Читать книгу: «Еще 11 минут радости»

Серия «Светлое вчера»

© Е. Батурина, текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Радость четырнадцатая
Маленькая девочка

Такой старой, как в двадцать с небольшим, я не чувствовала себя никогда.

Все признаки пожилого человека были налицо. Я стала ворчливой, забывчивой, мелочной. Всё новое теперь вызывало у меня не интерес, а опасения или сразу протест. Я часто начинала предложения с фразы «а вот раньше…». Медленно двигалась. Ценила тишину. Любила глупые телешоу и однажды даже поучаствовала в СМС-голосовании за какого-то поющего мальчика. Притом что молодёжь меня в целом раздражала… Я покупала продукты впрок и забывала, куда их положила. Знала, что такое «вступило в спину» и «ноют колени». Считала себя мудрой. И очень мало спала.

Старики не спят, потому что им «осталось-то всего ничего» и «жалко тратить время на сон». Я не спала из-за волчка.

Нет, не того, который придёт и ухватит за бочок, – это сказки для детей. Мой волчок был юлой. Он крутился. И ни в коем случае не должен был упасть.

Становление меня как бабы Фроси с волчком началось в октябре 2001 года.

– Надень кольцо, – предостерегла Алейник у кабинета врача. – И скажи, что замужем.

Гинекологи 202-й поликлиники МГУ не жаловали студенток, вступающих в интимную связь до брака. Это я знала ещё по обязательным осмотрам. Приходишь девственницей – глядят ласково, отпускают с миром. Отвечаешь «да» на вопрос о пресловутой половой жизни – достают (видимо, из морозилки) угрожающе клацающие инструменты и пытают то ими, то словом. Мне, помнится, на втором курсе сочинили несуществующий диагноз, чисто в воспитательных целях. Голубушкину вообще назвали шалашовкой, она, бедная, потом до заикания в ДАСе рыдала…

Так что да. Совет «скажи, что замужем» дельный. Я переодеваю тоненькое колечко с фианитом, подаренное папой на 18 лет, со среднего пальца правой руки на безымянный, поворачиваю камнем вниз, чтоб было больше похоже на обручальное, и шагаю в пыточную.

– Девушка за-амужем! – улыбается вмиг подобревший врач с бородавкой на носу. – Галь, проводи её на креслице. Сейчас поищем ребёночка!

Доктор с бородавкой и медсестра Галя в неправильно застёгнутом халате очень милы со мной. Зачем-то спрашивают, как мы с мужем предохраняемся. Хочется пошутить: «Безуспешно». Но я держу лицо серьёзным и стараюсь, чтобы ноги на рогатках дрожали поменьше. Играю роль счастливо замужней женщины, у которой только что «нашли» ребёночка.

– Возраст? Сколько полных лет? – интересуется Галя.

– Двадцать. Двадцать один через две недели, – поправляюсь я.

– Норма-ально! – реагирует врач. – Слезай. Чего тянуть-то, правда? Оп! В молодости надо рожать, а не ждать до тридцатника и плакать потом.

Плакать тянет уже сейчас, но не хочется портить доктору настроение. Я думаю о том, что всего месяц назад собиралась в эту же поликлинику за справкой для бассейна. Хороший был день.

– Чего хмурая? Аль не рада? – подначивает врач.

– Да ничего. Думаю, успею ли диплом защитить…

– Не, Галь, диплом её волнует, а! – доктор отечески трясет головой и трёт пальцем бородавку. – Что там у тебя, влияние Пушкина на Кукушкина? Всё, отдипломилась. Люби мужа, нянчи ребёнка, сиди и не рыпайся.

Но я поначалу всё-таки рыпалась.

Например, после посещения гинеколога ещё трижды покупала тесты: а вдруг ошибка. До поликлиники, само собой, тоже покупала. И Алейник привезла мне целую пачку, перевязанную махровой резинкой, – разных фирм, чтоб наверняка. Мы разглядывали все эти тесты, как стереограммы, хотя две полоски – не такой уж сложный узор.

– Ты ж правда так серьёзно к контрацепции относишься! – сетовала Таська. – Говорила, с двух сторон предохранялись…

– С двух, – подтвердила я и отправила тест с мусорное ведро.

– Ну как так-то?!

– Видимо, минус на минус будет плюс.

– Во Бестужев даёт… Математик хренов. Точно Бестужев же? – Алейник повторяла этот вопрос уже в пятый раз, с надеждой.

– Либо он, либо непорочное зачатие.

– А Митька?

– Во Владивостоке. Оттуда нельзя делать детей.

– Да с двойной контрацепцией вроде тоже, а поди ж ты.

Застряли мы, в общем, в стадии отрицания.

– Будешь с ним говорить? – спросила Таська пару дней (и тестов) спустя.

– С кем именно?

– Да вообще-то хорошо бы с обоими, – робко произнесла Алейник и тем вызвала короткую, но бурную стадию гнева.

С Бестужевым я поговорила на стадии торга.

Опять, как и в случае с расставанием (боже, ведь и оно случилось лишь месяц назад!), подготовилась, отрепетировала. Хотела донести такую мысль: он мне ничего не должен, ребёнок этот – мой, я разберусь. Как разберусь, понятия, конечно, не имела. Просто казалась себе такой взрослой – но ещё не старой – и правильной. Не для того мужчине сообщаю, чтобы он принудительно на мне женился, а для того, чтобы быть честной. Он же отец и имеет право знать. Немножко надеялась, что мне эта честность… зачтётся, что ли. Говорю же, стадия торга.

Я собиралась навестить Бестужева вечером в ДАСе, но внепланово обнаружила его днём на факультете. Он стоял в буфете за столиком, пил кофе и ел песочное кольцо с арахисом. Из пластикового стаканчика торчала пластиковая мешалка.

– Привет, – сказала я. – А ты не на работе?

Бестужев наклонился ко мне, не выпуская из рук стакана с мешалкой, клюнул в щёку:

– Я родственника своего сдаю.

– Опять?!

– Ну, я опять пришёл, а она опять нет.

Бестужев который раз пытался пересдать экзамен по русской литературе за второй курс, чтобы повысить свои шансы на красный диплом. По иронии, тогда он получил трояк за то, что плохо знал творчество писателя Бестужева-Марлинского, а также назвал его Алексеем вместо Александра. Преподавательницу это отчего-то оскорбило, и теперь она назначала Бестужеву пересдачи, на которые не являлась.

– А у тебя какие новости? – спросил он устало, последнюю секунду думая, что однофамилец Марлинский – его главная проблема.

Ну я и выдала свои новости. Без подготовки и совсем не так, как планировала. Что-то типа: «А у меня летом будет ещё один твой родственник. Ребёнок».

Бестужев оглянулся – не слышал ли кто. Аккуратно поставил стакан на столик, передумал, отхлебнул кофе, поставил обратно. Взял кольцо с арахисом в одну руку, другой придержал меня за локоть и стал подталкивать в сторону дверей.

Мы вышли на журфаковское крыльцо. Бестужев похлопал по карманам – поискал сигареты. Махнул кому-то призывно, прикурил у знакомого. Кольцо с арахисом так и держал, чуть надкусанное с одной стороны.

– Лёш, извини, что я так… Хотела в ДАС приехать, поговорить нормально.

– «Извини» – в смысле это всё-таки не мой ребёнок?

– Да нет, твой. Помнишь, прощались в ДАСе? Просто…

– Ну, это самое главное, – прервал он меня. – Так. Надо получить права.

– Какие права? Лёш, я хотела сказать, что ты, конечно, можешь принимать участие в воспитании, но…

– Погоди, тебе вообще можно стоять? – он снова перебил.

– Мне можно стоять, да. Если лягу, привлеку ненужное внимание общественности. Лёш, послушай…

– Я курю в твою сторону, давай поменяемся.

– А-а… ладно, давай. – Несколько неловких движений. – В общем, ты можешь принимать участие в воспитании, но ничем мне не обя…

– Мать, конечно, с ума сойдёт. Но мы скажем, что скоро свадьба.

– Какая свадьба, Лёш? – никогда я столько не называла Бестужева по имени.

– Наша свадьба, Фроськин. – Он показательно выпустил дым в противоположную от меня сторону. – Вот тебе кольцо. Пока такое, потом купим настоящее.

Он протянул мне надкушенное кольцо с арахисом. Попытался просунуть в дырочку мой безымянный палец, потом мизинец – не вышло, бракованное испекли.

Наверное, я должна была тогда думать о том, что однажды стану рассказывать эту историю нашему ребёнку как романтичную: «Папа подарил маме кольцо с арахисом на помолвку. Вот прямо там, у дверей факультета, где мы оба учились. А потом появился ты». Или появилась…

Но я думала совсем о другом, увы. Начиналась стадия депрессии.

С Митей за меня в итоге поговорила Алейник.

Она единственная была в курсе ситуации, и то не полностью. Есть вещи, которые никому не расскажешь. Например, в глубине, очень тёмной глубине души я надеялась, что Бестужев отреагирует как гад, сбежит и не захочет иметь отношения к ребёнку. Тогда у меня было бы полное право стать матерью-одиночкой, а у нас с Митей появился бы шанс… не знаю на что, но появился бы. А теперь, когда Бестужев с разбегу собрался жениться, покупать кольцо без орехов и получать права (автомобильные – он считал, что ребёнка надо возить на машине), этого призрачного шанса я лишалась. И думала о том, как мы с Митей, опять же, всего месяц назад стояли на крыльце журфака и пережидали дождь, а впереди была целая жизнь. Эти мысли разрушали: ведь они означали, что человек я так себе. Ни порядочного гражданина и отца Бестужева не достойна, ни дезинформированного дальневосточного бойфренда Мити. Они оба вели себя нормально – так, как требовали обстоятельства, в которые я их посвятила. Один спрашивал, есть ли у меня токсикоз и на каком УЗИ скажут пол. Другой звонил, писал сдержанные и тем не менее полные нежности СМС, собирался закончить командировку пораньше, чтобы приехать к моему дню рождения. А я чувствовала себя рядовым сотрудником компании, которая оказалась финансовой пирамидой. Понимала: вот-вот явятся обманутые вкладчики и спросят, где деньги…

В какой-то момент я перестала отвечать Мите на звонки и СМС. До встречи с Бестужевым на журфаке отвечала, но не рассказывала о беременности. А потом всё. Я такая – впадаю в ступор, не могу говорить, не умею объяснять.

Поэтому однажды утром Алейник приехала ко мне в Одинцово.

– Ты меня убьёшь, – без надежды на обратное объявила она, и вид у неё был вороватый.

– М? – Я не проявила желания кого-либо убивать или вообще как-либо действовать. Я дверь-то еле открыла, с трудом с кровати поднялась и, пока добралась до прихожей, устала.

– Мне вчера Митька позвонил. Взял мой номер у Дагирова, что ли… Спросил, всё ли у тебя в порядке. Волновался, что ты молчишь.

– А ты что? – я откашлялась, хотя простуженной не была.

– Сначала ничего. А потом подумала, что лучше я объясню, чем ты. Не хотела никак лезть в ваши отношения, просто…

Я её не утешала. Сил не было.

– Фрось, – она заглянула мне в глаза. – Ты меня слушаешь?

– Да. Ты не хотела лезть в наши отношения.

– Правильно. Но в данном случае – ты не берёшь трубки и явно не в состоянии всё это… произнести. А он правда беспокоился. Тем более издалека всё всегда страшней. Ну, я обрисовала вкратце. Сказала, что это незапланированная акция. Что ты не виновата. И он не виноват. Это жизнь, и так вот в ней бывает. И что ты ему напишешь, когда сможешь. А пока чтобы дал тебе время…

– Правильно.

– Угу. Он всё правильно понял. Офигел, конечно, но, мне кажется, понял.

Я подтянула шерстяные носки – всё время мёрзла, даже с обогревателем.

– Как он? – спросила со второй попытки, основательно похрипев.

– Господи. – Таська сложила руки, словно в молитве, и вдруг заплакала.

– Ты чего? – У меня даже голос прорезался от неожиданности.

– Да просто… Вы такие хорошие оба! Ты говоришь «как он?» А я без понятия! Он о тебе только и спрашивал… Напишешь ему?

Я написала. Долго сочиняла то послание. Хотела сделать его всеобъемлющим и сильнодействующим (что немного затрудняла необходимость писать транслитом). Объяснить и объясниться. Оправдать себя и Бестужева заодно. Избавить Митю от боли и возможного чувства вины. Выразить всё, что испытывала к нему. Попросить прощения. Обнять напоследок.

Вроде бы получилось. Три СМС отправила латиницей, в одно ничего не влезло. Закончила я своё письмо словами: Pozhaluysta, ne otvechai.

Митя послушался.

Последовавшая за этим стадия принятия понравилась мне меньше всего.

Особенно тем, как мои новости воспринимали другие люди.

Желая быть честной не только с Бестужевым, но и со всем миром, я рассказала о беременности на работе. Пришла к начальницам, Ахматовой и Цветаевой, поделилась своими планами: трудиться собираюсь до последнего, готова ехать в роддом прямо из редакции интерьерного журнала, вернусь как можно скорее, на время отсутствия подыщу замену…

Мой испытательный срок закончился тут же, с треском. В качестве выходного пособия Анна с Марией выдали разочарованную тираду: «Как же вы нас подвели!» – и двери жёлтого особнячка на Пятницкой улице захлопнулись за мной навсегда.

Чтобы подобного не произошло с одинцовской квартирой, я решила пока скрыть своё положение от домохозяина Волошина. Но лгуном была неопытным, поэтому оставила на кухне витамины для беременных. Прямо посреди стола, как фирменное блюдо. Волошин приехал за деньгами, сел за стол их пересчитывать (ему из-за комплекции тяжело было подолгу стоять), прочёл надпись на коробке с витаминами и тихо, зло проговорил: «Да что ж вы все одинаковые-то. Врут да врут. Снимет девка, а живёт с хахалем!» Я открыла рот, чтобы оправдаться – жила-то честно одна! – но Волошин уже вынес вердикт: «1 декабря чтоб вас тут обоих не было». Поэты жестоки и подозрительны…

Впрочем, меня все в чём-то подозревали. Маргарита Степановна Бестужева, конечно же, решила, что я забеременела нарочно, дабы захомутать её сына. В Серпухове тем вечером было неуютно. Мы с Бестужевым сидели перед его матерью, как два юных поджигателя перед пожарным.

– Может быть, вам помочь? – спросила я, когда на кухне что-то агрессивно зашипело.

– Ты уже помогла, – с ледяной лаской выдала будущая свекровь, кивнув на мой живот. – Сиди теперь.

В этот момент мне отчего-то показалось, что Маргарита ситуацией втайне довольна. Она была ей… понятна. Куда понятнее, чем вся наша с Бестужевым история до сих пор. Мы не женились, не съезжались, работали в каком-то невнятном Приложении (что это вообще такое? ненастоящая газета?), читали странные книжки, вели странные разговоры. А тут – оп, всё встало на свои места: Фрося залетела, Алёша благородно женится, будет ребёнок, внук. Слава богу! Олег Николаевич Бестужев наши известия воспринял как повод отпраздновать – и сразу же выставил на стол две стопки. Так что мы с Маргаритой Степановной поздно вечером тащили на плечах по пьяному мужику и раскладывали их по кроватям. Тоже хорошая русская традиция…

Мои собственные родители повели себя неожиданно. Каждый из них будто бы отреагировал не на всю ситуацию в целом, а на узкий её аспект. Может, оба так боролись со стрессом и страхом перемен.

Маму беспокоило, растолстею ли я во время беременности и после родов. Она только об этом, кажется, и говорила.

– У меня была осиная талия даже на девятом месяце! Со мной постоянно парни на улице знакомились, если сзади шли, клянусь! О-си-на-я!

– Ну, от осинки родятся ефросинки, – шутила я.

А маму не отпускало:

– Кольца купили? Рано. Ну, теперь следи, чтоб туда палец влез в загсе.

– Третий месяц, а уже щёки… Дочь, не надо буквально воспринимать фразу «есть за двоих»!

