Читать книгу: «Как цвет полевой»

ㅤㅤ ㅤㅤ

Два месяца в наркологичке то ещё приключение. Да и загреметь туда было самым тупым решением, но явно лучшим, чем заложить «Пустошь» и получить пулю в лоб. Вообще надо было набрать Серафиму, типа «спасите, помогите», но в тот момент я перетрухнул и ни хрена не соображал, вот и ляпнул первое, что в башку пришло. В итоге заговнял себе медицинский лист – будто пометок от психиатра было мало! – и, кажись, окончательно перечеркнул путь к светлому будущему. Зато остался жив.

Два месяца в наркологичке то ещё приключение. Да и загреметь туда было самым тупым решением, но явно лучшим, чем заложить «Пустошь» и получить пулю в лоб. Вообще надо было набрать Серафиму, типа «спасите, помогите», но в тот момент я перетрухнул и ни хрена не соображал, вот и ляпнул первое, что в башку пришло. В итоге заговнял себе медицинский лист – будто пометок от психиатра было мало! – и, кажись, окончательно перечеркнул путь к светлому будущему. Зато остался жив.

Да и не так уж плохо там было – я не страдал синдромом отмены, не блевал и не корчился от ломки, а на фоне наркош выглядел прям шикарно. Днями напролёт читал, гулял, играл на пианино и слушал стрёмные истории других пациентов. А ещё на меня не орали санитары, потому что им не приходилось убирать за мной дерьмо. Они вообще ладно ко мне относились: по воскресеньям оставляли мобильник чуть надольше и иногда угощали шоколадками из торгового автомата. В общем-то, не такими уж и паршивыми оказались эти два месяца. Паршивым был только статус наркоши, который, кажись, прилип ко мне намертво.

Но доктор на выписке сказал, типа это мой шанс начать с чистого листа. И я не собирался говнять свою жизнь дальше.

1. Ярлык

Когда выпадаешь из колеи на два месяца, сложно в неё вернуться. Это было похоже на переезд, ну типа город родной, а улицы не кажутся знакомыми. Не покидало ощущение, что придётся заново налаживать отношения, искать якоря – я дико боялся, что после такой позорной главы в моей биографии от меня все отвернутся. И я бы не стал их винить, ну типа на хер с наркошей связываться? Правду же знала только клятая «Пустошь». И Чарли мог догадываться.

Чарли меня не навещал, зато каждое воскресенье, когда нам выдавали мобильники, трещал не затыкаясь. Звонила Ив, болтала о всякой ерунде и вовсе не спрашивала, как я, – притворялась, будто ничегошеньки стрёмного не происходит. А Дэя приезжала. Один раз, примерно через три недели после того, как я загремел в наркологичку. Она тоже филигранно притворялась, что всё ладно, ни одного жалобного взгляда не кинула, не осудила. Мы тупо посидели во дворе на скамейке. Я был ей безмерно благодарен, но попросил больше не приезжать.

Папаша звонил редко, чаще оставлял сообщения, а приехал только на выписку. Хотя, будь у него возможность, по-любому и тогда бы нашёл отговорку, но надо было подписать кучу документов. А ещё мне полностью заблокировали финансовый раздел, а транспортную карту пока не выдали, так что самостоятельно в город я вернуться не мог – до него как бы сорок километров. Короче, выбора у папаши не было.

– Ну что, как дела? – спросил он.

Я уселся рядом с ним на заднем сидении такси, пожал плечами и безрадостно ответил:

– Теперь вечность в больничку таскаться.

– Люций, ты сам виноват.

Я был виноват только в том, что решил прикрыть Чарли и «Пустошь». Заодно защитить себя, папашу и тётю Эви. Скажи я тогда паладину правду, мы бы все в такое дерьмо вляпались. А так вляпался я один. И прекрасно понимал, что в школе все будут пялиться, шушукаться, пальцами тыкать. Ладно до каникул немножечко осталось, после я собирался перевестись на дистанционное обучение.

И повезло, что в наркологичке не запрещали учиться, иначе бы долгов у меня охренеть сколько скопилось. А так время от времени приезжала директриса, принимала зачёты. И ведь ни разу не скроила презрительную рожу, косо не взглянула, ничегошеньки такого не сказала. В первый визит, правда, пялилась долго и задумчиво, но не с осуждением, скорее с сожалением, типа, что ж ты, Стокер, со своей жизнью-то делаешь? А я и сам понятия не имел, какого хрена происходит.

Зато до Нового года две недели осталось. Павловский, как всегда, украсили гирляндами из искусственной хвои и лампочек. Всё было такое нарядное. Мы с пацанами шарились по площадям, болтая о ёлках и подарках. Больше, конечно, детство вспоминали и сами же млели от уюта и возрождающегося в душе торжества. Они мечтали о сущей ерунде, типа о сдаче экзаменов, о поступлении в институт, о повышенной стипендии. А мне насрать было на выпускную суету, меня заживо сжирала вновь проснувшаяся тоска по маме. Чего мне реально хотелось, так чтоб в новом году всё наладилось. У Чарли же наладилось. Отца его признали без вести пропавшим, объявили в розыск, на том и закончили, на допросы больше не вызывали. Чарли в первый же день, как я притащился в школу, сообщил об этом. Шибко он не радовался, правду-то мы прекрасно знали, но вроде малость успокоился.

Короче, жизнь потихонечку налаживалась, но шла будто бы мимо. Вот и первоцветы уже лезли, и небо стало насыщенным, а я так и барахтался в дерьме.

Мы встретились ближе к пяти на стадионе. Уселись на самый верх трибун и молча бросали камешки в дыру провалившегося сектора. Ромка заливисто ржал над шуточками Гоги. Но Гога вовсе не шутил, а ныл и жаловался, как паршиво прошли его выходные, да и понедельник выдался не лучше.

