Читать книгу: «Судьба опера»

Часть первая. Фаиль Алимов. Знакомство.

Я, начальник милиции, знакомился с вновь назначенными сотрудниками. В моем кабинете напротив меня сидел молодой начальник отделения по борьбе с угонами и кражами автомашин - капитан милиции Фаиль Алимов. В девяностые годы эти преступления были самыми распространенными: ежедневно совершалось по нескольку угонов и краж транспортных средств. Город будто жил в ритме чужих исчезнувших машин - каждый новый день начинался с новой сводки, и за каждой цифрой стояла чья-то беда.

Фаиль был уже опытным оперативником - не по годам, а по делам. На столе у меня лежала сводка: три угона за сутки, два вскрытых гаража, один разбитый «Жигуль» на пустыре. Цифры сухие, но за каждой - чужая беда, а для нас - работа без выходных. Я не стал с ним заниматься розыскным ликбезом: если человек столько лет в розыске, он знает цену каждой минуте. Просто выслушал его короткий, по-деловому собранный доклад без воды, без лишних оправданий.

- Без оперативной информации такие преступления раскрывать сложно, - напомнил я, скорее не как указание, а как общее правило, которое нельзя забывать ни при какой спешке. - Поэтому обращаю твое внимание на качественное улучшение работы с информаторами. Не ради отчетов, а ради дела.

- Не сомневайтесь, товарищ полковник! - ответил Фаиль, и в его голосе, хоть и молодом, слышалась та самая уверенность, которая рождается не из бравады, а из привычки отвечать за своих людей и за каждый раскрытый эпизод. Мне даже показалось, что он чуть выпрямился, будто хотел не столько показать уверенность, сколько подтвердить ее для себя: да, нагрузка огромная, да, город бурлит, но он справится.

- Ты знаешь, Фаиль, - добавил я уже спокойнее, почти по-отечески, хотя сам был не намного старше, - умение общаться с людьми для сыщика - это залог успеха. Не только допрашивать, не только искать, а слышать. Кто-то скажет лишнее слово просто потому, что ему дали выговориться. А это слово потом может вывести на целую цепочку.

Он кивнул, не отводя взгляда. В этом кивке было и «понял», и «сделаю», и даже немного «спасибо, что не читаете нотаций». И я вдруг подумал, что именно такие, как он - собранные, не растерявшие внутреннего стержня среди всей этой суеты, - и держат отдел.

За окном гудел город, где каждый второй двор мог стать местом очередного угона, а здесь, в кабинете, на несколько минут стало тише. Мы еще не знали, какие дела нам предстоит распутывать, какие ошибки совершать и какие победы выцарапывать у этой беспокойной эпохи. Но начало было положено, причем не приказом, не разбором полетов, а простым разговором двух людей, которые понимали, что работа у них одна и цена у нее - высокая.

А потом, когда совещание закончилось и Фаиль вышел, я задержался у двери кабинета, глядя, как он быстрым, уверенным шагом идет по коридору. И мне вдруг захотелось понять, откуда в нем эта собранность, эта привычка не терять ни минуты. Словно в нем соединились и деревенская основательность, и городская хватка, и железная дисциплина службы. И тогда я попросил принести его личное дело. Прочитал и поймал себя на мысли, что сухие строки приказов не расскажут главного. Я хочу услышать эту историю от него самого, именно так, как она жила в его памяти.

И однажды вечером, когда город уже приглушил свой дневной шум, мы с ним сели в пустом кабинете, и Фаиль заговорил спокойно, будто возвращаясь туда, где все начиналось.

- Я сам все это помню, будто вчера было, - начал он, чуть наклонив голову, словно отгоняя лишние мысли и оставляя только главное. - Два года отслужил в Советской армии, вернулся в родное село и сразу в школу: учителем физкультуры и труда. Да еще и краснодеревщиком был, руки сами просились что-то мастерить. Ребят учил не только турник проходить, но и рубанок держать, доску ровно пилить. И знаете, нравилось мне это: когда мальчишка впервые что-то своими руками соберет, у него глаза горят, и у меня от этого на душе тепло становилось. Коллеги меня уважали, ученики тоже. Старшие учителя как-то по-свойски, вполголоса, говорили: «Из тебя, Фаиль, со временем директор выйдет. Спокойный, справедливый, ребята за тобой идут».

Только вот… тесно мне в деревне было. Не то чтобы я родное место не любил - любил, да еще как. Но три года учебы в городе свое дело сделали, я Ульяновск вдоль и поперек исходил, каждую улицу знал, с местными ребятами общий язык нашел, понимал, как себя вести, где слово твердое сказать, а где промолчать. И была у меня мечта - водить «Икарус». По тем временам это был самый крутой автобус: желтый, длинный, солидный. Город на нем держался, он по главным улицам ходил, людей возил. Мне казалось, что если я сяду за руль такого, то и сам стану частью большого движения, частью города.