– Самое страшное – попины уши. От них потом не избавиться!.. Особенно если ты в свою бабушку Нину пошла.

Уши (не попины, а просто мои) очень хотелось заткнуть. Мама взвешивала меня взглядом каждый раз, как встречала, и следила за набором килограммов бдительнее, чем самый пристрастный гинеколог в женской консультации.

Папа же тем временем был занят другим – ревновал к Бестужеву.

До сих пор к моей личной жизни он относился… никак. Почти ничего не знал и знать не хотел. Когда мы виделись, спрашивал о работе, об учёбе, о Москве, о новостях мировой политики (считал, что я, как журналист, должна быть в курсе), но не о парнях. А я и рада стараться – в смысле не стараться и не делиться лишней информацией.

Но перед свадьбой Бестужев решил официально попросить моей руки «у бати». Предполагалось, что это чисто символический жест – не серьёзнее, чем выкуп невесты, например. Мы явились в отцовскую квартиру на Революции. Бестужев привёз коньяк. Зои с Ангелиной не было, они уехали к Зоиной матери, та сильно болела. Папа недобро оглядел пузатую бутылку и пошёл ставить чайник. С Бестужевым держался как король с блудным сыном, промотавшим три замка и четыре бриллиантовых короны. Цедил слова. Насмешничал. Пытался уколоть. Показательно не пил ничего, кроме чая, и даже не курил – терпел. Бестужев, красный то ли от злости, то ли от смущения, то ли от полбутылки коньяка, уничтоженной им в одиночку, ходил на балкон один и за сигаретами был вынужден бежать в палатку, хотя у папы, я знала, дома всегда припасена пачка-другая. Пока он бегал, я гневно обратилась к распоясавшемуся отцу:

– Ты что творишь? Что тебе Лёша такого сделал?

– Ну… например, сделал моей дочери ребёнка.

– И, заметь, просит у тебя её руки. Как порядочный человек.

– Вот именно – «как».

– Пап, прекрати. Просто стыдно…

– Это ему должно быть стыдно.

– За что?

– Да за что – за что… не нравится он мне. Не хочу я ему руку твою отдавать, и всё.

– Почему не хочешь?

– А! – он скривился. – Разве такой у тебя должен быть муж? Ты такая… а он! Эх, Дрёпа…

Аргументы были непрошибаемые, конечно. Однако, когда Бестужев вернулся с сигаретами, папа внял моим мольбам и перестроился. Налил себе капельку коньяку, а потом и на балконе к курящему кандидату в зятья присоединился. Они там долго разговаривали, позже я спросила Бестужева о чём.

– Батя твой рассказывал, что в советское время нельзя было просто так снять гостиницу в другом городе и командированные должны были тётке на стойке администратора сказать секретный пароль, чтоб их заселили. И на заводе твоего бати был пароль…

– «Жаба съела канарейку»! – улыбнулась я. Ну, раз начал говорить про жабу с канарейкой, значит, потеплел к моему будущему мужу.

Чуть позже папа, правда, чуть всё не испортил. Принял ещё микродозу коньяка и пустился в воспоминания:

– Ох, Лёха-Лёха, как говорится, на сердце суматоха… Между прочим, я к тебе сразу дочь свою приревновал!

– Это многое объясняет, Сан Михалыч, – выдохнул расслабленный спиртным и балконными беседами Бестужев.

– Ага, на первом курсе ещё. Из-за плеера дурацкого, – папа сглотнул, как всегда делал перед тем, как поведать интереснейшую историю. – Я ж ей летом перед отъездом в ваш МГУ купил плеер. Кассетный, жёлтый, дорогой. Она вроде радовалась. Спасибо, пап, то-сё. А потом приезжает на зимние каникулы – у неё уже другой плеер, голубой, с дисками. И жмётся такая – мол, друг подарил. Ну, я сразу и понял, что за друг. Полгода проучилась, и всё, плеер не нужен, папка не нужен. Дрёпа!

Бестужев тряс головой согласно. То ли не помнил, что за плеер, то ли делал вид.

Вообще, если честно, тот вечер я воспринимаю с улыбкой. Такие лихие мы с папой против остального мира, такие отважные. А ещё он меня слушал и считал человеком…

Дальше всё понеслось одно за другим, безостановочно, безнадёжно. Словно я сорвалась с обрыва, поехала на скорости вниз ногами по скользкой глине и тщетно пыталась ухватиться за корешки и камни.

Я хотела максимально скромную свадьбу. Типа мы с Алейник, Дагировым и, чуть не забыла, Бестужевым идём в загс, ставим подписи на документах, а как-нибудь потом зовём пятьсот вторую группу отметить событие чаем с оладьями. Все в джинсах, свитерах и хорошем настроении.

В итоге я получила свадьбищу в Серпухове, белое платье на «обручах» (писк моды), букет с хвостом из завитых лент, который поймала Оленька Нелидова, кучу незнакомых людей и холодный банкетный зал в кафе под названием то ли «Богема», то ли «Бригантина». Мне еле-еле разрешили взять Алейник в свидетельницы («Она же замужем, по традиции нужна незамужняя»), и Таська на полном серьёзе в комнате невесты спрашивала: «Фрось, хочешь, сбежим? У меня твои штаны в пакете!» Я осталась. Маргарита Степановна управляла мероприятием. Олег Николаевич пил. Моя мама царила. Мой папа кормил колбасой Ангелину, которая в 9 лет села на диету по настоянию лучших подружек. Зоя отсутствовала – то ли за матерью своей ухаживала, то ли просто манкировала. С Дагирова как с кавказца требовали тост. Голубушкина сидела потерянная. Я подошла к ней, пошутила сдуру: «Алейник предлагает сбежать, я готова. Давай, может, вместе?» Она отшатнулась: «Фросечка, а давай лучше ты не будешь мне жаловаться, что выходишь замуж и у тебя ребёнок?» Что делал на свадьбе жених, не помню. В загсе, когда его вызвали расписываться, включили мелодию из фильма «Профессионал» – там, где Бельмондо идёт к вертолёту и его расстреливают.

Я стала замечать: Бестужев теперь позволяет себе чуточку больше, чем раньше. Когда Волошин ещё не изгнал меня из Одинцова, я думала оставить ту квартиру за собой до Нового года. Сказала об этом Бестужеву: мол, пока необязательно съезжаться, можно подождать… Он оборвал меня: «Фроськин, вот даже не начинай. “Побыть одной”, вся эта лабуда. Деньги лишние? Знаешь, или мы живём нормально, без глупостей, как семья, или не живём никак». И гордый пошёл на кухню. Раньше бы он никогда так не сказал… В наших отношениях я долго занимала лидирующую позицию и поняла это, лишь потеряв её.

Помню, к концу свадьбы, замученная, на одеревеневших ногах, в платье с грязным подолом и пуховике поверх него, стояла у машины и ждала, когда же Бестужев попрощается с гостями и мы поедем спать. А он всё хохотал, обнимался, размахивал руками, не шёл. «Устала?» – спросила появившаяся Маргарита Степановна вроде бы с участием. «Угу», – кивнула я. «Ну, жди супруга, – триумфально произнесла свекровь. – Никуда теперь от него не денешься».

Бестужев почувствовал себя хозяином положения. Моего «положения». Поэтому да, позволял себе. Указать, например, что я слишком долго просидела у Алейник. Сообщить, что в выходные мы едем в Серпухов, – не ожидая возражений. При всех за столом обронить, что у него закончились чистые рубашки… Рубашки он стирал и гладил сам. Но почему бы не упомянуть о них и тем более не обсудить последующую покупку стиральной машины для жены.

Свадьба состоялась 1 декабря. Месяц мы прожили в ДАСе, в бестужевской двушке, там меня почти всё время тошнило. А с Нового года было решено переехать в Фили, к Арише.

Решала, конечно, опять не я. Мне хотелось снимать жильё, в том же Одинцово, например. Бестужевы посовещались, прикинули, обменялись соображениями в духе «да кто вам сдаст квартиру с младенцем» и поехали к Арише на большой разговор. После чего перевезли меня в Фили, как тумбочку. Ну, хоть из ДАСа забрали, и на том спасибо.

Ариша была двоюродной тёткой Маргариты Степановны. Точнее, вдовой двоюродного дядьки. До переезда мы с ней ни разу не встречались – я посещала квартиру в Филях только в отсутствие хозяйки: Бестужев, как мы помним, возил меня туда заниматься сексом. Сам же он в последние годы много общался с Аришей, навещал её, и, насколько я понимала, они подружились.

– А почему её не было на свадьбе? – спросила я Бестужева, когда мы входили в подъезд знакомой сталинки на Большой Филёвской.

– Да у нас же камерная свадьба была, – проговорил он на голубом глазу.

– Камерная? – Я вспомнила толпу галдящего народа и догадалась, что муж просто повторяет слова своей матери, её дежурную версию.

– Ну, готовились в спешке. Невеста беременная, надо было срочно. И кого можно было не позвать, не позвали, – снова процитировал Бестужев Маргариту Степановну и пропустил меня в клетку лифта.

Странное стратегическое решение моей обычно хваткой свекрови – не пригласить на свадьбу женщину, в доме которой планировали поселить молодожёнов… Отчего же Ариша не попала в обязательный список гостей?

Лифт приехал на седьмой этаж, мы вышли, и справа тут же распахнулась ветхая коричневая дверь с закрашенными той же краской цифрами 71.

– Алёшенька, сынок! – произнёс напевно старческий голос. Я увидела Аришу – и сразу поняла, почему её можно было не звать на свадьбу. Она бы и так разрешила сынку Алёшеньке жить у себя. И что угодно б ему разрешила.

– А это Фрося, – сказал Бестужев, улыбаясь довольно, как человек, которого в этом доме явно любят. – Моя жена.

– Ну проходи, коль жена, – Ариша говорила так, будто рассказывала сказку. – Ножки вытирайте оба. Ручки мойте и супчику идите поешьте.

Ариша была ростом метра полтора, полноватая, коротко стриженная. Напоминала не классическую бабушку из сказки, – несмотря на манеру речи, – а скорее состарившегося мальчишку-отличника. Тяжёлые очки в толстой оправе сходство только усиливали.

Она кормила нас «супчиком», глядела на Бестужева с благоговением, на меня – как будто с опаской: неизвестно ещё, что за жену привёл Алёшенька, может, так себе девку (была, в общем, права).

Потом мы обсудили детали совместного проживания: Ариша остаётся в своей комнате, рядом с кухней, нам с Бестужевым отдают «Алёшенькину», угловую. «Зал» же будет пока общим, а потом, когда «малышик» подрастёт, там поставим кроватку и манеж, будет играть… Мне казалась странной идея отдавать самому маленькому человеку самую большую комнату, но я промолчала: ни одно из этих помещений не было моим.

Так мы и зажили. Бестужев ходил на работу. Я писала диплом. Из угловой комнаты старалась выбираться пореже: не то чтобы думала, что Ариша меня недолюбливает, скорее не хотела давать ей для этого лишние поводы. Она вела активную жизнь: подружки, прогулки, поездки. Иногда стучала в мою дверь и требовала, чтобы я пошла и съела супчик/котлетку/кусочек пирожка. Но в целом не докучала – и не слишком интересовалась, как я и что. Вот когда Алёшенька возвращался с работы, тут да: Ариша забрасывала его вопросами, норовила сразу накормить, развлечь и осчастливить. В эту волну обожания временно попадала и я – как часть бестужевского великолепия, будущая мать его «малышика».

Как-то вечером Ариша полчаса рассказывала нам с Бестужевым о том, как в Филёвском парке к ней и её подруге Лиде подошли два нетрезвых кавалера и спросили, можно ли их «снять».

– А мы с Лидусей и не поняли, говорим: «Да нет, спасибо, мы не готовы фотографироваться!»

На следующее утро я сама отправилась гулять в Филёвский парк (вообще, и район наш назывался так же, просто Бестужевы почему-то говорили «Фили»). Была уже довольно объёмной. Самоощущение – «жаба съела канарейку». Молния в сапоге заела. Ариша как раз шла из туалета, помогла с сапогами и заодно спросила, куда я иду.

– Да вот в парк собралась. Подышать, а то глава в дипломе не пишется, – неожиданно многословно объяснила я и, вспомнив вчерашнюю историю с кавалерами, пошутила: – Надеюсь, меня там никто снимать не планирует.

Ариша улыбнулась и вдруг с жалостью в голосе произнесла:

– Да кому ты нужна! Коробочка.

Чем дальше, тем больше я чувствовала себя не человеком, а коробочкой. И почти совсем перестала «рыпаться» – как когда-то завещал бородавчатый гинеколог.

Последнее, что я вяло пыталась сделать в рамках программы собственного очеловечивания, – это нормально защитить диплом и сдать госы. Научный руководитель договорилась, чтобы экзамены приняли заранее, в мае, а то потом и родить могу – предварительный срок родов ставили 24 июня. Молодая аспирантка, которой я пришла сдавать специальность, подвинула мне стул и доверительно подмигнула:

– Вы же не думаете, что я вас правда буду спрашивать?

А я думала. Готовилась, ночь не спала, учила что-то там забытое про Гутенберга и бесчисленные «цайтунги»…

В середине июня в Фили приехала моя мама. Привезла две гантели на будущее, отобрала у меня пакетик с арахисом в кокосовом соке (главную гастрономическую радость), повела гулять в парк.

– Помнишь Наташку? – спросила она, когда мы брели по центральной аллее, отмахиваясь от юных и ещё не слишком расторопных комаров.

– Какую Наташку, двоюродную сестру? Тёти-Надину дочь?

– Ну да. Она тоже беременная замуж выходила. А потом случилось несчастье, – мама понизила голос, – замершая. И с тех пор никак не получается у них. Надя приезжала, плакала-а-а-а.

– Ужас.

Я вспомнила, как Наташка читала у той бабушки «Отрочество», таскала меня за собой по Первомайскому, защищая от злобных Сиволобов, и писала письма из посёлка Тьма, куда откомандировали её мужа Павлика. Писала-писала и перестала…

– Да уж, – мама вздохнула, глядя на мои опухшие, наползающие на тапочки ступни. – Вот как бывает. Сначала переживали, что так рано рожает, а теперь переживают, что так долго не рожает…

– Сколько ей лет, – возмутилась я. – Двадцать три?!

– Двадцать четыре. А уже в дефективные записали. – Мама затоптала чью-то недокуренную сигарету и отправила её в урну. – Свекровь там смуту наводит, мол, Пашенька её женился на бесплодной.

Я вспомнила Наташкину свекровь – даму с высокой литой причёской и железными принципами в отношении солонок.

– Надя даже, прикинь, спрашивала, можно ли Наташке к тебе приехать и за животик твой подержаться на удачу.

На свадьбе ни тёти Нади, ни той бабушки, ни Наташки не было: они не вошли в привилегированный список.

– Мам, давай сами к ним съездим, – предложила я. – Пусть держатся за что хотят.

– Дочь, ну ты даёшь. – Мама встала между мной и безбашенным скейтером, вырулившим из-за угла. – Куда ты поедешь такая? В маршрутке хочешь родить?

– Да время есть ещё, – «рыпалась» я. – Я думаю…

– Думать уже надо только о ней. – Мама приложила на секунду руку к моему животу под натянутым донельзя комбинезоном. – Раствориться в ней. Про всё остальное – забыть.

Да, мы с Бестужевым ждали дочь.

Она родилась 1 июля 2002 года («ровно семимесячная» – потешалась свекровь, считавшая с даты свадьбы). В июне я даже успела защитить и получить диплом, а также минут десять поприсутствовать в ресторане «Прага» на общефакультетском выпускном. На одиннадцатой минуте стало жарко, скучно, тяжело, и мы с Бестужевым уехали в Фили…

В роддом мне написала СМС Наташка, тёти-Надина дочь, так и не успевшая потрогать на удачу мой живот: «Фрося поздравляю с девочкой! Как назовёте?». Я, конечно, хотела назвать Катей Румянцевой. Но слабые мои руки не послушались и ответили: «Наташа». «Через И?» – тут же уточнила практичная Наташка. И пояснила: «Я Наталия через И, тогда, наверно, лучше через мягкий знак, чтоб неодинаковые». Так моя дочь Наташа стала Натальей через мягкий знак.