День сегодня реально был дерьмовый. По математике внеплановую контрольную влепили и объявили, что в конце триместра будет итоговая комплексная работа. А на физике препод вещал про ячейки Бенара, про свободные недеформируемые границы. И страшные формулы каким-то сраным чудом превращались в цифру. Я ничегошеньки не понял, как не понял, на хрена нам вообще это знать, если тема не входила ни в экзамен, ни даже в школьную программу.

Видать, препод тупо решил выпендриться.

Когда Гога выговорился, Ромка начал трещать про свой грёбаный театральный кружок, а мы с Чарли силились попасть камнем в дырку висящей над провалом скамейки. Ваккате сидел рядышком и внимательно наблюдал, а потом выдал:

– Напрасно мучаетесь: вы не попадёте.

– Вот не смей! – проворчал Чарли, прицелился, бросил и не попал. – Ё-моё.

Я тоже не попал. А после хрен знает какой попытки Чарли взъелся:

– Чтоб тебя, Попов! На фиг ты под руку блеешь, чучело!

Ваккате обиженно поджал губы, но не возразил, отмолчался, как всегда, типа воспитанный. И вроде жаль его было, но бодаться с Чарли вовсе не хотелось.

– Привет, мальчики, – пропела Дэя.

Она неторопливо поднялась, села лицом к нам, но на ряд ниже, а высота скамеечки с этой стороны была примерно двадцать сантиметров. Дэя ещё и на каблуках была, так что колени у неё задрались высоко.

– А я по делу, – сказала она и ткнула меня пальчиком в ногу, привлекая внимание. – У тебя костюм готов? Бал уже в следующую субботу.

– Ну-у… мне немножечко было не до того, но всё будет ладно. Клянусь.

– Глянь, Лу, птичка твоя летит. – Гога кивнул в сторону.

Дэя на мгновение обернулась, но в лице ничуть не изменилась.

– Тогда я пойду, а то твоя птичка мне глаза выклюет.

Она ловко поднялась на своих громадных каблуках, послала нам воздушный поцелуй и грациозно пошагала вниз. Ив её проигнорила, глядела под ноги, чтоб, видать, не оступиться на переломанных трибунах. Её волосы, заплетённые в лохматую косу, золотились на солнце.

Окончательно мы помирились неделю назад, когда я впервые притопал на стадион и обратил на себя всеобщее внимание. И вроде вслух-то никто ничегошеньки не ляпнул, но всё было ясно по любопытным взглядам. Ясно, что позорный ярлык повис на мне прочно и надолго. Наверно, потому Ив и решила помириться – сообразила наконец, что я реально её недостоин. А может, как и Ваккате, была до хрена правильной, вот и захотела поддержать, типа обиды в прошлом и всё такое.

– Привет, Люций, – радостно сказала Ив. – Привет всем.

Она села рядом и, помедлив, неуклюже и мимолётно, типа по-дружески, поцеловала меня в щёку.

– Да ладно, Ива, тебе ж не пять лет – целуй в губы! – выдал Гога.

– Поверить, не могу, – опешил Ваккате и осуждающе покачал головой. – Это дурно, Гога.

– Чё это?

– Я объясню. Во-первых, с девушками надлежит быть почтительным. Во-вторых, ты вторгаешься в чужие отношения, а дурные манеры никого не красят.

– Да это ж просто шутка!

– Твоя шутка вульгарная. И вообще, Гога, справедливости ради, большинство твоих шуток заставляют окружающих чувствовать себя неловко. Хочешь быть душой компании – будь комфортным.

Чарли усмехнулся, но встревать не стал. Гога же внезапно извинился и, насмешливо поклонившись, от души пёрнул. Ив ошарашенно уставилась сначала на него, потом на меня и под заливистый хохот пацанов густо покраснела. Ваккате ошеломлённо молчал. А мне было так стрёмно, что я, кажись, тоже покраснел.

– Ой, неженки! – проворчал Гога и закурил.

– Погода сегодня чудесная, – сказала Ив. – Видели, какие облака?

Мы все как по команде задрали головы. Облака реально были классные.

– А вон то на капусту похоже, – воодушевился Ваккате.

В детстве я часто рассматривал облака, а воображение рисовало зверей, пирожные и всё такое. Иногда целые сюжеты получались. Особенно мне нравилось фантазировать на пару с Нинкой, когда мы валялись на прогретом цветочном поле, а над нами нависало бесконечное небо с тяжёлыми клубами облаков.

Я лежал на скамейке. Ив устроилась с противоположной стороны, головой к моей голове. От неё пахло апельсиновыми духами и травяным шампунем. Ваккате и Чарли лежали на ряд ниже, тоже голова к голове. Чарли даже про сигарету забыл: она почти дотлела до фильтра в его приподнятой руке. А меня потихоньку клонило в сон.

Короче, уютно было. И хорошо, что Ромка с Гогой свалили.

– Ой, Люций, а у тебя ведь глаза цвета неба, – опомнилась Ив.

Бледное днём, к закату небо стало насыщенным – реально под цвет моих глаз.

– Ни у кого больше таких нет, – добавила она чуть тише.

Я хотел возразить, но тут вклинился Чарли:

– На Земле сравнить глаза с небом было проще. Как думаешь, мои достаточно синие?

Ив приподнялась на локте, задумчиво уставилась на него.

– Пожалуй, слишком синие, небо всё-таки было голубое. Наверно, у тебя как море в ясную погоду.

– Так рассуждаете, будто на Земле были, – едко подметил Ваккате.

Вот уж не ожидал от него.

– Ну фотографии-то мы видели, – мирно ответила Ив.

