Читать книгу: «Двор Ледяных Сердец 2»

Глава 1

Первое, что я почувствовала, был запах.

Не хвои, смешанной с морозом. Не холодного камня дворца, пропитанного магией веков. Не того тонкого аромата зимних роз, что я велела высадить в оранжерее на прошлой неделе.

Антисептик. Едкий, химический, царапающий ноздри и оседающий на языке горьким послевкусием.

Я попыталась открыть глаза, но веки налились свинцом, не желая подчиняться. Тело было ватным, тяжёлым, словно кто-то заменил кровь в венах чем-то густым и вязким. Пальцы не чувствовали поверхности, на которой лежали. Мысли ворочались медленно, с трудом, пробираясь сквозь какой-то туман в голове.

Где я?

Вопрос возник сам собой, инстинктивно, а следом пришло смутное беспокойство. Последнее, что помнилось... что? Обрывки. Дворец. Морикай склонился над древним фолиантом, водя пальцем по выцветшим строчкам. Верена что-то говорила, но слова ускользали. Кейлан...

Кейлан.

Имя отозвалось резкой и внезапной болью в груди, но я не могла ухватить почему. Он был... мы были... что-то случилось?

Я с усилием разлепила веки. Белый потолок. Слишком белый, стерильно белый, режущий глаза даже в мягком свете, что лился откуда-то сбоку. Лампа дневного света гудела тихо, монотонно, вибрируя на грани слышимости. Звук впивался в виски тупой иглой.

Повернула голову, медленно, преодолевая сопротивление мышц. Маленькая, тесная комната, с голыми белыми стенами и единственным окном, затянутым какой-то лёгкой тканью. Сквозь неё просачивался рассеянный и тёплый солнечный свет. Слишком тёплый.

Я всегда просыпалась в холоде. Не потому, что мёрзла. Магия Зимы текла в моих венах, делая меня частью стихии, что правила моим Двором. Холод был мне как воздух, как сама жизнь. Но я его чувствовала. Всегда. Ощущала, как он обнимает кожу, как скользит в лёгкие с каждым вдохом, как иней оседает на краях подушки по утрам, если я забывалась в глубоком сне и переставала контролировать силу.

Здесь было тепло, почти жарко. И холода внутри не было.

Совсем.

Паника поднялась откуда-то из глубины, медленная, но неумолимая. Я попыталась пошевелить пальцами, почувствовать хоть каплю той силы, что всегда отзывалась на зов. Ничего. Пустота там, где должна была быть мощь. Тишина там, где должна была звенеть магия.

Я резко села, игнорируя головокружение и волну тошноты, что накатила следом. Посмотрела на руки.

Обычные руки. Бледные, тонкие, со слишком ровно подстриженными ногтями. Гладкая кожа без единого следа морозных узоров. Без меток, что когда-то оставил Кейлан, прежде чем мы стали тем, чем стали. Без серебристого свечения магии, что всегда мерцало под кожей, едва заметное, но постоянное.

Чистые. Пустые. Человеческие.

Сердце ударило сильнее, сбиваясь с ритма. Я сжала ладонь в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. Боль была обычной, тупой, без примеси льда. Разжала пальцы, уставилась на ладонь, пытаясь сосредоточиться.

Взгляд скользнул ниже, на одежду. Больничная пижама. Серая, мешковатая, из дешёвой хлопковой ткани, что царапала кожу. Не шёлк, которым застилали мою постель во дворце. Не тонкая ночная сорочка, расшитая серебром, что дарил мне Кейлан в нашу первую годовщину.

Я подняла руку к волосам, провела пальцами по прядям. Они упали на плечо, тяжёлые, длинные, каштановые в тусклом свете комнаты.

Магия Зимы окрасила мои волосы в белый с серебристым отливом. Признак силы, признак того, кем я стала. А эти волосы были обычными, человеческими. Словно магии никогда не было.

Я закрыла глаза, глубоко вдохнула, нащупала внутри то место, откуда всегда тянулись нити силы. Представила снег, лёд, иней, что расцветает на стекле морозными цветами. Зиму, что была мной, а я была ею.

Тишина.

Пустота.

Холодный пот выступил на лбу, хотя в комнате было душно. Я попыталась ещё раз, сильнее, отчаяннее, вкладывая в зов всю волю. Хоть искру, хоть намёк, хоть эхо того, что было всегда на протяжении пяти лет.

Ничего.

Дверь открылась негромко, но я вздрогнула, будто грянул гром. На пороге стояла женщина. Средних лет, в белом халате, с тёмными волосами, туго собранными на затылке. Лицо спокойное, располагающее, с мягкой улыбкой, что не касалась глаз. В руках она держала планшет с какими-то бумагами.

Она шагнула внутрь, и дверь за её спиной закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

— Элиза, доброе утро, — голос был мягким, обволакивающим, профессионально успокаивающим. Таким говорят с детьми или с испуганными животными. — Как вы себя чувствуете?

Я смотрела на неё, сжав простыню в кулаках, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Кто эта женщина? Что она делает в моей спальне? Где слуги?

Где Кейлан?

— Где я? — голос сорвался, охрип, но я заставила себя говорить громче. — Что происходит? Кто вы?

Женщина присела на стул у стены, положив планшет на колени. Её взгляд был внимательным, изучающим, но не холодным. Скорее озабоченным, словно она смотрела на больного ребёнка.

— Элиза, вы в безопасности, — проговорила она мягко. — Вы в клинике. Помните?

— Какой клинике?! — я сбросила одеяло, встала, и пол под босыми ступнями был холодным, но не тем холодом. Мёртвым. Чужим. — Я не должна быть здесь! Мне нужно в Зимний Дворец! Мне нужно к мужу!

Женщина вздохнула, открывая планшет.

— Элиза, послушайте меня внимательно, — она говорила размеренно, спокойно, и от этого спокойствия по коже пробежали мурашки. — Вы перенесли серьёзную травму пять лет назад. Ваши родители погибли в автокатастрофе. Вы были с ними в машине. Выжили только вы.

Нет.

— Это неправда, — я качнула головой, отступая к стене. — Мои родители... они...

Обрыв. Пустота там, где должны были быть воспоминания. Лица без черт. Голоса без слов.

— Физически вы почти не пострадали, — продолжала женщина, не замечая моего отчаяния или намеренно игнорируя его. — Но психика не выдержала. С тех пор вы здесь. Мы помогаем вам справиться.

Она сделала паузу, и в этой паузе прозвучало то, что она не сказала вслух.

Пытаемся вернуть вас в реальность.

— Вы создали в своём сознании целый мир, Элиза, — голос стал ещё мягче, почти нежным. — Защитный механизм психики. Диссоциативное расстройство. Вы выдумали фейри, королевства, магию. Выдумали, что вы королева. Что у вас есть муж по имени...

Она заглянула в бумаги.

— ...Кейлан.

Его имя из её уст прозвучало неправильно, пусто. Без веса, без смысла, без той боли и любви, что я вкладывала, произнося его.

— Это ложь! — я шагнула вперёд, и руки сжались в кулаки. — Всё это ложь! Подгорье существует! Дворец существует! Кейлан...

Его лицо всплыло в памяти, но расплывчатое, словно смотрела сквозь мутное стекло. Чёрные волосы. Острые скулы. Глаза...

Какого цвета были его глаза?

Почему я не могу вспомнить?