Из роддома мы привезли её в Фили. По квартире ходили люди, много – очередная «камерная» свадьба. Свекровь командовала. Мама кокетничала со свёкром. Папа и Бестужев с двух сторон, неумолимо приближаясь друг к другу, накрывали на стол. Бестужевские братья, старший и младший, тёрли кулаками раздражённые подбородки: их заставили в такую жару надеть рубашки и пиджаки. Ариша сидела скромно на табуретке, как будто не у себя дома. Кто-то, кого я не знаю, воскликнул с задором: «А где сися? Девочка-то проголодалась!»

Я пришла в пустую Аришину комнату, чтобы покормить ребёнка. Только там никто не орал, не витийствовал, не делился насильно историями о родах, не спрашивал, когда за вторым. Я села на кровать, разместила Наташину голову на правом локте, остальную Наташу – на коленях. Попыталась дать грудь.

Голова болталась. В роддоме младенцев жёстко пеленали, под голову подкладывали стоймя свёрнутую пелёнку. А при выписке одевали в праздничный костюмчик, предоставленный родителями, и равнодушно отправляли в большой мир.

Боже мой, голова болтается. Лицо очень розовое, на грани красного, а глаза какие-то белёсые. Руки точно красные, пальцы движутся, как водоросли в замедленной съёмке. На пупке зелёнка. На лице, вернёмся к нему, – торжественная скорбь. Волосы мокрые, с залысинами. А голова болтается…

Что я натворила. Что я со всем этим буду делать?!

После аварии на Чернобыльской АЭС в 1986 году над Тулой какое – то время – по слухам или по-настоящему – висело чернобыльское облако. Поэтому все овощи, фрукты и ягоды, даже румяную, зовущую клубнику (её называли «виктория»), запрещалось есть просто так с грядки, надо было мыть в семи водах, до состояния полублендера.

Я держала на коленях дочь, а казалось – устроилась на АЭС, заступила на смену. Теперь всё. Я отвечаю за этот растущий атомный реактор. Рвануть может в любой момент. Только от меня зависит, произойдёт ли это сразу или подождёт. Надо быть внимательной. Надо следить. Надо учиться. И никогда нельзя спать.

Вот тогда внутри меня завёлся тот самый, невидимый для всех, волчок-юла. Раскрутился, разошёлся. Полоски на его «юбочке» слились в одну, скорость выровнялась. Волчок танцевал, гипнотизировал, передавал мне главную мысль: «Если я упаду, рухнет всё, а виновата будешь ты».

А где-то на фоне, титрами, шли другие знакомые слова:

Ты уже помогла.

Как же ты нас подвела.

Все вы, девки, одинаковые.

Люби мужа, нянчи ребёнка.

Или живём как люди, или никак.

Куда ты от него денешься.

Тебе надо раствориться в ней и всё остальное забыть.

Кому ты нужна, коробочка.

Где сися?

Коробочка с волчком внутри – вот теперь я кто. Ничего уже не будет так, как мне хочется. Это больше не моя жизнь, и ждать от неё нечего. Только бы волчок не упал, только бы реактор не рванул, только бы колоссальное ядовитое чувство вины не повисло облаком над всеми, кого я люблю или должна любить…

В комнату вошла на цыпочках мама. С поразительной ловкостью взяла на руки уснувшую Наташу (я от неё такого не ожидала – как когда-то не ожидала, что Бестужев умеет писать) и сказала мне: «Сама-то иди покушай, Дрёпа. Ты же тоже человек… Только не увлекайся».

Мама никогда раньше не говорила «покушай». И Дрёпой меня не называла. Может быть, поэтому я правда встала и пошла.

Закрыла за собой дверь, сделала неуверенный шаг в сторону кухни, потом в сторону «зала», где был накрыт стол и проходило основное празднование. Остановилась. На кухне кто-то, предположительно Ариша, гремел посудой. Из большой комнаты донеслось: «Ну и за бабушек и дедушек ещё разок выпьем, а как же! Без них бы, как говорится…»

Вдруг жёлтая коридорная лампочка под потолком мигнула, издала прощальное «жжж» и погасла.

Наступила темнота, всё исчезло, даже звуки: шум воды и звяканье тарелок в кухне, звон бокалов и одобрительный гул в комнате, потрескивание рассохшейся двери, за которой осталась мама с Наташей на руках. Я оказалась в тёмном коридоре совсем одна. И мне почудилось на миг, будто это не коридор вовсе, а волшебный портал. И что я сама – не взрослый, почти старый человек, а маленькая девочка. Такая шутка пространственно-временного континуума, случайный сбой настроек, нежданный дар от вселенной. Легко и просто: Фрося вышла за дверь и попала в детство. Теперь не нужно ни за что отвечать, дежурить у реактора, прислушиваться к волчку, быть виноватой, оправдываться. Растить детей, любить мужей тоже не надо, это занятия для больших. Надо зажмуриться покрепче для верности – чтоб не исчезла спасительная темнота портала, – замереть и отдаться чисто детской радости: ты в безопасности; всё трудное, тягостное, тревожное тебя не касается. Можно просто стоять и быть маленькой.

Пока не найдут.

Радость пятнадцатая
Парк Фили

Почти через год, в июне 2003-го, Алейник уговаривала меня пойти на встречу выпускников.

– Фроська, ну пара часов, а? Первый год после выпуска, все наши будут. Вся… кто мы теперь… Шестьсот вторая группа, вот! Ты ж сто лет никого не видела с журфака. Ну, кроме мужа своего и меня. Голубушкина считает, ты на неё обиделась. Дагиров сам на тебя, кажется, обиделся за то, что к нему в журнал работать не пошла… Мишлен приедет аж из Финляндии. А ты не можешь из Филей?

Почти все доводы подруги я пропускала мимо ушей. Сидела на кухне, привалившись спиной к подоконнику определённым образом – так она меньше болела, – и прислушивалась: не воет ли сигнализация в комнате с атомным реактором, не проснулась ли моя дочь.

– С Аришей вашей говорила, говорю, – Таська упорно пыталась пробиться сквозь помехи. – Пока ты укладывала. Она согласна посидеть с Наташей. Даже очень согласна! Только утверждает, ты не дашь…

– А потому что Наташа не будет сидеть, – отреагировала я на кодовое слово. – Она будет ходить. Точнее, пытаться ходить и расстраиваться, если не получится, и требовать ещё, бесконечно. Туда-сюда, туда-сюда, за ручку и так. Знаешь, как тяжело постоянно в согнутом состоянии находиться? Моя-то спина еле выдерживает, а уж Аришина…

– Ну, прямо пополам сломается Ариша, ага, за два часа!

– Я ещё и кормлю.

– Бутылочки есть.

– Наташа не берёт бутылочку.

– Потому что у неё всегда есть готовая живая бутылочка под боком!

– Нет, потому что ей не нравится форма соски…

Из комнаты высунулась голова Ариши в тяжёлых очках, сползших к носу.

– Не старайся, моя хорошая, – шёпотом обратилась она к Алейник. – Она отцу-то её на ручки еле-еле даёт. А когда даёт, всё равно сидит и смотрит. Алёшенька тут пошутил: ты, говорит, так себя ведёшь, как будто я допрашиваю несовершеннолетнюю, а тебе надо присутствовать как законному представителю…

Алейник засмеялась во весь голос, я цыкнула на неё с негодованием и привстала: не плачет ли Наташа, не разбудили ли её эти две своими шуточками…

– Ой, Фроська, какое ж у тебя лицо противное становится, когда ты вот так упрёшься! – сказала подруга беззлобно. – Надменное, напыщенное…

– Ну и на фига тебе это лицо на встрече выпускников? – парировала я.

– Да-да, вот именно такое, – кивнула Алейник и поцеловала меня в щёку.

– Да ну тебя. – Я вытерла поцелуй. – Короче, не пойду. Пусть Бестужев идёт как мой законный представитель.

Но на встречу выпускников мы с Бестужевым всё же отправились оба. Не потому, что Алейник была убедительна, а потому, что в день икс из Серпухова сюрпризом нагрянула свекровь Маргарита Степановна. Она привезла Наташе ворох бесполезных старых ползунков на резинке (знакомые отдали), а мне – ворох новых полезных рекомендаций.

– Ты совсем распустилась! Обабилась, – заявила она с порога. – Синюшная вся, худющая. – О, это вы моей маме скажите! – Не высыпаешься? Просто спи, когда спит девочка! Надо же стараться… выглядеть. Для мужа. Иначе кому ты такая будешь нужна?

Я никому не нужна. Я коробочка. Я не выгляжу и не сплю, потому что волчок и реактор.

– Маргарита Степановна, мы сегодня с Лёшей хотели бы сходить на встречу выпускников, – сказала я вслух предельно льстивым тоном. – Всего на пару часов. Ариша обещала помочь с Наташей, но… с вами всё же надёжнее.

– Да запросто, – оживилась свекровь. – Я как-никак троих вырастила, в отличие от некоторых-то! – Она, я замечала, вообще любила подчёркивать Аришину бездетность. – Молока только оставь, и гуляйте!

Спустя час я уже подходила к метро «Багратионовская». С Бестужевым мы договорились встретиться прямо у журфака: он ехал с работы. Наташа отпустила меня до обидного спокойно, развлекаемая наперебой двумя бабушками, и даже не ныла. Ныла грудь – но пока помещалась в платье. Платье было поношенным – но платьем, а не пижамными штанами с рассыпающейся на атомы футболкой. Я даже глаза накрасила! Правда, тут же забыла об этом с непривычки и размазала тушь кулаком. Всё равно сегодня я светская леди. И проведу вечер с ровесниками, а не младенцем и двумя свекровями.

У памятника Ломоносову уже стояли толпы выпускников. А я только что ехала в метро с толпой пассажиров и шла от метро с толпой пешеходов. Люди, везде люди. Давно я их не видела… столько. Развернуться, что ли?

– Фросечка! – Справа на меня напрыгнула воздушная нарядная Голубушкина, вся в голубом и розовом. – А я вижу, ты идёшь! А потом думаю, вдруг не ты!

– А это я, – подсказала я.

– Василева! – раздалось слева. – Мать-героиня! Явилась! И если запылилась, то чуть-чуть.

Светка Пронина, с новой короткой стрижкой и ещё бо́льшая брюнетка, чем была.

Я поняла, что очень по девчонкам, оказывается, соскучилась. Настолько, что сейчас зареву. А они подхватили меня под локти с двух сторон, потащили вперёд, стали что-то говорить в оба мои уха, точно ангел и демон.

– Вон вроде наши! – воскликнула Мариванна.

– Да, вижу голову Ермолаева! – подтвердила и Светка.

Так ангел и демон сошлись во мнении, и вскоре мы воссоединились с шестьсот второй группой.

Следующие несколько минут я постоянно с кем-то обнималась, и отвечала на вопросы, и задавала свои. Совсем забыла о том, чего боялась по пути на журфак: что на мне дурацкое платье, что все остальные явятся модные-премодные и успешные-преуспешные, что нам не о чем будет говорить, придётся заполнять паузы. Я даже немного надеялась на то, что свекровь позвонит и велит срочно возвращаться к ребёнку. А теперь стала надеяться, что не позвонит и не велит…

Сквозь приветствия и поцелуи я слышала настойчивое «динь-динь-динь». Как будто каждый одногруппник принёс с собой по колокольчику. В очередной раз сменив партнёра для объятий (мне достался Храбрых, отрастивший косу, как у незабвенного Никона), я сумела разобрать, о чём звонит колокол. Выяснилось: наши собирались после памятника пойти праздновать в «Оладийную».

– Твой муж, кстати, уже там, он к памятнику опоздал, – сообщила Алейник, пролезшая ко мне сквозь частокол журфаковцев. – Не волнуйся.

А я не волновалась. Я вообще не заметила, что Бестужева среди нас нет…

По узкой Никитской мы пошли от факультета большой компанией, разбившись на пары, будто октябрята на выгуле. Галдели примерно с тем же воодушевлением. Здесь были почти все: Алейник с Ермолаевым, Голубушкина с Дагировым, Храбрых с Удалых, Светка Пронина с Мишлен. Я шла с Яной Яцкевич – мой муж, как известно, ждал нас в «Оладийной», а её уже бывший бойфренд Стас обещал подскочить попозже, если получится. Янка по этому поводу хорохорилась и спрашивала, есть ли у меня с собой помада.

А, да. Где-то впереди маячила знакомая и всё ещё красивая спина. Митя Завадский тоже пришёл на встречу выпускников журфака. И продолжать её решил с нами, а не со своими международниками из пятнадцатой группы. Все этому очень обрадовались. В том числе его девушка Лера, которую он привёл с собой.

– Про международников я ничего не знаю, а вот про вас Митя постоянно рассказывает, – отрывисто проговорила она, почему-то глядя прямо на меня. – Рада наконец познакомиться!

Я знала о существовании Леры. Не то чтобы кто-либо мне о ней постоянно рассказывал, но упоминали: всё-таки и Дагиров с Митей дружил, и Алейник периодически общалась. Он появлялся в моем инфополе, и Лера с некоторых пор тоже. Они вместе работали в очередной хорошей газете, жили где-то на «Молодёжной». Недалеко от Филей, если подумать. Но я не думала.

Мы с друзьями и Лерой дошли до «Оладийной», и тут оказалось, что никакой «Оладийной» больше нет. На её месте теперь был ресторан, весь какой-то красный, бархатный и пафосный, а сверху, над ним, – бар. К бару снаружи, с улицы, шла крутая железная (и очень ненадёжная на вид) лестница. Пока мы гуськом поднимались по ней, я думала: видимо, фраза «до последнего клиента» здесь имеет прямое значение… Бар оказался ничего – попроще, чем ресторан внизу, и самым красным там было лицо Бестужева, который опоздал к памятнику, но зато успел выпить пива за стойкой. Его все громко приветствовали, он же первым делом сгрёб меня в охапку и (тоже довольно громко) спросил, не болит ли грудь и не протекло ли молоко.

После этого я начала каждые пять минут проверять телефон и почти перестала слушать одногруппников – смотритель реактора вернулся на пост.

Кое-какие речи до меня долетали. Бестужев хвастался Наташей – что она умненькая, говорит «папа» и любит песенки. Дагиров, уже год возглавляющий музыкальный журнал, рассказывал, что скоро едет на фестиваль Гластонбери по аккредитации. Мишлен радушно приглашала всех к ним с Геной в гости – в этом году в Хельсинки, а в следующем, дай бог, в Женеву. Лера зачем-то сообщила, что они с Митей сегодня рано проснулись…

Я чуть не пропустила скандал. Собралась уже уходить, наврав всем, что бабушки требуют меня домой. Но тут прозвучал хорошо поставленный, как принято у радийщиков, голос Светки Прониной:

– Да кто вы такие, чтобы меня осуждать?!

Все на секунду замолчали, потом хором заговорили девчонки – Голубушкина и Алейник:

– Светочка, да ты не так поняла…

– Пронина, не бузи! Давай-ка поесть тебе закажем?

Тут я заметила, что Светка довольно пьяна. Обычно, выпив, она, наоборот, становилась нехарактерно тихой и норовила уснуть где-нибудь в уголке (так её однажды чуть не забыли в сарае после свадьбы Алейник с Ермолаевым). Но, похоже, спиртное в баре, заменившем «Оладийную», содержало дозу озверина. Или просто место такое – располагающее к дебошам.

Светка привстала из-за стола, вытянула палец и указала им на Алейник:

– Ты самая умная, да?

– Спорный вопрос, – ответила Таська. – Но сейчас мы спорить не бу…

– Не-е, – Светка угрожающе сузила глаза. – Ты правда считаешь себя о-очень умной. И продвинутой в плане отношений. Услышала про моего Пал Егорыча и давай порицать, глаза вылупила свои. Ну да, он старый. Да, иногда противно бывает, чего уж. Пузо, кожа висит, пятна эти… Сорок восемь не двадцать. Но с ним хоть поговорить интересно. И он мне квартиру снимает на «Павелецкой» в хорошем доме, и машину подарить собирается. А ты, Алейник, о чём со своим мужем разговариваешь? Не, я Петьку люблю, он человек-праздник, но, согласись, больше праздник, чем человек.

