло стало постепенно наполнять салон. Горячий шоколад грел руки, а по телу приятно разливалось всё большее тепло.

За окном валил снег, пролетали дома, машины, деревья, окутанные белым безумием.

— Счастлива? — спросил Эрвин, поворачивая на светофоре.

— Ага. Я думала, что уже никогда его не увижу, — призналась я.

— Ты в порядке? В субботу ты была не в лучшем состоянии, — заметил Эрвин.

Я отвела глаза.

— Да, все в порядке. Но гораздо хуже, что я чуть не оледенела сейчас, между прочим. На улице так холодно, а ты заставил меня ждать, стоя на одном месте, полчаса! — перешла я в нападение, уводя нас от опасной темы.

Эрвин и бровью не повёл.

— Я был за городом, ехать далеко.

— Пока ты ехал, я могла замёрзнуть, — я скрестила руки на груди, отметив про себя, как часто в эту же позу вставал и Эрвин.

— Ага.

— Что «ага»?

— А ты чего хотела? Чтобы я в срочнейшем порядке поднял все свои связи, поднял город на уши, чтобы тебе принесли обогреватель?

— А почему нет? — я наигранно обиженно отвернулась.

Эрвин улыбнулся и покачал головой.

— Ты сегодня что-то слишком добрый, — сузив глаза и снова повернувшись к мужчине, сказала я.

— Боюсь поранить твою хрупкую психику ещё сильнее, — ответил Эрвин.

— Хрупкую психику? Как трогательно. Ну не забудь премию себе выписать за такую заботу, мой милый генеральный директор. Заслужили.

— Благодарю, премии не нужно, мисс Берни, — ровным голосом отказался Эрвин, но всё равно я уловила оттенок озорства.

— О, ваша бескорыстность не может не восхищать, мистер Харрис. Даже не знаю, выдержу ли такое внимание, — всплеснула я руками.

— Ну ты как-нибудь попробуй, — спокойно ответил Эрвин. — Пока жива.

— «Пока жива»? А ты точно заботишься о моей психике? — хмыкнула я.

— Проверяю её границы, — закатив глаза, будто говорил самые естественные вещи, сказал Эрвин.

Я рассмеялась.

За таким обменом колкостей мы провели всю дорогу до моего дома. Моё настроение заметно поднималось, хотя это было и странно.

Обычно рядом с Эрвином всё было наоборот. Мы ругались, ссорились. Хотелось треснуть его по лбу, но никак не расслабиться и просто говорить первое, что приходило в голову.

Но в этот раз Эрвин всё же как-то изменился. Это нельзя было не заметить. Эрвин всё время посматривал на меня искоса, будто проверяя, всё ли хорошо. И в окружении такой заботы я как-то даже забыла, каким козлом он может быть.

Может, действительно он просто переживает за меня из-за всех этих угроз и посланий, а потому старается не давить?

Что ж, тогда я должна взять все свои слова назад. Эрвин не бесчувственный. И, может, даже не бревно. Наверное, просто прошло слишком мало времени, чтобы он показал, какой он внутри. Хотя это не исключает всех его отвратительных поступков, и я за них его еще не простила.

Бизнесмен не может всем подряд показывать свои переживания. Но это не значит, что их нет. И я действительно тогда наговорила лишнего.

— Ладно, ничья, — признала я, выбираясь из машины, когда Эрвин припарковался у моего дома.

— Временно ничья, не расслабляйся, — Эрвин усмехнулся.

Я ответила ему тем же, уже успевшая привыкнуть за дорогу к его улыбке.

Сначала он пытался держать лицо, а затем и вовсе расслабился, позволив себе просто быть собой.

— Я провожу тебя, — ответил он на мой немой вопрос, и мы вместе направились к моему подъезду.

Он, как обычно, сам открыл дверь и пропустил меня вперёд.

— А ты… как? — немного съёжившись от неловкости, спросила я.

Эрвин немного подумал, долго смотря мне в глаза, а потом ответил:

— Знаешь, вообще-то как-то даже уже хорошо, — честно признался он.

Я улыбнулась.

— И что же сдвинуло ледяные горы? — поднимаясь всё выше по лестнице, спросила я.

— Да так. Неважно. Были свои обстоятельства.

Я разочарованно выдохнула. Всё-таки не до конца раскрылся. Но с таким Эрвином — не раздражающим и грубым — говорить хотелось. Правда хотелось. И я вертела головой, судорожно ища тему для разговора.

Я не слишком общительный человек, так что это было немного сложным.

— Погода сегодня ужасная, — произнесла я, не найдя ничего лучше, чем поговорить на столь банальную тему.

— Да. Снег метёт без остановки, — глядя вперёд, ответил Эрвин.

— А… ты любишь снег? — спросила я, глядя на него.

Эрвин усмехнулся, качая головой.

— Никогда не задумывался. Снег и снег.

— В смысле «снег и снег»? — возмутилась я. — А детство? Катки, игры в снежки, снеговики! Ты же лепил снеговиков? Или твоё детство прошло настолько скучно?

— Лепил, — с улыбкой признался Эрвин. — Лет до шести. С одной девочкой. Она приходила к нам в гости, мы выбегали на улицу и лепили, — Эрвин улыбался всё шире, видимо, отдаваясь воспоминаниям. — Она была очень маленькая, года три всего, так что помогала плохо, но ей очень нравились снеговики, так что я, чтобы её порадовать, всегда лепил как можно большего размера комы.

— Эмили? — догадалась я, останавливаясь. Мы уже дошли до моей двери.

Эрвин помедлил. Он смотрел на меня, будто обдумывая, стоит ли мне говорить или нет. Провёл рукой по волосам и кивнул, а затем взгляд Эрвина упал мне за спину. Уголки губ мужчины медленно опустились, как и его рука.

— Ты дверь закрывала? — спросил он холодным голосом.

— Да, конечно, — я нахмурилась и, заподозрив неладное, обернулась.

А дверь была открыта.

Моё дыхание сбилось.

Я точно закрывала дверь. Причём на ключ.

Паника снова начала накатывать на меня волнами, и я отступила на шаг, боясь уже собственной квартиры, как огня.

Эрвин же, наоборот, сделал один шаг к квартире. Затем другой. А потом и вовсе распахнул дверь и зашёл внутрь — видимо, проверить, есть ли кто. Но когда Эрвин открыл дверь достаточно широко, я просто не смогла сдержать истеричный крик.

Это ошибка. Это не может быть правдой. Просто не может.

Внутри что-то оборвалось.

Я дрожащими руками водила по воздуху, пытаясь понять, что мне делать. К горлу подступил ком, и казалось, меня сейчас вырвет. А ещё безумно хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть маленького тельца, явно изрезанного. Но я физически не могла.

Тая совсем недавно стала моим питомцем, но я успела очень сильно к ней привязаться. Перед глазами пролетали воспоминания, ещё сильнее давя на новообретённую рану в сердце. Какую уже по счёту?

Перед глазами проносились сцены нашего совместного времени. Вот, Тая бегает, путается под ногами, задрав хвостик и громко мяукая, выпрашивает колбасу, и я, улыбаясь и не забывая поцеловать её в макушку, даю кусочек. А вот, я сижу на кровати и чищу апельсин. Тая медленно подходит и принюхивается, с недоверием поглядывая на меня. Меня забавляет её медленная походка. Напоминает о том, что кошки всё так же хищники. А затем вдруг из апельсина брызгает сок прямо в Таю, и она, как ошпаренная, скользя по полу, выбегает из комнаты, не забыв врезаться в косяк. Или вот, я иду как ни в чём не бывало к своей кровати и замечаю комочек шерсти. Долго стараюсь сдержаться, но потом всё равно утыкаюсь носом в белоснежную шкурку и обнимаю её ручками. И еще момент - я медленно разлепляю глаза и сквозь сонную пелену пытаюсь понять, что меня разбудило. Поворачиваю голову и понимаю, что прямо на подушке расположилась Тая, урча громче настоящего тигра. Я поворачиваюсь на бок и утаскиваю её ниже, обнимаю и снова засыпаю.

Почему я не уследила за ней? Меня захлестнуло чувство вины. Это мой питомец. Я в ответе за того, кого приручила. Если бы я только её не подобрала - она была бы жива. Пусть на холоде, но жива.

Эрвин опустился рядом с кошкой. Он протянул руку к тельцу моего любимого питомца и взял конверт, лежащий на лапке, который я не заметила.

Прочитал и тихо выругался.

Эрвин быстро встал и зашёл в мою комнату, а вернулся с пледом. Он аккуратно переложил на него Таю и поднял.

- Она жива, - убеждал меня Эрвин. - Пошли. Отвезем в ближайшую ветеринарку. Ты как?

Я стояла по середине подъездной площадки, не зная, что сказать. Сжимала зубы до скрежета, кулаки.

Просто развернулась и, не разжимая кулаков и чувствуя, как все внутри горит, развернулась и стала спускаться по лестнице, направляясь к машине Эрвина. А пока шла — к голове лишь одно:

Почему это происходит со мной? За что? Что я сделала? Неужели я всё это заслужила? Может, я где-то согрешила, и Бог меня наказывает за мой проступок? Что я сделала не так? Что?

Я так больше не могу.

Я так больше не могу.

Больше не могу.

Не могу.

Не могу.

Не могу.

Сколько можно? Почему так происходит? Я уже даже собственной боли не могу поверить от того, как она часто приходит. Это не нормально, какой-то белым шум, а не кульминация. Я даже самой себе нормально сопереживать не могу. Я не чувствую скорби и эмоциональной истерики, через которые обычно проживаю все. У меня не осталось ни слезинки.

Я так уверенно защищала Бога перед Эрвином, когда он спрашивал меня, почему Бог допускает смерть. Но сейчас я сама хочу спросить Его об этом. Я понимаю, что боль случается в нашей жизни и Христос не обещал отсутствие скорби в этом мире, но сколько можно? Это не справедливо. Нельзя обрушивать на одного человека за один-единственный год столько боли. У любого милосердия должны быть границы, так почему мои границы проверяют на разрыв каждый божий день?

Что еще можно у меня забрать?

Подруги нет, родителей нет. У меня никого нет – даже кошку забрали.

Давайте, быть может, я еще здоровье потеряю, деньги! Отличная идея, забрать все это – не так ли? Хотя, я кажется, предугадываю свою жизнь, раз мою доброту, если верить Эрвину, Фелтон и разменяет на мои деньги и жизнь.

Да сколько можно меня испытывать?

Боже, разве я не доказала свою веру бесчисленное количество раз? Я каждый раз, столкнувшись со страданием выбирала идти за Тобой и верить Тебе, не обвиняя Тебя ни в чем. Но что я получаю взамен? Правильно, еще большие страдания!

Если я согрешила где-то – так и скажи! Но зачем мучить меня, не говоря ничего?! Или Тебе нравится смотреть, как верная тебе девчонка ломает себя, лишь бы не предать Тебя!?

Зачем ты делаешь из меня мишень? Зачем было вообще давать мне жизнь, если Ты собираешься только калечить?! Да лучше бы я вообще не родилась. Я устала.

Я так устала. Но Ты даже быть рядом не соизволишь, а просто прячешься. А одного Твоего реального присутствия мне было бы правда достаточно.

Но что самое обидное – даже сейчас я останусь с Тобой. Хотя, знаешь, я вообще не понимаю, чего Ты добиваешься.

Глава 33.

Эрвин с каменным выражением лица сидел на одном из стульев в коридоре, скрестив руки на груди и смотря в одну точку перед собой. Он задумался о чём-то, а я просто ходила взад-вперёд, не зная, куда себя деть.

Боже, просто пусть она будет жива. Только об одном прошу — чтоб она осталась жива. Ничего больше не нужно, только это. Прошу... Хотя Ты, наверное, в очередной раз ничего не сделаешь. Не услышишь.

Мои руки чуть подрагивали. Нервозность пропитала каждую клеточку моего тела.

Как Эрвин вообще может сидеть молча, вот так не шевелясь, и всё?

Когда наконец дверь раскрылась и оттуда вышел ветеринар, я затаила дыхание в ожидании худшего, только повторяя как мантру: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Хотя бы что-то.

Эрвин тоже встал навстречу появившемуся врачу.

— Ну что могу сказать, — стал говорить ветеринар, и я сделала шаг к нему, чувствуя, как болит голова от всего того напряжения, что жило во мне сейчас.

Пауза длилась будто бы вечность, и я почти извелась, хотя по факту, должно быть, прошло всего пару секунд.

— Не волнуйтесь, всё с вашим питомцем хорошо, зарастёт как на собаке, — рассмеялся врач.

Я приподняла бровь, пока до моего мозга медленно доходило, что к чему.

— Ещё пару дней пусть... Тая, ведь? — ветеринар в знаке вопроса махнул рукой, и я кивнула. — Тая побудет у нас. Швы наложили, но крови много потеряла, поставим еще пару капельниц, а так угрозы для жизни больше нет. Никаких жизненно важных органов не задето, хотя у меня большие вопросы к тем, кто вообще додумался изрезать кошку. Но всё обошлось.

Ветеринар нахмурился и скривился в отвращении.

— Спасибо вам, — сказала я.

— Мне? Да тут скорее Богу спасибо. Да и вы вовремя доставили, еще бы чуть-чуть... Любит Бог вашу кошку, — рассмеялся врач и затем вернулся в свой кабинет.

— Действительно, любит, — хмыкнул Эрвин и сел.

А потом мы просто продолжили сидеть в тишине. Я сложила руки в замочек и прижала к губам, не веря в то, что всё обошлось. А Эрвин засунул руки в карманы пальто и откинул голову, положив затылок на стенку и смотря на лампочку.

И каждый из нас думал о своём. Не знаю уж, о чём Эрвин, а внутри меня не было радости. По ощущениям у меня просто сердце закаменело. Жутко от того, что я не радуюсь тому, что моего питомца спасли. Но… Это бред какой-то.

А затем мы с Эрвином одновременно повернули головы друг на друга.

А потом губы Эрвина приоткрылись, и он сказал:

— Поступки имеют цену. Сегодня — маленькая жизнь. И пусть память о том, что ушло, станет твоей ночью.

— Что? — переспросила я, садясь ровно. Эрвин наклонился вперёд и поставил локти на колени.

— Это новая записка. Новая угроза. Четвёртая, — безжизненным голосом ответил он.

— То есть... Таю порезали, чтоб?.. — я не смогла это договорить.

— Это была новая угроза, и скорее всего её хотели убить. Ты точно не знаешь, кто это делает и зачем?

— Если бы у меня было другое предположение, нежели что это убийца моих родителей, я бы сказала…

Эрвин лишь махнул рукой и провёл рукой по волосам.

— Если Бог есть, почему Он допускает всё это, Адель? — вдруг повернулся он и снова посмотрел мне в глаза. — Я не хочу сейчас с тобой спорить, как при первой нашей встрече. Но я правда не понимаю. Если Бог существует, почему Он позволяет всему этому случиться? Преследования, смерти. Всё это? Почему?

Я долго смотрела в глаза Эрвину. В них читалось что-то неведомое для меня раньше. Его ресницы мягко подрагивали, пока зрачки цвета кофе и горячего шоколада следили за мной. Пропали та ненависть и презрение, ясно читающиеся при наших первых встречах. Он смотрел на меня, как будто уже видел во мне человека, а не объект раздражения. А потому я тоже без раздражения честно ответила:

— Я не знаю, — и сжала зубы. — Я просто верю Ему.

— Не-е-ет, ангел мой, я не понимаю. Ладно я. Или другие люди, которые отвергли Его. Понятно, почему бы Он послал нам проблемы. Но ты? Почему ты? Ты так любишь Бога, веришь в Него, стараешься жить правильно. Почему же Он допускает это всё в твоей жизни? Я понимаю, что отчасти это все вина людей. Но я правда не понимаю…

— Я не знаю, Эрвин, — чеканя каждое слово, ответила я. — Я задаю Ему те же вопросы. Я не знаю ответа. Я просто верю Ему. Не понимаю, но я пытаюсь верить.

Я встала, поправляя куртку, прикрыв глаза. Не хотелось видеть никого, а просто забиться куда-нибудь в угол и забыть обо всех проблемах.

— Ладно, справимся. Но у нас проблема, мисс Берни, — произнёс Эрвин.

— Какая?

— Оставаться у тебя дома не безопасно, раз то ли Фелтон, то ли кто еще имеет доступ внутрь. Нужно было увезти тебя еще, когда впервые я узнал о преследованиях.

Эрвин резко остановился и повернулся ко мне.

— Пора собирать вещи, Ади. А то, боюсь, следующая цена — будет жизнь поценнее.

***

Пол скрипнул под ногой человека в чёрном. На лице застыла аккуратная улыбка.