— Элиза, — женщина встала, приближаясь медленно, осторожно, как приближаются к дикому зверю. — Послушайте себя. Король. Фейри. Магия. Вы действительно верите в это?

— Я не верю, — выдохнула я, и голос задрожал. — Я знаю. Это моя жизнь. Это реально. Вы... вы пытаетесь заставить меня забыть, но я не забуду! Не позволю себе!

Я бросилась к двери, дёргая за ручку. Заперто. Конечно, заперто. Я дёргала снова и снова, всем телом навалившись на тяжёлую створку, царапая ногтями по гладкой поверхности.

— Выпустите меня! — крик сорвался с губ, эхом отозвавшись от стен. — Выпустите немедленно! Я королева! Вы не имеете права!

Женщина направилась к двери, доставая из кармана халата связку ключей. Металл звякнул тихо, но для меня этот звук был как набатный колокол.

Ключи.

Она запрёт меня здесь. В этой белой клетке, где нет холода, нет магии, нет ничего настоящего.

Нет.

Я сорвалась с места прежде, чем успела подумать. Тело двигалось инстинктивно, наученное годами тренировок с Кейланом, годами выживания в мире, где слабость означала смерть.

Схватила её за запястье, резко выкручивая руку вверх и прижимая женщину к двери всем весом. Она вскрикнула, коротко и испуганно, выронив планшет, что с грохотом упал на пол.

— Ключ, — прошипела я ей на ухо, надавливая сильнее на заломленную руку. — Давай ключ. Сейчас же.

— Элиза, пожалуйста... — голос дрожал, и я почувствовала, как она пытается вырваться, но держала крепко. Сильнее, чем думала, что смогу. — Вы делаете только хуже...

— Ключ!

Я толкнула её в сторону, выхватывая связку из пальцев, и женщина споткнулась, упав на колени с глухим стуком. Не оглядываясь, я развернулась к двери, вставляя первый попавшийся ключ в замок. Не тот. Второй. Третий.

— Помогите! — крик женщины разорвал тишину. — Код красный! Палата семь! Помогите!

Четвёртый ключ. Замок щёлкнул, поддаваясь, и я рванула дверь на себя, выскакивая в коридор.

Длинный, белый, с рядами одинаковых дверей по обеим сторонам. Лампы дневного света гудели под потолком, отражаясь в линолеуме так ярко, что резало глаза. Запах антисептика был ещё сильнее здесь, смешанный с чем-то затхлым, больничным, мёртвым.

Справа коридор уходил в тупик. Слева виднелась лестница.

Я побежала влево, и босые ноги шлёпали по холодному полу, а сердце колотилось так громко, что заглушало всё остальное. Почти добежала до лестницы, когда из-за угла вывернули двое мужчин в белых халатах. Крупные, широкоплечие, с лицами, на которых не было ничего, кроме профессионального спокойствия.

Санитары.

— Стойте, — один из них поднял руку, голос ровный, почти скучающий. — Элиза, остановитесь. Никто не хочет причинить вам боль.

Я резко затормозила, развернулась, но путь назад уже перекрыл третий санитар, появившийся из палаты напротив. Высокий, жилистый, с татуировками на предплечьях.

Ловушка.

— Отойдите, — я подняла руки, и инстинкт кричал позвать холод, заморозить пол под их ногами, выстроить стену изо льда. Сила должна была прийти на зов, всегда приходила, но внутри была только пустота. — Отойдите, или я...

— Или что? — первый санитар шагнул ближе, медленно, осторожно, как приближаются к загнанному зверю. — Элиза, вы не хотите никого ранить. Вы хорошая девушка. Просто больная. Мы вам поможем.

— Я не больная! — крик сорвался с губ, эхом отозвавшись от стен. — Я королева! У меня есть магия! У меня...

Я закрыла глаза, сжав кулаки, собирая всю волю в одну точку. Представила зиму, лёд, холод, который был частью меня, который тёк в венах вместо крови. Позвала, умоляла, требовала.

Ничего.

Санитары двигались ближе. Слева, справа, сзади. Окружали.

Рядом, прислонённая к стене, стояла швабра. Пластиковое ведро с мутной водой, деревянная ручка, торчащая из него. Я рванулась к ней, схватила древко обеими руками, выдёргивая из ведра с плеском, и развернулась, выставляя швабру перед собой, как копьё.

— Назад! — голос дрожал, но я держала оружие крепко. — Я предупреждаю! Не подходите!

Первый санитар усмехнулся, и в этой усмешке не было злости, только жалость, что резала больнее любого удара.

— Элиза, опустите швабру, — проговорил он мягко. — Не заставляйте нас применять силу.

Он шагнул ближе.

Я ударила.

Резко, всем телом вкладываясь в удар, целя в голову. Он среагировал быстрее, чем ожидала, перехватывая древко на полпути и вырывая швабру из моих рук одним рывком. Я споткнулась, потеряв равновесие, и в этот момент второй санитар схватил меня за плечи сзади, прижимая руки к бокам железной хваткой.

— Нет! — я дёргалась, извивалась, пытаясь вырваться, но он был сильнее, намного сильнее. — Отпустите! Отпустите меня!

Третий подошёл спереди, и они втроём потащили меня обратно по коридору. Я упиралась, цепляясь босыми ногами за линолеум, царапая руки санитара ногтями, кусая, вырываясь из захвата.

— Держите её крепче, — бросил первый, доставая из кармана рацию. — Нужен седативный препарат, немедленно.

Из-за угла вывернула медсестра с подносом. Молодая, светловолосая, с перепуганным лицом. На подносе лежал шприц, блестящий под лампами.

Нет. Нет-нет-нет.

Они сделают укол, и я усну, и когда проснусь, снова буду здесь, в этом кошмаре, где мне говорят, что всё, что я знаю, ложь.

Я рванулась вперёд, вырвав одну руку из захвата, и схватила медсестру за запястье, дёргая её к себе. Девушка вскрикнула, выронив поднос, и шприц покатился в сторону. Я обвила руку вокруг её шеи, прижимая спиной к себе, и нашарила в кармане её халата что-то холодное, металлическое.

Ручка.

Я выхватила её, приставив острым концом к шее медсестры, и та замерла, задышав чаще, испуганно.

— Назад! — я прижала девушку к себе сильнее, чувствуя, как она дрожит. — Все назад, или я...

Я не знала, что я сделаю. Не могла причинить боль невинной. Но они не знали этого.

Санитары остановились, переглянулись. Первый примирительно поднял руки.

— Элиза, не делайте глупостей, — голос стал жёстче. — Вы делаете только хуже. Для себя и для неё.

— Вы врёте! — крик сорвался, и горло саднило от напряжения. — Всё, что вы говорите, ложь! Подгорье существует! Кейлан существует! Я не сумасшедшая! Выпустите меня отсюда! Немедленно!

Медсестра всхлипнула, и я почувствовала, как тёплые слёзы капают на мою руку.

— Пожалуйста, — прошептала она дрожащим голосом. — Пожалуйста, не надо...

Вина ударила в грудь, тяжёлая и удушающая. Я не хотела. Не хотела пугать её, не хотела причинять боль. Но у меня не было выбора. Они не верили. Никто не верил.

— Я не хочу вам вредить, — проговорила я тише, и голос задрожал. — Но я не останусь здесь. Я должна вернуться домой, к нему.