И вот я выучился на водителя и устроился в автобусный парк. Первое время ко мне приставили наставника - Николая Евграфова. Все звали его дядя Коля. Он на меня посматривал с хитрой улыбкой и говорил: «Ты как кот в мешке - неизвестно, что от тебя можно ожидать. Очень шустрый, молодой, ранний». Но я очень старался: маршрут выучил до последней остановки, всех постоянных пассажиров запомнил. Кто на какой остановке выходит, кто газету читает, кто с работы уставший, кому слово доброе скажи - и человек уже улыбается.

Бывали и смешные случаи. Однажды один пассажир козу в салон привел. Народ зашумел, возмущаться начал: «Да что же это, нам ехать, а тут коза!» А мужчина чуть не плачет: «Срочно надо к ветеринару, а в такси ее не берут». Я подумал секунду и говорю: «Ладно, только тихо пусть сидит». Так и поехали. Пассажиры ворчали, но потом даже смеяться начали: коза стояла смирно, будто сама понимала, что дело серьезное. После этого случая про меня в парке говорили: «У Фаиля сердце есть - не только правила знает, но и людей видит».

Так бы я и дальше водил свой «Икарус», слушал разговоры пассажиров, радовался, когда маршрут шел без задержек. Но судьба решила иначе.

Однажды утром я открыл переднюю дверь, и в автобус зашел мужчина в милицейской форме. Торопился, видно, на службу. Сел на переднее сиденье, кивнул мне, улыбнулся. Я сразу заметил, какой он статный, собранный - настоящий офицер. Это был Валерий Гуляев, командир взвода батальона ППС. Мы с ним разговорились сначала о пустяках, потом о жизни. Он так спокойно и уверенно говорил, что я невольно заслушался. А под конец он вдруг говорит: «Слушай, у нас в батальоне водитель нужен. Милиционер-водитель. Если хочешь, приходи в свободное время, посмотри, как служба идет».

Я сначала даже не поверил. Милиция… Это ведь не автобус вести. Там ответственность другая, опасность, срочность. Но его рассказ меня заинтриговал. И я согласился. Несколько дней после автобусных смен я ходил с нарядами ППС, дежурил, смотрел, как они работают. Видел, как быстро собираются по вызову, как важно, чтобы машина доехала без задержек, чтобы экипаж был на месте вовремя. И понял: это мое. Тут тоже нужны и собранность, и смекалка, и умение быстро принимать решения.

Так я и ушел из автобусного парка. Теперь я - рядовой милиционер-водитель. Моя задача - быстро, но аккуратно, в целости и сохранности доставить экипаж туда, где ждут помощи. Первые дни было непривычно: другая форма, другой ритм, другие требования. Но я старался. И когда в первый раз мы приехали на вызов, и старший наряда коротко кивнул мне - мол, все четко, вовремя, - я понял, что не зря выбрал этот путь.

Вот так и начались мои будни в милиции. Не про подвиги, не про громкие дела, а про то, как важно быть на своем месте и делать свое дело честно. И пусть кто-то скажет, что из учителя и водителя автобуса в милиционеры - путь странный. А я скажу: он самый правильный. Потому что везде нужны надежные люди - те, кто не подведет.

Шесть месяцев службы пролетели, как один день, будто город мерил не часами, а вызовами: то драка в переулке, то срочный выезд на окраину, то помощь на дороге. Каждый раз я гнал машину, чувствуя, как важно не просто быстро доехать, а довезти экипаж целым и невредимым, чтобы ребята могли сделать свое дело. И каждый раз, когда старший кивал: «Вовремя, четко», - у меня внутри будто пружина подтягивалась - значит, я на своем месте.

А потом пришел приказ: меня направляют на учебу - в школу первоначальной подготовки сотрудников органов внутренних дел при УВД Ульяновской области. Сначала немного тревожно стало: вдруг не потяну? Но стоило только войти в учебный корпус, вдохнуть этот особенный запах - свежей краски, полированного дерева и чуть терпкого запаха оружейной смазки, и тревога ушла. Здесь все было по-взрослому, по-настоящему.

Преподаватели все с опытом, с сединой на висках и с такой спокойной уверенностью, будто они не просто учили, а передавали дело жизни. Криминалистика, основы оперативно-розыскной деятельности - все это было важно, но по-настоящему мое сердце билось чаще на занятиях по самбо. До армии я занимался классической борьбой, и многие приемы были мне знакомы, но самбо - это уже не про спорт, это про выживание, про то, как удержать, не причинив лишнего, как защитить себя и напарника. Я ловил каждое движение инструктора, запоминал углы, точки опоры, дыхание в момент приема. И вскоре мне казалось, что я смогу задержать любого не из бравады, а потому что чувствовал свое тело, которое уже знает, как действовать.