Страшная тень выскользнула из глубины квартиры с той самой грациозностью, от которой холод пробегает по коже. Грацией хищника, знающего: ему не нужно торопиться. С грацией, навевающей мысли о смерти, об отсутствии всего живого, о пустоте, где не осталось ни любви, ни жалости.

Этой тени любовь была чужда. Клубящаяся тьма давно забыла, что такое свет — и зачем он вообще нужен.

Проводя пальцами по стенам, неизвестный вышел в коридор. На полу всё ещё растекалась тёмная лужица. Прошло всего пару минут.

Рука не дрогнула.

Лезвие прошло легко, ласково. Одно движение. Один лёгкий мазок ножом, как кисточкой по холсту.

И пусть животное умирает долго и мучительно. Судя по тому, что Адель вышла на прогулку совсем недавно, до её прихода крови станет больше и маленькая грудка перестанет вздыматься.

Слабое мяуканье быстро стихло. Маленькое, жалкое существо ещё пыталось подняться, но вскоре оставило эти попытки и закрыло глаза, но продолжая тяжело дышать.

Тень смотрела на это с холодным безразличием, представляя муки еще другого существа. Существа ненавистного ей. Осталось только незаметно уйти так же, как тень и проникла сюда…

Но голоса в подъезде нарушили тишину. Пришлось отступить. Тьма растворилась в глубине квартиры.

Когда Адель Берни истошно закричала, увидев изувеченного питомца, на лице её личного преследователя растянулась широкая улыбка.

Хотя план и был разрушен. Адель не должна была прийти так рано, но удовольствие видеть её боль того стоило.

Они уехали, оставив после себя кровь и пустоту. Маленькое послание было доставлено, а это главное.

Но милая Адель не хотела взять в толк, что от неё требуется.

А чем дольше она будет делать вид, что не слышит, тем выше будет цена.

Трогать чужое нельзя. Жаль, что мама не научила её этому в детстве.

Глава 34.

— Нет, — наотрез отказывался Эрвин.

— Ну почему? — простонала я.

— Подумай хоть немножко-то! — Эрвин взмахнул руками, осуждающе глядя на меня.

Я раздражённо выдохнула, кинув платье на кровать, и подхватила с кровати на руки Таю. Её Эрвин вернул мне еще днем, забрав из ветеринарной клиники. Я стала гладить кошку, успокаиваясь. Но та не захотела почивать на руках кожаного существа, спрыгнула и грациозной походкой вышла из комнаты.

— Я пойду, хочешь ты того или нет, — возразила я и снова стала раскладывать одежду из чемодана, которую ленилась разобрать уже несколько дней до этого.

— Адель, не глупи, ты один раз уже вышла из дома, — начал Эрвин, но я его перебила.

— И избежала встречи с преследователем. Хватит, Эрвин. Я сделала всё, чего ты потребовал. Я уехала из родной квартиры, я забрала документы из университета, но я против этого.

Эрвин положил руку на бок, а второй провёл по лицу, задрав его к потолку. Вся его поза кричала о том, что он думает о моём решении. Я закатила глаза и продолжила доставать вещи из чемодана.

Когда мы вернулись из ветеринарной клиники, Эрвин предложил мне весьма мудрую идею — переехать на время. Он взял в аренду две соседние квартиры. Одну для меня, одну для себя.

Я собрала самые необходимые вещи, и вот — теперь в моём распоряжении целая квартира. И это всё круто. Я могу выдохнуть спокойно. Ведь Эрвину доверяю частично, а кроме Эрвина теперь никто больше не знает, где я.

То, что университет пришлось бросить. Конечно, грустно, но не смертельно. Расставание с квартирой, которая пропитана кровью моих близких, тоже пережить не сложно. Но следующее требование Эрвина, пусть и с его стороны во благо мне, было ужасным.

— Адель, хотя бы раз послушай меня, пожалуйста, — Эрвин оторвал руки от лица, ходил взад-вперёд. — Я вообще не понимаю, почему каждую нашу встречу я вынужден читать тебе лекции. Я слишком похож на преподавателя? — Эрвин остановился и развёл руками в немом вопросе. — Почему на любое моё слово ты находишь десять. А даже если не находишь — всё равно делаешь всё по-своему. Твоя прихоть, а это именно прихоть, просто нелепа. Ты более избалованная, чем думаешь. Я понимаю, что ты видишь в этом свою жизнь, но…

— Я не перестану ходить в церковь, — уже сорвалась я на крик и возмущённо уставилась на Харриса. — У меня и так, кажется, проблемы в духовном плане. Если я брошу церковь то, что со мной и моей верой вообще будет?

Он серьёзно обвиняет меня в избалованности из-за желания посещать собрания?

Эрвин простонал и покачал головой.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Это может плохо кончиться.

— А ты что, со мной всю оставшуюся жизнь нянчиться будешь?! — возмутилась я.

— Если понадобится — буду, — процедил Эрвин.

— А бизнес ты как вести будешь? — я сощурила глаза.

— Придумаю что-нибудь.

Я покачала головой.

— Нет, Эрвин, — повторила я то, что твердила последние двадцать минут. — Я пойду, хочешь ты того или нет. Тем более сегодня молитвенное.

— Ты никуда не пойдёшь! Ты понимаешь, что любой твой выход в знакомые места убийце — это чистой воды приглашение в твою новую квартиру. Зачем тогда было вообще переезжать? Может, мы еще ему пригласительную открытку на новоселье пришлем? — съязвил мужчина.

А затем он сложил руки на груди.

Мы хотя бы когда-нибудь прекратим ссориться? Я понимаю, что у нас слишком разные взгляды на жизнь. Но почему же он просто не хочет услышать меня?

— Я же не буду сидеть тут всю жизнь, Эрвин. Не находишь, что я не похожа на Рапунцель? — возразила я и, не замечая того сама, сжала кольцо принцессы Жасмин.

Мне нужна свобода… Я не хочу быть заложницей обстоятельств, чувств или еще чего-либо.

— Адель, ради всего святого…

— Выйди, — перебила я, открыв дверь из спальни и мотнув головой Эрвину на выход.

— Я не закончил, — Эрвин скривил губы и махнул рукой.

— Мне нужно переодеться, — с трудом сдерживая тон так спокойно, как могла, ответила я. — Извини, но такого зрелища тебе не видать.

Эрвин раздражённо простонал, но вышел. Я захлопнула дверь и стала быстро стаскивать с себя одежду и надевать новую.

Через пару минут я уже стояла с расчёской у зеркала и, морально готовясь продолжить великое противостояние ценностей, крикнула:

— Можешь заходить.

На мне было тёмно-красное платье до колена с широкой юбкой и поясом, длинным рукавом. Осталось только сделать укладку. Я разделила волосы на две части и включила плойку.

— Ты просто издеваешься надо мной, — покачал головой Эрвин, замер посередине комнаты и смотря на меня.

Я смотрела на него через отражение зеркала и хмыкнула.

— Ты хоть представляешь, как сейчас выглядишь? — произнёс Эрвин, показывая рукой на меня и хмурясь в ответ.

— Как человек, который хочет выйти из дома?

— Как наживка, — таким тоном, словно ответ был так же прост, как решение выражения дважды два, сказал Харрис. — Хоть бы чёрное одела. Нет, нам нужно идти в бордовом платье, которое видно за версту. А если преследователь ждёт тебя в той церкви? И тогда он снова выйдет на тебя?

— Эрвин, ты ведёшь себя как параноик. Если будет нужно — он найдёт способ меня найти. Не строй иллюзий. Ты не можешь всё предусмотреть и проконтролировать. Ты не Бог, — выпалила я.

— Ты тоже не бессмертная, — прошипел сквозь зубы Эрвин, подходя ближе.

Я отложила плойку и развернулась, скрестив руки на груди. А Эрвин наклонил голову и засунул руки в карманы брюк.

— Но живая, а не экспонат музея, с которого нужно смахивать пылинки и охранять.

— Пока что живая, — Эрвин сделал акцент на слове «пока».

— Все мы рано или поздно умрём, — я улыбнулась, но как-то криво.

— Адель, ты слишком сильно уповаешь на этого своего Бога. Совсем не факт, что Он тебя убережёт и защитит. Пока ради этого из кожи вон лезу только я.

— Я не убеждена в том, что Бог даст мне избавления от нынешних трудностей. Я хочу верить, что Он со мной. И хочу быть с Ним Это не одно и то же, — возразила я, хотя сейчас это звучит скорее как упрямство, чем свидетельство.

— Как удобно, — изогнув бровь, с насмешкой произнёс Эрвин и издевательски зааплодировал.

— Да, — смотря в глаза Эрвина, ответила я, — гораздо удобнее, чем запереть меня в квартире, выключить мир и отменить мою жизнь. Браво, Эрвин. Это ты называешь заботой?

— Я называю это шансом выжить.

— А я — клеткой. И в клетке я жить не хочу.

— То есть всё, что я делаю, по-твоему, зря? — как-то вывернул мои слова Эрвин.

О… Где найти сил с этим мужчиной. Он же просто выбивает молотком из меня нервные клетки.

— Я такого не говорила, — вспылила я. — Я благодарна за всё, что ты делаешь. За деньги, за квартиру, за защиту, за то, что ты рядом. Но ты всё равно не имеешь права решать, кем мне быть.

— Я не решаю! — нахмурился Эрвин.

— Тогда не запрещай мне быть христианкой, — чеканя каждое слово, произнесла я.

— Ты можешь быть христианкой без церкви. Сама молись, сама читай Библию эту свою, — Эрвин поднял книгу с чёрным переплётом с края кровати и стал махать ею передо мной.

Я выхватила книгу из его рук и положила её обратно.

— Нет, Эрвин. Церковь — это дом Божий. А значит, и мой, потому что я Его дочь. Это моя семья. И я не буду отказываться от неё. Люди в гонениях собирались вместе под страхом своей смерти, хотя каждый из них мог быть христианином без церкви. Но они рисковали и собирались. И я не стану трусить. Не запрещай мне быть там, где я дышу. Тем более в такое сложное время. Я бы, может, и хотела объяснить тебе, почему так рвусь в церковь, но ты вряд ли поймешь меня.

Эрвин снова накрыл лицо ладонями и стал тереть глаза, подавляя раздражённый выдох. А затем его голос стал резче.

— Ты слишком упрямая, Ади.

— А ты слишком сильно пытаешься всё контролировать, — елейным голоском ответила я.

— Да потому что всё летит к чертям, если не контролирую! — взорвался мужчина. — И я не хочу, чтобы полетела твоя жизнь!

— Да какая тебе вообще разница до моей жизни?! Ну убьет меня Фелтон. Очень сомневаюсь, что из-за одной ошибки, допущенной не тобой, — отец объявит тебе бойкот. Какая тебе разница?

— У меня свои причины, чёрт возьми! — Эрвин резко взмахнул руками, а потом сжал кофту в районе сердца, будто там что-то жгло. — Я вытащил тебя в этот бизнес, я показал тебя акулам вроде Фелтона. И если я позволю им скормить тебя рыбам, это будет моим поражением. А я не проигрываю.

Он выдохнул сквозь зубы.

— Я не уследил за тобой и начались угрозы. Считай, это муки совести из-за того, что я как раз-таки недоглядел. Я хочу исправить хотя бы что-то.

Эрвин посмотрел на меня жёстко, почти зло. Я приоткрыла рот в изумлении резкому откровению. А Эрвин продолжил.

— А еще потому, что если я просто отойду в сторону и оставлю тебя с этим всем — ты будешь беспомощна. Ни дня не продержишься. А потому я буду рядом до тех пор, пока не решу проблему с этими угрозами. Не потому, что ты очень интересная девушка или приятное общество. А потому, что просто не могу иначе. Хотя хотел бы. Правда хотел бы. И мне давно было бы пора избавиться от совести, учитывая то, в каком мире я живу. — Эрвин заходил взад-вперёд. — Но я не избавился от неё, как бы глупо с моей стороны это ни было. И потому я тебе помогаю, и мне не плевать на твою долбаную жизнь. И потому пойду с тобой в эту проклятую церковь, раз ты не хочешь оставаться тут. Да, давай потратим драгоценные часы на этот бред, вместо того, чтоб заняться чем-то полезным.

Эрвин закончил свою речь так же резко, как начал. Его грудь тяжело вздымалась. Тёмно-синий свитер, заменивший привычный костюм, подчёркивал усталость и сбивал всю его привычную жёсткость. Я отвела глаза и обняла себя за плечи, чувствуя, как по телу пробегают мурашки и холод.

— Надеюсь, ты довольна и тебе достаточно откровений?

Я не ответила ничего, и Эрвин лишь покачал головой, вышел, хлопнув дверью. А я молча села на кровать, на край, где не было вещей, и выдохнула, качая головой, слушая, как мужчина удаляется и выходит из квартиры.

Стало тихо. Обычная, неловкая тишина, которая появляется после ссоры и давит сильнее криков. Я сидела на краю кровати и смотрела в одну точку, не понимая, что делать дальше. Злости не было. Она просто исчезла после неожиданной исповеди Эрвина. Только усталость и ощущение, будто разговор так и не закончился, просто оборвался на полуслове.

Я машинально сжала край покрывала и выдохнула. Вставать не хотелось, как и думать о чём-то конкретном. Просто было неприятно внутри, тяжело и как-то пусто. И от этого чувства не получалось отмахнуться, как бы я ни старалась.

Я закусила губу и поджала колени к себе, обняв их. Потому что резко я вдруг поняла кое-что.

Эрвин… Его поступок. Его слова… «просто не могу иначе». Он остался, он пошёл со мной, он терпит меня, даже несмотря на то, что не верит ни в меня, ни в мой мир.

Но он идёт ради меня туда, где ему будет тесно, а я туда — где буду дышать. А ведь я ни разу не спросила, где дышит он. Я просто поставила его перед фактом.

А когда я вообще спрашивала его мнение и не делала всё по-своему?

Я поджала губы, онемев.

Получается, в борьбе за свою свободу, я отнимаю свободу Эрвина? Ну нет… Я ведь просто говорю, как будет лучше. Моя свобода часто мудрее и благороднее…

Разве это не любовь — когда ставишь условия, потому что иначе нельзя?

Да и в целом. Я что, обязана быть мягкой всё время? Обязана подбирать слова, когда мне больно? Если я иногда грублю — разве это так ужасно? Понимаю… Иногда мои мысли и действия разнятся. Да. И это плохо. Ладно, грубость тоже не хорошая моя черта и с ней что-то надо делать. Но…

Я не просила Эрвина жертвовать собой. Ни разу. Это нельзя приписывать ко мне, разве не так?

Он сам решил помогать мне — почему тогда это должно быть на мне?

Так почему внутри всё равно неприятно? Почему это чувство липнет, даже когда я точно знаю: я ничего не требовала?

Я покачала головой, отгоняя мысли. Но внутри всё леденело от вязкого чувства, неприятного и осуждающего меня. Подумать только…

Может, я действительно делаю что-то не так?.. Но разве я не стараюсь идти ко благу? Разве плохо поступать так, как я считаю, приведёт к добру? А может быть, плохо. Чем? Но, наверное, стоит разобраться в этом позже.

Я просто легла на кровать, решив забить на всё. Но мысли всё равно не покидали меня. Было так отвратительно внутри. А самое страшное — я слышала только себя.

Бог мой, где же Ты? Почему я перестала слышать Твой голос? Почему мне так холодно? Где покой, который ты обычно даришь мне?

Я знаю, что Ты не исчезаешь. Просто я больше не понимаю, как Тебя слышать.

Я не идеальная. Я знаю это. Слишком раздражительная. Слишком лицемерная. Слишком грубая. Но… Я стараюсь менять себя, правда. Пытаюсь становиться лучше, почему тогда ты будто… отвернулся от меня? Откуда появилась эта стена вообще?

Может, я просто не заслуживаю Твоей любви? И что сейчас происходит со мной? Любишь ли Ты меня вообще, Господи? Может, я недостаточно… Хорошая?

Я знаю, что любишь вопреки, взошёл на крест, но может, всё-таки… Я должна что-то сделать. С собой, с ситуацией своей жизни. Как мне добиться снова Твоего расположения? Как стать достойной?

Я прорычала сквозь зубы и накрыла лицо руками, понимая: что-то точно не так. Причём колоссально не так. Но что?

Глава 35.

Эрвин.

Чертова церковь…

Я никогда не думал, что заставить себя переступить порог какой-либо двери будет трудно. Но я застыл, смотря перед собой и не решаясь зайти. Даже инстинктивно сглотнул, сжал руки в кулаки, не понимая, откуда такая реакция.

Это просто здание. Просто обычное здание. Оно даже не похоже на храмы и соборы, мимо которых я привык проезжать в городе. Церковь протестантская же. Это было просто здание, религиозную суть которого выдавало только окно в виде креста.

Мне тут не место.