— К кому, Элиза?

***

Голос.

Низкий, бархатный, обволакивающий, как холодный ветер зимней ночью. Голос, что я знала лучше собственного. Голос, что шептал моё имя в темноте, что клялся в вечной любви, что обещал никогда не отпускать.

Его голос.

Время остановилось. Сердце пропустило удар, замерло, а потом забилось так отчаянно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Воздух застрял в горле. Колени подкосились, и только инстинкт не дал мне упасть — я вцепилась в медсестру сильнее, держась за неё, как за спасательный круг в бушующем море. Кровь отхлынула от лица, потом хлынула обратно жаром, заливая щёки, виски, шею.

Я медленно обернулась, не веря, не смея поверить, но надеясь, боже, как же я надеялась. Руки задрожали, пальцы ослабли, ручка выпала из них, звякнув о пол, но я не услышала.

Он стоял в конце коридора.

Высокий, широкоплечий, с той же королевской грацией, что всегда выдавала в нём хищника, а не человека. Белые волосы падали на лоб, чуть растрёпанные, как будто он провёл по ним рукой от усталости. Острые скулы, прямой нос, идеальные черты лица, что когда-то казались высеченными из льда.

Кейлан.

Медсестра вырвалась из моих ослабевших рук и отбежала в сторону, но я не заметила. Не видела санитаров, что замерли в стороне. Не чувствовала холодного пола под босыми ногами, не слышала собственного дыхания, что сбилось, стало прерывистым, задыхающимся.

Видела только его.

— Кейлан, — имя сорвалось шёпотом, молитвой, мольбой, вырвалось из груди вместе с болью, что сжимала рёбра. — Ты... ты здесь...

Ноги двинулись сами, неверные, спотыкающиеся, и я шагнула к нему, потом ещё, потом ещё быстрее. Руки потянулись вперёд инстинктивно, пальцы раскрылись, тянулись к нему, желая прикоснуться, убедиться, что он реален, что это не сон, не галлюцинация, не очередной кошмар.

Он шагнул ближе, и свет лампы упал на его лицо, высветил каждую черту, каждую линию, и я увидела глаза.

Голубые. Ледяного, светлого оттенка, что всегда напоминал мне зимнее небо перед рассветом.

Не чёрные.

Мир качнулся. Я замерла на полпути, словно врезавшись в невидимую стену.

Где Тьма?

Глаза, что я видела последними — бездонные, налитые Тьмой, пожирающей его изнутри — исчезли. Вернулись прежние. Те, что были до...

До чего?

Я пыталась ухватить воспоминание, но оно ускользало, расплывалось, как дым сквозь пальцы. Что случилось? Почему его глаза снова голубые? Что произошло между нами?

Почему я не могу вспомнить?

Паника поднялась откуда-то из глубины, медленная, липкая, заполняя грудь тяжестью. Я пыталась нащупать воспоминания — его лицо, его прикосновения, тепло его кожи, запах. Как он пах? Холодом. Зимой. Чем-то резким и чистым, как морозный воздух. Или... или нет?

Образы мелькали, сменяя друг друга, но все они были размытыми, нечёткими, словно я смотрела на них через толстое, запотевшее стекло.

— Элиза, — он произнёс моё имя мягко, осторожно, как говорят с чем-то хрупким, готовым разбиться в любой момент, и голос был правильным, тем самым, но интонация...

Интонация была чужой.

— Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности.

Я шагнула к нему снова, медленно, и сердце билось так громко, что заглушало всё вокруг — гудение ламп, шаги санитаров, собственное дыхание. Ещё шаг. Ещё. Руки всё ещё тянулись к нему, и я видела, как они дрожат, но не могла остановить.

Мне нужно было прикоснуться. Убедиться. Узнать.

— Ты пришёл, — прошептала я, и голос сорвался, задрожал, и слёзы жгли глаза, размывая его силуэт. — Я знала, что ты придёшь. Я знала, что ты найдёшь меня. Они... они говорят, что всё было ненастоящим, но я знаю. Я помню нас. Помню дворец. Нашу свадьбу. Помню, как ты...

Слова застряли в горле, потому что он смотрел на меня, и в его взгляде не было узнавания.

Не было любви.

Не было той безумной преданности, что горела в его глазах, когда он смотрел на меня раньше, словно я была единственной реальностью в его мире.

Только профессиональное участие, мягкое, но отстранённое. Как смотрят на больного, которому хотят помочь, но который остаётся чужим.

Нет.

— Элиза, — он снова произнёс моё имя, и в нём не было той нежности, что всегда окрашивала его голос, когда он обращался ко мне. Не было тепла, что я чувствовала даже в самые тёмные дни. — Я доктор Кай Эверли. Я твой лечащий врач. Мы с тобой знакомы уже пять лет.

Нет.

Нет-нет-нет.

— Понимаю, что ты напугана, — продолжал он, и каждое слово било, как удар ножом в грудь. — Понимаю, что тебе сейчас сложно отличить реальность от того, что создал твой разум. Но я обещаю, мы тебе поможем. Я помогу.

— Нет, — слово вырвалось слабо, едва слышно, и я качнула головой, отступая. — Нет, ты... ты Кейлан. Мой муж. Король Тьмы. Ты не можешь... ты должен помнить!

Я пыталась ухватить детали. Цвет его глаз — голубой, как зимнее небо. Или они были фиолетовыми? Когда? Всегда? Или только в конце? Его руки — я помнила, как они касались моего лица. Холодные. Или тёплые? Прикосновение его губ к моим — я чувствовала вкус... чего? Зимы. Льда. Или мяты? Или ничего?

Воспоминания рассыпались, как песок сквозь пальцы.

Он шагнул ближе, и я сфокусировалась на деталях: планшет в его руках. Белый халат, накинутый поверх тёмной рубашки. Бейдж на груди с именем: Доктор Кай Эверли.

Не Кейлан. Кай.

— Элиза, послушай меня, — голос стал тверже, настойчивее. — Ты больна. Диссоциативное расстройство. Твой разум создал защитный механизм, чтобы справиться с травмой. Ты выдумала целый мир. Королевства, магию, меня в роли короля. Но это неправда. Это болезнь.

— Ты лжёшь! — я шагнула вперёд, и руки сжались в кулаки. — Или... или тебе тоже что-то сделали! Заставили забыть! Кейлан, это я! Элиза! Твоя жена! Мы...

Я закрыла глаза, пытаясь схватить хоть что-то конкретное. Нашу первую встречу. Он стоял в тени, и глаза горели... каким цветом? Нашу свадьбу. Я была в белом платье. Или в серебристом? Он целовал меня, и на губах был вкус... чего?

Пустота.

— Элиза, у тебя нет мужа, — проговорил он тихо, и каждое слово вбивалось гвоздём в грудь. — У тебя никогда не было мужа. Ты не выходила замуж. Ты больна. Пять лет, как ты здесь. Пять лет мы пытаемся тебе помочь.

Мир качнулся. Пол поплыл под ногами.

А что если?

Что если они правы?

Что если всё, что я помню — сны, галлюцинации, бред больного разума, что пытался защититься от невыносимой боли?

Что если родители правда погибли, а я...

Нет.

Нет.

Я чувствую его. Даже сейчас. Даже здесь. Связь между нами не разорвалась. Она там, внутри, тонкая, как паутинка, но реальная. Пульсирует слабо, едва ощутимо, но есть.