О синеве Земного неба мы могли бы спорить долго, но прав был Ваккате: никто из нас его не видел. И глаза Чарли вполне могли оказаться либо слишком синими, либо как раз небесными.

– Вон то облако похоже на палитру! – воскликнул Ваккате.

Я взглядом обвёл небо, но палитру не нашёл, только зайца, парусник и невнятное чудище.

– Слушай, Иволга, – позвал Чарли, – у вас будет комплексная перед Новым годом?

– Будет. Там вроде математика, основы языка, история и физика.

– Ячейки Бенара! – с ужасом вспомнил Ваккате.

– Без паники, Попов, их там не будет. А поступать ты, Иволга, куда будешь?

Ив села, пригладила косу и довольно улыбнулась, будто ждала этого вопроса всю жизнь. Зажмурилась, как котёнок, и мечтательно на выдохе сказала:

– В академию искусств! На дизайнера.

Чарли присвистнул и выдал:

– Попов у нас тоже в столицу едет. В ту же академию, да?

Ваккате резко сел, поправил шарф и густо покраснел.

– В общем-то, теперь нет. Буду поступать в местный институт ИЗО.

– Чё вдруг? – удивился Чарли.

Он тоже сел, выбросил окурок, достал из пачки новую сигарету и закурил.

– Ну… – заблеял Ваккате. – Оказалось, что академия для идеальных.

– Что значит «идеальных»? – возмутилась Ив.

– Для тех, у кого лист благонадёжности в порядке.

Чарли неуверенно хохотнул, разглядывая уголёк сигареты, и спросил:

– А с твоим чё?

– А у меня пометка.

Тут и я не выдержал:

– Гонишь! За чё?

Ваккате покраснел, снял шарф, помял его и снова намотал на шею. Вещать о своём проступке он явно не хотел, долго собирался с мыслями и вдруг признался:

– Ситуация стыдная. Глупая такая. Мне одиннадцать было, к нам в гости пришли друзья родителей. А у них дочь девяти лет. И, по обыкновению, занять ребёнка поручили другому ребёнку. Я отвёл её в свою комнату, показал мистера Пима…

– Кого? – перебил Чарли.

– Моего хомяка. Она попросила подержать. А мистер Пим не кусался, был, на удивление, смышлёным для хомяка. Я позволил ей. А она ему хребет переломила. Взяла и сжала, как какой-нибудь антистресс. Взрослым потом врала, что он вырывался, она пыталась удержать и это случайно получилось. Но я-то видел, что она нарочно.

Ваккате судорожно вздохнул, снова начал поправлять шарф. Чарли, щурясь от сигаретного дыма, задумчиво спросил:

– А пометка-то за чё?

– Я набросился на неё, повалил на пол и сломал ей нос. Вот я́ правда не хотел. Я не думал. Меня такая ярость опутала.

– Жалко хомяка, – сказала Ив и добавила: – На твоём месте я бы поступила так же.

– Подожди, – не унимался Чарли, – выходит, пометка у тебя за нападение и причинение вреда здоровью? В одиннадцать лет?

– Мне и в девять влепили, – ляпнул я.

Они втроём уставились на меня.

– Катитесь вы к чёрту, не буду я ничё рассказывать.

– Ладно, – внезапно согласился Чарли.

Он потушил окурок и щелчком отправил его в полёт.

***

Вечер прошёл быстро. Небо очистилось, окрасилось в тёмно-фиолетовый. Опустились такие же тёмно-фиолетовые сумерки. На проспекте зажглись фонари, заливая ярким светом часть стадиона. Пацаны свалили примерно полчаса назад, мы с Ив сидели в темноте на самом верху трибун. Стало прохладно, а она была в одной джинсовке.

– Идём, провожу тебя, – предложил я.

– Давай ещё погуляем.

– Ты замёрзла.

– Зайдём в кафе.

Она грустно улыбалась, будто умоляла. И, кажись, не видела ничегошеньки дурного в том, что мы разбрелись слепыми котятами по разным углам без возможности вновь найти друг друга. Она просто чуяла, что я где-то рядом, и это её успокаивало. А я понятия не имел, чего она цепляется за болото.

Вечером проспект был особенно красивым: всё блестело и мерцало, с головой окунало в праздник. Настроение само собой улучшалось, и люди скалились в нелепом очаровании. Мы с Ив таращились по сторонам как дети. Она восторженно щебетала про гирлянды в виде снежинок, а я вспоминал настоящий снег, который сейчас искрился бы в свете фонарей и пах морозом. Ив вещала про новогодние семейные традиции, типа в начале января они поедут куда-то в скалы, про то, что скоро украшать ёлку, и про школьный зимний бал.

– А ты на бал идёшь? – спросила она.

– Иду.

– А ты… А у вас в школе будет или во Дворце Культуры?

Она уставилась на меня в нетерпении, а я уже сообразил, куда она клонит.

– Во Дворце. И я… был бы рад пойти с тобой, но я типа… в общем, я обещал Дэе. Ещё в августе.

Ив ничуть не изменилась в лице, только спросила:

– А кем ты будешь?

– Грёбаным сказочным принцем. Это Дэя придумала.

– О, это проще простого. Я могу помочь с костюмом, если нужно.

– Будет замечательно.

– У тебя есть костюм, обычный классический? Пришью эполеты, торжественную ленту и цепочки. Ну и мантию серебристую. Ты же сказочный. – Ив очаровательно улыбнулась, на её щеках тенями залегли ямочки. – Вот с короной надо подумать.

– Корона есть у Дэи.

– Надеюсь, не девчачья. – Ив рассмеялась. – Ну так что с костюмом?

Костюм у меня был – спасибо тёте Эви, – и от предложения я не отказался. Ну типа до маскарада оставалось совсем немножечко, а наряд надо было мастерить. И лучше, чем Ив, я бы точно не справился.