Стрельба тоже давалась легко. Пистолет ПМ я мог разобрать и собрать с закрытыми глазами, пальцы сами находили каждую деталь. На практических занятиях по стрельбе я старался не просто попадать в мишень, а чувствовать оружие: как оно ложится в руку, как отзывается на нажатие, как важно держать спокойствие даже тогда, когда время идет на секунды. Инструктор однажды кивнул мне: «У тебя рука уверенная. Но помни: стрелять - последнее дело. Главное - не допустить, чтобы дошло до этого».

Полгода учебы пролетели, как хороший маршрут: каждая остановка была важна, но взгляд все равно тянулся к конечной. Экзамены сдал успешно, и вот оно - первое звание: сержант. Форма сидела уже не так, как в первые дни, а будто приросла, стала своей. Вернулся в батальон ППС и почувствовал, что теперь я не просто водитель, а полноценный член экипажа, готовый не только везти, но и действовать.

Но чем больше я втягивался в службу, тем яснее понимал, что хочу большего. Не просто быть в строю, а хочу быть там, где распутывают узлы, где ищут ответы там, где их, кажется, и нет вовсе. Захотел стать сотрудником уголовного розыска. Офицером, который не ждет вызова, а сам идет по следу.

Недолго думая, я написал рапорт о направлении на заочное обучение в Среднюю специальную школу милиции. И меня направили - в Елабугу.

Когда я впервые увидел город, он будто сразу дал понять: здесь все серьезно. Елабуга - старинный купеческий город, тихий, но с характером: каменные дома с лепниной, узкие улочки, по которым будто еще слышны шаги прежних времен, и над всем этим - высокий берег, откуда открывается вид на слияние рек. В этом городе история не пряталась в книгах, она стояла на улицах, смотрела с фасадов, лежала в камнях мостовых.

И школа милиции здесь была под стать городу, такая же строгая, основательная, без лишней суеты. ЕССШМ - Елабужская средняя специальная школа милиции - встретила нас не как мальчишек, а как действующих сотрудников. В строю стояли сержанты и младшие лейтенанты, у каждого за плечами свои участки, свои ночные выезды, утренние отчеты и десятки «пробежек» по дворам в поисках подозреваемого по приметам. Среди нас были и те, кто уже побывал в горячих точках, прошел боевые условия, для них любая учебная «экстремалка» была лишь бледной тенью того, что они уже видели.

Мы ведь были заочниками - действующие сотрудники ППС, люди улицы. Моя работа была простой и жесткой: патрулирование, розыск по приметам, погони на патрульной машине, задержания прямо на тротуаре, когда счет идет на секунды. Из документов я в основном писал рапорт о задержании: время, место, основание, приметы, действия экипажа. Все остальное - протоколы, опросы, изъятие - делали другие службы, но именно от моего рапорта зависело, устоит ли дело. И именно поэтому заочное обучение было для меня особенно важным, так как нужно было научиться так оформить самое главное, чтобы задержанного не отпустили через час из-за какой-нибудь мелочи. В девяностые это было критично: суды цеплялись за любую неточность, а защита становилась все жестче.

Первая сессия началась с построения на плацу. Зам по учебной части смотрел на нас без снисхождения:

- Вы не курсанты. Вы уже работаете. Значит, от вас ждем не зубрежки, а понимания того, как это ложится на вашу реальную службу. Если скажете: «У нас на участке так не делают», я хочу слышать не жалобу, а вопрос: «Как сделать правильно, если условия вот такие?»

Преподаватели у нас были старшие офицеры с большим опытом службы. Они сразу понимали, кто перед ними: не теоретики, а те, кто каждый день стоит лицом к улице. И когда преподаватель объяснял тему по криминалистике или по уголовному праву, мы нередко спорили, но не из упрямства, а потому что знали, как это выглядит «на земле». Для меня, как для водителя патрульной машины, многое звучало иначе, а именно, не «как составить протокол», а «как успеть зафиксировать самое важное, пока не уехал экипаж, не разошлись свидетели и не стерлись следы». В жизни не всегда получалось так, как написано в законе, а в девяностые к этому добавлялись еще и бытовые трудности, ведь милиционеры ППС зачастую сидели на местном бюджете, зарплату задерживали на месяцы, а работать приходилось в тех же условиях, с тем же риском. Преподаватели в какой-то степени соглашались с нами, но предупреждали, чтобы об этом не рассказывали очникам, поскольку последним пока важнее было усвоить «как положено», а нам - понять, «как сделать правильно в наших условиях».