Или мне только кажется?

— Нет, — прошептала я, и голос окреп, наполнился отчаянием. — Нет, это неправда. Ты... ты не можешь меня не помнить. Мы... мы любили друг друга. Ты отдал всё ради меня. Стал Королём Тьмы, чтобы я могла жить. Ты...

— Элиза, — он протянул руку, и жест был осторожным. — Пойдём, вернёмся в палату. Ты устала. Тебе нужно отдохнуть.

Я смотрела на его руку. Знакомую. Та самая рука, что держала меня по ночам, что гладила волосы, что ставила метки на моё тело, соединяя нас навеки.

Или я всё это выдумала?

И он не помнил.

Боль разорвала грудь изнутри, острая, невыносимая, хуже любого физического ранения. Я чувствовала, как что-то ломается внутри, рассыпается на осколки, что режут, кровоточат, не дают дышать.

— Кейлан, пожалуйста, — голос сорвался на всхлип, и по щекам потекли, горячие, солёные слёзы. —Пожалуйста, вспомни хоть что-то. Я... я не могу без тебя. Не могу...

Его лицо смягчилось ещё больше, и он шагнул ближе, обнимая меня за плечи. Руки обвили осторожно, бережно, и я вцепилась в его рубашку, уткнувшись лбом ему в грудь, и плакала — беззвучно, отчаянно, всем телом сотрясаясь от рыданий.

Прикосновение было тёплым, человеческим. Без примеси холода, без той магии, что всегда вибрировала между нами, соединяя на уровне душ.

И тело не откликнулось.

Не вспыхнуло тем знакомым жаром, что всегда просыпался от его прикосновений. Не заныло сладкой болью, требуя большего. Не потянулось к нему инстинктивно, как цветок к солнцу.

Просто... ничего.

Словно касался чужой человек.

Потому что это и был чужой.

— Всё будет хорошо, — прошептал он, и голос был таким родным, но таким посторонним одновременно. — Обещаю, мы тебе поможем. Я помогу.

Санитары подошли с двух сторон, и я не сопротивлялась, когда они взяли меня под руки. Не было сил. Не было воли.

Только боль, пустота и отчаяние.

Они повели меня обратно в палату, а он шёл рядом, и я чувствовала его присутствие, как всегда чувствовала.

Но он не был моим.

Не помнил меня.

Меня положили на кровать, и я почувствовала, как грубые руки расстёгивают что-то, потом кожаные ремни обвивают запястья. Вокруг лодыжек. Затягивают туго, впиваясь в кожу.

Они привязывали меня к кровати, и я не сопротивлялась.

Не потому, что сдалась. Не потому, что поверила им. А потому что сейчас это неважно. Пусть думают, что сломали меня. Пусть думают, что я приму их ложь. Но внутри, где они не достанут, где никакие лекарства не проникнут — я знаю.

Я Элиза. Королева Зимы. Жена Кейлана.

Или это тоже ложь?

Надо мной склонилось лицо санитара. Его рука легла на мою щёку, и прикосновение было почти нежным.

— Вы сами виноваты, Элиза, — проговорил он тихо, с сожалением. — Надо было слушаться.

Потом подошла медсестра, и на этот раз я не могла сопротивляться, и она сделала жгучий укол в шею.

— Нет, — прошептала я, и голос сорвался. — Нет, пожалуйста...

По телу растеклось густое и липкое тепло, заполняя вены чем-то тяжёлым. Мир поплыл перед глазами, края размылись, и я почувствовала, как тело перестаёт слушаться.

Последнее, что я увидела, было его лицо.

Кейлан стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с тем же профессиональным участием.

Не узнавал.

Не помнил.

Слёзы текли по вискам, тёплые, впитываясь в подушку.

— Кейлан, — прошептала я, и голос был едва слышен. — Я вернусь... найду тебя... обещаю...

Тьма накрыла меня, мягкая и безжалостная, утягивая в глубину, где не было боли, не было отчаяния, не было ничего.

Только пустота.

Глава 2

Проснулась от тишины, что давила на барабанные перепонки, звенела в ушах, заполняла комнату, как вода. Я лежала неподвижно, уставившись в белый потолок, пытаясь сообразить, где я, что со мной, почему тело такое тяжёлое.

Лекарство. Они вкололи мне что-то, и теперь мысли ворочались медленно, вязко, словно пробирались через густой туман.

Я попыталась пошевелить рукой, и получилось. Медленно подняв её, ожидала почувствовать сопротивление ремней, но запястья оказались свободны.

Они отвязали меня.

Но почему?

Я неспеша села, игнорируя головокружение и тошноту, что накатила волной. Комната поплыла перед глазами, но через несколько секунд зрение сфокусировалось. Та же белая палата. Та же лампа под потолком. Окно, через которое лился дневной свет — яркий, тёплый, почти летний.

На запястьях красные следы от ремней. Во рту металлический привкус крови.

Но я была цела и жива.

Дверь тихо открылась, почти бесшумно, и я резко обернулась, инстинктивно сжав руки в кулаки.

Он вошёл.

Высокий, в белом халате поверх тёмной рубашки, с планшетом в руках. Белые волосы аккуратно уложены, голубые глаза смотрели спокойно, изучающе, без злости, без холода. Только профессиональное участие.

Доктор Кай Эверли, который выглядел как Кейлан, но не был им.

Он остановился у двери, не приближаясь, давая мне пространство. Умный и осторожный.

— Элиза, — голос был мягким, той самой мягкостью, что предназначалась для успокоения испуганных, сломленных, отчаявшихся. — Как ты себя чувствуешь?

Я молчала, смотря на него, пытаясь увидеть хоть что-то знакомое, хоть искру узнавания в этих чужих, слишком тёплых глазах.

Ничего.

— Понимаю, что ты напугана, — продолжал он, делая медленный шаг вперёд. — Понимаю, что тебе сложно сейчас. После того, что произошло вчера. Ты не хотела никого обидеть, правда?

Ловушка. Он давал мне выход, путь к отступлению. Признай, что была неправа, и всё станет проще.

Я сглотнула, чувствуя, как горло пересохло.

Притворись, усыпи его бдительность. Иначе они никогда не отпустят тебя. Запрут здесь навсегда, будут кормить таблетками, пока не сотрут всё, что от меня осталось.

— Прости, — слово вышло хрипло, с трудом. Я опустила взгляд, сжав руки на коленях. — Я... я испугалась. Не хотела никого обидеть. Правда.

Он подошёл ближе и присел на стул у кровати, и я уловила запах его одеколона — свежий, травяной, совсем не тот, что помнила. Кейлан, несмотря на то, что стал королём Тьмы, пах зимой, льдом, чем-то холодным и чистым.

— Я знаю, что ты испугалась, — проговорил он мягко. — Это нормально. Твоя болезнь заставляет тебя видеть мир искажённо. Ты верила, что всё, что создал твой разум, реально. И когда мы пытаемся показать правду, тебе кажется, что мы враги. Но мы не враги, Элиза. Мы хотим помочь.

Я кивнула, не поднимая взгляда. Играй роль. Покажи смирение.

— Я понимаю, — прошептала я. — Просто... всё так запутано. Я не знаю, что реально, что нет. В голове туман.

— Это лекарства, — он положил руку на мою, и прикосновение было тёплым, почти нежным. — Они помогут тебе успокоиться. Через несколько дней станет легче. Обещаю.