Я нашла глазами Ермолаева. Он сидел, чуть приоткрыв рот – удивлённо, обиженно. Моя дочь Наташа так же выглядела, когда вместо яблочного пюре однажды без предупреждения получила рыбное.

– В общем, Тась, – продолжила Светка, пока Алейник молчала, – год деградировать в Немчиновке, ни хрена не делая, а в перспективе пожизненно тащить на себе Ермолаева, как саночки, на которых иногда можно кататься, – это, по-твоему, хорошее применение ума?

– Свет, ну правда, ты что… – вмешалась опрометчиво храбрая Голубушкина, и пронинский палец, конечно, тут же переместился на неё.

– А вот ещё одна осуждающая. Раба любви, ну. История Мариванны, которая любила, но не вышла замуж. Ты правда не понимаешь, Маш, что Дагиров никогда на такой, как ты, не женится? И будешь ждать его, как бабы с войны мужиков не ждали, чтобы что? Чтоб папа не ругался?

С мест одновременно встали Дагиров и я. Но Дима уже получил порцию пронинской правды, так что досталось мне:

– Василева, вот кто умный, так это ты. Ну, я так раньше думала. Но, блин, умный человек делает выбор вовремя (она махнула в сторону то ли Бестужева, то ли Мити). И не залетает так глупо…

– Э! – крикнул не Дагиров, а неожиданно Бестужев.

– Чего, Лёшенька? – Светка направила на него свирепый взгляд. – Фрося отошла от тебя на целых два метра, и все теперь забудут, что она твоя жена и кормит грудью твоего ребёнка?

Около Светки уже стояли два Дмитрия. Дагиров чесал затылок и разводил руками, будто ваял из невидимой глины. Митя наклонился к Прониной и пытался ей что-то втолковать на ухо. Она слушала, временно прекратила проповедь, только сопела протестующе.

– Мить, – снова заговорила Пронина, уже чуть спокойнее, чем раньше. – Тебя я вообще обожаю, ты добро и человечище, и так мне помог. Но, если будешь и дальше сопли жевать, останешься один…

И Светка указала на, очевидно, ничего не понимающую Леру. Я тоже посмотрела на Леру и подумала вдруг, какая она симпатичная – тонкие черты лица, веснушки, в носу блестит бриллиантик, как ещё одна веснушка. Хороший у Мити вкус.

Он тем временем принял из рук возвращающейся от барной стойки Мишлен чашку с кофе, что-то сказал. Мишлен кивнула, перегнулась через стол, взяла сумку, порылась в ней, нашла блистер с таблетками, бросила Мите. Они действовали слаженно, как реанимационная бригада. Митя сел рядом со Светкой, подвинул ей кофе, приобнял за плечи.

Остальные не очень понимали, что им делать, поэтому как-то расселись и попытались возобновить беседы. Вокруг Прониной и Мити образовалась зона отчуждения. Я очень хотела подойти, но не решалась. Да и Бестужев бы, наверное, перехватил меня в прыжке…

Вскоре Светка допила кофе, встала, направилась к двери, у которой уже выросла верная Мишлен с двумя сумками – своей и пронинской.

– Ну, всем пока, – сказала Светка и присела в книксене. – Гордая юная девица улетает далеко-далеко.

– Светик, давай, – нежно произнесла Мишлен. – Поехали поспишь.

– Ох, Ленок, не все проблемы можно решить поспав. Хотя откуда тебе знать про проблемы. – Она усмехнулась и взлохматила Лене чёлку. – Ты моя сладкая девочка… ни-че-го не понимаешь. Ты человеку так-то жизнь сломала, между прочим, и тоже ничего не поняла.

– Светик, машина пришла. – Мишлен легко игнорировала неясные намеки.

– Машина пришла, а он, Янка, не придёт! Ты ж больше не можешь сдавать за него экзамены. А Стасик человек деловой. Нету выгоды – нету сделки, – выдала Пронина на прощанье.

Яна Яцкевич вздрогнула, но даже не повернулась. Хотя до этого весь вечер посматривала на дверь, за которой теперь исчезали Светка с Леной…

– На лестнице поаккуратнее, шею не сломай, мля, – запоздало и зло крикнул Бестужев.

На меня он, конечно, тоже потом злился, долго. В баре злился, по дороге к метро, и в вагонах, и на пути от метро к дому. Несколько раз пытался затеять разоблачающую беседу:

– Значит, не казалось мне, да? Про треугольник. Про Завадского твоего. Не зря я ему то есть вломил-то в «Оладийной»?

Или:

– Не, ну ты скажи мне правду. Было у вас? С этим человечищем.

Наконец в лифте более распространённо:

– Слушай, у меня, может, тоже кое-что на работе намечалось кое с кем. Когда ты меня послала тогда. Но я ж честный человек, я женился и всё там оборвал… А ты, Фроськин? Честный человек? А то Пронина так намекнула – «твой» ребёнок. Как будто что-то знает. Может, не мой это ребёнок-то вообще?

Я была в миллисекунде от того, чтобы сказать: «В том-то и дело, Бестужев, если бы это был не твой ребёнок, я бы с тобой не жила».

Но лифт приехал. Мы вышли на лестничную клетку. За старой коричневой дверью с цифрами 71 ждала Наташа.

– Лёш, – я остановила его, взяла за запястье. – Давай договоримся раз и навсегда. Мы вместе. У нас дочь. Живём мирно и дружно. Никаких измен. Никакого вранья. Никаких разводов. И ты не упоминаешь прилюдно мою грудь ни в каком контексте. Всё. Тебе это подходит?

Бестужев смотрел вверх, на закопчённую подъездную лампочку.

– Тебе. Это. Подходит? – повторила я.

– Фр…

– М?

– Ладно, – он улыбнулся несмело.

– Хорошо. Будем считать нашими новыми свадебными клятвами. Тем более что старых и не было, а тебе всё равно менять паспорт…

Недавно мы внимательно изучили документ гражданина Бестужева и выяснили: согласно штампу из загса, женат он не на мне, а на гражданке Васильевой Е. А.

– Все, Фроськин, давай домой, харэ тут топтаться, – Бестужев сказал это тоном начинающего домостроевца, но я почувствовала, что в ту минуту перед лифтом вернула себе немного утерянной власти.

К концу лета мой муж получил новый паспорт (соврав на всякий случай, что потерял старый) и автомобильные права. Купил с помощью родителей подержанную «девятку», водил аккуратно, с Наташей пока ездить боялся.

Я вернулась к дежурству у реактора. Спать не научилась. Волчок игнорировать – тоже. Всё, в общем, шло, как и раньше, только теперь Бестужев если и обсуждал грудное вскармливание, то со мной лично, наедине. Вот такие перемены.

На наших друзей та встреча выпускников повлияла куда сильнее.

Голубушкина, например, бросила Дагирова. Пока он ездил по фестивалям, она, как потом выяснилось, вероломно ходила на свидания с электриком Вовой из города Пушкино. Познакомились они в Пушкинском (хочется сказать музее, но нет) травмпункте. Мариванна по приказу отца поехала в область навещать его бывшего сослуживца с семьёй, наступила в какую-то яму, подвернула ногу и, будучи мнительной, решила показать её врачу. В очереди на снимок сидел Вова со сломанным пальцем на руке. Они разговорились… И всё, пятилетним отношениям с Дагировым пришёл конец.

– Что он такое делал этим пальцем? Он же электрик. В розетку совал? – спрашивала Мариванну Алейник.

Голубушкина счастливо хохотала – она тогда постоянно счастливо хохотала. В июне случилась очередь в травмпункт, в июле Вова познакомил Мариванну с родителями и перевез её вещи к себе, в августе подали заявление.

– Снимки-то те сохранились? Ноги и руки, – интересовалась Алейник. – Это ж ваши первые семейные фотографии!

И Мариванна снова счастливо хохотала.

Я разделяла её счастье не полностью – потому что у меня дома жил совершенно сломленный Дагиров. Ходил тенью, как мог себя наказывал. Не брился, спал на кухонном «уголке», хотя ему, естественно, предлагали нормальный диван в большой комнате, назойливо пытался помогать то мне, то Арише, а однажды без всяких видимых причин решил переложить на кухне пол. Мы с Наташей пришли с прогулки, дома разгром, повсюду грязные следы, а посреди коридора босой Дагиров в подвёрнутых трениках и заляпанной серой жижей майке.

Мы с Бестужевым старались почаще с ним разговаривать (только не о Мариванне), следили, чтоб он хоть иногда ходил на работу (Голубушкина тогда ещё не уволилась из их журнала, что составляло дополнительную трудность), и скрепя сердце приветствовали любые его инициативы, включая ту, с полом. Другую помощь Дима не принимал. Прожил у нас месяц, потом съехал к Мите.

На девичнике перед свадьбой Мариванны выяснилось, что у электрика Вовы замечательная фамилия Гологузов.

– Фамилия-эвфемизм, – прокомментировала Алейник, но Голубушкиной шутка не зашла: всё связанное с «Володенькой» казалось ей прекрасным.

На свадьбе я не была – Наташа заболела – и поздравила чету Гологузовых по телефону. Судя по фотографиям и отзывам бездетных однокурсников, торжество в Пушкино удалось. Даже многоярусный торт, напоминающий курортные ротонды, получился не только красивым, но и вкусным.

Вскоре Алейник рассталась с Ермолаевым. Тихо и без скандалов. Уехала из Немчиновки, устроилась ассистентом в рекламный отдел Большой Газеты, где когда-то работали мы все, а теперь только Бестужев. Месяц прожила у нас в Филях (не на кухне, а в комнате, как нормальный человек), потом сняла двушку в Кунцево пополам с Дагировым. Ермолаев приезжал к ним в гости.

Как-то Таська привезла мне в Фили шесть банок вишни в собственном соку.

– Родители прислали чуть не фуру! – пожаловалась она. – Уродилась вишня, завалила Краснодарский край и соседнее Ставрополье…

Я убрала банки на балкон, Алейник в два счёта ушатала Наташу весёлыми играми, и та уснула посреди «пряток» в контейнере с игрушками. Ариши дома не было – она уехала с подругами в дом отдыха.

– У вас ведь можно курить? – спросила вдруг Таська.

– На балконе только, – ответила я удивлённо. – А ты разве…

– Угу. – Она не сдвинулась с места. – Фрось, скажи, ты со Светкой Прониной с той гениальной встречи выпускников не общалась, часом?

– Нет, – я самую малость покривила душой. – А что?

– Да ничего… Получается, она, зараза, тогда была права.

– Ну, не совсем. И точно не по форме… – начала я.

– Знаешь, почему я ушла от Ермолаева? – перебила Алейник. – Окончательно ушла. Петька обиделся на слова Прониной и решил мне доказать, что он взрослый и полезный человек, а не саночки. Поэтому предложил срочно родить ребёнка, цитирую: «Пока Бестужева-младшая не выросла, ну, чтоб играли вместе». Отличная ж идея, да? Вот он и стал её активно продвигать. Выпрашивать у меня ребёнка, как ребёнок выпрашивает собаку. Сидим такие в Немчиновке, оба без работы, в бабкиных кофтах, и собираемся играть с Бестужевой-младшей.

– Ох, – только и сказала я.

– Ну, он и сам младший, так-то. В смысле в семье своей. И младенцев с девяти лет не нянчил, как я, не понимает, что это такое… Игрун. В общем, Пронина была, конечно, права, – повторила Алейник хмуро. – Но видеть я её больше не хочу. Никогда.

Я тоже не видела Светку. И почти с ней не общалась. Думала, совсем не буду, а потом получила электронное письмо от Мишлен.

Тогда у меня ещё не было привычки проверять почту каждые две секунды, зато была годовалая и очень энергичная дочь в стадии «где мама!». К тому же имя отправителя – Helen Schneider – намекало скорее на спам, чем на общее студенческое прошлое. Короче, Ленино послание я обнаружила далеко не сразу. И лишь кликнув на него, вспомнила, что у её парня, а теперь мужа Гены фамилия Шнайдер (уж, конечно, не Гологузов).

«Дорогая Фрося, – писала Мишлен. – Надеюсь, у тебя всё хорошо и ты отлично провела лето! Твой адрес дала мне Света Пронина. Она же во время той фраппирующей части нашей встречи выпускников (во формулирует, восхитилась я) заронила в моей душе сомнения, которыми я должна – и даже обязана – поделиться с тобой. Возможно, ты помнишь, что перед уходом Света упомянула некоего человека, чью жизнь я по незнанию и легкомыслию сломала. Как позже выяснилось, она имела в виду тебя. А также отчасти нашего общего хорошего друга Митю Завадского. Считаю, нам нужно в этом разобраться.

Ситуация была следующей. В июне 1999 года состоялся коллективный выезд нашей группы на водохранилище. Гена, который также присутствовал, и я после неё поехали ночевать домой, а какая-то часть наших друзей остались у Мити Завадского. На следующее утро мы со Светой Прониной заехали на факультет, точнее, в Горьковскую библиотеку, чтобы сдать несколько книг. Между библиотекой и факультетом нам встретился Лёша Бестужев. Он в коллективном выезде не участвовал. Далее привожу диалог, который мы специально со всей возможной точностью восстановили вместе со Светой.

Я: Лёша, привет! Как дела? Почему тебя вчера не было?

Лёша: Хэй. В семье проблемы. Разве Фрося не говорила?

Я: Очень жаль. А Фросю я почти не видела.

Лёша: Почти? Она, значит, ездила со всеми?

Я: Да.

Лёша: Почему ж тогда ты её не видела?

Я: (задумавшись). Да что-то не помню… Сначала она точно была, а потом они с Митей Завадским ушли за водой и так и не вернулись.

Света: Ну, как не вернулись, вернулись, конечно! Лен, пойдём…

Лёша: Хм, а ночевала она где?

Я: Тоже у Мити, кажется.

Света: Да там ВСЕ ночевали.

Я: Ну, мы с тобой уехали, а Фрося осталась.

Лёша: Ясно…

Света: Ничего тебе не ясно.

Лёша: А вы сейчас куда?

Света: Никуда. Лен, шевелись…

Я: Мы в «Оладийную», туда и все остальные придут к часу дня. Приходи тоже?

Дальше Лена ещё долго оправдывалась, объясняла, что никого не хотела огорчить/фраппировать и просто не увидела связи между своими словами и дракой в «Оладийной». А Светка тогда не стала раскрывать ей глаза – зачем?

Надо же. Так вот кто, оказывается, Хмырёнку на Хмыря накапал… Уму непостижимо, что это Мишлен. Я подозревала кого угодно – больше всех, кстати, Светку, – но не её. И видела в той ситуации злой умысел, а его не было.

С письмом я просидела молча минут десять. Повздыхала над несбывшимся. Поругала фигурантов драмы. Потом ответила Хелен Шнайдер всё, что она хотела бы прочитать. Сказала, что никто не виноват, жизнь идёт вперёд, мы с Бестужевым теперь воспитываем дочь и ни о чём не жалеем.

Тут воспитуемая дочь подала голос, и я обо всём на время забыла. А вечером получила СМС: «Василева, я тебе противна?» Это уже явно была не Мишлен. «Нет», – ответила я Светке, подумав. Конечно, она обидела кучу людей и подпортила праздник. Но вряд ли ею двигала ненависть. Скорее, обострённое чувство справедливости и некая своя боль. К тому же тот скандал в чём-то спровоцировал решение давно не решаемых проблем, это даже Алейник признавала… Ну и ещё Митя тогда не злился, а обнимал Светку и поил кофе. Та картина засела у меня в голове и не давала сердиться на Пронину.

От Светки пришло ещё «спасибо». Видите, я почти не обманула Алейник: нашу переписку сложно было назвать общением.