– Костюм есть. Спасибо.

– Заноси завтра. Я после пяти буду дома. И, если не хочешь столкнуться с моей мамой, успевай до семи.

Мы медленно тащились по проспекту мимо наряженных витрин, украшенных столбов и увешенных гирляндами деревьев. Ив беззаботно вещала обо всём подряд и лучилась безграничным счастьем. Она ничегошеньки не спрашивала, не переходила границы и не пыталась взять меня за руку. Этим она слегка напоминала Нинку. И не было в ней шлюховатого кокетства Белки и стервозной ревности Дэи.

Ив была уютной.

– Зайдём в кафе? – предложила она, придержав меня за рукав.

Звала она в грёбаное «Домино» и торопливо добавила:

– Там очень вкусное мороженое.

Да, я прекрасно помнил, как она облизывала тарелку.

– Только если ты меня угостишь, – выдал я.

Ив уставилась удивлённо, но во взгляде не было возмущения – чистый вопрос.

– Мне запрещено распоряжаться деньгами. Зато безлимитную транспортную карту дали. Могу оплатить твой проезд.

Ив растерялась.

– Мне кажется, по ней могут отслеживать твои передвижения.

– И чё? Мне как бы не запрещено покидать район.

Но Ив это беспокоило. Как только речь заходила о наркологичке, пусть даже дико косвенно, она терялась и то ли стыдилась, то ли виноватой себя чувствовала. Короче, ей становилось неуютно, и она всячески с темы соскакивала. Либо меня не хотела в неловкое положение ставить, либо боялась, что начнут выспрашивать её мнение. Тогда бы ей, наверно, пришлось нагнать с три короба, типа всё ладно и никто не вправе меня осуждать.

В общем, тема, кажись, была табуированной.

Ив отвернулась к зеркалу на остановочном комплексе и выдала:

– Мне надо похудеть.

– С чего бы?

– Если я буду дизайнером, то хочу участвовать в своих показах.

– Так ты ростом не вышла.

– Смешно слышать от коротышки, – наигранно фыркнула она.

– Я метр шестьдесят семь!

– А я могу надеть каблуки.

Она звонко рассмеялась, а я уцепился за этот разговор как за спасение.

– Ты уже пишешь диплом? – спросил я.

– Да. По ИЗО, направление «Мода». Для портфолио. К тому же Эрнест Копенгейт согласился быть моим куратором. А ты пишешь?

– Воспользуюсь правом на защиту прошлогоднего.

– А, точно.

Ив смутилась – ещё одна неловкая тема. Её почему-то дико напрягало, что я второгодник. У неё, наверно, в башке не укладывалось, как люди с блестящей успеваемостью могут с треском провалиться на экзаменах. О маме она, конечно, знала… Теперь и о наркологичке. И мне хотелось оправдаться перед ней, но я понятия не имел, что нагнать.

Ив притихла, повернулась ко мне и уставилась прямо в глаза – выжидала чего-то. А потом совсем тихо спросила:

– И мы не сможем начать заново?

Я опешил, морду обожгло кипятком. Пульс подскочил до таких скоростей, что уши заложило моментально. И ладно бы я ослышался, но она реально хотела возобновить отношения? После измены? После того, как я на хрен в наркологичке два месяца проторчал? Ну да, наркоманом я не был, но она-то не знала!

– Ты всё усложняешь, Ив. Всё это дерьмо так и останется между нами, ну типа измена и… и всё это! Ты ведь спрашивала, любил ли я тебя… чёрт, пожалуйста, мне бы в себе разобраться.

– Ты сам всё усложняешь, – грустно сказала она.

Может, Ив была права, но возобновлять хромые недоотношения не стоило. Но я был бесконечно ей благодарен за то, что она не отказалась от меня, а честно силилась подстроиться под мой внутренний метроном.

А Нинка до сих пор не ответила на клятое сообщение.

– Это мой, – сказала Ив.

К остановке подплыл ярко освещённый аэробус. Ив вошла в первую дверь – я оплатил её проезд.

– Пока, – попрощалась она и села на свободное место.

Аэробус укатил, а я так и стоял на остановке, понятия не имея, что делать с чувствами Ив. Лучше было вовсе не видеться – так бы она по-любому быстрее отошла. Хотя и за два месяца не отошла, надежду, видать, лелеяла. И даже на то, что я в наркологичке пролечился, ей было насрать.

Тут у меня затрещал мобильник – папаша. Я обречённо пялился на экран и больше всего хотел дать отбой, но! С него ответственность сняли, типа не он воспитывал, не ему и отвечать, так что он обошёлся без пометок и теперь мог с чистой совестью доложить на меня куратору из наркологички или паладинам. Вот и приходилось слушаться беспрекословно, но папаша вёл себя адекватно – всё силился выстроить шаткий мостик между нами.

– Алло.

– Зачем ты едешь в Керамический, уже поздно.

Чёрт возьми, права была Ив, но я не разозлился, а дико расстроился. Такое ощущение накатило, будто жизнь идёт по одному и тому же кругу с какими-то незначительными изменениями. Я вообще её не контролировал. С одной стороны папаша нависал со своей псевдозаботой, с другой – социальная служба с их правилами, а с третьей – «Пустошь» с грёбаными запретами. И прятаться было негде!

– Ещё восьми нет, – устало выдал я.

И подумал, что сейчас, наверно, даже чуточку больше.

– И что ты забыл в Керамическом? – напирал папаша.

– Я оплатил проезд подруге, она там живёт. А сам домой топаю.

В динамике раздался отчётливый вздох облегчения, папаша сразу дал отбой. По-любому напридумывал себе, типа я сорвался и покатил за дозой. Но спасибо и на том, что сначала мне набрал, а не паладинам.

Чёрт, и во что превратилась моя жизнь?