Я посмотрела на его руку, лежащую на моей. Знакомая форма пальцев, та же длина, те же тонкие запястья. Но это было не его прикосновение. Не его тепло.

— Можно... — я подняла взгляд, встречаясь с его голубыми глазами. — Можно мне на прогулку? На свежий воздух? Я... мне нужно подумать. Успокоиться.

Он колебался, изучая моё лицо, и я видела, как в его взгляде борются сомнение и желание поверить в моё раскаяние.

— Пожалуйста, — добавила я тише. — Я обещаю, что не буду... не буду делать глупостей. Просто посижу на скамейке, подышу воздухом.

Долгая пауза. Потом он медленно кивнул.

— Хорошо. Но с сопровождением и ненадолго. Полчаса, не больше.

Облегчение захлестнуло так сильно, что пришлось сдержаться, чтобы не выдать его.

— Спасибо, — прошептала я, и он улыбнулся — мягко, одобрительно.

— Это хороший знак, Элиза. Ты делаешь успехи. Я горжусь тобой.

Он поднялся, направился к двери, но на пороге обернулся.

— Медсестра поможет тебе привести себя в порядок. Потом проводит во двор.

Дверь за ним закрылась, и я осталась одна.

Выдохнула, медленно, чувствуя, как напряжение отпускает. Первый шаг сделан. Он поверил.

Теперь нужно найти способ выбраться.

***

Медсестра пришла через десять минут. Молодая, светловолосая, с нервной улыбкой. Не та, что я держала в заложниках, другая.

Она помогла мне встать, провела в маленькую ванную комнату, где я умылась холодной водой, прополоскала рот, избавляясь от металлического привкуса. В зеркале отразилось бледное лицо с синяками под глазами, растрёпанными каштановыми волосами.

Обычное человеческое лицо. Не королевы. Не той, кем я была.

Медсестра причесала мои волосы, заплела в простую косу. Дала мне выпить воды. Потом повела обратно в палату, где на кровати лежал свежий больничный халат — серый, мешковатый, из грубой хлопковой ткани.

— Наденьте поверх пижамы, — сказала она тихо. — На улице может быть прохладно.

Я натянула халат, запахнула на груди, завязала пояс. Надела больничные тапочки — мягкие, стоптанные, пахнущие чем-то затхлым.

— Готовы? — спросила медсестра, и я кивнула.

Мы вышли в коридор. Тот же санитар, что вчера держал меня, ждал у двери. Кажется, его звали Тод. Он посмотрел на меня внимательно, настороженно, но не сказал ни слова.

Мы пошли по коридору, и я старалась запоминать путь. Лестница вниз. Поворот направо. Ещё один коридор, длинный, с рядами дверей. Из-за одной доносились крики.

— Нет! Отпустите! Я королева! Королева Весны! Вы все станете статуями в моём саду! Розами! Шипами!

Женский, надрывный голос, истеричный, но знакомый.

Верена.

Я замедлила шаг, вслушиваясь, и сердце болезненно сжалось.

— Морикай! Морикай, где ты?! Помоги мне! Они заперли меня! Я превращу их всех! Всех в растения!

Потом раздался глухой стук тела о дверь. Потом царапанье ногтями по металлу, что заставило поежиться.

— Не обращайте внимания, — медсестра взяла меня за локоть, направляя вперёд. — Она опасна и очень больна. Её постоянно держат в изоляторе.

Мы прошли мимо, но крики Верены преследовали нас ещё долго, эхом отзываясь от стен, пока мы не свернули за угол.

Ещё один коридор. Тяжёлая металлическая дверь в конце. Санитар открыл её ключом, и мы вышли наружу.

Свежий воздух ударил в лицо, тёплый, пахнущий травой, цветами и чем-то сладким. Я зажмурилась от яркости солнца, подняв руку к глазам. Когда зрение адаптировалось, я огляделась.

Внутренний двор. Небольшой, метров тридцать на тридцать, окружённый высокими кирпичными стенами, покрытыми плющом. Трава под ногами ярко-зелёная, мягкая, местами вытоптанная. Несколько старых деревьев росли по краям, раскидывая широкие кроны, дающие тень. Скамейки вдоль стен. Клумбы с цветами — розы, маргаритки, что-то ещё, что я не могла назвать.

И люди, вернее пациенты.

Человек десять, может, чуть больше. Кто-то сидел на скамейках, уставившись в пустоту. Женщина средних лет ходила кругами, считая шаги вслух, сбиваясь, начиная заново. Мужчина лет шестидесяти стоял у стены и тихо плакал, уткнувшись лбом в кирпичи. Молодая девушка сидела на траве, рвала цветок за цветком, складывая лепестки в аккуратную кучку.

Безумие.

Я почувствовала, как желудок сжался.

— У вас полчаса, — сказала медсестра, останавливаясь у двери. — Тод будет рядом. Не уходите далеко. И, пожалуйста, Элиза, не создавайте проблем. После прогулки сразу на завтрак.

Она вернулась внутрь, и дверь закрылась за ней с глухим лязгом. Тод отошёл к стене, скрестив руки на груди, и уставился на меня.

Я медленно пошла вперёд, чувствуя мягкую траву под тонкой подошвой тапочек. Солнце грело лицо, ветерок шевелил волосы, выбившиеся из косы. Воздух был таким чистым, таким живым после спёртой духоты палаты.

Я остановилась посреди двора, закрыв глаза, и глубоко вдохнула. Попыталась снова. Нащупала внутри то место, откуда всегда приходила сила. Представила холод, снег, иней на стекле.

— Тебе не удастся.

Хриплый, еле слышный голос пришёл со стороны, но я услышала его чётко.

Я резко открыла глаза и оглянулась.

У дальнего дерева, в тени раскидистых ветвей, стояла фигура, обращённая ко мне спиной и неподвижная, словно вросшая в землю. Худая, слишком худая фигура в сером больничном халате, что висел мешком, с рыжими волосами, падавшими на плечи неряшливыми прядями.

На секунду сердце выпало из ритма, провалилось куда-то вниз, а потом забилось так неистово, что дыхание оборвалось на полувдохе.

Фигура медленно обернулась, и я увидела его лицо.

Лис.

Но не тот Лис, что смеялся, шутил, спасал меня, водил по Подгорью, становился Королём Света. Не тот, что был силой, хитростью, жизнью.

Этот был... сломанным.

Лицо осунувшееся, скулы острые, обтянутые бледной кожей. Губы потрескавшиеся, с засохшей кровью в уголках. Тени под глазами такие тёмные, что казались синяками. На шее красные следы, расчёсы, что он сам себе нанёс. Руки дрожали, пальцы конвульсивно сжимались и разжимались.

Но хуже всего были глаза.

Янтарные. Не серебристые, не светящиеся тем холодным светом Короля Света. Обычные янтарные, цвета мёда в солнечных лучах, но... пустые, безумные. Смотрели сквозь меня, не видя, не узнавая.

— Лис, — прошептала я, и голос задрожал.

Он наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. Губы шевелились, что-то беззвучно бормоча.

— Лис, — повторил он задумчиво, словно пробуя слово на вкус. — Называли меня так. Раньше. Когда я ещё был... кем-то.

Он сделал шаг вперёд, покачнулся, поймал равновесие, опираясь рукой о ствол дерева.