В конце октября я решила, что пора прекращать кормить грудью: для Наташи это уже стало скорее развлечением, чем необходимостью. В Большой Газете как раз появилась вакансия ответсека: открывали очередное приложение – про здоровье, что ли. Алейник узнала о ней первой, сразу мне позвонила и спросила, устроить ли собеседование. Я рассказала Бестужеву. Он помрачнел, но ответил: иди. Рановато, конечно, Наташа маленькая, жалко её, но иди. Мы по деньгам и так справляемся, но иди. Няню придётся искать, но иди…

Собеседование назначили на понедельник. В выходные Бестужев поехал на машине в Серпухов, а мы с Наташей навещали в Кунцево Алейник и Дагирова: я хотела отрепетировать с Таськой своё интервью. Домой вернулись довольно поздно, Наташа устала и подхныкивала. Машина Бестужева уже стояла во дворе. Сам он открыл дверь несколько смущённый, попятился, будто что-то пытался от нас заслонить. Наташа сразу просветлела: «Папа!», стала проситься к нему на руки прямо в уличном комбинезоне.

– Алёшенька, сынок, он попил! – крикнула с кухни Ариша.

– Кто это там у нас? – я попыталась обойти Бестужева.

– Мм… не уверен. – Он не двигался. – Вроде кавказец.

– Кто?!

Дагиров? Я его только что видела. И не зовём мы друзей вот так, указывая походя на их происхождение.

– Фроськин, только не волнуйся. Мы на даче были, и это всё Серый…

– Так там Серёга? – Старшего брата Бестужева звали Сергеем.

– Не. Но он тоже серый, вообще…

Я устала гадать и двинулась на кухню, обходя препятствия. Бестужев с Наташей на руках пошёл за мной.

У окна сидела спиной Ариша, качалась, будто баюкая кого-то, и приговаривала: «Ай, моя ты хорошая!» Пол был наполовину залит молоком. Из-под холодильника торчала старая эмалированная миска, украшенная грибочком.

Ариша развернулась с вызывающим видом – «а ну-ка отними». Я воззрилась на её колени. Так и состоялось наше знакомство с Филей.

В общем, старший брат Бестужева пошёл на охоту с каким-то своим важным бизнес-партнёром. А тот, пользуясь собственной важностью, буквально заставил Серёгу взять щенка, которого недавно родила его собака. Щенок был самый маленький в семье, братья и сёстры его буллили и не пускали к молоку. Серёга привёз беднягу домой, и его жена Алина устроила истерику: она не готова была жертвовать своим комфортом и новым ковровым покрытием.

Бестужевы собрали семейный совет. Возвращать щенка нельзя – плохо для бизнеса. Выбрасывать его на улицу тоже нельзя – плохо для кармы (не по-людски). Маргарита Степановна предлагала привязать у магазина и уйти – уж не знаю, чем этот вариант отличался от «выбросить на улицу», но у свекрови свои представления о карме. Младший сын Андрюха сокрушался, что это не буль и не стафф – тогда б он взял. А тут приехал мой Бестужев. И его в два счёта убедили, что собаке стоит поехать с ним в Фили. Мне виделась в этом некая аналогия. Щенок – самый слабый в помёте. Лёша Бестужев – тоже: бизнесом не занимается, пишет про каких-то замшелых учёных и их скучную работу, и оба брата выглядят мощнее него, даже младший, – потому что свободное от бизнеса время проводят в качалке. Я и раньше замечала, что Бестужев в семье себя немного стесняется и пытается понравиться родственникам, особенно отцу… Ну вот и нашёл способ.

– Какая это хоть порода? – спросила я, когда щенок ещё раз попил молока и уснул на моём старом голубом свитере.

– Да Серый не хочет спрашивать у хозяина. Неудобно, говорит, вдруг дворняга.

– Неудобно ему, значит, – отозвалась я.

– Угу. Мы подумали, на кавказскую овчарку похож. Может, смесь… Тебе как кажется?

– Мне кажется, похож на смесь колобка и Фильки из «Спокойной ночи, малыши».

– Филька вроде коричневый был, а этот серый…

– А я по чёрно-белому телевизору смотрела.

– А я больше любил Хрюшу.

Ну что ж, хорошо хоть поросёнка нам не привёз.

Первую ночь Филя либо плакал, либо ходил пить молоко (сразу выучил маршрут от нашей комнаты до кухни с миской), либо сосал мой палец.

Ариша ревновала: она его первая полюбила, а он отчего-то полюбил меня, которая вообще к собакам была равнодушна – кроме, собственно, кукольного Фильки.

– Такой ты, значит, серенький волчок, предатель, – бормотала Ариша, глядя, как Филя, переваливаясь и волоча пузо по полу, упрямо тащится к моей двери.

Утром безмятежный зевающий Бестужев ушёл на работу: пост сдал. А я позвонила и отменила собеседование. Ну какое тут, господи.

Теперь у меня было два волчка.

Когда Филя чуть подрос и мы вышли гулять с ним и Наташей (пока недалеко, на горку с гаражами перед домом), нас там увидел сосед с чётвертого этажа, Агиль Эмильевич, большой весёлый дядька, хозяин красивейшего сеттера по имени Ласточка. Он шёл из магазина с тортом.

– Так вот кто тявкает у вас! – обрадовался он. – Всё тявкает да тявкает, Ласточку мою беспокоит. А я-то думал, Наташка разговаривать учится!

Наташа залилась смехом. Агиль Эмильевич потрепал Филю по ушам, тот довольно и душераздирающе зевнул.

– Что за порода? – спросил меня сосед.

– Сами не знаем. Привезли как кавказскую овчарку, но я сомневаюсь…

– Да ну-у, – выпятил губу Агиль Эмильевич и повторил Аришину мысль: – Тот медвежонок, а этот волчок. Я тут, скорее, скандинава вижу. Викинга! Шведский ямтхунд – знаете такую породу?

Я не знала, Наташа тоже. Предполагаемый викинг неуклюже сполз с горки и начал рыться под сломанной скамейкой, искать, что бы такого захватить.

– Может, не чистокровный, но швед явно поучаствовал. Парню дрессировка нужна, конечно. И много-много гулять, – вздохнул сосед. – Ещё будет с вами на лосей ходить!

Я подумала: вот чего мне в жизни не хватает на данном этапе, так это ходить на лосей.

Но гуляли мы с Филей действительно много – благо парк рядом. На нём так и было написано: «Парк Фили», личный, собственный.

С дрессировкой сложнее. Тогда ещё не пришла мода нанимать собакам и хозяевам коучей, так что я справлялась сама как могла. Основные команды Филя знал, схватывал на лету, да и пойти на лося, слава богу, не пытался. Может, отцом его и был викинг, но мать, вероятно, происходила из оседлых крестьян, презирающих открытые конфликты. Мне досталась спокойная собака с внешностью волка и темпераментом помпона от шапки. Идём гулять? Классно! Рядом? Я так и хотел! Фу? Ну ладно, брошу.

Мы неплохо уживались – Ариша, Наташа, Филя, я. Помогали друг другу, затаптывали любые распри на этапе искр, не давали им разгораться.

Вот только я почти совсем перестала спать. Маленький ребёнок. Щенок-подросток. Чужая квартира. Пожилая женщина, усыновившая твоего мужа. Сам муж, старающийся работать побольше и возвращаться попозже. Тревога, от которой коротит в груди. Вечный вакуум. Это истощает организм, изнашивает. Я уже говорила, что в двадцать с небольшим лет чувствовала себя очень старой? Ну, говорила, так повторю – ведь старики часто повторяют одно и то же.

Я теперь постоянно ворчала – то на людей, то на животных, то на стиральную машину, укравшую очередной носок для коллекции. Отказывалась от встреч с друзьями, а когда они приезжали сами, начинала нудно вспоминать прошлое. С трудом сосредотачивалась, если действие не касалось рутины: задать корму Филе, почитать Наташе, отсчитать Арише 30 капель корвалола. Я почти не слушала музыку, зато смотрела телевизор, особенно затягивающие реалити, – но любым звукам предпочитала тишину. Скупала гречку, сахар, кусковое мыло и забывала, куда их дела (имена участников «Фабрики звёзд» же помню до сих пор). У меня что-то постоянно саднило, побаливало, тянуло, щемило. Во рту было сладко, рука иногда подёргивалась, волосы выглядели грязными уже через пять минут после душа.

Мои ровесники в то время занимались чем-то интересным – и этим меня раздражали. Дагиров ходил на концерты, тусовался с хорошими группами, привозил их в Москву. Алейник азартно училась продавать рекламу и преуспевала. Бестужев брал интервью у нобелевского лауреата. Голубушкина-Гологузова ждала ребёнка, мальчика, с таким нетерпением, что мне было стыдно перед своим ребёнком-девочкой. Храбрых и Удалых освещали чемпионат Европы по футболу… В тот день, когда Греция стала чемпионом, я нашла под табуреткой в кухне три пачки гречки. И почувствовала было себя победителем, но тут Филя попытался поймать муху и опрокинул миску с тестом для оладьев, Ариша потеряла пульт от телевизора, Наташа обнаружила, что резиновый динозавр больше не пищит. Утешать всех пострадавших пришлось мне, мыть кухню и печь новые оладьи – тоже. Удаляя ночью последние тестяные сталактиты с плинтуса, я подумала: вот года три уже толком не сплю, а живу как во сне. И нет, у меня не было сил оценить красоту этой словесной конструкции – я беспокоилась, не проглотил ли Филя пищалку, выпавшую из динозавра.

В августе 2004 года Олегу Николаевичу Бестужеву исполнялось 55 лет. По этому поводу было решено, что строительство «загородного дома» под Серпуховом окончено. Пригласили гостей сразу на юбилей и новоселье, приготовили комнаты у соседей – Нелидовых. Дача Бестужевых пока пахла стружкой и сыростью, повсюду валялись доски и мешки с цементом, в крыше зияли прорехи, зато в подсобке теоретически можно было ночевать, если не требовать от жизни слишком многого.

Торжество по плану охватывало четыре дня – начиналось в пятницу, заканчивалось в понедельник. Бестужев отпросился с работы, в четверг вечером кинул в машину палатку на случай, если подсобка окажется занята, и сказал мне захватить репелленты: серпуховские комары известны своей отвагой.

– Филя что-то вялый, – заметила я. Пёс как раз вошёл в кухню и со вздохом лёг на бок – само страдание.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Бестужев, раздражаясь.

– Ничего. Посмотрим, как он утром.

Бестужев без слов пошёл звонить матери. Вернулся деловитый и довольный:

– Фроськин, давай мы возьмем Наташу, а ты с Филей останешься? И отдохнёшь, и с сись… грудью больше эксцессов, может, не будет. Нас у дяди Вити Нелидова поселят, там даже кондиционер есть. А?

Мы с Наташей за два года и один месяц её жизни не расставались ни на день. Грудь ей уже почти не была нужна, но иногда возникали «эксцессы» – загрустив или разволновавшись, дочь начинала искать привычное успокоение, дёргала мою майку и сердилась, если не получала своё. Пожалуй, четыре дня вдали от меня действительно могли быть полезными. Ну а я… когда ты годами не спишь и нервничаешь, «не поехать куда-то» – событие намного более захватывающее, чем поехать.

В пятницу утром Бестужев, Ариша и Наташа отправились в Серпухов. Ариша расположилась на пассажирском месте гордо, как королева-мать, – её пригласили на юбилей, везли в гости, сынок Алёшенька рядом, за рулём! Наташа застыла в детском сиденье – на щеках дорожки от слёз, в левой руке динозавр без пищалки.

Помахав машине и чуть не сломав при этом запястье, я вернулась в квартиру. Волчок внутри вихлялся, угрожал упасть – шкрябал деревянной юбочкой по полу для устрашения. Что натворила, а! Зачем бросила ребёнка! Как могла отдать управление реактором в чужие неумелые руки! А если…

В коридоре меня встретил Филя – скакал так, будто мы не виделись лет десять, а теперь я, умница, сама чудом нашла дорогу домой. От его вчерашней печали не осталось и следа. Вот притворщик! Актёрище.

– Гулять? – спросила я.

И актёрище запрыгало ещё выше.

В парке у нас с Филей было несколько маршрутов – разной длины и эмоциональной наполненности. Иногда мы ходили туда дружить с другими собаками. Иногда – выгуливать Наташу. Иногда – исследовать лесную чащу только вдвоём. Порой просто забегали отметиться и подышать воздухом (в ответ на такое предложение Филя смешно чихал). Самый длинный путь пролегал через весь парк к реке, к набережной. Аллеи и аллейки, тропы и тропинки, белки и мышки, знакомые и незнакомые люди и собаки, обронённые хот-доги и обёртки от мороженого, шуршащие листья, таинственные норы – столько увлекательного мы встречали по дороге! Потом крутой спуск – и вода, сама по себе аттракцион. Филя обожал эти походы, я тоже. Помимо прочего, они означали, что у нас появилось время, свободных полтора-два часа, исключительная в ту пору ценность. Мы даже темп оба снижали, будто нарочно: шли себе не торопясь, свободные как ветер, играющий с целлофановым пакетом на центральной аллее.

В тот день спешить нам было некуда. Все уехали, дома пусто, к уборке приступать рано (Ариша умоляла: пока не отзвонятся из Серпухова, ни-ни – плохая примета), еду для людей готовить бессмысленно – я намеревалась прожить на чае с бутербродами до самого понедельника, – для собак уже всё готово. Вокруг сплошные свидетельства большого материнского преступления: любая попавшаяся на глаза Наташина вещь вызывала у меня укол совести пополам с паникой, а уборку делать нельзя… В общем, мы с Филей собрались и пошли через парк к реке, нашим любимым длинным маршрутом.

Увидев воду, викинг Филя традиционно возликовал. Каждый раз, наверно, вспоминал, как его предки бороздили моря на драккарах и кноррах, и тоже рвался бороздить. Я заметила на берегу компанию нетрезвых дедуль, которые синхронно снимали штаны и явно планировали «скупнуться», так что попросила:

– Рядом.

Уши-паруса повисли на секунду, но тут прямо к Филиному носу спикировала стрекоза, и фокус внимания сместился.

Мы пошли по набережной, стрекоза следовала за нами, как вертолёт сопровождения. Филя про неё уже, впрочем, забыл: выкусывая что-то из задней лапы, обнаружил собственный хвост и пришёл в восторг.

Народу у реки было немного. Дедки купались и брызгались, будто не дедки вовсе, а детки. Компания подростков с сумрачными лицами играла в карты на траве. Девочка лет пяти норовила сбежать от бабушки к воде, а та её ругала:

– Настя, утонешь! Настя, босоножки намочишь!

Неравноценные какие-то угрозы.

Мимо длинными ногами прошагал великан, на шее его ехал мальчик с видом утомлённого мудреца.

– Смотри, сынок, ав-ав! – великан завидел Филю. – Скажи ав-ав!

«Сам ты ав-ав, – подумал, судя по всему, мальчик. – А это обычная собака!»

Тут я увидела приближающегося к нам велосипедиста и снова попросила Филю идти рядом: отчего-то боялась, что он бросится под колёса, хотя прецедентов таких не было – хвост, например, интересовал моего пса куда больше, чем любые средства передвижения.

Велосипедист благополучно проехал мимо, мы же как раз подошли к удобному (и безлюдному) спуску к воде. Я разрешила Филе искупаться. А вскоре сквозь миллион брызг услышала удивлённое:

– Фрося?

Честно говоря, в первое мгновение меня посетила предательская мысль: не оглядываться. Прикинуться, что не расслышала. Или же – что это не меня зовут, а кого-то другого. Будь я Машей или Ваней, может, так бы и сделала, но имя Ефросинья лишает некоторых привилегий.

– Митя, – сказала я. – А я тебя не узнала… на транспорте.

Митя прислонил свой велосипед к дереву, подошёл, улыбаясь:

– А я вот тебя узнал. Привет.

– Да… Тогда привет.

Из реки выскочил мокрый Филя: хозяйку атакует какой-то дядька, надо охранять.

– Это твой? – спросил Митя, ничуть не испугавшись серого секьюрити.

– Ага, Филя.

– Филипп, Филимон?