Эта мысль билась в такт сердцу и проливалась по всему телу вместе с кровью.

Я не должен тут находиться.

Всё моё естество кричало об этом и, кажется, будто бы желало броситься прочь.

Я всю жизнь презирал Бога и считал его слабаком. Почему мне так страшно зайти… как там Адель сказала — в Его дом?

Иррациональное чувство, но такое сильное, что я сжал челюсти до скрипа, потому что руки задрожали. Я спрятал их в карманы пальто, чтобы скрыть от стоящей сзади девушки мои эмоции.

Если я простою так как вкопанный ещё несколько секунд, она точно заподозрит неладное, потому силою воли я поднял ногу и переступил через этот порог. Вторая нога последовала той же цели.

Я прошёл несколько шагов и оглянулся, осматривая помещение.

Рядом с самым входом виднелись вешалки. Адель без колебаний отправилась туда, улыбаясь во всю ширь и обнимаясь с неизвестными мне людьми.

Она не задерживалась ни с кем надолго, обменивалась парой слов, держа улыбку, приветствуя знакомых. Но её улыбка отличалась от той, что я привык видеть. Она была неловкой, трогательной, но искренней. А ещё уголки губ были опущены, а от того улыбка выглядела перевернутой. В нашем общении её улыбка, изредка проскакивающая, была обычной, уголками вверх. Здесь же Адель вела себя немного иначе. Я бы не мог сказать, что это лицемерие. Напротив, в этом читалась какая-то особенная, скромная благодарность. Так улыбаются люди, когда их одаривают теплом, которого они совсем не ждали, или когда искренне скучали, но стесняются проявлять накрывшие эмоции на людях. В этой неловкости не было фальши — лишь трепет и тихая, светлая радость от встречи с теми, кто ей действительно дорог.

Со мной Адель скромной не была, огрызалась напрямую. Но и не выглядела так… светло, что ли. Здесь, в церкви, сквозь эту неловкость, но Адель словно крылья расправила.

Я отвернулся, продолжая рассматривать помещение.

Десятки, если не сотня, стульев с двух сторон. А посредине проход — к кафедре. Там микрофон, стулья для хора, огромное полотно, вероятно для проектора. А затем я поднял глаза, и огромные буквы, висевшие на стене, собрались в странную, но почему-то вызывающую смешанные чувства фразу:

«Мы проповедуем Христа распятого».

Я задержался на этих словах, пытаясь понять, что это значит. Казалось бы, всё просто — мы христиане. Проповедуем — распространяют. Христа — того, в кого они верят. Распятого — все же знают, что Христос был распят на кресте. Но почему-то, опять же совершенно иррационально, я не могу вместить в себе смысл этой фразы. Где-то внутри я понимал, что всё это глубже, чем я вижу и понимаю, хотя я успел десятки раз повторить в голове лексическое значение каждого слова.

Я нахмурился, когда понял, что моё дыхание сбилось. Грудь тяжело вздымалась, пока вокруг слышался смех и радостные голоса.

Меня раздражала сама реакция. Если я, вроде как, не верю в Бога, почему Он вызывает у меня такие странные чувства ужаса? И почему это всё так странно манит своим величием?

Может ли манить тот, кого нет?

Зачем я решился сюда вообще прийти? Тут собираются духовные калеки, которым нужно верить в «дядю на небе», чтобы жить нормально и счастливо. Это всё не самодостаточные личности. Что я вообще делаю среди них?

Я так долго презирал любую религию… а что теперь?

Мне становилось как-то всё более и более неуютно, и из эмоционального хаоса меня вывело только лёгкое прикосновение к плечу и голос Адель:

— Ты в порядке? Извини, нужно было поздороваться.

Я отстранённо посмотрел на неё и кивнул.

— Если тебе некомфортно среди стольких людей, мы можем пойти на балкон, — предложила Адель, а я в ответ только поднял бровь.

— Балкон? С улицы смотреть? — спросил я.

Неужели даже ей очевидно, что мне тут не место, и решила выпихнуть меня на улицу? О, я был бы не удивлён.

Хотя оно и к лучшему. С балкона лучше видно всех, обзор на помещение. Я и так всю дорогу в церковь чувствовал себя параноиком от того количества раз, что проверял, нет ли слежки.

Адель лишь хмыкнула и кивнула наверх, сзади нас. Я обернулся и увидел второй этаж здания, словно обрезанный на две третьих. Балкон внутри. Сбоку находилась лестница, по которой меня и повела Адель. И вот мы оказались на балконе.

Теперь та самая цитата находилась на уровне наших глаз.

Сели мы в первый ряд на балконе, я скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Адель приземлилась рядом, внимательно смотря на меня. Я делал вид, что проигнорировал это. Адель часто вообще наблюдала за мной, и я всегда делал вид, что не замечаю. Вместо этого я склонил голову и следил за людьми в зале. Подростки расформировались на несколько групп и громко смеялись, обсуждая что-то. Взрослые ушли недалеко, но стояли по трое-четверо, в основном делясь на мужские и женские компании.

— Смотришь на всех, как будто охотник на диких зверей, — заметила Адель.

Ну а как иначе? Сложно поверить, что так широко и много улыбаться можно искренне, как делали эти люди.

Я хмыкнул и озвучил свои мысли частично.

— Я бы сказал — на коллекцию пугал, которых сшили в состоянии странных улыбок. Христиане странные люди в целом.

— О, значит, я тоже странная? — спросила Адель, и я повернул к ней голову.

Она приподняла одну бровь и склонила голову, улыбаясь.

Я сглотнул.

— Эрвин, — позвала меня девушка, когда я не отвечал.

Её картавость… Почему это так цепляет? Каждый раз, когда она протягивает эту букву «р», будто мурлычет, внутри что-то щёлкает. Я сжал кулаки в карманах, чтобы не выдать себя, и отвернулся. Пусть думает, что я всё ещё равнодушен.

— Ещё терпимо, — лишь кинул я.

— О-о, так это почти комплимент, Эрвин Харрис? — прыснула девушка.

Я лишь устало выдохнул.

— Не обольщайся. Я комплименты нечасто делаю.

— Как же приятно оказаться в списке исключений. Да я счастливица.

Я покачал головой.

Адель достала телефон, а я снова погрузился в себя, думал, думал, думал… В основном снова о преследователе. Я думал о нем постоянно. Фелтона мы до сих пор не нашли, камеры видеонаблюдения ничего не дали. Я даже съездил в цветочный магазин, в котором заказывали букет, врученный Адель. Но и там не оказалось полезной информации. Идеи уже заканчивались, а я не нашел ни одной зацепки.

А я не имею права дать слабину. Адель не в состоянии, я уверен, позаботиться о своей безопасности, если даже я со своими связями, коих у Берни точно нет, ничего не могу сделать еще. А еще Адель просто не понимает всей серьёзности. Живёт в своём розовом мире, полном света и добра, и думает, будто все проблемы сами собой испарятся. Будто бы преследователь станет составлять с ней расписание — когда можно нападать, а когда в их «игре» перерыв.

Мир не так ванилен и мил, как думает наивная Адель. Но при этом ведёт себя и принимает решения она так, будто знает всё наперёд и сама управляет всем.

А у меня сдавали нервы. Внутри родился ненавистный мне страх. А что, если я не справлюсь? Что если, как и матери, дам Адель умереть?

Глава 36.

Проповедь.

Приветствую вас, братья и сёстры. Мы только что с вами прославляли Бога, спели из сборников возрождения песнь. И одни из строчек таковы, разрешите, я их зачитаю:

Любовь Христа безмерно велика,

Начала нет и льётся, как река,

И, как волна, лобзает берега,

И глубока, светла и широка.

И если б не было любви, Любви Христа, мы б не смогли Иметь надежду вечно жить И, как Спаситель, всех людей любить.

Слова, проникающие в самое сердце. В христианстве очень много говорится о любви, но даже несмотря на это, мы часто забываем, что Христос, что Бог — есть любовь.

«Забудет ли женщина грудное дитя своё, чтобы не пожалеть сына чрева своего? Но если бы и она забыла, то Я не забуду тебя». Так говорит Господь в слове Своём в книге Исаии, в сорок девятой главе и пятнадцатом стихе. И вопрос, который должен задать себе каждый, с учётом слов Бога, таков — неужели Бог оставит того, кого любит?

Даже если у вас вдруг возникло сомнение в душе, я бы хотел напомнить вам ещё несколько мест Священного Писания, и пусть оно вас утешит. Евангелие от Луки, двенадцатая глава:

«Говорю же вам, друзьям Моим: не бойтесь убивающих тело и потом не могущих ничего более сделать; но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну: ей, говорю вам, того бойтесь. Не пять ли малых птиц продаются за два ассария? И ни одна из них не забыта у Бога. А у вас и волосы на голове все сочтены. Итак, не бойтесь: вы дороже многих малых птиц. Сказываю же вам: всякого, кто исповедает Меня пред человеками, и Сын Человеческий исповедает пред Ангелами Божиими; а кто отвергнется Меня пред человеками, тот отвержен будет пред Ангелами Божиими. И всякому, кто скажет слово на Сына Человеческого, прощено будет; а кто скажет хулу на Святого Духа, тому не простится. Когда же приведут вас в синагоги, к начальствам и властям, не заботьтесь, как или что отвечать, или что говорить, ибо Святой Дух научит вас в тот час, что должно говорить».

Бог говорит о том, что нас не оставит. И перед лицом гонений и смерти — Он будет с вами, братья и сёстры. Слава Богу, сейчас мы живём в более-менее спокойное для веры время, и нас не убивают, как первых христиан, да и не только первых, а как миллионов христиан за всю историю человечества. Но и для нас эти слова Христа — ободрение. Ещё напомню вам место:

«Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться. Душа не больше ли пищи, и тело — одежды? Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их? Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть? И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: ни трудятся, ни прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них; если же траву полевую, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так одевает, кольми паче вас, маловеры! Итак, не заботьтесь и не говорите: «что нам есть?» или «что пить?» или «во что одеться?» потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всём этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это всё приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы».

Сегодня я привёл сразу три места Писания, которые имеют общую мыслью. И уверяю вас, я бы мог найти ещё десятки таких в Библии. Бог не единожды поднимает интересующую нас сегодня тему тему. Почему? А давайте взглянем на наши сердца. Признайтесь себе честно, слышали ли вы… Нет, даже не так, сколько десяток раз вы слышали, что на всё воля Божья и что нужно просто довериться Ему? Уверен, это бесчисленное количество. Но даже несмотря на то, как часто мы слышим о доверии Богу, мы так и не даём Ему быть Тем, Кем Он должен быть. Господом нашей жизни. Но мы часто не хотим позволить Христу господствовать. И каждый раз, столкнувшись с проблемами, мы продолжаем это — испытывать постоянную тревогу.

Я не говорю о том, что мы не имеем права переживать или испытывать боль, столкнувшись с чем-то страшным для себя в жизни. Уверяю вас, многие святые кричали порой и претензии к небу. Но почему-то мы часто уходим в нездоровое желание проконтролировать всё, что окружает нас. И каждый аспект своей жизни мы стремимся подчинить себе: деньги, любовь, безопасность, действия окружающих. И каждый раз мы терпим крах и очень переживаем.

«Да и кто из вас, заботясь, может прибавить себе росту хотя на один локоть?» Правильно, никто и ни один. Нам сложно порой это признать, но в нашей жизни очень мало того, что мы можем контролировать. Конечно, не нужно пускать жизнь на самотёк. В жизни есть и наша зона ответственности, которую мы должны контролировать. Например, наш приход к Христу. Это наш выбор. Но мы часто стремимся взять под контроль то, что нам не подвластно, от чего страдаем сами внутри. Потому что есть вещи, которые не в наших силах.

Вы не можете заставить кого-то поступать так, как хотели бы. Вы не можете заставить землю развернуться к солнцу другой стороной, чтоб ночь была длиннее, и вы могли дольше поспать. Вы не можете заставить кого-то полюбить вас или что-то. Вы много чего не можете, не потому что слабы, а потому что такие вещи не во власти человека.

Иисус не обесценивает наши трудности. Он показывает нам иллюзорность нашего контроля. Мы думаем, что контролируем завтрашний день, но мы не знаем, что произойдёт через пять минут! Мы думаем, что защитили себя со всех сторон, но одна крошечная деталь, которую мы не заметили, может перевернуть всё. Наш человеческий контроль — это огромный мыльный пузырь. Он красивый, нам кажется, что он прочный, но он лопается от малейшего ветра.

И тут Христос не пытается нас унизить, но обращает наше внимание на окружающее. «Посмотрите на птиц, посмотрите на лилии».

Почему Иисус приводит именно такие примеры? Нам не придётся долго думать, ведь Христос сам объяснил. Лилии ни трудятся, ни прядут, но Бог не забыл о них. А затем — «Кольми паче вас, маловеры». В переводе простым языком: «Если траву Бог так одевает, то тем более вас, маловерные!»

Представьте на секунду всю вселенную. Эту бесконечную вселенную, заполненную звёздами, планетами. Вспомните все законы физики, что известны вам, действуют в нашем мире. И если Бог, держа всё то, что нам порой даже не постичь, заботится о каждой птичке, травинке — неужели мы думаем, что Он закроет глаза на нас? Неужели, друг, ты думаешь, что Он забыл о тебе, о твоей проблеме? Думаешь, Он забыл о тебе?

«Кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдёт за пропавшею, пока не найдёт её? А найдя, возьмёт её на плечи свои с радостью и, придя домой, созовёт друзей и соседей и скажет им: порадуйтесь со мною: я нашёл мою пропавшую овцу. Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». — От Луки 15:4–7

Друг, Он бы пошёл за тобой, за одним тобой. Оставил 99 овец и пошёл бы за тобой. Потому что ты не очередной человек из миллионов. Ему важна каждая душа отдельно.

Хотя о чём это я? «А у вас и волосы на голове все сочтены». Подумайте об этой степени детализации! Мы сами не знаем, сколько у нас волос на голове. А Бог знает. Ему важны не только вы, но и каждая мельчайшая деталь вашей жизни.

Так почему же мы продолжаем жить так, будто мы сироты? Почему мы ведём себя так, будто Бога нет, и вся тяжесть этого мира лежит только на наших плечах?

Но нам не хватает доверия Богу.

В нашей жизни никогда не закончатся проблемы. «В этом мире будете иметь скорбь. Но мужайтесь, Я победил мир», — говорил Иисус. Мы можем обрести покой, лишь отдав Богу то, что должно лежать на плечах Бога, а не взваливать на себя такую тягу. Бог с вами во всех трудностях. И даже если Бог что-то допустил, испытание или страдание — помните, что не одни. Бог с вами. Тот Бог, что любит вас настолько сильно, что стал человеком и умер ради того, чтоб в другой жизни дать вам вечное блаженство, Сам Бог, изведавший болезни, чьими ранами и мы исцелились.

Ищите прежде Царства Божия и правды Его. А всё остальное — все ваши физические, материальные и эмоциональные нужды — Отец ваш Небесный знает. И Он приложит всё это в своё время. А если допустил что-то сложное для вас — помните, что сделал Он это с любовью к вам, а значит, это не просто так.

Живите сегодняшним днём. Выполняйте свой долг честно, любите людей, делайте то, что можете. А всё, что выходит за рамки ваших сил, — оставьте Богу. Ибо сказано: «Завтрашний день сам будет заботиться о своём: довольно для каждого дня своей заботы».

Аминь.

Дорогие братья и сёстры, давайте сейчас преклоним наши колени и сердца перед Тем, Кто так бесконечно любит нас и знает каждый волос на нашей голове. Приглашаю всех, у кого есть побуждение, помолиться вслух, а в завершение я подведу итог нашей общей молитвой. А также сейчас зачитаю нужды нашего города, церкви и областные нужды, которые передали нам наши братья и сёстры из других городов. Будем молиться.

Глава 37.

Эрвин.

Перед машиной расстилалась дорога, редкие фонари перемигивались со сугробами ярким светом. Но за пределами дороги, через пару метров обочины, было темно. Фары вырывали из темноты куски дороги, но дальше них ничего не существовало. Казалось, мир сужается до этих нескольких метров вперёд. Этого хватало, чтобы ехать. Для остального — нет. Там была неизвестность, окутывающая всё находящееся во владениях ночных теней.

Я отвернулся, напоминая себе смотреть на дорогу. Дорога словно назло тянулась долго, должно быть, испытывая моё терпение.

По карте ещё минут 20–30, и мы будем во временном доме. В нашем пристанище. А до тех пор я старался не отвлекаться, а следить за дорогой, за машиной и избегать снежной каши, где её уже намешали колёсами.

Я выровнял руль, чтобы машина ехала прямее. Отдаться размышлениям и анализу всего происходящего сегодня можно будет уже ночью, а сейчас это могло бы помешать.