2. Контроль

Сегодня я окончательно возненавидел школу. Мало того что моя паранойя вознеслась в высшую степень, ну типа что все обсуждают меня и осуждают, так ещё Задница подловила и отчитала за то, что я не отрабатываю наказание, – хотя ортез с руки до сих пор не сняли! – и, не слушая возражений, влепила мне дисциплинарное в расписание. А на фоне всего творящегося звездеца маленькое неповиновение могло превратиться в проблему. И если бы директриса и встала на мою сторону, то Задница бы точно её убедила, что я трудный в обращении и надо сдать меня в спецшколу. Но в выпускном классе вроде как это было невозможно – только прямиком на коррекционный курс длиною в два года.

На седьмом уроке нас повели в актовый зал, типа там припёрлись из какого-то фонда. Они два часа вещали про здоровый образ жизни. Про ответственность для несовершеннолетних и их родителей за распитие, за подделку лицензии, за незаконное распространение. Про вред алкоголя, про облитерацию кровеносных сосудов, микроинфаркт, микроинсульт и гангрену конечностей. А потом про наркотики. Тут мой пульс подскочил до верхней границы: мне казалось, что все в зале уставились на меня, и я еле досидел до конца этой пытки.

– На стадион или на тренажёры? – спросил Гога.

– Ё-моё, вы слышали? – воскликнул Чарли. – Не, парни, я больше не курю. Давайте на тренажёры, о здоровье подумаем.

– У меня репетиция, – заныл Ромка и скривил недовольную рожу.

– А я к Заднице. Она мне дисциплинарное в расписание воткнула.

– Вот сучка, – хохотнул Гога. – Ну мы тогда пойдём, а вы подходите. Ты, Игорь, с нами?

Ваккате молча кивнул и сразу двинул к лестнице. Чарли и Гога – за ним.

– Подожди меня, вместе пойдём, – попросил Ромка.

– Ладно.

Пока Задница ворчала, проверяя чьи-то работы, я понятия не имел, чем себя занять. Ровные бледно-жёлтые стены, без единого пятнышка быстро наскучили. Я сначала пялился в окна, выходящие в коридор, потом – на улицу. Ни там, ни там ничегошеньки интересного не было. А Задница всё бухтела о том, что дети пошли тупые и ленивые.

– Вы, наверное, и не знаете, какой вклад внёс Муромский! – воскликнула она и уставилась на меня.

– Он сочинял торжественные манифесты для поддержания оптимистичного настроя на ковчегах. Разжигал в сердцах людей веру в счастливое будущее, хотя никто на тот момент понятия не имел, пригодна А́ккера для жизни или нет. Ещё он писал романсы и фельетоны. И именно его подозревали в фальсификации дневников Тео Майерса, хотя Муромский умер за полтора десятилетия до первой высадки. А если вы про трактат о научно обоснованном отрицании религии, так ведь доказано, что он его не писал.

Я на всякий случай оскалился, ну типа вдруг Задница взъестся, что я тут умничаю. Но она медленно кивнула и выдала:

– Похвально, Стокер. Но грустно, что такой образованный симпатичный юноша так грязно выражается. И уж тем более грустно из-за вашей ситуации с наркотиками.

Меня окатило кипятком, рожа невыносимо горела, а пульс грохотал громче мыслей. Я тупо таращился на Задницу и понятия не имел, какого хрена она решила в воспитателя поиграть. Ну типа зачем иначе эту тему начинать?

– Я не буду обсуждать это с вами, – осторожно сказал я.

– Вы зря закрываетесь от тех, кто хочет вам помочь. У вас сейчас какие ограничения?

Мне стало дико стрёмно, но я прекрасно понимал, что свалить не получится. Уж Задница бы позаботилась о дополнительном наказании. Ей, кажись, не терпелось взять надо мной командование, вон как уцепилась за клятую наркологичку.

– Я уважаю решение вашего отца дать вам шанс, – продолжала она, – но на его месте позаботилась бы о вас более строго. Конечно, важно, чтобы вы осознанно подошли к этому вопросу, осознанно боролись с искушением. И всё-таки коррекционный курс, я считаю, пошёл бы вам на пользу.

Она пялилась так, будто ждала немедленного согласия, но я ужаснулся и мрачно выдал:

– Как замечательно, что решать не вам.

Задница вздохнула и наконец отвалила. А я уставился на ортез в раздумьях: снять или нет? Он фиксировал кисть полностью, так что шнурки невозможно было завязать, куда уж буквы писать. До планового приёма оставалось всего несколько дней. Да и на ночь я руку тупо бинтовал. Ничегошеньки бы не случилось из-за небольшой нагрузки, но, чёрт возьми, девяносто две строчки за пятнадцать минут я бы всё равно не осилил.

Короче, со звонком я сдал бланк и свалил. Ромка застрял на своей репетиции, типа их оставили ещё на два урока: кто-то там заболел, а кто-то реплики не выучил. В общем, руководитель был в ярости и заявил, что репетировать они будут до потери пульса. Я попрощался и двинул домой за костюмом – у меня как раз было время, чтоб разминуться с матерью Ив. А потом вспомнил про транспортную карту, и на душе потеплело – тащиться до Керамического пешком вовсе не хотелось.

Я доехал до восьмой школы и потопал до Агаты Романовой. Почему-то приятно было думать, что Ив каждый день ходит тем же маршрутом, будто это роднило нас, делало чуточку ближе. И тут же одёргивал себя, потому что мы больше не были парой, потому что я сделал ей больно и не заслуживал её и потому что этим маршрутом ходили сотни людей.