– Скорее всего, Филарет.

– Привет, Филарет. – Митя дал себя обнюхать и обойти вокруг, Филя же в ответ дал себя погладить и вернулся в воду: решил, нормальный вроде мужик, можно не очень сильно охранять.

Несколько долгих секунд мы молчали. Я размышляла над идеей броситься в реку и стильно, непринуждённо уплыть на другой берег.

– Красавец, – похвалил Митя Филю, наслаждавшегося водной стихией. – Только, я думал, у тебя девочка.

– Она тоже ничего, симпатичная, – известила я.

– На кого похожа?

– Сложный вопрос. Например, Алейник считает – на Ермолаева (Бестужева, кстати, это предположение заметно коробило). А вот Ариша утверждает, что Наташа – вылитый её покойный муж Иван Христофорович. И-и-и… ты только что услышал три незнакомых имени, а я зарекомендовала себя как оголтелая мать, не способная говорить ни о чём, кроме своего материнства. Прости.

– Это же твой ребёнок, – мягко возразил Митя. – И я сам спросил. Мне интересно.

– Ну ладно. А мне интересно, как там морской свин Йося.

Митя вздохнул:

– Йося прожил отличную жизнь.

– О нет! – расстроилась я. – Вот теперь точно прости. Что случилось?

– Старенький стал. Он, вообще, и ко мне попал уже не юным.

– А как, кстати, попал? Почему-то не знаю эту историю.

– Ну, я тогда только переехал на «Аэропорт», в ту квартиру. Она была жутко грязная и полна хлама, собственно, потому и сдавали задёшево. Я неделю завалы разгребал, ходил на помойку и обратно, как рейсовый автобус. Прихожу в очередной раз – там у мусорного бака стоит клетка с Йосей, рядом рыдает ребёнок.

– Ребёнок нашёл свинку?

– Наоборот.

– Ребёнок потерял… ой… ребёнок выбросил свинку?!

– Ему мама велела. То есть ей, девочка это была.

– Зачем?!

– В воспитательных целях. Девочка плохо чистила клетку. Мама сказала – всё, уноси на помойку, раз так, а я из окна прослежу.

– Боже.

– Ну, я сначала подумал, мама… м-м-м… шутит. Сходил с девочкой и свинкой к ним домой. Познакомился, называется, с соседями. Нет, мама не шутила, очень была принципиальная. Мне заодно досталось за инициативность. Но и Йося тоже зато достался.

– А девочка?

– А девочка под окна потом приходила, я ставил клетку на подоконник, окно открывал, они с Йосей переговаривались. Втайне, конечно. Я и в гости звал, но девочка боялась, мама узнает.

– Тоска.

– Угу.

– А давно Йося…

– Полтора года назад. Мы… я потом переехал оттуда.

– И больше никого не завёл?

Кроме девушки Леры, конечно.

– Нет, – ответил Митя. – Дагирова только ненадолго приручал.

– Это животное и в нашей полосе обитало, – кивнула я. – Небось, пол менял?

– Что?

– Ну, пол. Менял?

– Он же не рыба-клоун, – осторожно сказал Митя. – И не бородатая агама. Те умеют.

– Да не свой пол, а твой, – рассмеялась я. – То есть… короче, Дагиров у нас на кухне переложил пол. А у тебя?

– Обошлось. – Митя поприветствовал Филю, вылезшего из воды, и бросил ему палку, за которой пёс радостно нырнул обратно. – Книги только переставил по алфавиту. Начал почему-то с буквы Д.

– С Дарвина? Логично.

– С Данте.

– Божественно.

Филя принёс палку, сунул Мите в руку, глядел с обожанием. Палка полетела в воду, лапы замелькали в воздухе.

– Наташа Дагирова любит, – вспомнила я. – Пока он жил у нас, ходила за ним и ныла: «Димо-он, Димо-он». На мотив Dream On…

– Дагиров не любит «Аэросмит». Запрещал его слушать.

– Ты вроде тоже не любишь «Аэросмит».

– Угу.

Ну да. Лера, значит, любит. Но не будем об этом.

– А мне Дагиров запрещал пить, – развила я тему. – А Алейник он теперь запрещает курить.

– Диктатор какой-то.

– Ну да, на Д…

В конце второго курса Дима после очередной микровечеринки в ДАСе позвал меня в коридор и сказал с горечью: «Фрося, ты не могла бы снова пить поменьше? Мне совершенно не с кем общаться, когда все пьяные». Я тогда действительно налегала на алкогольные коктейли в банках, потому что мы с Бестужевым часто ездили в Фили, а подшофе секс происходил с меньшим дискомфортом. Эх, молодость, молодость!

Филя наигрался с палкой, выбежал из реки, решительно отряхнулся, изображая мощнейший разбрызгиватель.

– Пора нам домой, – сказала я, не глядя на Митю.

– А мне на работу, – согласился он. – Вы здесь… часто гуляете?

– Редко. А ты?

– Почти каждое утро.

– Близко живёшь?

– Относительно.

– Ага.

Митя вскочил на велосипед, я пристегнула Филю, по небу проехала туча, похожая на выцветший синяк.

Следующим утром мы с Филей снова пошли к реке. Встретили Митю у тропинки, по которой спускались с центральной аллеи. Он пристёгивал велосипед к столбу и доставал из велосипедной сумки резиновый мячик.

С мячиком во рту Филя будто постоянно улыбался – хоть делай фото на американские автомобильные права. С палкой эффект не тот: немного похоже на рабов, крутящих колесо.

Филя купался, бегал за мячиком, находил хвост и неизменно этому дивился, гонял стрекоз, фыркал на бабочек, рычал на колли (почему-то наименее любимая его порода). Потом мы показали Мите наш секретный овраг в глубине парка.

Филя носился вниз и вверх по бешеной синусоиде… А мы с Митей говорили о Светке Прониной.

– Ты не ходил на встречу выпускников в этом году?

– Нет, и ты тоже?

– Соответственно, нет.

– Почему? – он улыбнулся. – Дагиров не разрешает?

– Д-да. – Я споткнулась о кочку, Митя меня удержал. – Он не очень хотел видеть Пронину. И Алейник не хотела. И Ермолаев не хотел. А Голубушкина в Пушкино… Вся АБВГДЕйка не хотела или не могла.

Бестужева я пропустила.

– А я Свету как раз видел недавно, – сказал Митя.

– А я слышала. Мы созваниваемся периодически. Только это тайна.

– Само собой.

– Митя, скажи. – Я подняла с земли невесть откуда взявшуюся бумажку с написанными зелёной ручкой формулами, сунула в карман. – Почему Светка тебя тогда назвала добром и человечищем?

– Наверное, потому что выпила.

– Ну конечно, – не поверила я.

– Ладно. Мы когда-то вместе работали в газете. Она только развелась со своим мужем.

– Никоном?

– Да. Который с косой. Вернулась к маме в Химки и панически боялась там остаться. – Митя отправил в овраг мячик. – Сказала, ни за что не будет снова жить в нищете.

– Бедная… – произнесла я, не заметив иронии.

– Ну вот, мы работали вместе в газете. И на одной планёрке Света, совершенно, надо сказать, трезвая, устроила… аналог встречи выпускников. То есть каждому коллеге высказала много неудобной правды. После чего от стыда уволилась.

– Да зачем! Высказала зачем? – Я погладила вернувшегося с мячиком пса.

– Умница. – Митя тоже почесал Филину холку. – А Света… не думаю, что она это нарочно. Знаешь, есть такой синдром Туретта?

– Когда матерные слова выкрикивают непроизвольно?

– Примерно. А Света – просто слова… Правду, как сама её видит.

– Тебе тоже?

– А как же.

– Про что?

– Про кого. – Он посмотрел на меня, потом в овраг.

Я сжала в кармане бумажку с зелёными формулами.

– Ладно, а почему же ты всё же человечище и добро?

– Потому что потом мне позвонили знакомые с радио и спросили, что я думаю о Светлане Прониной как о работнике.

– А ты сказал, что работник она прекрасный.

– Да. Потому что так и есть. Работник – да. Коллега… тут сложнее.

– А если она в эфире начнет практиковать синдром Туретта?

– Не начнёт.

Светка действительно успешно строила карьеру на радио, читала новости, иногда делала интервью. Приятный низкий голос и никакой лишней правды.

Мы с Митей и Филей вышли из оврага на цивилизованную тропинку.

– Нам отсюда домой близко, – сказала я.

– Ага.

В воскресенье парк заполнил народ. Люди вернулись с дач, привезли с собой детей, которым скоро в школу, и поспешили насладиться остывающим летом.

Я шла рядом с Филей и думала: вот мы с мужем тогда, на лестничной клетке, договорились жить без обмана и измен. Могу я ему рассказать, что третий день подряд вижусь с Митей в парке? Когда звонит из Серпухова, не рассказываю. И прошу поскорее дать трубку Наташе…

Велосипед уже стоял, пристёгнутый к столбу. Митя сидел на берегу. Справа от него в воду, жизнелюбиво ойкая, входил низкорослый пловец в чёрных трусах, имитирующих плавки.

Филя ткнулся Мите в спину, оставил на майке мокрый след от носа, получил награду – поглаживание, добрые слова, мячик. Я тихо села рядом.

– Митя, а ты знаешь про Мишлен? – я будто продолжила вчерашний разговор.

– Про то, как она связана с событиями в «Оладийной»?

– Да.

– Знаю.

– И что?

– И ничего. – Митя свистнул Филе, который попробовал было вступить в конфронтацию со старым трёхцветным колли. – Это же тоже… непреднамеренно.

Мимо прокрался пловец в мокрых трусах, поделился от души: «Ребяты-ы, хороша водичка, а!» Я произнесла нарочито весело:

– Ох, Митя. Вообще, наверное, непреднамеренность, спонтанность – наше общее кредо. Видишь, мы с тобой раз в сто лет где-то случайно встречаемся.

– Угу.

– Что?

– Случайно.

– Ха, – вскинулась я. – А ты думаешь, я специально искала тебя в Филёвском парке? Буквально с собаками.

– Ты нет. – Митя смотрел прямо перед собой. – А я знал, что вы живёте около парка Фили…

Вот, значит, как.

– Ты же сам с девушкой живёшь, – напомнила я, будто пациенту геронтологического центра. – С Лерой.

– Уже нет.

– Почему? Даже на встречу выпускников её брал. Что на тебя, кстати, совсем не похоже.

– Да, она попросила. Лера оканчивала новосибирский журфак, ей было интересно посмотреть, как у нас всё. Ну, а я подумал, так даже лучше.

Для кого лучше? А. Для Бестужева. Чтоб не лез с порога в драку.

– А тебе что было интересно посмотреть? – спросила я с подзабытой дерзостью.

– …

– Митя? Что ты хотел увидеть?

– Счастлива ли ты.

– Увидел?

– Да. Нет.

Митя, когда волнуется, не краснеет, как Бестужев, а бледнеет. Полная противоположность во всём.

– Как-то это нехорошо… по отношению к Лере, – сказала я.

– Согласен. – Митя продолжил белеть на глазах. – Но я тогда этого не понимал ещё. А вскоре мы поговорили и расстались.

Он сорвал сухую травинку, стал мять её в пальцах. Могу ли я рассказать мужу, что три дня виделась с Митей в парке и украдкой любовалась его руками?

– Фрося. – Митя по-прежнему смотрел не на меня, а на бегающего у реки Филю. – Скажи. Мне всё ещё не отвечать?

– На что?

Увы, я сразу отлично поняла на что. Такая вдруг сообразительная стала.

Напомню, три года назад Алейник рассказала Мите о моей беременности. А я потом написала ему длинное сообщение, состоящее из нескольких сообщений, латиницей. Долго составляла текст под собственные рыдания. Хотела объясниться, оправдаться, попросить прощения, напомнить о хорошем, нивелировать плохое и выразить, наконец, что чувствую – вот столько всего хотела.

Содержательное получилось СМС.

Mitya, ya tebya lyublyu – 16 раз.

И один раз – Pozhaluysta, ne otvechai.

Меня вдруг стало неудержимо, нестерпимо клонить в сон. Как будто годы недосыпа опомнились и принялись давить на мои плечи и голову тысячей атмосфер. Я выставила локти назад, опёрлась на них.

– Фрося, – повторил Митя. – Так что? Мне не отвечать?

Я молчала. Атмосферы давили. Филя катался по траве, вспахивая её, словно озорной годовалый плуг.

– Ладно. – Митя развернулся ко мне, как тогда, в прошлой жизни, у ивы. – Тогда отвечать не буду, сам скажу…

И снова я понимала, что он скажет.

Пока мы ходили по парку, он периодически ронял важные слова, а я их незаметно, но бережно подбирала на память и делала простые выводы. Ему интересно слушать про моего ребёнка. И вообще – слушать, что я говорю. Он полюбил мою собаку. Умеет брать на себя ответственность – как с Йосей. Склонен давать вторые, третьи, сотые шансы и мало на что обижается – как с Прониной и Мишлен. Ему важно, счастлива ли я, даже если с кем-то ещё. Я ему нравлюсь, всегда, любая, давно. И с ним рядом я, что удивительно, нравлюсь себе. Будто уже не старая коробочка с волчком внутри, а человек, и даже не самый худший.

Я догадалась, что сейчас он позовёт меня с собой. Меня, мою дочь Наташу, собаку Филю. И не просто позовёт, а представит вполне реалистичный план – где мы будем жить, что скажем Бестужеву и Арише, с чего начнём налаживание отношений и прочее.

Впервые я в полной мере осознала, как огромна наша с Митей любовь. Какая. Она. Большая.

И какая я для неё, к сожалению, маленькая.

Она мне велика, увы. Велика безнадёжно. Не смогу я принять этот щедрый дар. Я ссохлась, скукожилась, сжалась. Слишком давно сижу у реактора. Слишком тщательно прислушиваюсь к волчку. Слишком мало сплю.

Я представила лицо Бестужева, который понимает: ему ничего не показалось. Лицо Ариши, которая узнаёт о том, что сынка Алёшеньку обидели и предали. А у Наташи теперь вместо папы будет не-папа. А мы с Филей больше не пойдём гулять в парк Фили. Нашими знакомыми маршрутами – не пойдём. Это, последнее, отчего-то виделось самым невыносимым…

Куда я от них денусь.

Мою скрюченную высохшую душонку держало только привычное, только рутина. Сил для того, чтобы начинать что-то новое, пусть шестнадцать раз любимое, не было. Поэтому пришлось закончить нашу с Митей историю.

Организм избрал самый простой и понятный для этого способ: отключился.

Я не дала Мите сказать. Уронила голову на его плечо и уснула.

Во сне видела Наташу, она смеялась, и Филю, он бежал к реке. Сквозь туман чувствовала, как меня гладят по волосам. Слышала: «моя родная», «моя девочка», «моя радость». И сама проваливалась в радость – лёгкую, мягкую, прохладную, будто перина из облаков.

У МЕНЯ БЫЛА ЛЮБОВЬ. Большая, настоящая. Может, не вовремя, может, на вырост, но – была. Могла не быть, а была, ясно? Говорят, не всем так везёт.

Проспала я долго, целую минуту. Проснулась отдохнувшей.

Обняла Митю. Сказала ему…

Взяла Филю, отвела домой. И стала ждать, когда из Серпухова вернётся моя семья.

Радость шестнадцатая
1637

У Аркадия Аверченко есть рассказ «Блины Доди». Мой любимый. Он о том, как пятилетнего мальчика по имени Додя обидели блины. О детском и потому самом искреннем, самом болезненном разочаровании. Дело было так. Мама сказала Доде: «Завтра у нас будут блины». Он обрадовался и стал очень сильно их ждать. Что это такое, не знал, но звучало-то восхитительно. А потом оказалось, блины – круглые, из теста, со сметаной, да ещё и несладкие. Додя расплакался прямо при гостях, и мамины взрослые доводы (давай обрежу, будут четырёхугольные; конечно, тестяные, не бумажные же; можно без сметаны; ну давай сахаром посыплю) не могли восстановить его душевный покой. Мечта разбилась, за волшебным таинственным словом скрывался обидный пшик, и никаким сахаром эту пилюлю было не подсластить. «Додя разочаровался в блинах, как разочаровывается взрослый человек в жизни», – объяснял читателю Аверченко.