Мы с Адель ехали домой после молитвенного. Я не знал, что думать о всём услышанном. О всём увиденном. С одной стороны — как будто всё это было бредом сумасшедшего. А с другой — что-то в этом было, манящее и лёгкое.

Но это логично. Каждый человек внутри имеет потребность в том, чтоб быть значимым и важным для кого-то. И вот люди слышат, что они важны Богу, и их сердце тает. Я не должен так задумываться над услышанном.

Хотя слова про контроль били под дых. Я всё пытаюсь контролировать… Знакомые слова. Какое-то время я даже думал, что Адель подговорила, рассказала проповеднику о моём характере и хотела так меня заставить поменяться. Но, смотря на то, как она внимательно слушала, подавшись вперёд, проповедника, — эти сомнения у меня отпали. Будь это правдой — хотя бы раз Адель бы повернулась, чтобы проверить мою реакцию. Она из тех, кто ищет ответы часто в мимике.

Поэтому, похоже, это действительно совпадение. И я не могу не признать, что это правда.

Наверное, попав на приём реального психолога, а не сам изучив досконально эту науку из собственных интересов ещё в подростковом возрасте, мой диагноз звучал бы как-то так: «У клиента наблюдаются признаки тревожного типа привязанности с выраженным созависимым паттерном поведения, проявляющимся в гиперконтроле, нарушении личностных границ и когнитивных искажениях гиперответственности и катастрофизации. Основной эмоциональный драйвер — страх утраты и невозможность переносить автономию значимого другого».

И одна мысль слов старика с кафедры была правдива. Я не могу всё контролировать, как бы ни хотел. Не могу контролировать действия преследователя, например. Я должен делать всё, чтоб найти его и помешать, но к чему мне тревога от того, что я не могу проконтролировать всё? Кто от этого чувства вины в выигрыше?

И до чего я вообще докатился. Еду, поверить только, после собрания в церкви, думаю о том, что могу вынести из проповеди для себя и что мне вообще дальше делать, с учетом этой самой проповеди.

Эти навязчивые мысли не оставляли меня. Да, я всегда был склонен к самокопанию, но как же далеко я пал.

Нужно было отвлечься. Сосредоточиться. Обо всём этом я подумаю позже. Уж всяко не сидя рядом с Адель.

Я взглянул на девушку. Она сидела в своей привычной позе, положив голову на боковое стекло и смотря в окно. Она выглядела так же задумчиво, как и я. И куда её поток мыслей несёт её?

Прядь волос девушки выбилась из-за уха и упала ей на лоб. Она откинула её обратно и села прямо. А затем повернула ко мне голову.

Я не стал отводить взгляда, хотя почему-то хотелось. Но я силой воли заставил себя продолжать смотреть прямо.

Ади приоткрыла рот, словно хотела мне что-то сказать. Но затем быстро закрыла и отвернулась.

— Говори, — потребовал я, приподняв одну бровь.

— Это как-то глупо, — покачала головой девушка.

— Я сегодня столько глупостей сделал, сколько за свои 24 года не делал. Так что говори, дно уже пробито, — хмыкнул я. — Тем более, учитывая то, сколько мы уже пережили вместе, я не удивлюсь, если мы знаем друг о друге больше всех остальных наших знакомых. Что уже скрывать, Ади?

К слову, вообще-то это правда. Пусть мы и не знаем конкретные факты о жизни — но мы знаем друг друга. Это проявилось через ненависть. И это тоже психология.

Во-первых — когда мы ненавидим кого-то, как правило, наше внимание к этому человеку повышается. Да, мы не наслаждаемся тем, что видим, — но замечаем. Мимика, жесты, реакция. Всё это не уходит от взгляда врага. Друзья же друг с другом расслабляются. Видят картину скорее целиком. Враги же рассматривают каждый сантиметр, причём так дотошно, что позавидовал бы сам Джон Рескин.

Следующий аргумент. Между ненавидящими друг друга часто возникает конфликт. А в конфликте и под напором эмоций вскрываются самые порой нелицеприятные качества человека. Социальное удобство уступает искренности проявленных чувств, пусть и негативных.

И если люди долго видели друг друга в моменты повышенного напряжения, они начинают лучше понимать друг друга интуитивно.

Иногда за ненавистью скрывается что-то более глубокое. Например — ощущение зеркала. Иногда болезненно видеть свои черты характера в другом человеке. И отчасти это наш случай с Адель. У нас много похожих черт характера, хоть мы и остаёмся до безумия разными.

В целом, нет ничего удивительного в том, что мы с Адель так хорошо успели узнать друг друга. Я её, и она меня. Хоть с момента нашей встречи на кладбище прошло, мало не мало, скоро уже как четыре недели. Но всё это время мы были вынуждены достаточно близко контактировать, и всё время в различных идейных разногласиях. А психика реагирует не на календарь, а на интенсивность опыта.

Наша эмоциональная сближенность, как ни странно, парадоксальна. Всё просто — мы привыкали друг к другу. И к реакциям друг друга. Сработал эффект интенсивной вовлечённости. Находясь в постоянном контакте и следя друг за другом как за врагом — наша психика начала воспринимать друг друга как значимые фигуры. А значимость — первый шаг к признанию и доверию.

Кроме того, из-за повторяющихся конфликтов и идентичного портрета поведения создаётся ощущение предсказуемости. Есть определённый порядок, который улавливает наше подсознание и привязывается к этому. В таких условиях формируется чувство надёжности: «я знаю, как ты устроена». А понимание — ещё один путь к близости, пусть родившейся не из положительных чувств.

Хотя, по-честному говоря, привыкнуть мало. Я привык к Адель до поездки к отцу в начале этой недели. Но по-настоящему отепление началось тогда, когда я решил, что хочу помочь и не ненавижу Адель. Когда стал относиться к ней чуточку более человечно. Вынужден признать, в взаимоотношениях с людьми, мало просто эмоционально сойтись или привыкнуть друг к другу. Важно ещё прилагать усилия и совершать волевой акт принятия и работы над собой ради второго человека.

Но в будущем должна будет возникнуть одна проблема.

Когда наш с Адель контакт будет завершён, когда в нём не будет необходимости — мозгу будет не хватать того, что он привык воспринимать как нечто значимое. А уж того будет сложнее, если мы будем вкладывать много сил в то, чтоб нормально коммуницировать и быть в мире друг в другом, не будем же мы ссориться круглые сутки. И что тогда нам делать — нужно будет обязательно решить.

Хотя, скорее всего, просто переждать.

Адель тем временем всё не решалась заговорить. Она поёжилась и откинула голову на спинку, вероятно пытаясь сформулировать свою мысль.

Я отвёл взгляд, возвращая концентрацию к дороге.

— Ты о проповеди думаешь? — догадался я.

— Думаю, — тут же согласилась девушка.

Я слегка склонил голову ближе к девушке. Она говорила тихо, а потому, чтобы слышать её чётче, пришлось наклониться к ней.

— А конкретнее? — продолжил я, когда понял, что Ади не собирается отвечать дальше.

— О том, что со мной происходит.

Голос Ади был каким-то полумёртвым, обречённым и лишённым всякой радости.

— И что происходит? — подавляя нервозность, спросил я, но отвернулся, возвращая взгляд на дорогу, не желая показывать вовлечённость и внимание.

— Знаешь… — девушка взмахнула рукой и покачала головой, словно отрицая или обдумывая собственные мысли. — Я понимаю, как должно быть. Понимаю, куда правильно идти.

— Но?

— Но я не уверена, что могу. Или что хочу, — тут же поправилась Адель.

— Это разные вещи, — резонно заметил я.

— Я знаю. И от этого только хуже, — вспыхнула Берни.

— Почему?

— Потому что я хочу довериться. И хочу поступить правильно. Но внутри будто что-то держит.

Ответ на мысли Адель словно пулей ворвался в мой мозг. Непрошенная, но навязчивая мысль.

— Страшно? — спросил я.

— Не только. Может, усталость. Может, привычка. А может… я просто не уверена, что готова.

Адель явно не была уверена даже в своих сомнениях. И это её мучило, должно быть, неслабо.

— К тому, что моя вера может оказаться не такой, как я думала. И что мне придётся что-то менять, — продолжила Адель тем временем. — Менять в себе.

— И ты не знаешь, хочешь ли этого? — догадался я.

Потому что в этот момент я как будто очень хорошо понимал её и даже больше, чем хотел бы признать. Но что-то меняется вокруг, во мне, не в Ади. Я знал это, было бы глупо отрицать. Но что именно, пока понять было не в моей досягаемости.

— Да. Я не знаю. И от этого всё внутри становится каким-то… липким. Неприятным, — Адель обняла себя за плечи, но я не мог также не заметить, что на последнем слове её голос дрогнул. — Я долго не понимала, что не так. Хотя проповедь во многом сделала мне легче, но я понимаю, что внутри кое-что продолжает грызть. Я рада, что мне Бог напомнил, что нужно ему доверять во всех этих жутких проблемах, и мне это придало сил. Но, знаешь, осталась часть так и нерешённая внутри меня. И я знаю, как правильно поступить, но мне страшно. Хотя обрести покой, так и не решив выявленную проблему, а дать совести замолчать — ещё страшнее.

— Ты устала, Ади, — немного грубо перебил её я.

— С чего ты взял?

— На нас обоих много свалилось в последнее время. Это всё давит на тебя, вот ты и запуталась. Не можешь здраво мыслить, и всё кажется смазанным и как будто мыльным.

Адель отвернулась и снова положила лоб на боковое стекло. Я подумал, что это знак — закончить разговор. И я ей ничем не помог. Но Адель тихо, будто самой себе, всё же ответила:

— Может быть. Но я всё равно не смогу оставить всё так, как есть. Пару недель назад я разговаривала с одним человеком, и он поделился со мной интересной мыслью… И сегодняшняя проповедь частично напомнила мне о тех словах. Это очень важные слова.

— Уверен, ты сможешь найти выход, — подбодрил я Адель, пусть и безэмоционально, как умею.

И точно зная про себя — что она не останется в таком состоянии. Что найдёт выход, даже если он так чужд, по её словам, пока кажется. Потому что на самом деле она очень любит правду, какой бы эта правда ни оказалась. И даже если ей трудно сейчас переступить через себя и решиться на то, что в её голове, — она это сможет сделать. Может, я не верю в её веру и Бога, но в неё я точно верю. Адель светлый человек и сильный, способный на добро.

А мне, думаю, стоит вспомнить, какой же я мудак, и как всё плохо будет, если я не сохраню одну свою тайну от Адель. И он тоже стала меня мучить, но я вряд ли в отличии от Адель, найду в себе силы, поступить «правильно».

Глава 38.

Эрвин.

Через несколько десятков минут мы наконец добрались до места нашего временного ночлега.

Оба молчаливые и оба задумчивые. С каким-то необъяснимым бременем на душе, от которого хотелось избавиться. И обоим нужно с этим что-то делать.

Я пошёл в квартирку Адель, решив немного побыть с ней. Не знаю почему, просто хотелось быть рядом. С ней было как-то спокойнее. И как мы перешли вообще от «как же она невыносима» к «мне рядом с ней спокойнее»? И как девушка-ураган может ассоциироваться с покоем.

Одна из причин, почему я всегда так не любил эмоции, — это невозможность их логического объяснения. Конечно, что-то можно объяснить психологией, чем я обычно и оперирую, но даже эта наука не столь многогранна.

Отрицать же то, что именно всё это я чувствовал, — глупо. А также отрицать то, что я боялся за Адель и за неё саму.

Боялся того, что Адель не вписывается в рамки моего восприятия и своим совершенно отличающимся мировосприятием… Боялся того, что, смотря на неё саму, почему-то я начал тянуться не только к ней самой, но и к тому, чем она живёт.

Я не то, чтобы перестал стил верующим. Но я уже не могу считать, что Бог жестокий и оставил людей во зле, забыв о них и не сделав ничего, чтобы исправить хоть какой-то ужас, творившийся в мире. И как же, чёрт возьми, из-за Адель меня снова стала интересовать эта тема.

Мне становилось всё более и более интересно, на чём построена эта религия. Я многое знал. Я всегда немало читал. Любил изучать высказывания критиков, работы людей. Но мои знания, судя по всему, слишком поверхностны. Начиная от уверенности Адель в своей вере, заканчивая трактовкой пастора из церкви о доверии. Мне бы в голову не пришло, что в христианстве всё обстоит так интимно между человеком и Богом. Что Бог выстраивает такую близость со своими творениями, а не просто выдаёт сводок правил. Сейчас мне захотелось закрыть пробелы моего мировоззрения, как представителя пока ещё атеизма.

Но я боялся появляющегося желания. Мне становилось всё меньше всё равно.

А также боялся и за Адель. Что с ней что-то случится. И если вдруг она во мне разочаруется, подумает, что я предам её, что оставлю. И во мне оказалось слишком много страхов. Из-за этого я пытался вечно всё контролировать.

Но вопрос в том, как это исправить. И если я не буду бояться за Адель и за неё саму, что откроются две дороги. Первая — к равнодушию и уходу из её жизни. А вторая…

— Ты когда-нибудь кого-нибудь любил кого-то? — спросила у меня неожиданно Адель.

— А ты любила? — я усмехнулся, естественно, не собираясь отвечать.

Какие-то у нас очень откровенные разговоры в сегодняшний вечер.

— Я первая спросила, — возмутилась девушка, но я промолчал, проходя в гостиную.

Глупо как-то. Я не привык обсуждать с кем-то свои эмоции и чувства.

Ади, поняв, что отвечать я не собираюсь, решила ответить на мой вопрос.

— Знаешь, раньше думала, что люблю всех, кто бы ни стоял передо мной. Что это такая черта моего характера. Но, я, кажется, ошибалась. Любовь — это не просто черта характера. Любовь — это не так просто.

Девушка пожала плечами. А затем направилась к спальне, вероятно, переодеться.

Я откинул голову на спинку дивана и мысленно решил ответить на вопрос Адель. Хотя бы самому себе. Довольно бежать от себя самого. Я взрослый мужчина… В конце концов.

Любил ли кого-нибудь?

Я любил маму. Она была светлым человеком. Доброй и нежной. Всегда относилась ко мне как к своему сокровищу. Бесценному и безусловно любимому.

Ещё я любил отца. За его силу и могущество. За то, как он горел внутри. Он был моим примером и идеалом.

Я любил Эмили. Мы росли вместе и переживали всё тоже вместе. Она мне как сестра...

Но любил ли я кого-нибудь как не семью, а как человека, с которым бы хотел связать свою жизнь? Конечно, Адель не об этом, но, впервые услышав вопрос без дальнейших пояснений, я подумал именно об этой любви. Я всегда рассматривал отношения как фиктивный союз для общей выгоды. Но что, если за последнее время я изменился больше, чем думал?

Поток моих мыслей оборвали далёкие и тихие шаги. Адель возвращалась.

— Я предлагаю посмотреть какой-нибудь фильм! — заходя в гостиную, предложила девушка.

Я поднял глаза, смотря на неё. Ади успела переодеться в чёрные штаны и в чёрную футболку.

— Я не против, — согласился я.

Адель уселась рядом на диване и взяла пульт.

— Что будем смотреть? Ты, наверное, любишь боевики и...

— Выбирай, что хочешь, — перебил я Адель.

Не привык, чтобы кто-то задумывался о моих предпочтениях. Тем более вряд ли Адель понравится что-то из моего вкуса.

— Ты уверен, что хочешь именно этого? — Адель приподняла одну бровь и прищурила глаза. Это выглядело немного комично, и я усмехнулся, откинувшись на спинку дивана.

— Что ж... хорошо, — протянула Берни, когда поняла, что моё молчание — знак согласия. — Но ты сам предложил. Будем смотреть «Страсти Христовы».

Улыбка Адель и мой вымученный стон.

Я пожалел, что повёл себя как джентльмен.

— Я давно хотела посмотреть этот фильм. Говорят, все рыдают, смотря его.

— Тебе слёз в реальной жизни мало? — закатил я глаза, качая головой. — Что вы вообще находите в этом Христе? — уже себе под нос буркнул я, выхватил пульт и стал искать этот несчастный фильм в интернете.

— Вообще-то многое! — возразила Адель. Она встала с дивана и стала расхаживать взад-вперёд. — Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную! Понимаешь? Бог так сильно полюбил своё творение, что решил умереть, чтобы забрать на себя наказание за наши грехи. Сам Иисус умер за людей. Это как если бы, например, ты умер, не сделав ничего плохого, за промах уборщицы, чтобы искупить её грехи. Не хочу принижать, конечно, уборщицу, но просто… Что ты делаешь?

Адель резко остановилась, смотря на меня.

Я нарочито сделал удивлённое лицо, махнул рукой, продолжая дёргать пульт и направляя его на девушку — нажимать на кнопки.