— Теперь я никто. Пустой, сломанный, забытый.

— Нет, — я сделала к нему шаг, потом ещё, и ноги двигались сами, быстрее, быстрее. — Нет, ты не никто!

Я бросилась к нему, обнимая за плечи, прижимая к себе, и он вздрогнул, застыл, словно не понимая, что происходит. Тело под руками было костлявым, худым, дрожащим.

— Лис, это я! Элиза! Ты меня помнишь? Помнишь, как мы встретились у реки? Как ты спас меня от Дикой Своры? Как стал Королём Света?

Я отстранилась, глядя в его лицо, и слёзы жгли глаза, размывая мир.

— Помнишь Аделин? Твою жену? Ты любил её! Ты нашёл её! Вы вместе прошли через столько! Где она? Лис, где Аделин?!

Он смотрел на меня долго, и в янтарных глазах что-то шевельнулось — слабое, едва заметное, как огонёк свечи в темноте.

— Аделина, — прошептал он, и голос сорвался. — Красивое имя. Как музыка. Как... как...

Он замолчал, нахмурился, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль.

— Не помню. Не могу вспомнить. Они забрали. Стёрли. Всё стёрли.

Он поднял дрожащие руки, схватил меня за плечи, и пальцы болезненно впились.

— Кто она? Кто Аделина? Я должен знать! Я чувствую... что-то внутри... пустое место, что болит, что кричит, но я не помню! НЕ ПОМНЮ!

Последние слова вырвались криком, и он отпустил меня, отшатнулся, прижимаясь спиной к дереву.

— Но я помню тебя, Элиза, — прошептал он, и имя прозвучало неуверенно. — Королева. Ледяная королева. Со снегом в венах и зимой в сердце.

Слёзы блеснули на его ресницах, потекли по впалым щекам.

— Они забрали твой снег, — прошептал он надрывно. — Украли зиму. Заперли лето. Сломали весну. Разрушили осень.

Он съехал по стволу вниз, опускаясь на траву, обхватив голову руками.

— Королева Весны кричит. Король Лета моет полы. Король Света забыл, кто он. А ты... — он поднял голову, и в глазах мелькнуло что-то живое, — ...ты пытаешься вспомнить. Пытаешься вернуть холод. Но его нет.

— Элиза! — окрик санитара заставил меня вздрогнуть. — Отойдите от него! Сейчас же!

Тод шагал к нам, лицо напряжённое, и я увидела, как его рука скользнула к поясу, где висела рация.

— Он не опасен! — я вскочила, загораживая Лиса собой. — Он просто... он просто разговаривает со мной!

— Он нестабилен. Отойдите, немедленно.

— Нет!

Тод схватил меня за плечо, дёргая в сторону, и я попыталась вырваться, но он был сильнее.

— Лис! — крикнула я, оглядываясь через плечо.

Он сидел на траве, прижавшись спиной к дереву, и смотрел мне вслед янтарными глазами, в которых медленно гас тот слабый огонёк, что вспыхнул на секунду.

— Спаси нас, королева, — прошептал он, так тихо, что я едва услышала. — Спаси нас всех.

И тут я увидела.

Мужчина в сером комбинезоне уборщика вышел из бокового входа, таща за собой швабру и ведро. Высокий, широкоплечий, с золотыми волосами, собранными в небрежный хвост. Даже в сером, затрапезном, он двигался с той грацией, что не спрятать, не скрыть.

Оберон.

Король Лета. Правитель Летнего Двора. Тот, что когда-то пытался меня убить, за что потом искупал вину.

Теперь он мыл полы.

Он не поднял головы, не посмотрел в мою сторону. Просто опустил швабру в ведро, отжал, начал медленно водить по камням дорожки. Механически, безжизненно.

— Идёмте, — Тод потащил меня к выходу, и я не сопротивлялась.

***

Следующие дни размывались один в другой, сливаясь в бесконечную череду белых стен, мягких голосов медсестёр и таблеток, что я прятала за щекой и выплёвывала, как только оставалась одна. Ночи тянулись долго, наполненные тишиной, что давила на барабанные перепонки, и мыслями, что кружили, как стервятники над падалью.

Я была послушной, смиренной, показывала прогресс.

Разговаривала с Каем спокойно, соглашалась кивками головы, когда он мягко предлагал, что возможно, всё, что я помнила — Подгорье, магия, фейри, Кейлан — было защитным механизмом разума, способом справиться с невыносимой болью потери. Видела, как его глаза теплеют от удовлетворения, как плечи расслабляются, когда я произносила правильные слова.

Он верил, что я иду на поправку.

А я каждую ночь лежала в темноте и пыталась вспомнить. Цеплялась за обрывки воспоминаний, что становились всё туманнее, расплывчатее, словно кто-то медленно стирал их мокрой тряпкой по стеклу.

Зимний Дворец. Я пыталась восстановить детали — высоту потолков, цвет льда на стенах, форму окон. Но образ дрожал, плыл, распадался на фрагменты. Большой зал? Или маленький? Колонны были круглые или квадратные? Сколько окон в моей спальне?

Не помню.

Холод в венах. Я закрывала глаза, пытаясь воссоздать ощущение — как магия пульсировала под кожей, как откликалась на зов, как иней расцветал на пальцах. Но чувствовала только тепло собственного тела, обычное, человеческое, без единого намёка на силу.

Серебристые узоры на коже. Где они были? На руках? На плечах? Какой формы? Я пыталась нарисовать их в воображении, но линии рассыпались, не желая складываться в цельную картину.

Кейлан.

Его лицо я помнила лучше всего — острые скулы, прямой нос, идеальные черты. Но детали ускользали. Шрам у виска? Родинка под подбородком? Какой формы были его брови? Как он улыбался? Одним уголком рта или двумя?

Его глаза. Чёрные, налитые Тьмой, что пожирала его изнутри. Я помнила этот ужас, эту боль, когда смотрела в них и видела, как он исчезает, растворяется в своей силе. Но когда это было? В конце? В начале? Всегда?

А голубые глаза? Те, что я видела в коридоре клиники? Они тоже были его? Или никогда не были?

Я пыталась вспомнить его прикосновения — холодные ли они были? Тёплые? Как его пальцы скользили по моей коже? Как он держал меня по ночам? Крепко? Нежно? С какой стороны он обычно спал?

Пустота.

Воспоминания расплывались, как акварель под водой, теряя чёткость, яркость, смысл. И чем больше я пыталась их удержать, тем быстрее они ускользали.

Его запах. Зима, лёд, что-то холодное и чистое. Или нет? Может, он пах дождём? Или лесом? Или ничем особенным?

Не могу вспомнить.

Вкус его губ. Когда он целовал меня — какой был вкус? Мята? Зима? Кровь? Или просто... ничего?

Не знаю.

Наша свадьба. Я была в белом? В серебристом? В синем? Кто ещё был там? Лис? Верена? Морикай? Или мы были одни?

Туман.

Как мы познакомились? Где? При каких обстоятельствах? Он спас меня? Я спасла его? Мы встретились случайно?

Обрывки, что не складываются в целое.

И с каждым днём сомнения росли, крепли, пускали корни всё глубже.

А что, если они правы?

Мысль приходила тихо, крадучись, оседала в голове тяжёлым грузом, и я не могла от неё избавиться.

Что если я правда провела здесь пять лет? Что если всё остальное было бредом больного разума, красивой сказкой, что я рассказывала себе, чтобы не сойти с ума от горя?

