Читать книгу: «Тихие катастрофы»

Аромат

Он пришёл ко мне неожиданно, как предательский удар в спину. Я просто открыл старый чемодан, чтобы достать зимние вещи, и вдруг… он ударил меня в нёбо, в мозг, прямо в сердце. Знакомый запах. Её запах.

Это была не просто туалетная вода с нотками жасмина и груши, которую она так любила. Нет. Это был коктейль из всего, что было ею. Легкая пыльца её пудры, сладковатый шлейф бальзама для губ, едва уловимый аромат чистого хлопка от её свитеров и что-то ещё, что-то неуловимое и принадлежащее только ей. Тот самый запах, что оставался на моей подушке после её ухода, который я неделями не решался стряхнуть, боясь, что вместе с ним уйдёт последняя частичка её.

Я замер, не в силах пошевелиться. Чемодан будто выдохнул её призрак, и он заполнил всю комнату. Я закрыл глаза.

И вот я уже не в пыльной комнате, а в нашей старой квартире. Воскресное утро. Солнечные зайчики пляшут на стене. Она спит, прижавшись ко мне спиной, а её волосы, пахнущие шампунем с аргановым маслом, разметались по моей подушке. Я слышу её ровное, сонное дыхание и этот теплый, молочный, спокойный запах, который значит для меня одно – дома. Я в безопасности. Я любим.

Я протягиваю руку, чтобы обнять её, притянуть поближе, почувствовать, как под моей ладонью шевелятся её ребра…

Но вместо тёплого плеча мои пальцы упираются в холодный край чемодана. Я открываю глаза. Я один. В комнате пыльно и тихо. Никакого солнца. Никаких зайчиков. Никакой её.

А запах всё плывёт, накрывая меня с головой, как волна. Он уже не кажется тёплым. Он жжёт мне ноздри, как морозный воздух. Он не убаюкивает – он кричит о пустоте, которая осталась после.

Вот он, смех сквозь слёзы, когда мы смотрели глупую комедию, и она, хохоча, вытирала глаза моей футболкой. Вот запах дождя, с которым она вбежала в подъезд, мокрая и смеющаяся, а я прижал её холодную щёку к своей шее и чувствовал этот влажный, живой аромат. Вот запах кофе, который она варила по утрам, всегда переливая через край, и запах её кожи, когда она, засыпая, говорила: «Я так сильно тебя люблю».

Каждая нота этого аромата – это острый нож воспоминания. Я стоял, окружённый призраками нашего счастья, и понимал, что это самая жестокая пытка – помнить то, что больше никогда не повторится.

Слёзы подступили к горлу комом. Они текли по лицу беззвучно, без рыданий. Я плакал не от горя, а от бессилия. От осознания, что никакая сила в мире не вернёт мне то утро, тот смех, тот дождь в подъезде. Этот запах был ключом, который открыл дверь в рай, в который мне больше не было пути.

Я сделал глоток воздуха, полного ею, и он обжёг лёгкие. Потом захлопнул крышку чемодана с таким грохотом, что вздрогнули стены. Но было поздно. Запах уже не жил в чемодане. Теперь он жил во мне. И я знал, что он будет приходить ко мне ещё не раз – нежданный, непрошеный гость, который будет напоминать, что самое большое счастье в моей жизни уже стало историей. И от этого осознания по щеке снова скатилась предательская, горькая слеза.

«Она ушла, оставив мне свой запах в качестве самого изощренного орудия пытки.

Е. Форланов»

Клоун

Мысль пришла не сама – ее подбросили, как зажигалку в темной комнате. Щелчок. И свет, который не столько прояснял, сколько выжигал сетчатку. Руки сами потянулись к телефону, пальцы, холодные и чужие, нашли значок диктофона. Есть в этом что-то ритуальное.

Так, стоп. Запишу. А то сойду с ума. А может, я уже сошел, и это – та самая тихая комната с мягкими стенами, где единственный диалог – с самим собой.

Сегодня я узнал, что я… клоун. Официально. Не просто шут, нет. А клоун с лицензией, с печатями в моем деле, которое они ведут за моей спиной. И пересудами – липкими, шелестящими, как целлофановые пакеты на ветру.

Пальцы горят, будто я весь вечер шлифовал наждачкой собственную кожу. А внутри – вата. Сырая, холодная вата, забитая в каждую вену. В квартире душно, пахнет пылью и остывшим кофе. Но от этого открытого окна веет таким ледяным сквозняком, что кости стынут. Будто смерть уже потянулась своей костлявой рукой и просто пока не дотронулась.

Голос в тишине прозвучал хрипло, будто его выскребали из гортани ржавой ложкой. А в голове зазвучали их голоса, наложившись друг на друга, какофония лицемерия.

«Лучший друг» – его голос, теплый и бархатный, как у ведущего на радио. А потом – голос Оли, плоский и безжизненный, как доска: «Он сказал, что ты «несёшь это всё своё… это своё добро». Надоел уже».

Слово «несёшь» повисло в воздухе, тяжелое и некрасивое, как мокрая тряпка. И я вдруг физически ощутил этот груз на своих плечах – мешки с их ожиданиями, их проблемами, их фальшивой благодарностью, которая внутри оказалась опилками.

«Такой добрый». Ее слова, сказанные вполголоса, с поцелуем в щеку. А потом – ее же губы, изогнутые в гримасе брезгливости за стеклом курилки: «Выглядит так жалко, просто сил нет». И этот контраст… он разрывает что-то внутри, будто тебя тянут в разные стороны два грузовика. И за что? О, Господи, объясните мне! За что такая плата? За то, что я верил, что ваши слова – это не просто сотрясание воздуха, а нечто весомое, монолитное? Я же был искренен. Я думал, это и есть настоящая валюта этого мира. Оказалось – фальшивка, пахнущая дешевой типографской краской.

Мобильник на столе лежит, как чёрная плитка, холодный и безразличный. Но я чувствую, как он знает. Он впитывает мои слова, чтобы потом, в самый неподходящий момент, выдать их обратно – в виде рекламы психологов или ядовитого напоминания «В этот день год назад…», где я улыбался, как тот самый…

Пауза. Рука сама потянулась к сигарете. Чирк зажигалки прозвучал как выстрел в тишине. Дым, едкий и знакомый, заполнил легкие, но не принес облегчения, лишь подчеркнул горечь на языке.