— Ну как же что... Пытаюсь пропустить рекламу, — ответил так, чтобы мой ответ был само собой разумеющимся.

Адель возмущённо схватила подушку и кинула в меня, я легко поймал её и рассмеялся.

— Козёл! — сердито кинула она и села на диван, отвернувшись.

Я не мог прекратить смеяться, смотря на её реакцию.

Она повернулась и приподняла бровь, смотря на меня, повторила:

— Говорю же — К-О-З-Е-Л, — последнее слово она протянула по слогам, а затем выхватила пульт и стала сама искать нужный фильм.

Я быстро успокоился и, закинув руки за голову, расслабленно стал ждать.

Мы оба немного расслабились. Маленький спор разрядил обстановку.

Через пару минут начался фильм. Надеюсь, я засну достаточно быстро.

На чёрном экране появились молнии. За чертой чего-то глаз, подозреваю, — самого Христа, нарисованного на жёлтой бумаге, своим видом напоминающей на пергамент.

А затем закадровый голос произнёс: «Но Он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились. Исаия 53:5».

Стих из Библии.

Титры прошли, и начался сам фильм. Итак — всё начинается с ночи и луны в небе. Сад, окутанный туманом. А там стоял мужчина. Его била крупная дрожь. Он шептал дрожащими губами что-то, устремляя взор в небо. И, судя по всему, ему было очень страшно.

Вероятно, это ночь в Гефсиманском саду. Ночь молитвы Христа за три дня до его смерти. Помню, у Христа тогда шёл «кровавый пот». Я читал где-то, что это гематидроз — редкое патологическое состояние, при котором пот смешивается с кровью, выделяясь через неповреждённую кожу. Это происходит из-за высокого давления или стресса, вызывающих диапедез эритроцитов из капилляров в протоки потовых желёз. Состояние связано с психогенными факторами, диэнцефальными расстройствами или истерией.

Я поёжился и сел прямо, закинув ногу на ногу.

— Тридцать? — в следующем отрывке спросил старец, одетый в нечто похожее на чёрное платье с различными религиозными атрибутами. В его окружении стояли воины и люди с похожим ему одеянием.

— Тридцать, Иуда? — снова спросил он, обращаясь к какому-то мужчине, стоящему перед ним.

Иуда — один из 12 учеников Христа. Что ж, ясно. Сцена с предательством.

— Таков был договор между мной и тобой?

— Да, — без колебаний ответил Иуда. И сразу после того, как на пол, как собаке, ему кинули мешок с монетами, он повёл их в сад. Туда, где его «равви» молился, ожидая своей участи.

И будь я Христом — наверное, я бы просто послал всех и вернулся к себе на небо.

С начала фильма прошло всего 5 минут. А если верить дорожке проигрывателя внизу, фильм будет длиться целых два часа. И кажется, я понял, почему, по словам Адель, «все рыдали». Этот фильм посвящён не жизни Иисуса Христа, какие снимают обычно. Это два часа просмотра зверских пыток и убийства исторического деятеля — Иисуса.

Глава 39.

Эрвин.

Это было чрезмерно.

Именно это слово — чрезмерно.

За два часа экран вылил столько крови и унижения, что это перестало быть искусством и стало демонстрацией боли ради боли. Я видел достаточно - и в новостях, и в жизни. Но даже мне смотреть на это было… неприятно.

Его били. Системно. Методично. Плевали. Смеялись. Провоцировали.

И он молчал. Вот это раздражало больше всего. Любой человек в какой-то момент начинает защищаться. Это инстинкт. Ответная агрессия. Попытка выжить. А он — нет. Либо безумец. Либо фанатик. Либо… что-то третье. И именно это «третье» мне не нравилось.

В те времена Иудея находилась под оккупацией Рима, насколько я знаю, а ее префектом был Понтий Пилат. Судя Христа, он не нашел в этом человеке состава преступления.

Это тоже было странным.

Перед ним стоял избытый и оплеванный человек, едва живой. И это было сделано по пути в суд. Не достойное ли наказание уже понес человек?

Народу было мало.

И даже когда Пилат предложил отпустить в честь праздника пасхи либо Иисуса, называемого царем иудейским, или убийцу, называемого Вараввой — они бывали Варавву. Этот убийца радовался, когда его отпустили, улыбался, дразнил римских воинов, а затем его взгляд метнулся в сторону избитого Иисуса. И этот взгляд… Я не хочу это признавать, не хочу даже думать о том, что мне это как-то откликается и я в жизни никому об этом не скажу, но… Этот взгляд Иисуса. Даже не знаю, что сказать. Но во мне что-то в очередной раз перевернулось. У Иисуса в этом моменте фильма были волосы спутаны, один глаз было вообще не видно, он так распух, что вероятно, Христос не мог его открыть, на лбу была кровь и царапины, на шее цепь, но смотрел Он так, будто… Христос смотрел на Варавву так, будто видел его насквозь - всю его грязь, всю его испорченность, все его грехи, - и, знал всё это, но я не заметил жалости и призрения. А что-то вроде, как же это слово... любви?

Я не могу объяснить того, что почувствовал, но в этот момент я будто сам стал Вараввой. И отвернулся, уже спустя пару мгновений этой сцены, но перед глазами все равно стоял образ Христа.

Как же это странно…

На вопрос - что делать с Иисусом, народ завопил: "Распни его".

Никакой аргументации, никакого анализа. Просто эффект толпы. И как бы Пилат не призвал народ к разумению - они были ослеплены. И только кричали "распни Его". Приговор - Бичевание и распятие.

И на этот фрагмент режиссер видимо решил обратить особое внимание. Порой мне казалось, что следующий удар будет нанесен мне, и я сам прочувствую то, что было по ту сторону экрана.

Толпы людей вокруг. Его мать - рыдающая по сыну. И воины с розгами.

Удар.

Удар.

Удар.

Смех воина, замахивающегося розгами и другими орудиями пыток. Голые ребра, разодранное до мяса тело и кровь. Много крови.

Я отвернулся, когда воин взял какое-то приспособление, которым, по сути, выдрал кусок плоти из тела Иисуса, чтоб посмотреть на реакцию Адель: не начнется ли у нее случайно приступ истерики. Все-таки она довольно эмпатична.

Но Адель лишь дрогнула и продолжила смотреть широко раскрытыми глазами на происходящее, сцепив пальцы.

Убедившись, что она в более-менее нормальном состоянии, я снова повернулся к экрану.

Следующее испытание. Иисуса, еле ходящего, заставили взять крест, который, наверное, весил не меньше ста пятидесяти килограммов. И он нёс. Нёс. Нёс. Нёс. А когда упал - заставили помочь ему другого человека. И они несли крест вместе до самой Голгофы, где ему просто наживую пробили руки гвоздями. А затем ноги, чтоб пригвоздить ко кресту. И подвесили в воздухе, прибив над головой табличку с надписью: «Царь Иудейский» - на трёх языках.

И он висел. Истекал кровью.

И говорил: «Прости им, ибо не ведают, что творят».

Это так глупо. Зачем просить прощения за тех, кто тебя убивает?

Иисус испустил дух. А в храме Иерусалима разорвался занавес, отделявший Святыню. Должно быть, это было чем-то важным и символичным.

Фильм закончился тем, что Иисус воскрес.

Два часа прошли в напряжении и ужасе перед страшными картинами. И когда начались титры, я снова повернулся к Адель.

Каково ей сейчас? Учитывая, что она любит Распятого?

Я был готов увидеть самую искривленную версию ее лица, полную боли и сожаления. Но когда я сфокусировал взгляд на лице Адель…Она улыбалась. Улыбалась, чёрт возьми. С её губ сорвался нервный смешок. Затем ещё один. А потом она закрыла лицо руками и рассмеялась сквозь слёзы. Я в оцепенении смотрел на неё, не понимая, что вообще происходит. Когда девушка наконец успокоилась, я не смог промолчать:

— Я… правильно понимаю? Я атеист. И сижу сейчас в смешанных и абсолютно не положительных чувствах от увиденного. А ты — христианка — сидишь и смеёшься?

— Я от счастья, — улыбаясь и вытирая слёзы, произнесла Адель.

Мой рот непроизвольно приоткрылся.

«Счастья»? После двух часов казни?

— Чего?

— Я… поняла кое-что.

— Что?

— Он… меня любит. Да. Любит.

И снова смех.

Я медленно отвернулся, не зная, как реагировать. Может, у неё всё-таки истерика? Они ведь проявляются по-разному.

Ладно, у верующих свои странности, должно быть…

Адель начала плакать. И я просто подпёр голову рукой и стал ждать, пока приступ эмоций пройдёт. Должно быть, я действительно чего-то не понимаю. Я человек не самый открытый, и даже будучи пораженный увиденным, остаюсь вполне в адекватном состоянии. А Адель, она другая.

— Прости меня, Эрвин, — произнесла она между всхлипов.

Я замер. Даже затаил дыхание, молчал секунду, две. Пытался осознать, точно ли услышал эти слова, или мне показалось.

— Прости, — повторила она.

Не послышалось.

Я сглотнул. Глаза забегали. Сжав кулак, я постарался взять себя в руки. Я переживал и похуже. Этот разговор не разрушит меня. Даже если сейчас меня втягивают в довольно личный диалог. Но я взрослый мужчина и способен это вытерпеть.

— За что? — тихо выдавил я из себя, стараясь сохранить сухой тон.

Адель повернулась ко мне, сев вполоборота.

— За то, как обесценивала. За то, что возносила себя над тобой, считала отбросом, а себя святой…

Я приподнял бровь. Отбросом меня называли нечасто.

— За то, что грубила и не думала о тебе, о твоём комфорте. О том, что важно тебе. Мы начали знакомство не с самой приятной ноты…

Я поймал себя на том, как жадно вслушиваюсь в каждое слово.

Почему это так важно?

— Мне нет оправдания. Я не идеальная, и знаю это. Но мне правда жаль, что из-за этого страдал ты. Ты не заслуживал такого отношения.

Если бы она знала…

Если бы она знала, как часто я оскорблял её — мысленно. Прямо я говорил, наверное, всего около одной десятой всего. И то, самое безобидное. Не говоря уже о гораздо больших моих грехах, чем обидные слова. Наверное, её слова смешны — ведь я куда хуже относился к ней. Но сейчас мне точно не до смеха. Слышать извинения Адель — такую искренность и открытость — странно. Волнующе. И маняще одновременно.

Но как я могу принимать эту искренность? Если она узнает, что я скрываю от неё с первой нашей встречи — это будет крахом всего. Нужно было сказать ей это раньше. Было бы проще. А сейчас я уже не могу. Тогда я точно её потеряю.

Но… мне тоже есть, за что извиниться.

— Я не могу обещать, но буду очень стараться научиться видеть в тебе человека и душу, — продолжала тем временем Адель. — Прости меня, Эрвин, за этот эгоизм. Прости. Прости. Прости.

Что-то внутри, слева в груди, сжалось. К горлу подступил ком. Я сжал губы, не понимая, почему они дрожат.

— Что ж, ангел… Наверное, я, возможно, тоже иногда перегибал палку. Это было, — я замолчал, подбирая слова, — неправильно с моей стороны. Постараюсь исправиться.

Эти слова дались мне тяжелее, чем любой деловой контракт.

Я не смотрел на Адель, пока говорил всё это. Было неловко. Неудобно. Слишком сложно. Я просто не привык к откровенности. Отец не любил размазывать сопли.

Краем глаза я всё же взглянул на Адель. По её щекам стекали слёзы. Она внимательно всматривалась в моё лицо, слегка склонив голову.

— Эрвин… — тихо позвала Адель.

Я медленно повернулся к ней.

В её глазах будто тлели искры. Возможно, это был лишь эффект освещения и влажности, но это завораживало.

Что со мной вообще происходит?

А глаза у неё — яркие, голубые.

— Это что, извинения? — Адель улыбнулась.

Я закатил глаза, чувствуя себя максимально низко, будто мою гордость покромсали.

— Эй. Я это очень ценю, — ткнув меня в плечо, произнесла Адель. — Не дуйся, прости. Тебе не идет. Мне просто как-то неловко.

— Я не дуюсь, — тут же отреагировал я, нахмурившись. — Как ты вообще смогла сопоставить слова «Эрвин Харрис» и «дуться».

Адель рассмеялась.

Мои скулы сами собой напряглись, будто под кожей была сталь. А затем я провел рукой по шее, будто там была петля.

Петля этой идиотской эмоциональной близости.

— Я, наверное, тоже ценю твои слова, — все же выдавил из себя.

Когда уже можно будет просто сбежать из этой квартиры? От этих странных чувств. Лучше бы не приходил, а сразу к себе пошел.

Это слишком сложно.

И мне кажется, такой человек, как я, не должен соприкасаться с такими вещами.

— Эр… — Адель выпрямилась и вытерла слёзы. — Это всё очень мило и трогательно, конечно. И раз уж у нас вечер откровенности, я хочу поговорить. Я давно об этом думала.

Я приподнял бровь, не произнося ни слова. Адель вобрала в себя воздух, явно готовясь к тому, что хочет сказать. А затем на выдохе произнесла:

— Я тоже хочу участвовать. В расследовании. Я устала сидеть в стороне и ждать, пока всё решат за меня. Я хочу помогать.

Вот оно что.

Я медленно выдохнул, чтоб выиграть хотя бы пару секунд.

— А на что ты мне в этом? — спросил я, запоздало понимая, что формулировка звучит жёстко.

Она не обиделась. Только чуть напряглась.

— Я не хочу быть бесполезной.

Тишина повисла между нами. Я наклонился вперед, положив локти на колени, и скрестив руки замочком, смотря вперед.

Рационально — это плохая идея. Эмоционально — ещё хуже. Опасно. Непредсказуемо. Нелогично.

— Помогать — понятие растяжимое. Уточни, в чем именно твоя просьба. В целом «не мешать» уже отличная помощь, ну это так, для справки.

— Просто хотя бы быть рядом, — развела Адель руками.

— Мне, конечно, льстит тот факт, что мое общество тебе так приятно, — послышался возмущенный выдох, и я силой воли не дал себе ухмыльнутся, — но «быть рядом» не гарант помощи, а скорее наоборот.

— Я не буду тебе мешать, обещаю. Просто я не хочу, чтоб меня все спасали, а я при этом — не буду ничего делать. Тебе самому-то не надоело возиться со мной?

— Я уже свыкся, спасибо, потерплю твою персону, — хмыкнул.

— Просто, ты не знаешь меня так хорошо…

Я приподнял бровь и взглянул на неё. Потому что я, черт возьми, знал уже очень хорошо. Даже слишком.

— Ну точнее, да, мы уже неплохо узнали друг друга, но ты плохо знаешь мою жизнь. Факты о моем подростковом возрасте, кто мои друзья и враги.

— Я думал, у тебя нет друзей, — используя все свои актерские данные, я продемонстрировал удивление.

Адель нахмурилась и покачала головой.

— Кто бы говорил, ваше бревнейшество. Напомни, сколько друзей у тебя, — сощурившись, перевела стрелки Адель.

— Ауч, 1:1, — признал я.

Она улыбнулась.

— Так к чему ты?

— К тому, что, если вдруг преследователь связан не с бизнесом, как полагаешь ты, а с моей личной жизнью — ты не сможешь найти ответы. И я могу заняться этой частью. Переспрашивать друзей, посмотреть бумаги дома и все такое. А ты продолжишь исследование своими методами.

Я долго всматривался в лицо Адель, обдумывая её предложение. И это логичный ход. Другая проблема в том, что я не хочу, чтоб она сталкивалась с чем-то подобным.

— Вдруг это мой бывший одноклассник, которому я отказала в отношениях классе в 9, решил отыграться, — пожала Адель плечами, вероятно, уже начав чувствовать неловкость из-за моего молчания.

Она права, как бы не хотелось это признавать. Поэтому…

— Хорошо, можешь этим заняться.

Её брови взлетели вверх.

Я сам едва не усмехнулся.

— Ура, — пропищала Адель и замахала в порыве радости кулаками.

Было бы чему радоваться.

— Слава Богу! — произнесла она.

— Богу? — хмыкнул я.

— И тебе спасибо.

— И даже не слава? — приподнял я бровь.

— Обойдешься, — сказала мне Адель и послала издевательский воздушный поцелуй.

Я закатил глаза и встал.

— Я пойду, Ади. Спокойной ночи.

— И тебе, — ответила Адель, а затем я захлопнул дверь её квартиры, направляясь к своей. Нужно было поработать.

Деревянный стол на кухне. Приглушенный свет. Компьютер. Удобный стул. Идеально.