У меня тоже были такие блины. Назывались – Ленинград.

Весной 1990 года мама сказала, что летом мы с ней поедем в город Ленинград. На целую неделю. Мне было девять с половиной, бабушка ещё не умерла, Ангелина ещё не родилась, Зоя Ловягина ещё не заявила о себе во весь голос. В общем, ожидания от жизни у меня были довольно высокими, степень неудовлетворённости ею – низкой. К тому же очень я любила слово «Ленинград». Такое красивое! Ле-нин-град. Как будто вальсируешь в большом белом зале или, навальсировавшись, бежишь по белой же, украшенной цветами лестнице, готовая в любой момент продуманно обронить хрустальную туфельку. С Лениным, кстати, город отчего-то не ассоциировался – притом что в 1990 году Владимира Ильича ещё почитали и считали добрым дедушкой, другом всех детей. Зато Ленинград ассоциировался с Маршаком и «человеком рассеянным с улицы Бассейной».

Как меня смешили приключения Рассеянного (поначалу думала, это фамилия), его «вместо валенок перчатки натянул себе на пятки», и «вагоноуважаемым глубокоуважатым», и особенно – «Это что за остановка? Бологое иль Поповка?» (я слышала экзотичное «Бологое? Иль-Поповка?»)! «А с платформы говорят: это город Ленинград!» – читали мы с бабушкой по ролям и обе хохотали…

В тот год я сильно ждала летних каникул, хотя обычно к школе относилась ровно-положительно. Город Ленинград! Настоящий! С улицей Бассейной (там, наверно, вместо тротуара дорожки, как в настоящем бассейне, а вместо скамеек – тумбы с номерами, всё торжественно голубое, и вкусно пахнет хлоркой). О других достопримечательностях Северной столицы я тоже слышала. Например, там мосты разводятся ночью, а днём опять женятся. Реки не такие, как в Туле река Упа, надёжно скрытая мусором под Зареченским не разводящимся мостом, а широкие и блестящие. Вместо троллейбуса можно кататься на кораблике. А Зимний дворец разрешают штурмовать даже летом, потому что он называется Эрмитаж (ещё одно великолепное слово). Помимо прочего, в Ленинград мы отправимся как раз на поезде, так что Бологое с Иль-Поповкой проезжать будем непременно. Было чего ждать, согласитесь.

И я ждала.

Первым камешком в ботинке больших ожиданий стало известие о том, что вместе с нами в город Ленинград поедут мамина подруга тётя Рая и её сын, неизвестный мне Радик.

Знаете эту безрадостную фразу из детства: «Иди поиграй пока с мальчиком»? Произносится, когда взрослым людям, знакомым между собой, хочется обсудить что-то интересное, а тебе предоставляется право, стесняясь, тоскуя и не зная, куда себя деть, тусоваться с каким-то чужим человеком на том лишь основании, что вы примерно одного возраста.

Мальчик Радик, впрочем, при ближайшем рассмотрении оказался вполне милым – воспитанным и неглупым. А вот Ленинград…

Хороших воспоминаний о той поездке ровно два. Первое: мы с Радиком стоим под какой-то колонной и едим жёлтое мороженое. Колонна – часть Казанского собора (выяснено позже). Мороженое – эскимо в жёлтой глазури, такого в Туле не продавали (выяснено сразу же). Второе воспоминание: Радик находит в гостиничном телевизоре порноканал. Ну ладно, не совсем порно, может, и не совсем канал, просто эротический фильм. Для нас обоих это открытие, окно в неведомый мир. Мы сидим у этого окна, распахнув глаза, и не знаем, как реагировать – а потому на всякий случай сразу хихикаем и неодобрительно качаем головами. Друг на друга не смотрим. Где наши мамы, не знаем, но немножко благодарны им за отсутствие.

Остальное ленинградское приключение и приключением-то назвать нельзя. Сплошная череда неудобств и огорчений.

Я так просила разбудить меня в поезде, когда будем проезжать Бологое с Иль-Поповкой! Но мама и сама проспала, а тётя Рая решила, цитирую: «Пусть ребёнок отдохнёт, подниматься-то рано». В итоге проснулась я, когда в купе сунула голову проводница (вагоноуважатая) и крикнула негодующе: «Ленинград, встаём!»

Мы засуетились, затолкались, высыпались на платформу, оставив на столике в вагоне красивые подстаканники – я думала, забыли, а потом оказалось, их никто нам и не дарил. Город Ленинград был серым и тонул в дожде. Какой-то Гарик нас не встретил. В такси знакомо пахло пыльным валенком, мама ругалась на неведомого Гарика и говорила, что надо было ехать на метро. Тётя Рая цыкала на маму: «Люсь, ну неудобно, Люсь, ну чего ты». В гостиницу нас не селили, потом заселили, но с плохо скрываемой враждебностью. Одеяло в номере кусалось. Я провела по нему рукой и даже ничего не сказала, но мама заметила и обозлилась: «Опять тебе всё колется! Тоже мне, принцесса на горошине! Потерпишь!» Потом нас с Радиком оставили в тёти-Раином номере, строго-настрого запретив выходить, а мамы куда-то ушли. Вернулись очень нескоро, сели на кровать с кусачим одеялом, стали рассматривать какие-то удостоверения, тыкать в фотографии и убеждать друг друга, что они на эти фотографии похожи. Тогда в Москве и Ленинграде продукты можно было купить только местным жителям, по специальному документу с фото, и мамы одолжили такие документы у тёти-Раиной двоюродной сестры. Было решено, что тётя Рая пойдёт на шопинг с удостоверением сестры (всё-таки родственники), а мама – с удостоверением дочери сестры (всё-таки актриса, изобразит).

– Ефросинья, правда же мы с этой женщиной одно лицо? – спросила мама, предъявив документ понарошку.

На фото была девушка с выбеленной «химией» и тяжёлой нижней челюстью. Мама недавно сделала каре и покрасилась в «тёмный каштан», а сейчас старательно выпячивала подбородок. Мне уже попало за то, что одеяло колется, так что я кивала как можно убедительнее: «Ага, похожа, только у неё клипсы другие». Уж очень мне хотелось поехать на улицу Бассейную, лучше сразу на кораблике да через Эрмитаж.

Но мы поехали, конечно же, в магазины. И стояли там в очередях, пока ноги не стали напоминать колонны Казанского собора, а в утешение получили с Радиком по жёлтому мороженому и обещанию завтра отправиться в какой-то Петергоф (другой город, что ли?) к шутихам (наверное, маминым и тёти-Раиным подругам).

В Петергофе тоже накрапывал дождь, фонтаны-шутихи работали и поливали нас водой, а мамы ахали, ругались: «Куда вы такие мокрые, заболеете ещё!» – и мороженое больше не покупали.

Потом был незабываемый вечер эротического кино, а наутро мы перебрались из гостиницы к тем самым родственникам тёти Раи, которые давали нам удостоверения с покупательской способностью. Там все бесконечно сидели за столом и пили, а нас с Радиком отправили спать в одну кровать. Положили валетом, потому что больше некуда. Так неловко мне не было ещё долго – примерно до первого посещения гинеколога. Радик тоже растерялся, замкнулся, закутал ноги в одеяло, стараясь держать их подальше от меня, и сказал, что будет читать книжку. Страницу не перевернул ни разу.

Пожалуй, больше я о Ленинграде ничего и не помню. Ну, ещё мы опоздали на обратный поезд, потому что тётя Рая перепутала время: он отправлялся в двадцать минут чего-то там, а она запомнила без двадцати, и никто не проверил. Мы посмотрели на хвост удаляющегося состава, в котором пустовало целое купе, и направились к кассам, храня тяжёлое молчание. Билеты были только на боковушку в плацкарте: там мы и поехали вчетвером. На этот раз валетом с мамой, а не Радиком, слава богу. Ночью в окно сильно дуло, так что в Москву я прибыла с заложенным носом, а в электричке до Тулы затемпературила. Мама злилась: «Говорили же вам, поменьше надо под шутихами бегать!» В Туле на платформе нас встречала бабушка. «Вот, полюбуйтесь, Тамара Петровна! – указала мама на меня. – Что ж за ребёнок за такой, вся изнылась, всё ей не так. Чтоб я ещё с ней куда-то поехала…» Бабушка прижала меня к себе и повезла на Первый лечить, там от вокзала недалеко.

Через год Ленинград переименовали в Санкт-Петербург. Я втайне была рада: красивое название «Ленинград» этот город не оправдывал. В Бологое мы потом как-то съездили с Алейник. Просто вышли ночью из поезда, не доехав до Питера. На улицу Бассейную я однажды затащила Бестужева, он не понял: горсть пятиэтажек, зачем нам туда (впоследствии выяснилось, что человек рассеянный жил на улице, которая теперь называется Некрасова, а современную ненастоящую Бассейную построили позже в другом месте). В Иль-Поповке я так и не побывала. Петербург люблю, но меньше, чем могла бы.

Итак, у Доди были блины, у меня Ленинград. Позже я периодически слышала от друзей и знакомых, что и их коснулось в той или иной мере большое детское разочарование. Когда ждёшь чего-то грандиозного от слова, названия, имени и считаешь минуты до вашей встречи, а потом вместо гарантированной радости получаешь удар под дых. Такое трудно забыть, но забыть хочется, и ты вытесняешь из памяти всё относительно приятное, связанное с «обидчиком», и оставляешь только плохое. Маленькая Голубушкина, например, расплакалась, увидев Бахчисарайский фонтан слёз: представляла себе колоссальный водяной цветок, как в парке, а получила какие-то невразумительные штуки, выковырянные в стене… Яна Яцкевич во время школьной поездки в Италию была раздосадована видом Пизанской башни – недостаточным углом наклона, что ли («Вообще-то, никуда она не падает, это ж очевидно!»). Десятилетний Ермолаев, отстояв очередь в первый «Макдоналдс» Москвы, откусил от хвалёного гамбургера пару раз и не смог дальше есть: невкусно, булка как бумага, котлета какая-то мокрая. Передумал лишь спустя годы… Храбрых разлюбил Modern Talking, когда узнал, что это поют мужчины, а не женщины, а Удалых перестал слушать Аманду Лир по причине ровно обратной (он думал, это певец с красивым именем Аман Далир и красивым же мужским голосом).

Ну и каждый журналист знает, что лучше не брать интервью у своего кумира. Обязательно нарвёшься на грубость, глупость, да просто плохое настроение – и себе его испортишь надолго, вместе с впечатлением от талантливого человека, так неталантливо себя ведущего. Это уже детства не касается, но ощущения похожи. Не каждый голый король годится для эротического кино…

Всё это я вспомнила не для того, чтобы в очередной раз пожаловаться, а наоборот – для того, чтобы рассказать историю сбывшейся детской мечты. Обычно ожидание счастья ярче самого счастья, и дольше, и приятнее. Но бывает и такое: нафантазируешь себе что-то мощное и эпичное ввиду малого жизненного опыта, а оно при встрече оказывается даже лучше. Настолько, что сама не веришь собственной прозорливости и только и повторяешь, зажмурившись: спасибо-спасибо-спасибо.

Утром 13 января 2005 года позвонила Алейник. Я так хорошо запомнила дату, потому что 13 января – вообще-то, её день рождения. Мы этот праздник, канун старого Нового года, так и зовём – старая Новая Алейник. И широко отмечаем, просто обычно не с девяти часов утра. Я сердито поздоровалась:

– Привет. Ты чего мне звонишь, это я тебе должна звонить!

– Извини, – охотно согласилась Таська. – Короче, тут…

– Погоди. С днём рождения! Желаю…

– Сама погоди с желаниями. Не до того!

– Да что случилось-то? – уже занервничала я. – У тебя всё в порядке?

– А у тебя голова насколько чистая?

– Эм-м… – Я машинально коснулась затылка. – Дистиллированная. Особенно внутри.

– Я серьёзно!

– И я. Мыла вчера.

– Сойдёт. Наташа дома? То есть Ариша дома? С Наташей побыть.

– Обе дома. Но я не знаю об их планах.

– Поменяют! – заявила Таська и чуть понизила голос. – Короче, слушай внимательно. Оксана Пивоварова не вышла из отпуска. Понимаешь, что это значит?

– У-у, – честно помотала я почти чистой головой. Пароль какой-то? Как «жаба съела канарейку»?

– Это значит, Фрось, что твой отпуск, похоже, заканчивается.

И именинница, не слушая моих вялых возражений, приказала:

– Я пошла распечатывать твоё резюме. А ты дуй на Полковую. Надень синенькое, возьми паспорт. Жду к 13:00.

Здесь напрашивается любимая сериальными сценаристами надпись «За полгода до этого».

Летом 2004 года, пока я ходила по парку Фили с Филей и не только, Алейник устраивалась на работу в Большой Издательский Дом. К тому моменту она уже год продавала рекламу в Газете. Разобралась в процессах, достигла впечатляющих результатов и поняла, что газетный масштаб её не устраивает – хорошо бы освоить глянец: «Все деньги там». Большой Издательский Дом (буду называть его просто Дом, и не без оснований) выпускал много журналов разной направленности, а также деловую газету.

Менеджера по рекламе искал флагманский журнал Дома – его я, соответственно, буду звать просто Журнал. Он появился на рынке ещё в 90-е, стал одним из пионеров женского глянца, и темы освещал совсем не пионерские: секс, отношения, карьера, психология, мода, красота, мировые звёзды. Стоил дорого, пах настоящими духами и настоящей жизнью, яркой и – пока – недоступной. В этом «пока», думаю, и содержалась главная магия. Журнал будто говорил спокойным голосом: ну да, ты можешь носить красивое, покупать духи и помады в изящных флаконах, работать на любимой работе, жить с любимым человеком, к себе относиться с любовью. И волосы будут блестеть, и глаза – не сейчас, так вскорости. Мы немножко подскажем, куда двигаться, но дойдёшь ты сама, обязательно. И тон статей, и юмор, и самоирония, с которой авторы описывали свою, тоже пока-не-идеальную жизнь, и задор, с которым они ввязывались в эксперименты и авантюры, – мне всё это давно импонировало. Журнал я начала читать ещё в школе, в основном под партой и чужие экземпляры: одноклассницы побогаче или помотивированнее иногда покупали и делились, посылали по ряду. Помню прохладу его гладкой обложки и многообещающую тяжесть на коленях – издание было не из тоненьких. В Журнале я с восторгом разглядывала совместные фотографии Дэвида Боуи и Иман. Там же вынюхала на ароматизированной страничке парфюм, которым потом пользовалась годами. Однажды нашла интервью Клаудии Шиффер и воодушевилась. На вопрос о своём рационе и способе поддерживать форму модель ответила: «Я ем салаты и иногда кусочек мяса». Вот это да! Оливье, селёдка под шубой, мимоза, крабовый, опять оливье, а иногда – жареная курица. На такой диете и я, пожалуй, продержусь. Спасибо, Клаудия, за секреты стройности.

После школы я покупала Журнал редко, помнила основных авторов и пару имен из «старой» редакции. С недавних пор в списке сотрудников рекламного отдела значилась Анастасия Алейник. Это казалось небольшим чудом. Таська приносила мне каждый номер в двух форматах, большом и «мини» – чтоб помещался в сумочку. В мою «сумочку» – здоровенный баул для прогулок с Наташей и Филей – помещались оба формата (и Наташа с Филей). Но читать мне было некогда, так что я ограничивалась разглядыванием обложки с броскими выносами, отрыванием пробников и изучением выходных данных про Анастасию Алейник.