На Агаты Романовой было до хрена чисто и аккуратно. Автомобили оставляли в многоуровневом паркинге в конце улицы или загоняли на территорию таунхаусов. Таунхаусы все были одинаковые, чёрно-белые, как нотная тетрадь, с зашторенными панорамными окнами, ухоженными газонами и ажурными заборами. Но я никогда не терялся, всегда точно знал, который дом Ив. Топал к нему безошибочно, будто по ниточке путеводной. Вот и теперь вроде задумался, но остановился у нужной калитки.

Было начало седьмого. В кухне горел свет. Оставалось надеяться, что хозяйничала Ив, а не её мать.

Я не вспомнил номер квартиры – пришлось набирать с мобильника.

– Привет, Люций! – радостно ответила Ив.

Тут же раздался стук в стекло – она махала мне с окна.

– Поднимайся, – позвала она. – Мама ещё не вернулась. Мы даже успеем попить чай, я как раз варю цитрусовый. Квартира четыре.

Она дала отбой и скрылась из виду.

Весь первый этаж был чудесно украшен к Новому году. На двери висел венок из искусственных еловых веточек с шарами и ленточками – он пах елью. Перила наверх опутывала хвойная гирлянда с красными шариками и тихо мерцающими диодами. На столике в гостиной стояла композиция в корзинке: шишки и всё такое. Короче, всюду горели гирлянды, висели шарики, пахло хвоей, цитрусами и праздником. Пахло уютом. А у нас с папашей ни хрена не было готово.

– Ого, какой классный костюм! – ахнула Ив, ладонью проводя по ткани.

– Тётя подарила.

– Твоя тётя определённо знает толк в моде. И жилет какой классный.

– Только без жилета, я в нём задохнусь!

Ив озадаченно округлила глаза и рассмеялась.

– Ты чего, Люций, его же можно расслабить. Просто тётя твоя затянула почти на максимум.

Конечно, затянула – она ж чокнутая извращенка и малость садистка. Ничего удивительного в её замашках и выходках не было. Вот если б она внезапно стала образцом для подражания, я бы первым позвонил в психиатричку.

– Идём, руки вымоешь на кухне. Я сварила чай по новому рецепту.

Ив сияла и вела себя так, будто мы сотню лет знакомы. Ей было комфортно, или же она старательно притворялась, но мне не хотелось разбираться в её чувствах, и я охотно верил, что всё ладно.

В центре кухонного стола стояла пузатая синяя ваза на кружевной салфетке, в вазе – композиция из веток, сухих цветов и бумажных фонариков.

– Вафли мама пекла, – с нежностью сказала Ив.

Интересно, когда Нинка вернётся?

Я вздрогнул от лёгкого звона: Ив поставила чашку на блюдце и скривила морду.

– Фигня какая: горький получился, – расстроилась она. – Я же всё по рецепту делала.

– Рецепты часто врут. Прости, мне надо идти.

Спортивный сквер с тренажёрами был в Центральном районе, недалеко от площади Первых Колонистов. Тут же был Лесной комплекс, где жил Серафим, и я очень надеялся его не встретить. Мне вообще никого не хотелось видеть – особенно папашу. И пока такая возможность была, я ею пользовался.

Пацаны катались на маленькой детской карусельке – как только влезть туда умудрились? Крутилась она так быстро, будто на хрен центрифуга для подготовки космонавтов. Пацаны визжали, умоляя их остановить. Но я стоял в сторонке и тупо наблюдал – они ж по-любому в смазанном пятне мира не могли меня разглядеть.

Короче, через несколько минут каруселька наконец замедлилась. Чарли и Гога рухнули на землю, Ваккате осторожно сполз следом. А Ромка так и сидел, лбом уткнувшись в поручень. И как он припёрся вперёд меня, ныл же, типа до умопомрачения репетировать придётся. Видать, пораньше отпустили. А вот башку теперь отпустит не скоро.

– Ё-моё, как же плохо, – простонал Чарли.

Он лежал на боку, свернувшись в клубок и схватившись за голову. Ваккате тихонечко скулил, валяясь рядышком. Гога сумел сесть, а Ромка заблевал всю карусельку.

– Вы вообще задумывались, как до таких лет дожили? – спросил я.

– Ой, Стокер, чтоб тебя!

– Это всё Чарли выдумал, – пожаловался Ваккате. – Напрасно я согласился.

– Пацаны, мне плохо, – ныл Ромка, когда наконец слез с карусельки.

Хрен знает сколько времени они в себя приходили – мне их даже стало чуточку жаль. Первым очухался Ваккате, сел рядом со мной и тяжело выдохнул. Башка, видать, его ещё донимала, потому что он привалился сбоку и мордой уткнулся мне в плечо. Следом поднялся Чарли, тоже сел на скамейку. А Ромка и Гога, кажись, никак не могли выиграть у вестибулярного аппарата.

– Мне так на мозги давит, аж больно, – пожаловался Ваккате.

– Меня тошнит, – подхватил Чарли.

– Мне бы встать, – простонал Гога.

Он дополз до скамейки, я помог ему сесть. Но мир, видать, был злым и стремительным – Гога тут же башкой рухнул мне на колени и закрыл глаза.

– Мне и после пьянки не было так плохо, – сказал он.

– Да, парни, зря мы на сраную карусель полезли, – согласился Чарли.

– А ты: быстрее, быстрее! – злился Ромка.

– Я ж не знал, что она так разгонится.

В общем, в итоге пацаны очухались. Ваккате на качельки пересел, но сильно не раскачивался, так только, задницу катал на расстояние вытянутых ног. Ромка его место на скамейке занял, откинулся на спинку и закрыл глаза, – кажись, ему до сих пор паршиво было, у него и рожа позеленела. А вот Гога чувствовал себя прекрасно и весело раскачивался на низенькой лошадке на пружине. Потом резко остановился и злобно выдал:

– Мне все праздники с Алёнкой сидеть! Папка в Али́бию улетел на переговоры. А мать на симпозиум собралась. Но моя какая вина? Не я её рожал. Думаю, нажаловаться на них, что ль?