С появлением Адель в моей жизни — времени осталось всё меньше. Выезжать в офис стало проблематично, потому что я почти всё время вынужден быть рядом. Не то, чтобы это прям обязательно, пока мы находимся в квартире, ведь об этом месте знаем только мы. Но я все равно старался не отлучаться надолго. Поэтому отрабатывать приходилось ночью. Слава Богу, сейчас век технологий, и работать частично удалённо, частично — очно, стало вполне возможно. Аннет просто присылала мне отчёты, документы и…

Мои пальцы замерли над клавиатурой, когда я осознал, какая фраза пролетела в моей голове.

«Слава Богу».

Я откинулся на спинку стула, уперев подбородок в кулак.

Серьёзно, Эрвин? «Слава Богу»?

Общение с Адель влияло на меня всё-таки сильнее, чем я думал. Я уже начал перенимать её слова. Да ещё какие. Как иронично.

И всё же, в чём же ей так нравится этот Бог? Почему же она так сильно любит Его, что даже готова пренебречь своей жизнью ради того, чтобы просто побывать в церкви? Это глупо. Но… довольно интересно.

Если Ади готова терпеть дискомфорт, как и упомянутые ею христиане во время гонений, значит вера всё-таки очень важна для них. Но что делает религию столь ценной в их глазах? Даже ценнее самих себя.

Это заслуживает внимания, как фактор психологического анализа. Может, все-таки стоит узнать больше? Может, есть какие-то тексты, истории, философия, которые объясняют это чувство?

Мой разум требовал объяснения. До чего ты дошёл, Эрвин…

Да я уже сам не понимаю, во что верю. Говорю: «Бога нет», но все время анализирую Его поступки и говорю о Нем так, словно Бог все-таки есть. Отлично, новое противоречие внутри.

Недолго думая, я открыл вкладку браузера и забил в поисковик: «Суть христианского Бога. Смысл прихода Иисуса Христа и Его страданий».

Почему я вообще раньше не интересовался тем, как видят религии другие люди? Всегда был сосредоточен только на своём мнении, хотя если брать любую другую точку тему, я всегда просматривал какие-нибудь работы критиков и аргументы других людей двух сторон. Но всё, что я на самом деле смотрел по христианству — это опровержения. Я сам понимал, что чаще аргументы были достаточно слабы. Но всегда читал лишь работы атеистов.

Но я никогда не рассматривал статьи от людей — представителей течения христианства. И это было глупо и необъективно с моей стороны. Ведь на суде никогда не выслушивают только обвинителей. Адвокаты также имеют право голоса. Тут должно быть так же.

Интересно, что я погряз в своей ненависти к христианству. Именно к нему. Мне всегда было наплевать на Будду, Зевса и всех остальных богов. Всегда один вопрос: почему Бог, именно христианский Бог, допустил страдание?

Возможно, это тоже слабо. Ведь во многом такой принцип обвинения мог строиться на географическом расположении культур и религий.

Но тем не менее, я нажимаю на значок лупы, отправляя запрос в поисковик. Мой взгляд упал на высветившиеся ссылки, и я тыкнул кнопкой мыши на первую попавшуюся. Я прочёл:

«Ты всё неправильно понял».

Глава 40.

«Ты всё неправильно понял.»

Мы привыкли обвинять Бога во всех своих бедах.

Началась война - как Бог мог допустить такое? Ребёнок заболел раком - в чём он виноват, где же справедливость, Господи? Кругом зло. Где же Бог? Неужели Ему всё равно?

Стоит случиться трагедии - и первый вопрос звучит не к человеку, не к обществу, не к нам самим. Он звучит к Небу.

Мы смотрим на разрушенные дома, на слёзы матерей, на боль невинных - и внутри поднимается протест:

«Если Ты всемогущ - почему не остановил? Если Ты благ - почему допустил?»

Из тех же мыслей порой в сердце человека рождается ненависть к Богу, прикрытая маской атеизма. Но давайте посмотрим с другой стороны.

Если в мире есть зло - всегда ли его источник Бог? Действительно ли несправедливость, бесчестие и порочность мира сего - вина именно Бога? Наверное, чтобы понять, кто виноват, а кто нет, нужно понять, что вообще такое справедливость и добро.

В первых же глубоких дискуссиях на подобную тему мы замечаем, что у каждого рождается различное от друг друга мнение на счет границ добра и зла. В крупном ли различии или в незначительном - но правда и справедливость для каждого свои. Кто-то покрутит у виска, услышав, что муж изменил своей жене. А кто-то почешет голову, пожмёт плечами и скажет: «Что такого? Я так же делаю». Кто-то скажет: «Ложь - это ужасно», а кто-то с радостью слукавит ради своей выгоды, не считая это чем-то плохим. Кто-то без зазрения совести будет обсуждать с подругами кого-то, насмехаясь или осуждая, а кому-то не позволит совесть, и он будет себя чувствовать неуютно в подобных обществах.

Попробуйте приплыть к аборигенам на остров и сказать, что есть себе подобных - неправильно. Им такие законы не ведомы.

Тогда где правда? Где справедливость?

Очевидно, должен быть какой-то единый источник ценностей. Истина одна. Невозможно, чтобы измена супругу была одновременно и плохим, и обычным, не имеющим ничего дурного.

Но у каждого человека свой ориентир. И каждый из этих людей решил, каковы его границы морального и аморального. Получается, несмотря на одну единую истину, у каждого человека своё мировоззрение. У каждого есть свой выбор определять - какова справедливость. Более того, мало кто задумывается или останавливается, когда расширение границ собственных прав и свобод, начинает притеснять ближнего. Будучи сами несправедливыми, мы требуем справедливости в отношении нас. Но не готовы принять справедливость в отношении ближних, потому что их справедливость притесняет нашу.

И в этом выборе решать, что есть благо, а что - нет - и заключается дарованная человеку свобода. Но следом за этим приобретением рождается и ответственность, и последствия.

Кто посылает гонца с письмом: «Идут на вас войною»? Бог? Или всё-таки люди? Кто создаёт экологические проблемы? Не люди ли? Кто решает предать друга или изменить жене? Не люди ли? Кто выбирает беззаконие? Кто решает рушить самое ценное, что у него есть - свою душу? Не человек ли?

Люди испокон веков вопили, разрывая одежды - Бог несправедлив, а затем бездумно окружали себя ненавистью, обманом и кровью.

Так кто виноват в боли и разрушении мира? Бог? Или всё-таки люди?

Человеку с самого начала была дарована свобода. Свобода выбора. И вот что избрало человечество: беззаконие, растление и смерть.

На ком лежит ответственность за этот выбор? На дающем выбор? Или всё-таки на выбирающем?

Мир сегодня - это не мир, созданный Богом для зла. Это мир, искажённый человеческим выбором. И с каждым следующим веком с момента грехопадения, откушенного запретного плода нашими прародителями, наш мир будет превращаться в еще более худшую свою версию. Потому что грех прежде всего создает пропасть между нами и Богом, а в следствии с тем, что есть Бог и что даёт нам. Любовь, милосердия, жизнь, счастье. С каждым днем мы все дальше от идеального Божьего порядка. Потому что люди однажды согрешили.

Но легко говорить о «плохих людях». О тиранах. О преступниках. О диктаторах.

Да, может ты не начинал войну. Но ты точно когда-нибудь злился так, что сердце желало ужасного. Ты может никогда ты не предавал свою страну и не отдавал врагам важные данные, но ты когда-нибудь точно предавал чье-то доверие к тебе. Да, ты не убивал. Но ты ненавидел. Да, не разрушал города и страны, но разрушал отношения.

Мы любим говорить о зле, но оно не начинается с громких историй в учебниках. Оно не рождается сразу в лагерях, на полях сражений или в лабораториях, где создают разрушительное оружие. Оно не начинается с великих убийц или революционных приказов, с войн или катастроф, которые потрясли мир… Оно начинается в сердце каждого из нас. В искаженной мысли, в эгоистичном желании, разрушающем самое ценное - душу человека.

Библия говорит:

«Нет праведного ни одного; нет разумеющего; никто не ищет Бога; все совратились с пути, до одного негодны; нет делающего добро, нет ни одного. Гортань их - открытый гроб; языком своим обманывают; яд аспидов на губах их. Уста их полны злословия и горечи. Ноги их быстры на пролитие крови; разрушение и пагуба на путях их; они не знают пути мира. Нет страха Божия перед глазами их» (Послание к Римлянам 3:10-18).

Проблема человечества куда глубже, чем может показаться на первый взгляд. Грех - это не просто преступление. Это состояние сердца человека. И сердце каждого до единого испорчено, а значит, люди не могут творить истинное добро.

Подобно тому как принтер с испорченным фотобарабаном не может напечатать лист без чёрных полос, так и испорченное сердце человека, находящееся в рабстве греха, не может идти за добром.

И так с каждым человеком. Не тот или та. Не кто-то иной - а именно ты и я. Мы тоже грешны. Мы тоже имеем свободу. И вот последствия людского выбора. И у нас тоже испорчен «фотобарабан».

И кто знает, насколько моя или твоя система морали отличается от подлинной системы ценностей? Как же далеки мы от истины?

Библия говорит: единственный полностью истинный источник жизни и света - это Бог. В Нём сокрыта справедливость. Он и есть праведность. И против Его святости, величия и суверенности взбунтовались наши сердца. А за бунт против Царя бунтовщики достойны смерти.

«Не скоро совершается суд над худыми делами; оттого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло» (Екклесиастов 8:11).

Ни одна ложь, ни один корыстный поступок, ни одно греховное побуждение сердца и даже ни одна мелкая кража конфеты в детстве - не останутся незамеченными. В Писании сказано:

«Не обманывайтесь: Бог поругаем не бывает; что человек сеет, то и пожнёт» (Послание к Галатам, 6:7).

«…человекам положено однажды умереть, а потом суд» (Евреям 9:27).

Грех ужасен. Он не просто делает нас плохими - он оскверняет душу, делает нас рабами собственной злобы и страстей. Он разрушает семьи, искалечивает жизни, превращает сердца людей в места страха, зависти, ненависти, боли и отчаяния. Даже маленький грех, который кажется невинным, оставляет след. Сначала он скрыт, но потом проявляется в открытом действующем зле, влияя на наши поступки.

В Ветхом Завете Бог показывал, насколько страшны последствия греха: народ приносил жертвы животных, чтобы искупить свои грехи. Но даже пролитая кровь огромного числа невинных животных не могла покрыть грех Израильского народа и оправдать перед Богом. Даже ежедневно взирая на «цену греха» не смогла и удержать от беззакония. Жизнь невинного зверя символизировала смерть и наказание за грех человека. Искупление каждого греха требует цены - и цена эта велика, потому что грех - это посягательство на самого Бога.

«И без пролития крови не бывает прощения» (Послание к Евреям, 9:22).

Но, по справедливости, за которую все так упорно сражаются - Бог должен истребить всякое зло. Должен истребить каждого из нас, потому что того требует Его святость. Уничтожить зло. Но Он не просто не сделал этого сразу… Бог не оставил нас в этом ужасе. Он пришёл Сам, и Сам стал той жертвой, чтобы искупить грех мира.

«Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную.» (Иоанна 3:16)

На Голгофе встретились Божья справедливость и Божья любовь к людям.

Иисус принял наказание, которое мы заслуживали, чтобы каждый, кто поверит, мог быть очищен. В этом проявляется величие Его любви: любовь сильнее греха, сильнее ужаса человеческого падения, сильнее всего зла, которое мы способны совершить.

И это делает грех по-настоящему ужасным: его цена была настолько велика, что потребовалась жизнь Божьего Сына. И именно поэтому мы должны трепетать перед грехом, бояться его. Осознавать его чудовищность.

Но любовь проявилась также и в даровании свободы выбора: остаться в растлении, гордости и духовной смерти или раскаяться в своей греховности, признать вину и принять жертву Христа, как своё личное спасение. Обратиться от злых дел ко Христу, чтобы исправить хотя бы то, что еще возможно.

Бог не стал силой заставлять людей принять Его смерть. Он приходит и предлагает: «Я умер ради тебя. Покаешься ли ты и примешь ли то, что Я сделал ради тебя?»

И в ответ кто-то скажет: «Я сам разберусь» - и останется в растлении души, а кто-то признает печальную истину: «Господи, я грешен. Мне нужно спасение и исправление, дарованное тобой.»

Так определяется вечность души человека после земной жизни. Вечная смерть или бесконечное единство с Богом. Тьма или свет. Одиночество, пустота или близость, полнота. Ад или рай.

Теперь же вопрос не в том, справедлив ли Бог. А в том - что на призыв Христа ответишь лично ты.

Глава 41.

Адель.

«Выйди от меня, Господи, потому что я человек грешный...»

Мне жаль. Жаль за то, какая я. И мне уже нечего сказать… Я просто понимаю, насколько отвратительно и ужасно всё моё нутро. Я не знаю, как мне реагировать, что говорить, что делать. Но теперь замечаю то, чего раньше не замечала.

Право, я действительно не понимаю, что сказать. Сижу на этом кресле, смотрю в окно машины. Молюсь… и не знаю, что мне произнести в мыслях. Я молилась кучу раз в своей жизни. Но, стоя перед осознанием ещё одной стороны своего несовершенства, я потеряла дар речи. Все великие формулировки, мудрые и правильные, вдруг испарились из головы. И остались только я, Бог и моя обнажённая душа.

Я чувствую, как слёзы скатываются по щекам и щемит сердце в груди. И понимаю своё бессилие. Перед тем, кто я есть.

Эгоистичная, глупая, грубая. Греховная. И в этом нет ничего прекрасного и завораживающего, как обычно пытается преподнести этот термин нам мир.

Это неприкрытый, голый грех. И когда ты сталкиваешься с ним — рамки и границы стираются. И ты понимаешь — что такое эта смерть… Не где-то в 80 или 90 лет отказ сердца. Не случайная авария на одной из дорог. Вот — смерть души. Холодная, вязкая, полная отчуждения и одиночества, без капли добра и любви. Она начинается не с внешнего, а с того, что у тебя внутри. И это то, что, кажется, я заслужила. Моё сердце стремилось и потыкало такому пути. Пути к этой пустоте. Но, смотря на себя… Боже, да меня трясёт!

Что же делать? Какой ответ я дам за свою душу?

На плечи вдруг будто бы упала скала.

Возможно ли для меня прощение? Для такой меня…

Наверное, если бы мысли и чувства материализовались в образы — сейчас я бы с радостью упала на колени и зарыдала. Не заплакала, не прослезилась, а в голос зарыдала. От отчаяния.

Где мне найти выход? Что делать?

Ощущение полной беспомощности добивало. Ведь я буквально не могу ничего. Абсолютно ничего. И всё на свете постороннее стало казаться таким неважным и далёким. Деньги, беды, преследования и всё в мире — какая разница? Когда перед глазами что-то настолько… У меня нет подходящего прилагательного для того, чтобы объяснить, что это. Наверное, это можно лишь пережить.

В этот момент я по-настоящему поняла, как нуждаюсь в Боге.

Да вот только как это пережить? Как избавиться?

Я полностью лишилась опоры в чём-либо. Не осталось ни мыслей об искренности, о том, что так казалось правильным или слишком сложным.

Не осталось ровным счётом абсолютно ничего.

Хотелось обнять себя за плечи.

Я обречена. И это всё.

И ради этого, Бог, ты отдал свою жизнь? Ради этой грязи и мерзости? Как можешь протянуть руку такому чудовищу, как я? Свою святую и величественную руку?

Я даже в ответ ничего сделать не могу.

Что тебе нужно, Господи? Это? Неужели тебе действительно нужна такая я?

Что ж… Возьми. Правда, кроме этой грязи и бесчинства нет у меня ничего. Просто нет. И… делай что знаешь. Потому что я действительно больше не могу ничего.

Я зажмурила глаза и стала просто повторять раз за разом, как мантру:

— Прости меня… Прости, прости, прости. Прости, Господи, прости.

И в ответной тишине рождалось что-то… Непонятное. Но уже будто бы родное.

Мы приехали достаточно быстро. Я не помнила ничего из дороги. Ни людей, ни машин, ни улиц. Только ощущение тяжести и покоя одновременно.

Мне было грустно. От всего окружающего меня. А разве может быть иначе? Вряд ли.

А на время лишь временную улыбку подарил мне Эрвин. Развеял задумчивость и позволил ненадолго вырваться из тяг осознания себя такой, какая я есть.

Он подбадривал меня, и я благодарна, правда.

Эрвин оказался вовсе не таким жестоким чудовищем-циником, как я думала раньше. Не холодный, не отвратительный. Просто закрытый.

И вовсе совсем не бревно. Он тоже искренний. И тоже горит. Просто сам боится того, что обожжётся. По неизвестным мне причинам он скрывает то, какой он. Влияет ли на это его работа или какое-то пережитое горе — но глубоко в нём всё ещё скрыта искренность, любовь и переживание. А всё остальное… Может, однажды он расскажет, как и почему стал таким.