И вот вдруг Оксана Пивоварова не вышла из отпуска… Положив трубку и отогнав Наташу от Филиной миски, куда она подкладывала вафли из своего новогоднего подарка, а Филю – от ватного Деда Мороза под ёлкой (у них как-то не сложились отношения), я открыла последний номер Журнала. Нашла Оксану Пивоварову. Она называлась «менеджер редакции», стояла в списке последней. На общий для всех сотрудников вопрос «Чего ты ждёшь от Нового года?» Оксана ответила по-рокерски: «Перемен». Неудивительно, что из отпуска решила не выходить…

Пока Алейник предположительно распечатывала моё резюме, я думала, надо ли мне это всё, а заодно убирала кухню под советский сериал «Тени исчезают в полдень». Он с утра шёл по телевизору на каком-то канале, уставшем за каникулы от новогодней программы. Я вымыла кастрюлю из-под пельменей: за каникулы все также устали от новогодних блюд, хотелось чего-то более непринуждённого, и вчера мы устраивали пельменный день. Никакой работы в Журнале тогда не планировалось, и вопрос, примут ли меня туда, не стоял. «Тени исчезают в полдень, пельмени исчезают в полдник», – обратилась я к телевизору, где людей с неглянцевыми именами Пистимея и Устин как раз приняли в колхоз.

Я постучала Арише в комнату, спросила, может ли она остаться с Наташей часа два, ну максимум три. Ариша прервала мой поток извинений радостным «Да иди, иди!» и тут же запричитала: «Моя ты хорошая, вся в крошках!» К кому обращалась, к Наташе или Филе, не знаю – оба могли испачкаться, а отчётливого гендера у «моей хорошей» не было.

Я извлекла из дальнего угла шкафа кожаную сумку с хронически загнутыми в одну сторону ручками, положила туда мини-журнал, чтобы прочитать по дороге, и паспорт, чтобы предъявить на собеседовании. Облачилась в синее платье, рекомендованное Алейник, и дублёнку вместо традиционного пуховика – так приличнее. Побрела к метро «Багратионовская» сквозь метель и невесёлые свои думы: какой Журнал, какой менеджер редакции, кто тебя возьмёт? Менеджер детских творожков и собачьих поводков, вот ты кто. Домашняя и оттого дикая. Три года не работала – считай никогда.

Ехать надо было до метро «Савёловская», а оттуда пешком сквозь новую пургу – я не поняла, где останавливается корпоративная маршрутка. На «Савёловской» мне, однако, стало полегче: от того же метро мы раньше ходили в редакцию Приложения, только в другую сторону. Значит, когда-то я всё-таки работала. И об этом написано в моём резюме, которое Алейник распечатала. И если Таська умеет продавать рекламу, то и Фроську продаст, размышляла я с крепостническим пылом, прокладывая себе дорогу к Полковой улице.

Редакция располагалась в здании бывшей мебельной фабрики, которое выглядело как фабрика действующая: не очень-то гламурно. «Вот они, значит, цеха, где без устали вытачивают детали дольче виты», – думала я и шла за Алейник по коридору четвёртого этажа. Повсюду были люди, работники цехов, в основном работницы. Они казались мне очень красивыми – не глянцево красивыми причём, а человечески – и какими-то… поразительно нормальными. Девушки в основном сидели за компьютерами и печатали. Некоторые шли откуда-то с чашками в руках, некоторые – в педикюрных шлёпках на ногах. Четверо стояли у красного дивана и серьёзно разглядывали несколько разноцветных листов, расставленных на нём. Как в галерее. Или на опознании преступника.

– Обложку никак не выберут, – пояснила Таська, обернувшись.

Я кивнула. Мне снова стало грустно. Обложку-то выберут, а вот Фроську…

В рассказе про Додю и блины, который я упомянула в начале, главного героя называли «страшным приобретателем». Увидев что-либо хорошее или же услышав о нём, Додя шептал себе под нос: «Хочу, чтобы это было моё». Что «это» – неважно, дом ли, лошадь ли, снег, городовой или камни в печени. Вот и я вмиг стала таким приобретателем. Шла и мысленно желала: хочу, чтобы четвёртый этаж, компьютеры, чашки, шлёпки, красный диван, разноцветные листы были мои. А надо сказать, когда мне чего-то ужасно хочется, то одновременно хочется развернуться и бежать стремглав в обратную сторону. Чтобы не догнали отказом.

В метро я открыла мини-Журнал и прочитала статью о том, как вести себя на собеседовании. Теперь не была уверена, что смогу выглядеть уверенно. Или быть собой. Или тем более говорить правду. Нет, притворяться и врать не собиралась, но что, например, ответить на вопрос «Почему вы хотите работать именно у нас?». «Потому что моя лучшая подруга уже работает именно у вас, а Оксана Пивоварова вроде нет»? А если спросят о моих последних достижениях, а я вспомню только умение варить кашу без комков? А если попросят назвать пять отрицательных качеств, а я увлекусь и назову семь…

Собеседование продлилось семь минут и оказалось радикально непохожим на собеседования, описанные в мини-Журнале.

Две неуловимо похожие между собой девушки (тогда я не запомнила ни их должности, ни имена) сходили вместе со мной на офисную кухню, показали, где чай и сахар, выдали кружку с изображением Ёжика в тумане и усадили за стол там, на кухне. На соседнем столе стояли большие тарелки, по которым Алейник и ещё две девушки сноровисто раскладывали колбасу, сыр, пирожки, фрукты и прочую праздничную снедь – Таська собиралась отмечать день рождения с коллегами. Она улыбнулась мне ободряюще и слопала кусок сервелата.

Я вздохнула, попробовала отогнуть заскорузлые ручки сумки в другую сторону и уставилась на моих интервьюерш. Ну давайте. Я и правда чувствую себя ёжиком в тумане, это мое единственное достижение и первое отрицательное качество.

– Красивое платье, – сказала одна девушка напротив: видимо, добрый полицейский. – Синий вам идёт.

– Эксель знаете? – спросила вторая, злой полицейский. – С документооборотом приходилось иметь дело?

– Спасибо. Да, – испуганно ответила я, переводя взгляд с «доброй» на «злую».

В Приложении мне действительно приходилось иногда оформлять гонорары фрилансерам. Без удовольствия, но с успехом.

– Ситуация у нас сложная, – снова вступила «злая». – Выйти надо как можно скорее. Пора платить людям за номер, а наш бывший менеджер…

– …не вернулась из отпуска, – продемонстрировала я знание инсайдерской информации.

– Ага, – вздохнула «добрая». – Перетрудилась. Мы только недавно сюда переехали. Переезд целого издательского дома – это очень сложно. Оксана им активно занималась, потом за неделю до Нового года попросилась в отпуск. Но так, видимо, и не отдохнула. К тому же раньше офис был на «Речном», а она живет на «Водном»: было удобно, стало неудобно… Это можно понять.

– Но из-за неё люди не получат деньги, – с досадой сказала «злая». – Этого понять никак нельзя.

– Я живу на «Багратионовской», – сообщила я примирительно. – Мне так и так две пересадки.

– Чудненько! – оживилась «добрая».

– Прелестно! – согласилась и «злая». – В понедельник сможете выйти?

– И давай на «ты»? Мы тут все на «ты», – снова «добрая».

– Погоди… те, а как же «пять моих отрицательных качеств»? – развеселилась я.

– Если верить Тасе Алейник, у тебя столько не наберётся! – засмеялась «злая», которая злой, конечно, не была.

На улицу, в очередной этап пурги, я вышла уже рабочим человеком. Оставалось только придумать, кто вместо меня станет матерью в декрете.

– А с сентября нельзя, Фроськин? – спросил Бестужев. – Или хотя бы с лета?

– Даже со вторника нельзя, – понуро объяснила я. – Форс-мажор у них.

– Форс-мажор, фрось-мажор… – задумчиво повторил Бестужев. На лице его читались растерянность и явное желание что-то придумать, как-то помочь. Меня это, вместе с «фрось-мажором», тронуло.

Мы стояли у подъезда, домой не шли: обсуждали мои новости на улице, как заговорщики. У Бестужева белые волосы, и снежинок на них почти не видно – падают и сразу становятся частью пейзажа.

– В сентябре хоть в садик пойдёт, а сейчас… – продолжал он растерянно. – Как мы к понедельнику няню-то найдём?

– Ну, если никак, значит, никак, – сказала я храбро. – Будет и другая работа.

– Да тут журнал хороший, и Алейник под боком, – возразил Бестужев и стряхнул снег с головы. – Ладно, пойдём, чего морозимся-то.

Дома было подозрительно уютно, и все нам обрадовались. Филя вилял хвостом и тыкался носом в мои колени, Наташа взбиралась по Бестужеву, как по лесенке на площадке, Ариша приглашала к столу, а на столе стояло блюдо с пирогами!

– Как вы успели? – удивилась я. – Двое детей – и пироги ещё.

– Подумаешь, двое детей, – присвистнула Ариша. – Они мне помогали, да? Моя ты хорошая! Одна плюшечки сахарком посыпала, другой начинку подъедал. Все в муке были, только вот отмылись, чтоб родителей красивыми встречать…

Ариша суетилась, поворачивала пироги на блюде выгодной стороной к публике:

– Алёшенька, бери! Какой на тебя смотрит? Тут с мясом, тут с рисом и яйцом.

Бестужев послушно взял два. Я чуть поёжилась от фразы «какой на тебя смотрит» – меня с детства пугало это очеловечивание – и предложила Арише:

– Сядьте хотя бы сами, отдохните.

– А я не устала! – гордо сказала она. – Ни капельки не устала! Только с Филькой мы вечером не выходили ещё, закрутились.

Я кивнула и пошла обратно в коридор одеваться. Филя тоже все правильно понял: бросился к поводку.

Мы погуляли, повалялись в свежем снегу, прорыли в нём пару тоннелей и вернулись домой. А там сияющий Бестужев, употребивший треть пирогов с блюда, объявил, что досрочно нашел нам няню.

– Вот эта великая женщина! – он указал на Аришу. – Друг детей и животных! Согласилась ухаживать за обоими, пока садик не начнётся.

Великая женщина тоже улыбалась, хоть и немного нервно: видимо, только начала понимать, на что именно согласилась.

– Вы по утрам-то собаку свою сами выводите, – обратилась Ариша ко мне чуть капризно. – И на работе не задерживайтесь. Поработали – и домой, мне тоже отдохнуть надо.

– Ты же говоришь, не устала! – в шутку пожурил её Бестужев.

Бедная Ариша, которую поймали на слове и любви к сынку Алёшеньке, промолчала, стала накрывать пироги клетчатым полотенцем – а полотенце было коротковато, не хватало его на все пироги…

Позже вечером Ариша постучала в нашу дверь громко и решительно. Я сразу поняла: передумала.

– Вот что, дети, – сказала она, встав в дверном проёме и скрестив руки. – Если Фрося выходит на работу, ей надо высыпаться, иначе чего она там наработает. Так что Наточка пусть переезжает от вас в зал и ночью спит там.

– А как же?.. – начала я.

– Завтра кроватку перенесёшь, Алёшенька, – распоряжалась Ариша. – А потом и к тахте приучим постепенно. Подушечки на пол подложим, если что.

– Но… – затянула я снова.

– Не ной мне! Пока на тахте в зале посплю я, покараулю Наточку. Пусть привыкает ко мне, раз нам жить, – продолжала Ариша. – Ты хоть отдохнёшь, дочка.

Ариша первый раз назвала меня дочкой, а Наташу – Наточкой. Будто ко мне приблизилась, а её – присвоила.

Раздав указания, Ариша ушла к себе. Я сидела на кровати, чувствовала сразу много всего: удивление, благодарность, сладкое волнение из-за грядущих перемен, лёгкую грусть и тревогу из-за того, что ничего не будет прежним…

Рука Бестужева легла мне на плечо и игриво спустилась к груди: мой муж ощущал себя героем, разрулившим сложную ситуацию, и хотел услышать фанфары. Мне было не жалко.

Вот такой получился канун старого Нового года.

Я была уверена, что всё равно не буду высыпаться: какая разница, где стоит кроватка с ребёнком, если ты мать – самая высокочувствительная техника на свете! Каждый вздох чада услышишь через стенку, каждый поворот головы. Ничего подобного. Разница – колоссальная. В первую же тестовую ночь, которую моя дочь провела в другой комнате, я проспала роскошные семь часов. Подряд! Утром Ариша сказала, что Наташа пару раз просыпалась, порывалась плакать, но быстро успокаивалась. Бессовестная высокочувствительная мать об этом понятия не имела – дрыхла за стенкой, не шевелясь, и бок себе с непривычки отлежала, и ногу. Пришла, прихрамывая, на кухню к завтраку и спросила Аришу:

– Вы что, окна помыли? Вроде январь. Какое-то небо слишком… синее.

– Это ты просто выспалась, дочка, – ответила, смеясь, наша новая няня.

В понедельник я вышла на работу в Журнал и сразу начала именно что работать.

Некогда было рассусоливать – вливаться в коллектив, проникаться корпоративным духом, степенно изучать алгоритмы… Не-а. Какая тут степенность, если до подачи ведомостей четыре дня, у тебя (точнее, у Оксаны Пивоваровой, но теперь-то у тебя) конь не валялся, а где-то бродит табун голодных внештатников. В первый день мне помогала девочка-ассистент рекламного отдела, но дальше я осталась с хаосом один на один.

Поначалу я плохо идентифицировала коллег и не соотносила реальных людей с их латинскими именами в рабочей почте. Вот крикливая девушка, которой постоянно что-то от меня надо: то пропуск заказать пришлому фотографу, то клейкие листочки раздобыть, голубые, а не жёлтые, и средние, а не маленькие. Каждый свой подход к моему столу она начинает задиристым «Фроськ!» и немедленной настойчивой просьбой, а ещё говорит, что я фактурная и меня надо «снять на мейковер». Вот «добрая» полицейская с поразительного цвета дымчатыми глазами принесла пакет с косметикой. Я думала, его надо куда-то отправить, а оказалось, это мне подарок: «У нас раздача была. Я пока подобрала на своё усмотрение, в следующий раз скажешь, что конкретно тебе нужно». Вот «злая» полицейская, у той глаза не знаю какого цвета, а маникюр красивый, лавандово-сиреневый, и на пальцах много-много колечек. После её визитов рядом с так пока и не исследованным пакетом косметики появляются зефир, конфеты, мандарины, всегда на лавандово-сиреневой салфетке. Вот чья-то белая кудрявая голова торчит из-за монитора в левом дальнем углу редакции, утром торчит и вечером, пост свой никогда, кажется, не покидает. Вот чей-то авторитетный, как у советских дикторов, голос спрашивает из другого угла к концу рабочего дня: «Девочки, я включусь?» – и вскоре оттуда начинает тянуть сигаретным дымом.

Все эти люди присылают мне по электронной почте данные о своих фрилансерах, рассказывают, сколько те написали/сфотографировали/накрасили/одели и сколько должны за свою работу получить. Я разбираюсь, уточняю, проверяю, перепроверяю. Человек по имени Ekaterina Redko пишет особенно часто. У неё много авторов, и все затейливые: кто с двумя псевдонимами, кто оформлен на чью-то бабушку, кто за прошлый номер недополучил, кому с этого номера обещан повышенный тариф. Ekaterina Redko очень за них волнуется – как неопытная воспитательница за детей на прогулке: вдруг отстанут, простудятся, подерутся, варежки потеряют. В ответных письмах я успокаиваю Екатерину и её авторам невольно уделяю чуть больше внимания, чем остальным…

Первые дни я возвращалась домой поздно. Утром гуляла с Филей, а вечером уже не успевала, звонила Арише, винилась, оправдывалась. Та отвечала сухо: «Схожу» – и сразу клала трубку. Всю дорогу я представляла, как она ругается, в лифте выстраивала линию защиты. Но меня встречали лаской и заботой, кормили, окутывали подробностями длинного дня, который Ариша, Наташа и Филя провели вместе. Раньше такого не было: Ариша полноценно и охотно общалась с Бестужевым, а ко мне относилась как к неизбежному… ну, не злу, скорее, не слишком интересному дополнению – пришла в магазин за сынком Алёшенькой, а в довесок на сдачу дали Фросю, пусть будет, куда деваться. Теперь же у нас с Аришей появилось нечто общее и очень важное – Наташа, Наточка, её воспитание. Мы будто вступили в один закрытый клуб.