– Дурно это – на родителей доносить, – отозвался Ваккате. – Ты скажи, что не будешь за ней приглядывать, что это не твоя обязанность. И если что-то случится, то не собираешься отвечать, а случиться может всякое. Мама у тебя вроде умная женщина.

– Ладно мать, – отмахнулся Гога. – Папка мне нехило отвесит за такое. – Он глянул на Чарли и осторожно спросил: – Слушай, а как… есть там новости?

– Сбежал, говорят. Он же, ё-моё, дальновидный: избил – и в бега. Испугался, поди.

Чарли вещал с преступным хладнокровием, даже нет – с каплей едкого раздражения. Но тут же полез за сигаретами и прикурил дрожащими пальцами. А мне внезапно любопытно стало, чего он боится больше: разоблачения или собственного поступка? Да, он типа не убивал, но сокрыл и солгал. А теперь вот с обманчивым самообладанием повторил легенду. А что он думал на самом деле?

– Ты ж типа больше не куришь, – напомнил я.

Чарли сделал пару торопливых затяжек и с умным видом сказал:

– Не выдумывай, Стокер. Чтоб отбить у человека желание чё-то делать, мало одной страшилки. Должно быть настоящее потрясение, понимаешь? Чтоб оно в подкорке засело, в кошмарах мучило и каждую свободную минуту. И вот когда единственная мысль об этом будет вызывать тихий ужас, тогда человек и отбросит всякую дурную идею.

Он пялился на меня с той же каплей едкого раздражения, будто на хрен я был виноват в смерти его отца и в том, что ему пришлось лгать на допросах. И я в сотый раз пожалел, что ввязался, – надо было вызвать паладинов. И не было бы лжи, нервов, наркологички. А Чарли… Пусть бы сам выкручивался, говнюк.

– Бесхребетный, – хохотнул Гога.

– Твои родители просто слишком много тебе позволяют, – добавил Ромка.

Чарли аж дымом поперхнулся, озлобился и с тихой угрозой прошипел:

– Да знал бы ты моих родителей, рот бы свой не открывал.

– Моя мать точно хуже ваших, – заявил Гога. – Такой безответственной суки больше не сыскать.

– Поверить не могу! – опешил Ваккате. – Да как ты смеешь такое говорить про маму? Она тебя родила, воспитала.

– Ой, Игорь, не моросил бы. Она меня не рожала, чтоб фигуру не портить, – я из искусственной матки. А воспитывала она меня или нет – вопрос спорный.

– Оно и видно, – огрызнулся Ваккате.

– Гляньте-ка, кто у нас осмелел. Ты чё имеешь в виду, Игорь?

– Неблагодарная ты сволочь, – растерянно проблеял тот.

Гога подскочил к нему, хотел врезать, но толкнул – Ваккате кувыркнулся назад и грохнулся с качелей. Чарли возмутился, а я отпихнул Гогу и весь вздрогнул от дикого желания разбить ему морду – но не поддался. Мы все замерли.

– Ты должен извиниться, – обиделся Ваккате.

– Чего?

– Ты должен извиниться, – терпеливо повторил он.

– Извиняйся, – поддержал я. – А ещё раз про мать такое ляпнешь, в рожу получишь.

– Тебе-то, Лу, какое дело?

– Ты её не ценишь, потому что она у тебя есть.

– Гляньте-ка, у Лу травма. Так тебе в дурку надо. От наркоты пролечился, башку теперь пролечи.

Пульс подскочил до верхней границы. Мерзкий минорный писк заглушил весь мир. На меня накатила ярость, аж картинка сузилась до силуэта Гоги. И я б, наверно, грохнул его на хер, но тут меня резко развернули и крепко обняли.

– Не надо, Стокер, не надо, – затараторил Чарли. – Успокойся, всё нормально.

Топ-топ. Раз. Вдох. Два. Выдох. Три-и.

Ни хрена это, конечно, не помогло, меня трясло от злости, и я понятия не имел, что делать, тупо повторял «топ-топ», чувствуя, как гнев лезет наружу. Сломай скамейку. Ударь асфальт. Разбей Гоге рожу! Поори. Отпинай лошадку на пружине. Разбей Гоге рожу!

Топ-топ, на хрен! Топ-топ!

Короче, самым привлекательным вариантом было разбить Гоге рожу, и я быстренько свалил, боясь поддаться соблазну. Тут ещё мобильник затрещал, а на экране высветилось «папаша», хотя даже восьми не было. По-любому увидел, что я в Керамический катался. Он, кажись, полагал, что именно там меня снабжали наркотой, но будь вся эта дрянь правдой, проще было бы договориться с «Пустошью».

– Алло.

– Люций, ты где?

Говорил он, на удивление, без преувеличенного беспокойства. Но чёрт его знает, может, он реально каждый раз ожидал услышать в динамике чужой голос, который с мрачным равнодушием сообщил бы, типа я помер от грёбаной передозировки. А вот если б хоть на секундочку мне поверил, то перестал бы кошмарить себя клятыми домыслами.

– Я в спортивном сквере, где площадь Первых Колонистов.

– Ты опять ездил в Керамический.

– Вчера я туда не ездил.

– А сегодня?

Папаша научился филигранно доводить меня до отчаяния, до беспомощного растерянного состояния, когда хочется рухнуть на асфальт и рыдать от несправедливости и жалости к себе. Вот и теперь гнев мгновенно затих, осталось детское желание захныкать и вывалить всю-всю правду, ну типа что я не наркоман, что у меня долг перед звездочётом, что меня в августе похитили, а моего почти друга грохнули. И что я в дерьме по уши и знаю, куда делся грёбаный Питер Эванс. И что у меня, кажись, клятая депрессия и куча других проблем. Но я не мог этого сказать. И, на самом-то деле, наверно, не хотел.