Проповедь задела меня слишком глубоко. Не только тема о доверии. Но и пример про 99 овец и одну пропавшую. Эти слова… меня накрыло. Потому что я поняла, что любви во мне не было, которой должен обладать каждый христианин. А именно — любви к Эрвину.

Бог не брезгует идти непонятно куда, в сложный путь даже ради одной потерявшейся овцы. А что, если эта овца — Эрвин? Что, если всё происходящее в моей жизни допущено лишь потому, что Бог любит Эрвина и хочет привести в свой дом обратно? Если бы не всё происходящее — пошел бы хотя бы раз в жизни Эрвин в церковь? А посмотрел бы христианский фильм? Кстати, о фильме. Он меня добил.

Я быстро поняла, почему все мои знакомые говорили, что рыдали, смотря «Страсти Христовы». Мне и самой хотелось плакать. Фильм, посвященный распятию. Я бы не продержалась в таких условиях ни единой секунды. И ведь Иисус — Бог. Он мог сказать одно слово — и пришёл бы легион ангелов и истребил бы всё человечество.

Но Он стерпел.

Ни одной ропотной мысли и ни одного возмущения. И это всё ради меня. Чтобы я могла жить и быть счастливой.

За что же Он так полюбил наш порочный мир? Смогу ли я когда-нибудь понять всю глубину этой Его стороны? Наверное, никогда. Но, смотря, как Христос терпит удар за ударом, служа человечеству в роли Спасителя, я думала о том — в чём же было Его удобство? Когда Он подумал о себе?

Иисус родился не в царских хоромах, а в яслях. В хлеву — домике для животных. Сам Бог родился среди сена и животного зловония.

Изнурительные походы ради людей. Евангелия показывают, что Иисус постоянно переходил из города в город — Галилея, Иудея, Самария. Это были десятки километров пешком под солнцем.

Он не говорил: «Я устал, пусть подождут». Он шёл туда, где должен был послужить людям.

И наконец сама Голгофа.

Знаменитая фраза:

«Отче, прости им, ибо не ведают, что творят».

Не «они поступают плохо, нужно наказать», не «мне больно, мои руки проткнуты гвоздями, а тело изнурено от жажды и изувечено побоями. Как я несчастен», а… «Прости им».

Даже тогда, когда люди смеялись над Его болью, Он думал о них.

Тогда Он думал и обо мне. О Ливи, о маме, папе… об Эрвине.

И об Эрвине Он думал тоже.

Вот то, что так меня обличило. Я не любила Эрвина, как человека. Относилась к нему как к грязи.

Когда в последний раз я искала того, чего хотел бы Эрвин? Не того, что хотела бы я, а того, чего желает душа этого человека? Когда я служила последний раз Эрвину Харрису?

И ответ прост — никогда.

Свет телефона падал на жёсткие черты лица мужчины. Он внимательно вглядывался в каждый кадр фильма и в каждую деталь. Частенько хмурился и презрительно приподнимал бровь.

Почему я так плохо к нему относилась? Неужели и вправду решила, что этот человек, которому дарована была любовь Бога, проявленная в драгоценной крови Христа, — не заслуживает и моей любви? Просто любви как к человеку.

Я так долго и наивно считала себя святой, что даже как-то удивительно. Как могла я так ослепнуть, чтобы превозносить себя над ним только потому, что в чём-то реакции Эрвина и поступки были нехороши.

Лицемерка… Вынула бы сначала бревно из своего глаза, а затем только из глаза ближнего достала бы сучок.

Что-то в районе сердца сжалось от мысли, что Эрвин остался в моей жизни добровольно, несмотря на то, какой грязью и каким отвратительным отношением я покрывала его доброту. Пусть и доброту, проявленную вместе с агрессией.

Мне есть чему поучиться у Эрвина. Он с самого начала не взлюбил меня, но всё равно учил вести бизнес и ни разу не старался обманывать. Он не любил меня, но всё равно остался рядом, когда понял, что меня преследуют.

Знаю, что быть христианином — не значит быть идеальным. И в том, что в чём-то я могу быть так греховна, нет ничего удивительного. Но укол совести всё равно прошёлся по сердцу, которое тут же отозвалось глубоким сожалением.

Как же, Бог, ты можешь любить меня такой? Если теперь это даётся сложно даже мне.

А может, и не может? Может, вот та причина, по которой я перестала чувствовать любовь Бога?

Сомнения добавили груза на мои уже осунувшиеся плечи.

А бремя-то всё растёт и растёт. А я всё больше нуждалась в свободе… Нет. Не от контроля Эрвина, не от преследователя. А от себя.

Но, приобняв себя за плечи и склонив голову, смотря фильм… Он уже близился к концу. Христос умирал. И мне было жаль.

Можно ли сосчитать, сколько раз за этот вечер пролетело в моей голове слово «жаль»?

И ведь я сопричастна этому распятию. За меня в том числе это всё пришлось Ему пережить.

По щеке прокатилась слеза.

Господи, почему? Неужели не мог бы Ты создать себе новых людей, а нас оставить во смерти своих грехов? Это было бы справедливо. Мы согрешили — мы и платим. Почему же платишь Ты? Зачем? Зачем Ты идёшь на такое ради каких-то людей?

Ты же Бог. Одно слово Твоё — и будет исполнено. От одного дыхания Твоего появилась жизнь. Сколько бы ещё достойных существ Ты мог создать во славу Свою. Но Ты пришёл к упавшим и отдал за них свою жизнь. Сделал всё, чтобы они могли подняться.

Почему? Любовь?

Знаю, что любовь есть Твоя суть… Но как сложно порой поверить, не чувствуя…

«Не чувствуя»?

Неожиданно для самой себя мне стало смешно.

Фильм закончился. Эрвин повернулся ко мне.

А я просто рассмеялась сквозь слёзы. Брови Эрвина взлетели вверх, пока я безудержно горько смеялась своей абсурдности.

Почему я всё время ищу Бога в чувствах? В том ли любовь Его проявилась? Как смею я сомневаться в том, как Бог полюбил меня, после того как Он пережил всё это? Избиение, издевательства и такую жуткую смерть… Сам Бог.

Смею ли искать подтверждение Божьей любви ко мне в чувствах, когда Он доказал всё вот так?

И после этой мысли мне вдруг стало как-то… легче.

Он хочет, чтоб я становилась лучше, это правда. Он не станет закрывать глаза на мои пороки. Он направляет меня, обличает и учит. Но это вовсе не значит, что Он меня не принимает.

А сейчас, благодаря работе Бога надо мной — я знаю, что мне делать.

— Прости меня, Эрвин.

Глава 42.

После того вечера просмотра фильма всю ночь я лежала, ворочалась, думала… о всём, что было и что будет. О Христе и своём сердце. Внутри меня что-то будто тянулось и разрывалось одновременно. Я плакала тихо, но не совсем — скорее позволяла себе почувствовать всё. Всё, что сдерживалось, что копилось.

Слёзы уходили, сердце становилось немного легче, а тревога постепенно сходила на нет. Лёгкое освобождение и одновременно страх — вот что такое эта ночь.

Воскресенье и последующую неделю я просто наслаждалась искренним окружающим меня блаженством и счастьем. Наслаждалась близостью с Богом сквозь осознание своей греховности, Его величия и благодати. Христианские песни, на которые я перешла давным-давно, вновь заиграли новыми красками, а на духовную жизнь появилось больше сил. Восстановилась молитвенная жизнь и изучение Библии.

К слову, о воскресном собрании. Эрвин тоже пошёл, причём без споров. Более того, он просто спросил:

— Завтра во сколько выезжаем?

Не «тебе обязательно завтра ехать?» или «опять эта церковь?». И это не могло не заставить меня улыбнуться.

Я же в свою очередь стала… кое-что замечать.

А именно — стала замечать Эрвина самого, а не только то, каким он хочет казаться или каким хотела видеть его я.

Я стала замечать, как он проводит рукой по волосам, когда волнуется. Как скрещивает руки на груди, когда ему некомфортен разговор. Я увидела, как напрягается его челюсть, когда он сдерживает слова. Как задерживает дыхание перед тем, как сказать что-то честное. Как делает едва уловимую паузу, если вопрос задевает его слишком глубоко.

Иногда он постукивает пальцами по столу, когда думает.

Я стала не пропускать мимо те моменты, когда он просто подвигает мне стул или подаёт то, что я хотела взять. И дело тут не в самой помощи. А в том, что он замечал, что мне нужно, без слов.

Эрвин Харрис был внимательным.

Раньше я рассматривала эту грань его характера только отрицательно, смотря, как он использует это против других людей. Когда же он стал использовать это, чтобы позаботиться обо мне — сердце не могло не таять.

Он помнил мелочи. Замечал их. Я не понимаю, как раньше не оценила тот факт, что на первой деловой встрече с Фелтоном — мне достаточно было просто глотать кофе маленькими глотками, чтобы он понял: кофе мне больше не предлагать. И после этого покупал горячий шоколад.

Я стала замечать едва уловимую, но мягкость. Спрятанную ли под годами тяжёлой жизни или собственных выборов — но нежность.

В тёплой искренней улыбке, которая иногда стала проскальзывать при наших маленьких перепалках.

Странно даже как-то видеть её. Не зловещую ухмылку, которую можно истолковать сотней способов, и каждый будет кричать: «Ну всё, конец». А улыбку, на которую хочется ответить взаимной.

Конечно, Эрвин не перестал быть собой. Он всё так же грубит, иногда подбирает не самые безобидные выражения. Порой проскальзывает у него словечко вроде «дура» или «идиотка». Порой с ним сложно. Он упрям, саркастичен и даже немного высокомерен. До него сложно достучаться. Сложно объяснить позицию, с которой он не согласен.

А ещё он меня безумно раздражает, несмотря на то, что сам очень изменился в последнее время. Но тем не менее мы нашли один способ общения. Через наши обмены колкостями. И в этих перепалках тоже есть множество… прекрасного. Эрвину сложно раскрываться перед людьми — это было понятно с самого начала. А через шутки и колкости ему легче. И даже иногда, подставив себя под очередной укол, испытывая жуткую неловкость и досаду, — не так обидно, когда в разговоре видишь другого Эрвина. Не холодного, отстранённого, расчётливого бизнесмена Эрвина Харриса. А его.

Эра, который доволен своей шуткой.

Эра, который оценил ответный удар.

Эрвина, который впервые не так серьёзен, сколько просто наслаждается.

Одним из таких моментов перепалок было утро среды. И это было до вырванных волос обидно. Но вряд ли я смогу забыть когда-нибудь то тепло, которое в итоге проскальзывало в его голосе, мимике и жестах. Пусть я и получила новое, немного обидное прозвище.

Люди прошлых веков перед сном вставляли в свечу булавку — на определённом расстоянии от фитиля. Поскольку свеча горела с более-менее равномерной скоростью, рассчитать время было несложно. Когда пламя доходило до булавки, та выпадала, ударялась о металлический подсвечник, и звона было достаточно, чтобы разбудить даже самого крепкого соню.

А мой чудесный будильник, поставленный на полную громкость, с воющей сиреной и имитацией сигнализации, — не смог разбудить меня.

Проще говоря, я проспала.

Металась по квартире, бегая из ванной в спальню и обратно раз за разом. Сначала забыла щётку с зубной пастой. Затем вернулась за полотенцем. А в этот раз пришлось возвращаться за различной уходовой косметикой.

Эрвин должен был прийти с минуты на минуту.

А я только-только встала.

Не накрашенная, не поевшая и совсем не готовая к новым приключениям, коих теперь в моей жизни, к сожалению или счастью, было немало.

Я уже бежала по коридору, как услышала звонок в дверь.

Вымученно простонав, я развернулась и пошла открывать, придумывая на ходу, что скажу.

— Ты не поверишь, будильник не прозвенел, но я точно его ставила, я тут ни при чём и вообще…

Эрвин стоял на пороге моей временной квартиры, положив руки в карманы своего излюбленного пальто и расставив ноги на ширине плеч.

Как всегда, в костюме.

Он не слушал, что я говорю. А только уставился на мою макушку, приподняв бровь.

Я же с ужасом вспомнила, что на моих волосах мягкий ободок. И не просто ободок. А ободок с жабьими глазами! Я влипла. Какой позор…

И ведь с Эрвиновым-то остроумием он ещё минимум месяц будет стебать меня, напоминая об этой ситуации.

Я купила этот ободок давно, потому что мне показалось это забавным.

Теперь забавным мне этот ободок не казался.

— О, ничего не говори, ради всего святого! — отрезала я и просто развернулась, уходя обратно в ванную.

Это утро запомнится мне надолго.

Эрвин лишь усмехнулся у меня за спиной и закрыл дверь. А затем крикнул:

— Я на кухне буду.

Я ничего не ответила.

Но этот… очень хороший человек ехидно добавил:

— Возьму что-нибудь попить. Кофе. Ну если ты не против, конечно. И… если жаба не задавит.

— Эрвин Харрис! — крикнула я из ванной.

Он замолчал. И я уверена — самодовольно усмехнулся.

Кто бы мог подумать, что серьёзный и отстранённый бизнесмен, генеральный директор Эрвин Харрис, на полном серьёзе прицепится к глупой повязке на голове.

Я быстро стала умываться, заперев за собой дверь ванной. Судорожно собралась, пару раз психанув из-за плохой укладки волос. Но времени на которую уже, разумеется, не было.

Это утро войдёт в историю как самое неловкое и позорное утро, в коем оказывались люди.

А Эрвину всё смешно должно быть.

Я постаралась успокоить своё дыхание. Вдох — выдох.

Ничего, бывает. Нужно учиться реагировать на всё спокойнее. Научиться доверять свою жизнь Богу. Я уже ничего сделать не могу, ведь так? Так что паниковать о том, что не изменишь? Это глупо. Но я могу изменить то, как ситуация влияет на меня, если не могу повлиять на ситуацию.

К тому же в этом есть свои плюсы.

Совсем недавно Эрвин говорил, как меня ненавидит, а сегодня, Боже, что за несправедливость, без доли смущения открыто выражает хотя бы какие-то свои эмоции.

Но я все же предусмотрительно стянула с себя жабьи глаза, но взяв с собой, и направилась на кухню.

По пути взяла на руки Таю, прибежавшую ко мне. Видимо, всё же разбудила её. Когда я вставала, Тая мирно ютилась у меня под боком, и я так аккуратно, как могла, встала, лишь бы её не разбудить. Не вышло.

— Ты, наверное, кушать хочешь? — спросила я кошку, поцеловав в нос.

Та сильнее заурчала и забралась мне на плечи, а затем на шею. Её излюбленное место. Главное — не наклоняться вперёд, а то ведь эта мадам уж сильно любит лечь на спину.

Интересно, это можно считать тем, что она оседлала человека?

Эрвин стоял у стола, готовя себе кофе, которое было оставлено для жильцов. Уже добавлял в чашку горячую воду, когда я, стараясь быть максимально тихой, зашла в комнату.

Белый, даже немного глянцевый пол, синие красивые шкафчики. Серая вытяжка.

А по центру стоял стол с двумя стульями.

Я достала кошачий корм, и кошка спрыгнула с моих плеч, подняв хвост и жалобно мяукая, стала бегать и мешаться под ногами, пока я пыталась насыпать корм.

Тая не постеснялась есть, прямо ловя на лету кусочки лакомства.

— Если что, в холодильнике есть всё для бутербродов, могу сделать, — предложила я Эрвину, решив проявить капельку заботы. — Перекусишь.

— Не стоит, спасибо.

Приступ иронии закончился, надеюсь?

Эрвин сел за стол напротив меня и медленно притянул чашку к губам. Я отвернулась, сглотнув. Хотелось тоже пить, но кроме кофе ничего не было. Только один злосчастный кофеин. Нужно будет сегодня заехать в магазин.

— Не хочешь тоже кофе? — спросил Эрвин.

Я напряглась, прекрасно понимая, что это снова какая-то насмешка, ведь кто-кто, а Харрис прекрасно помнил о моих вкусах.

— О, прости. Совсем забыл, — Харрис наигранно покачал головой.

Я скорчила рожицу, едва услышав этот антоним этому человеку — «забыл».

— Ты же не любишь. А другого тут ничего нет?

— Не-ет, — протянула я, сощурившись.

— Жаль, — мужчина поднял чашку с кофе и качнул головой. — Но ты главное не завидуй, а то позеленеешь.

Эрвин снова сделал глоток и улыбнулся мне. Специально слащаво и приторно. Я тоже улыбнулась через силу ему.

— Благодарю… за беспокойство. Зависти я не испытаю.

— Это отлично, — улыбка Эрвина стала ещё шире. А затем добавил: — Хотя в любом случае зелёный тебе к лицу. Это комплимент, если что.