Что если родители погибли, а я создала целый мир, чтобы не чувствовать боль?

Что если Кейлан, Лис, Верена, Оберон — просто персонажи моей галлюцинации, основанные на врачах и пациентах клиники?

Что если я больна? Безумна? Потеряна в собственных фантазиях?

Нет.

Я сжимала кулаки под одеялом, впиваясь ногтями в ладони до боли.

Нет. Это реально. Подгорье существует. Кейлан существует. Я чувствую его. Даже здесь. Даже сейчас. Связь между нами не разорвалась.

Или это тоже часть болезни?

Я боялась.

Боялась, что однажды проснусь и поверю им полностью. Что забуду всё, что было дорого. Что стану той Элизой, какой они хотят меня видеть — сломленной, излеченной, нормальной.

Человеком без магии, без силы, без любви.

***

Вторую прогулку разрешили на четвёртый день.

Кай лично сообщил мне об этом утром, присев на край кровати и улыбнувшись той тёплой, ободряющей улыбкой, от которой внутри всё сжималось в комок.

— Ты молодец, Элиза, — сказал он мягко, и рука легла на мою, сжала осторожно. — Такой прогресс за такое короткое время. Я горжусь тобой.

Я опустила взгляд на наши руки. Его пальцы были тёплыми, человеческими, живыми. Совсем не такими, какими должны были быть.

Какими я помнила.

Или думала, что помнила.

— Спасибо, — прошептала я, и голос прозвучал убедительно покорно.

Он поднялся, направился к двери, но на пороге обернулся.

— Свежий воздух поможет, увидишь.

Дверь закрылась за ним, и я осталась одна.

***

Солнце светило ярко, почти по-летнему, когда Тод вывел меня во двор. Я шла медленно, вдыхая свежий воздух, чувствуя мягкую траву под больничными тапочками, и взгляд сразу метнулся к дальнему дереву.

Лис был там.

Сидел, прислонившись спиной к толстому стволу, обхватив колени руками, и качался из стороны в сторону. Губы шевелились непрерывно, что-то бормоча в ритм движениям. Рыжие волосы, спутанные и грязные, падали на лицо, скрывая большую часть черт, но я всё равно узнала бы его из тысячи.

Тод отошёл к стене, скрестив руки на груди, заняв позицию наблюдателя, и я медленно пошла через двор, огибая других пациентов. Женщина, что считала шаги, прошла мимо, бормоча числа на выдохе, и в её профиле, в линии скул и посадке головы, я уловила что-то смутно знакомое — отголосок Мейв, но размытый, искажённый, словно отражение в мутной воде. Мужчина у противоположной стены всё так же плакал тихо, уткнувшись лбом в кирпичи.

Я остановилась перед Лисом, колеблясь секунду, потом опустилась рядом на траву.

— Лис, — позвала я тихо, едва слышно.

Он не отреагировал. Продолжал качаться, бормотать что-то невнятное, отрывистое, похожее на обрывки фраз на незнакомом языке.

— Лис, это я. Элиза.

Секунда тишины. Две. Три.

Потом янтарные глаза дёрнулись, словно что-то щёлкнуло внутри, и зрачки сузились, сфокусировались. Не сразу, а постепенно — сначала просто перестали смотреть сквозь меня, потом зацепились за моё лицо, задержались.

Качание замедлилось и остановилось.

Пальцы, что конвульсивно сжимали колени, разжались, легли на траву. Рваное и поверхностное дыхание выровнялось, стало глубже.

Спина распрямилась, отрываясь от ствола дерева. Плечи расправились. Голова поднялась выше, и подбородок, что был прижат к груди, оторвался, открывая лицо полностью.

В глазах медленно, как рассвет, разгоняющий ночь, зажёгся свет осознанности.

— Элиза, — прошептал он, и голос был хриплым, изношенным, но в нём не было того монотонного бреда. — Снова пришла. Опять и опять. Круг замкнулся. Всегда замыкается.

— О чём ты? — я наклонилась ближе, понизив голос до шёпота. — Какой круг?

Он смотрел на меня, и в янтарных глазах постепенно проступало что-то ещё — не просто осознанность, а узнавание. Медленное, мучительное, словно он пробирался сквозь толщу воды к поверхности.

Его рука метнулась вперёд, напряжённо, дрожа, будто преодолевая невидимое сопротивление. Схватила мою руку, и пальцы, холодные и костлявые, сжались так сильно, что я едва сдержала вскрик.

В глазах вспыхнуло что-то острое, живое и отчаянное.

— Забрали снег, — прошептал он быстро, отчеканивая слова, взгляд впился в мой. — Украли зиму. Заперли лето. Сломали весну. Разрушили осень. Всё стёрли. Всё забрали.

Его рука дёрнулась, притягивая меня ближе, и губы оказались у самого моего уха.

— Полночь, — выдохнул он так тихо, что я почти не расслышала. — Жди у двери. Не спи. Доверься.

И в следующую секунду Лис отпустил мою руку, откинулся назад к дереву. Глаза снова стали пустыми, мутными, и он возобновил качание, бормотание, словно ничего не произошло.

— Элиза!

Голос Тода заставил меня вздрогнуть и я обернулась. Он махал рукой, подзывая.

— Время вышло! Идём!

***

Ужин принесли в шесть. Я съела механически, приняла таблетки, спрятала за щеку, выплюнула, как только медсестра ушла. Села на кровать, глядя на часы на стене.

Стрелки двигались мучительно медленно.

Семь вечера. Восемь. Девять.

За окном стемнело. Свет в коридоре приглушили, оставив только тусклое ночное освещение. Шаги санитаров стихли, здание погрузилось в тишину, нарушаемую только редкими звуками: скрипом кровати в соседней палате, чьим-то сдавленным всхлипом вдалеке, криками Верены, что доносились откуда-то из глубины, приглушённые расстоянием и стенами.

Десять. Одиннадцать.

Полночь пришла в тишине, что была слишком густой, слишком абсолютной, словно само здание затаило дыхание. Я лежала на кровати, уставившись в темноту под потолком, и считала удары собственного сердца, что отдавались в висках глухой дробью.

Часы на стене светились тусклым зелёным, стрелки приближались к двенадцати с мучительной медлительностью. И с каждой секундой напряжение внутри нарастало, туго скручиваясь в груди пружиной, готовой сорваться.

Пятьдесят девять минут. Пятьдесят восемь секунд.

Я села, спустив ноги с кровати, и холод пола обжёг босые ступни. Подошла к двери медленно, стараясь не шуметь, прижалась ухом к гладкой поверхности и замерла, вслушиваясь в звуки коридора. Ничего, кроме тишины, да далёких, приглушённых криков Верены.

Десять секунд. Пять. Три.

Щелчок прозвучал так негромко, что я едва расслышала — тихий, металлический, словно кто-то осторожно повернул ключ в замке. Я замерла, не дыша, потом медленно, очень медленно потянула за ручку.

Дверь поддалась, открываясь беззвучно и впуская в палату слабый свет из коридора, что лился полосой на пол. Я выглянула наружу, прижимаясь к косяку, и осмотрелась.

Коридор простирался в обе стороны, длинный и пустой, с рядами одинаковых дверей по стенам. Лампы горели тускло, бросая на линолеум жёлтые лужицы света, между которыми залегали густые тени. Ни санитаров, ни медсестёр, ни души.