Разумнее было играть по правилам.

– Я заехал к подруге, она обещала помочь с костюмом для новогоднего бала. Я ей смокинг отвёз, который тётя Эви покупала, помнишь?

Ни хрена он, конечно, не помнил.

– Ты знаешь, сколько времени?

– Я уже иду домой.

– Не опаздывай.

Он дал отбой, оставил наедине с мыслями. Они сотый круг наворачивали в своём клятом хороводе. И картинки мелькали в ускоренном режиме под идиотическую музычку из какого-то, кажись, мультика. Потом меня ужалил страх, что я опоздаю, а вслед за ним такой параноидный бред потянулся, что я реально перетрухнул и двинул на аэробус: опоздание навлекло бы лютую кару. И даже папаша бы не помог, потому что ровно в девять меня по видеосвязи проверял чёртов инспектор Рошков.

На аэробусе я ехал двадцать минут. Пешком бы тащился намного дольше – по-любому бы опоздал. Я силился об этом не думать, ну типа обошлось ведь, но страхи шептали, хороводили, с ума на хрен сводили. И я уже на автомате выдумывал всякие ужасы про ограничения, исправительные учреждения и всё такое. А потом резко остановился и огляделся: Павловский был увешан гирляндами, шарами и прочей мишурой – красота прямиком из детства, иллюзия уюта и торжества. И, будто по щелчку, тут же полегчало.

Я всегда любил Новый год. И мама любила. А накануне она встретила Костолома. Его она тоже любила. Всю жизнь мне перечеркнула этим клятым знакомством. И сама за него поплатилась.

Соседние многоэтажки даже в темноте выглядели чужими, а в детстве я боялся не найти свой дом среди них – все они казались одинаковыми. Я всегда удивлялся, как мама безошибочно идёт к нужному дому, к нужному подъезду. А когда вернулся в конце апреля, то вовсе не обратил внимания ни на двор, ни на квартиру – оно и так всё было чужим. А теперь эти многоэтажки, тропинки, розовый свет в окне соседнего дома, эти чёртовы качели и бедные кусты, которым обреза́ли ветки и не позволяли вырасти, – они стали родными.

Недалеко от подъезда над крошечными машинками высился силуэт внедорожника. Я и не надеялся, что это кто-то к кому-то в гости прикатил. Надеялся только, что это Серафим, а не Костолом. Да и не стал бы Костолом лично приезжать. И точно – из внедорожника, с пассажирского места, вылез Серафим. Но тут же прям передо мной из машины выскочил грёбаный инспектор Рошков. Я опешил и испуганно вытаращился на него. Ну типа вдруг бы я припёрся с другой стороны двора и успел подойти к Серафиму? Рошков бы по-любому это занёс в лист проверки, а потом бы выяснил, что Серафим, как и Матвей, подозревается в торговле «звёздной пылью» и хрен знает в чём ещё. Вот бы там началась потеха!

– Добрый вечер, Люций, – выдал паладин. – Как всегда, без опозданий. Похвально.

– А ничё, что я мог быть с кем-то?

– Что вы имеете в виду?

– Я ж не болтаю всем подряд о надзоре. Хватит мне и того, что меня наркошей считают.

Паладин пялился снисходительно: он-то тоже правды не знал, тоже считал меня грёбаным наркошей.

– Вы сами виноваты в том, до чего довели свою жизнь. А я согласно правилам могу выбрать любой удобный способ для вашего контроля: видеосвязь, личный визит или вызов в отдел. Хотите ездить в отдел каждый вечер?

– Нет.

– Вот и я так думаю. А будете наглеть, я здесь рядышком живу – буду донимать вас ежевечерними визитами.

Будто ему делать не хрен, кроме как приезжать сюда каждый вечер. Но припугнуть и упиться властью никто не запрещал, вот он и наслаждался. Хотя моя кислая рожа едва ли его удовлетворила, он по-любому ждал чего-нибудь более яркого типа жалостливых уговоров или резкой агрессии. Уж за агрессию он бы с радостью упаковал меня и определил на коррекционный курс.

Короче, злить его было нельзя.

– Я припёрся вовремя, я трезвый, ни с кем не дрался… – Как же повезло, что мы с Гогой не сцепились! – …школу не прогуливал. После уроков у меня было дисциплинарное за мат, потом я поехал в Керамический район: там живёт моя подруга, она предложила помочь с костюмом для новогоднего бала. Я отвёз ей смокинг. Потом поехал в Центральный, в спортивный сквер, который у площади Первых Колонистов, и вот как раз иду оттуда.

Выпалил я всё без запинки, клятой скороговоркой, так что паладин вполне убедился в моей трезвости. Напоследок он окинул меня внимательным взглядом, внёс данные в приложение и, попрощавшись, сел в машину. Но сразу не укатил, так что к Серафиму я подходить не стал – он курил, привалившись к капоту, и едва заметно махнул рукой. Я не ответил и зашёл в подъезд.

Папаша встретил меня в прихожей, слегка встревоженный. Видать, времени было почти девять.

– Всё хорошо? – спросил он, бегло меня оглядев.

– Я паладина внизу встретил: он решил личный визит нанести. Всё ладно.

Папаша торопливо покивал, достал мобильник и проверил приложение. Отметка о том, что нарушения не зафиксированы, его успокоила. Он выдохнул, снова оглядел меня – тем же тоскливым, полным смирения взглядом, как у мамы, – и напомнил:

– Завтра до шести надо успеть в больницу.

– Знаю.

А десятым уроком стояло дисциплинарное – освобожусь я только в шесть. Вот же ж чёрт!