Я была в зелёной пижаме.

— Аккуратнее, Эрвин, не буди во мне царевну. А то ведь жениться придётся.

— Как хорошо, что мы живём не в сказке. Я бы не пережил этого…

Я стиснула зубы.

— Иди сюда, — прошипела я и резко встала, направляясь к Эрвину.

Он резко поставил кофе на стол, немного разлив, но не обращая на это внимания, поднял руки, защищаясь от меня.

Однако было поздно.

Я уже схватила злорадную повязку и натянула ему на голову. Правда, криво. И жабьи глаза смотрели вниз, застряв прямо на лбу мужчины.

Эрвин только рассмеялся, быстро стянув с себя повязку.

Я тоже не смогла сдержать улыбки.

— Негоже царевне руки поднимать на подчинённых, — покачал головой Эрвин.

— Это самовольная казнь. Моя прихоть.

— Без суда?

— И следствия! У нас абсолютная монархия.

— А как насчёт демографи…

— И тоталитарный режим! — перебила я Харриса и победно улыбнулась, когда он ничего не ответил, закатив глаза и снова взяв чашку с кофе.

А сама я пошла за тряпкой, чтобы вытереть пролитое.

— Что у нас сегодня в планах, царевна?

— Съездить в квартиру моих родителей. Хочу поискать там что-нибудь полезное.

Улыбка Эрвина почти незаметно исчезла. Кажется, пора приступать к серьёзным делам.

Харрис кивнул.

— Хорошо. Сходи переоденься, я подожду.

Я снова кивнула и направилась к выходу из кухни. Но, проходя мимо мужчины, всё-таки изловчилась и снова натянула жабью повязку ему на голову.

— Эй!

Я широко улыбнулась и, идя спиной вперёд, натянула воображаемый лук, а затем отпустила тетиву, взглядом проводив летящую стрелу, якобы попавшую Эрвину прямо в сердце.

Кажется, царевна сегодня особенно кровожадна, — покачав головой, решил Эрвин, но не став подыгрывать сценке с своим убийством.

Но я лишь рассмеялась и скрылась за порогом.

И всё же я счастлива, что этот человек появился в моей жизни. Пусть он и бывает сложным.

Глава 43.

И всё же есть что-то в тёплых моментах жизни, как и в самом счастье.

Оно — очень хрупкая вещь.

Люди удивительно быстро привыкают ко всему хорошему. К тёплому разговору. Спокойному вечеру. К чужому присутствию рядом. Более того, мы становимся зависимыми от этого незаметно для себя.

Раньше я находилась в паническом состоянии из-за нападения на Таю, угроз, странных записок. И отдала бы всё, лишь бы это закончилось. Лишь бы в моей жизни снова был покой.

И вот с последнего инцидента прошло не меньше недели. С тех пор всё было спокойно. Меня никто не пытался убить, никто не пытался убить моих близких и не присылал двусмысленных намёков о моей скорой смерти.

Кажется ли мне это тем, за что я должна быть безумно благодарна? Уже нет. Считаю ли я, что всё может быть куда лучше и надеюсь на это? Ещё как.

И, наверное, в этом и есть основная проблема несчастья. Мы не ценим и не благодарны за то, что имеем прямо сейчас. А ведь счастливый человек — это и есть благодарный человек.

Мы вопим о том, что нам не хватает денег, но не замечаем, что мы имеем возможность кричать и говорить об этом. А там кто-то, стоя на коленях, омывал слезою свою немоту, даже не в силах прокричать о том, как ему не хватает голоса и возможности сказать, как ему больно.

Мы негодуем, когда нам нужно пройти десяток километров, а машина сломалась, но даже не задумываемся о том, как ценно то, что мы можем идти. Ведь некоторые люди, смотря в зеркало на инвалидную коляску, мечтают встать и просто пробежаться голыми ногами по траве.

Мы досадуем, когда соседи, делая ремонт, сильно шумят, но человек, потерявший слух годами ранее, отдал бы всё, чтобы услышать хотя бы один раз самый отвратительный звук на свете вместо ужасающего ничего.

Стоило бы даровать этим людям то, что имеем по умолчанию мы и не замечаем — они бы отнеслись к этому дару совсем по-другому. Они были бы счастливы. И благодарны.

Мы не всегда можем повлиять на обстоятельства своей жизни, но мы можем повлиять на своё отношение к ним. Научиться жить и в скудости, и в изобилии, быть благодарным за чудеса и не привыкать к ним. Ведь если вдуматься, мы так часто молим о чудесах. Но чудеса и так окружают нас. И если ты так хочешь их увидеть в своей жизни — нужно часто поменять не окружающее, а себя.

Счастье не определяется событиями, а глазами, которыми человек смотрит на мир.

И снова возвращаясь после небольшого отдыха туда, где придётся ломать мозг и соприкасаться с ужасом, где каждый шаг может стать последним, — я должна как никогда помнить об этом. Хранить в сердце хорошие моменты, замечать прекрасное, даже если это просто воздух, наполненный лесной свежестью, или свет, красиво упавший на снег. А самое главное — хранить в себе веру в Христа, Который обещал даровать покой. Быть может, не от обстоятельств, но от своей тревоги из-за них. Я нескромно так недавно выговаривала Богу свои недовольства, но, к счастью, Бог способен выдержать и мою злость, и я рада, что в те тяжелые моменты обиды я обращалась с ними к Нему, а не отвернулась.

И с Ним я всё непременно смогу перенести… А первое испытание должно начаться прямо сейчас.

Немного даже странно оказалось снова вернуться в отчий дом.

Я уехала не так давно — на пальцах дни сосчитать можно. Но казалось, будто прошла вечность.

Перемены в настроении наблюдались как во мне, так и в Эрвине.

Вступить на землю маленькой родины казалось чем-то странным. На этом дворе я впервые разбивала коленки об асфальт, учась кататься на велосипеде или бегая, играя в догонялки с соседскими детьми. И здесь я убегала от убийцы своих родителей. Чуть не столкнулась и со своей смертью сама.

В этом подъезде я провела взглядом каждую стенку и рассмотрела каждую надпись, оставленную хулиганами-подростками, пока ждала, когда родители соберутся и мы пойдём туда, куда было нужно. В этом же подъезде я думала о том, как бы не умереть, упав, спасаясь от погони.

Мы с Эрвином поднялись и зашли молча.

На пороге этой квартиры я день за днём возвращалась из школы, затем после университета, а родители встречали меня: отец — с шуточками, мама — с нежностью. Я улыбалась, не веря, что у меня такие замечательные родители.

На пороге этой же квартиры я узнала, что этих людей больше нет на земле. И через три дня я стояла на кладбище, смотря, как их тела опускаются в землю вместе с частью меня.

Эрвин даже не представлял, как трудно мне было сдерживать непонятно откуда взявшуюся дрожь. Но я старалась держаться и относиться проще к вынужденному сюда визиту. Пыталась не дать себе расклеиться. Странно, ведь пока я жила здесь же на протяжении целого года после трагедии, тоска ощущалась куда мягче. Только первые полгода дались тяжело. Но отлучилась от дома буквально на неделю — и вот, я уже не могу свыкнуться с мыслями о том, что здесь погибли родные.

Я привычным, вернее чуждо-привычным движением включила свет, нажав на выключатель. Прошла внутрь, не снимая обуви. Провела кончиками пальцев по стенам, чувствуя, как знакомый рельеф проходится по коже. А затем ладонь добралась до рамы двери.

Я глубоко выдохнула, проходя внутрь и сразу устремляясь в комнату родителей.

Эрвин шёл сзади молча. Его тяжёлые шаги немного давили на меня. Но, прикрыв глаза, я постаралась прогнать все эти мысли. А затем просто застыла перед кроватью родителей, не решаясь садиться. Там я впервые увидела тело отца.

Бездушное и пустое.

Я села в кресло в углу комнаты.

Харрис не стал ничего говорить на это, а лишь прошёл к окну. Долго смотрел в открывавшийся там вид, немного отодвинув шторку, а затем одним резким движением раздвинул ткань, освещая комнату, и повернул голову так, что мне открылся его профиль.

На черты лица мужчины лёг свет.

А меня передёрнуло.

Перед глазами стоял уже не Эрвин, а другой человек в лунном свете.

Я покачала головой, закрыв глаза, прогоняя приступ.

— Так зачем мы тут, Адель? — спросил Эрвин каким-то задумчивым голосом и прошёл к середине комнаты, снова засунув руки в карманы пальто.

Я открыла глаза, но ответила не сразу:

— Мы же договаривались, что я тоже буду искать преследователя.

Эрвин приподнял бровь.

— И как это связано?

— Я буду пытаться найти убийцу родителей.

Эрвин непроизвольно застыл.

— Зачем? — леденяще спокойно спросил он.

Я изумлённо приподняла бровь и встала.

— Потому что моих родителей буквально убили, а через год меня начинают преследовать. Как думаешь, это связано?

Эрвин хмыкнул.

— В твоём уравнении есть важный коэффициент. И это слова «год назад». К тому же твоих родителей убили за одну ночь, никаких угроз не фиксировалось ранее. А с тобой играются, угрожают, пытаются чего-то добиться, а если не поможет — тогда и убить.

— Как ты осведомлён.

Эрвин хмыкнул.

— И всё же я хочу начать с этого. Даже если это не то, что нужно нам сейчас, я хотя бы попытаюсь узнать правду. Насколько мне известно, дело по убийству моих родителей быстро закрыли. Слишком быстро. Над ним даже не работали. Наверное, преступник посодействовал связями или взятками. Но, быть может, тогда я найду виновного? Меня не подкупишь.

— Глупости. Тебе мало угроз с одной стороны, ты решила разворошить старое осиное гнездо?

Я промолчала.

— Ладно. И с чего же ты хочешь начать? — спросил Эрвин, когда не дождался моего ответа, и, качая головой, давая своим выражением лица понять, что он думает об этом всём. А затем резко застыл и нахмурился. — И почему ты опять такая мрачная и отстранённая? Всё же хорошо было.

— Просто воспоминания, — отмахнулась я.

На это Эрвин только склонил голову, наблюдая за моими действиями.

Я же подошла к шкафу родителей. Единственное место, которое я знала плохо в этой квартире. К родителям я никогда не лазала.

Но, погодя пару секунд, я всё же раскрыла дверцы и, взяв коробки, стала перекладывать их на диван. Нашла ноутбук и документы. Их надо взять с собой.

— Я почти уверен, что это всё-таки Фелтон.

— У тебя на все угрозы мира теперь будет одна отговорка — Фелтон, — отмахнулась я и покачала головой.

— А почему бы и нет? С чего ты взяла, что это был не он? Есть предположения?

— Да. Точнее, появятся. Мне нужно вспомнить. Как это было…

— Ну вспомни.

— О, спасибо, что позволили, — съязвила я.

— Детский сад, — лишь сказал Эрвин, но особого внимания не обратил. Уже привык.

Я выдохнула и отошла обратно в коридор.

Эрвин хотел последовать за мной, но я остановила его:

— Подожди. Встань на середину. И боком ко мне. Склони немного голову вперёд. И смотри под ноги себе. Я попробую воссоздать в голове ту ночь.

Я замолчала, когда Эрвин встал в такую же позу, как и убийца.

— А вы похожи, — проронила я раньше, чем осознала, что говорю.

— Думаешь, это я убил твоих родителей? — нахмурился он и повернул ко мне голову.

Меня бросило в дрожь.

Движение точно такое же, как было у убийцы.

Я быстро замотала головой и отвернулась.

— Нет. Просто похожие телосложения, формы лица. Но всё же вы отличаетесь, так что на тебя я не думаю. Хотя не приснись мне тот мужчина в кошмарах десятки и сотни раз — могла бы и спутать.

Эрвин хмыкнул.

— Да, всё верно, это я их убил. А помогаю не умереть тебе сейчас чисто из чувства собственности. Считаю, что убивать тебя имею право только я.

— Хватит дурачиться, — укорила я. — Ты вообще нет и капли эмпатии, знаешь?

— Извини, сейчас выдавлю скупую мужскую слезу и обязательно поплачу с тобой.

Я закатила глаза. Но промолчала. Тоже привыкла.

— Так. Я зашла в комнату. Увидела этого… человека. Маму. Папу. Застыла.

Эрвин продолжал, склонив голову и не разворачивая корпуса, смотреть на меня, следя за каждой реакцией.

Не проведи я с этим человеком столько времени, меня бы это напрягало и пугало. Но находиться под изучением Эрвина было уже почти нормой.

— Затем он побежал за мной, — я жестом указала к выходу. — Я споткнулась о дверь, побежала на улицу.

Я шагнула в комнату, подходя к окну и смотря на детскую площадку.

Эрвин почти бесшумно подошёл сзади, тоже смотря в окно.

— Он замахнулся…

— И решил помиловать тебя, — добавил Эрвин.

Я резко обернулась.

— А ты откуда знаешь?

Эрвин приподнял бровь и медленно ответил:

— Это была ирония, ангел мой. Ты же жива.

— Ну да… логично, — прошептала я.

Эрвин пожал плечами и развернулся. Лёг на кровать прямо в ботинках и положил руки под голову, закрыв глаза.

Моё сердце сжалось.

Должно быть, моя реакция обижает его. По нему не поймёшь, но мне было бы неприятно на его месте.

— Ангел? — решила наконец я сменить тему. Всё, что мне нужно было, я уже поняла. — Почему ты всё время называешь меня так?

— Ну ты же ангел, упавший с небес на нашу тленную землю, не иначе, — ответил мужчина.

— Ты меня только что сатаной назвал?

Мне правда было приятно услышать комплимент. Тем более от скупого на слова в положительном ключе Эрвина.

Но я не смогла удержаться от лёгкой подколки. Искушение оказалось слишком велико.

Эрвин изогнул бровь, приоткрыв глаза.

— Поразительно, и как ты это вывернула?

— Ну а что? Последний раз падение ангела плохо закончилось, не хочу быть предвестником столь ужасных событий для человечества.

— Если объективно, проблемы у нас начались не потому, что кто-то упал.

— А ну-ка. Просвети.

— Просто некоторые люди не умели брать на себя ответственность.

Я изогнула бровь.

— Значит, ты винишь Адама и Еву в бедах, а не сатану?

— Нет. Это глупо, — усмехнулся Эрвин. — Что-что, а брать ответственность — это самое базовое, что должны были научиться делать люди. Но, сколько там насчитывают? 6–7 тысяч прошло по вашей Библии, а люди так и не поняли, что смысл не в том, чтоб найти виновного. Ничего не меняется. Что тогда друг на друга всё сваливали первые люди, что сейчас, всё сваливается всё на Адама и Еву. А за свои поступки взять ответственность никто не хочет.

— И в чём же тогда смысл? — спросила я, хотя знала верный ответ. Но мне хотелось услышать мнение Эрвина.

Мужчина пожал плечами.

— Чтоб работать с тем, что есть. С последствиями. Ну и понять, что прежде всего ты рушишь мир, а не другие.

Я улыбнулась, а затем, театрально рассматривая ногти, произнесла:

— А кто-то на кладбище пару недель назад убеждал меня в совершенно обратном. Обвинял Бога в смертях, например.

Эрвин нахмурился и пошевелился, удобнее ложась.

— Я несколько пересмотрел свои взгляды.

Я рассмеялась. Но была рада тому, что Эрвин оттаивает по отношению к вере.

— А из тебя бы вышел неплохой проповедник, знаешь? Такая речь.

— Я в это не верю. Я просто рассмотрел конкретную историю. Давай вернёмся к делу. Ты нашла то, что искала?

— Да. И, если тебе это интересно, то убийца — это точно был не конкурент родителей или ещё кто-нибудь в этом рода, — улыбнулась я, сев на край кровати, решив уступить и не давить.

— С чего ты это взяла?

— Что бы ты сделал, если бы тебе нужно было устранить конкурента?

— Нанял бы кого-нибудь, не самому же руки марать, — ответил Эрвин, всё также не открывая глаз.

— У наёмника бы дрогнула рука перед свидетелем?

А теперь Харрис глаза открыл.

— Нет.

— А у нашего убийцы дрогнула. Он сказал: «Не могу» — и убежал. Это личные мотивы. И человек убивал сам, а не через кого-то.

— Ладно. Это логично, — сморщился Эрвин.

— Я возьму компьютер родителей и какие-нибудь бумаги. Вечером поищу зацепки. Быть может, смогу найти что-нибудь.

Мы ушли молча.

Мне было грустно и как-то даже скорбно. Не думала, что этот дом так сильно повлияет на меня, если какое-то время я не буду концентрироваться на нём постоянно.

Когда это закончится, я обязательно продам его и забуду, как страшный сон.

И буду строить свое счастье. Новое счастье, отпустив прошлое.

И да поможет мне Господь.