Но прямо напротив моей двери, замерла высокая фигура в сером комбинезоне уборщика. Оберон стоял неподвижно, словно статуя, и взгляд его золотистых глаз был устремлён в никуда, сквозь меня, сквозь стены, в какую-то пустоту, что видел только он.

Я сделала шаг в коридор, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, но он не шевельнулся, даже не моргнул.

— Спасибо, — прошептала я, не зная, слышит ли он, понимает ли вообще, но слово вырвалось само, неуместное в этой тишине.

Никакой реакции. Только пустой, мёртвый взгляд в пространство.

— Трогательно, — голос прозвучал из тени слева, тихий, насмешливый, и я резко обернулась.

Лис стоял в углу коридора, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и в тусклом свете ламп его лицо было совсем другим — не безумным, не пустым, а живым, острым, с той хитрой усмешкой на губах, что я так хорошо помнила. Янтарные глаза сверкали, и рыжие волосы, хоть и растрёпанные, обрамляли лицо, подчёркивая точёные скулы.

Он оттолкнулся от стены, двигаясь бесшумно, как тень, и подошёл ближе, кивнув в сторону Оберона.

— Такой покорный Король Лета мне определённо нравится, — прошептал он, и в голосе прозвучала та самая язвительная нотка, что всегда его отличала.

Он протянул руку, и я вложила свою ладонь в его, чувствуя, как пальцы сжимаются крепко и уверенно.

— Идём, — выдохнул он. — Быстро и…

Сирена взревела.

Пронзительно, оглушающе, заполняя коридор звуком, что резал по ушам, как нож. Красные лампы вспыхнули под потолком, заливая всё вокруг кровавым светом, что пульсировал в такт вою.

— Бежим! — рявкнул Лис, дёргая меня за руку, и мы сорвались с места.

Я бежала за ним, босые ноги шлёпали по линолеуму, а сирена выла, выла, не умолкая ни на секунду. Позади раздались крики, топот ног, грохот распахиваемых дверей.

— КОД КРАСНЫЙ! ПАЦИЕНТКА СБЕЖАЛА! ВСЕ НА ВЫХОД!

Голос гремел из динамиков, эхом отзываясь от стен, а мы мчались по коридору, сворачивая за угол, потом ещё один, и Лис вёл меня уверенно, словно знал каждый поворот этого проклятого лабиринта.

Из боковой двери вывалились санитары — трое, крупные, в белых халатах, с фонарями в руках. Один рявкнул что-то, но Лис не притормозил, наоборот, ускорился, и в последний момент резко свернул влево, втягивая меня в узкий проход между стеной и массивным шкафом.

Мы проскользнули, а санитары, не успевшие среагировать, пронеслись мимо с грохотом.

— Сюда! — Лис дёрнул меня к лестнице, что вела вниз, и мы полетели по ступеням, перепрыгивая через две, через три.

Лёгкие горели. Босые ступни скользили на гладких ступенях, и я чуть не упала, но Лис подхватил, не давая замедлиться. Ноги наливались свинцом — дни без движения, лекарства, что ещё циркулировали в крови, делая тело вялым и непослушным.

Внизу ещё один коридор, ещё более старый, с облупившимися стенами и мигающими лампами. Здесь воздух был гуще, пах плесенью и чем-то затхлым, мёртвым.

И тут из дверей справа вырвался женский, надрывный, безумный крик:

— Элиза! Я вижу тебя! Ты не сбежишь! Я превращу тебя в розу! В моё самое красивое украшение!

Верена.

Я обернулась на бегу и на секунду, в мелькании красного света, увидела её. Она стояла в дверях одиночной камеры, которая почему-то теперь была распахнута настежь, в разорванной больничной пижаме, с зелёными волосами, что падали на плечи спутанными прядями. Лицо исказилось яростью, руки протянулись вперёд, пальцы скрючились, словно когти.

— Все станете статуями! Всеееее!

Она рванулась вперёд, но Лис уже тащил меня дальше, и мы свернули за угол как раз в тот момент, когда за спиной раздался грохот — кто-то упал или столкнулся с Вереной.

— Не останавливайся! — прошипел Лис, и дыхание его сбивалось, хотя он старался не показывать.

Впереди показался выход — тяжёлая металлическая дверь с табличкой «Служебный выход». Лис налетел на неё всем телом, толкая, и дверь с визгом поддалась, распахнувшись и впуская порыв ночного воздуха.

Мы выскочили наружу.

Двор. Тот самый, где я гуляла, но теперь залитый светом прожекторов, что вспыхнули один за другим, ослепляя. За спиной здание ревело сиренами, красный свет пульсировал в окнах, и я слышала топот, крики, грохот.

Ноги подкосились. Я спотыкнулась о край дорожки, и колено ударилось о камень — острая боль прошила насквозь. Лис обернулся, схватил меня под руку, поднимая рывком.

— Держись! Почти дошли!

— Не могу... — выдохнула я, и голос сорвался. Дни без движения, недоедание и истощение делали своё дело — мир плыл перед глазами, ноги не слушались, каждый шаг давался с мучительным усилием.

— Можешь! — он притянул меня к себе, закинув мою руку себе на плечи, и мы побрели дальше, наполовину неся меня.

— Забор! — Лис указал на дальний конец двора, где высокая кирпичная стена переходила в металлическую сетку.

Мы двигались через траву, и ноги мои горели от боли, босые ступни резались о камни, но я не останавливалась, цепляясь за Лиса, как за последнюю надежду.

Позади раздался рык — низкий, звериный, и я обернулась.

Оберон.

Он вышел из той же двери, что и мы, но теперь это был не пустой, сломленный уборщик. Это была машина. Лицо перекошено яростью, глаза горят, мышцы напряжены, и он двигался быстро, слишком быстро для человека, пожирая расстояние огромными прыжками.

— БЕГИ! — заорал Лис срывающимся голосом, и мы достигли забора, где он сцепил руки, подставляя мне опору, и крикнул: — Залезай! Быстрее!

Я наступила в его ладони, он подбросил меня вверх, и я схватилась за сетку, цепляясь пальцами за проволоку, но руки дрожали и не держали. Я соскользнула вниз, царапая ладони о металл до крови.

— Ещё раз! — Лис снова подставил руки, и на этот раз я вцепилась в сетку мёртвой хваткой, подтянулась, перебросила ногу через верх. Острые края впились в бедро так, что я вскрикнула, но перевалилась и упала на другую сторону на траву с глухим стуком, что выбил весь воздух из лёгких.

Лис взлетел следом, перемахнув через забор с лёгкостью, приземлился рядом, схватил меня за руку и рванул вперёд: — Лес! Туда!

Впереди чернела густая стена деревьев, и мы к ней бросились. Ветви ударили по лицу, царапая кожу и цепляясь за одежду, но мы продирались сквозь чащу, ломая сухие сучья и спотыкаясь о корни, не останавливаясь ни на секунду.

За спиной раздался лязг — это Оберон ударился о забор, сетка звякнула и прогнулась. Следом донёсся протяжный и пронзительный вой, который заставил кровь застыть в жилах.

Волки или то, что должно было быть волками в этом кошмаре.

— Лис, что это?! — крикнула я, пробираясь сквозь кусты, но он только крикнул в ответ: — Не оглядывайся! Просто беги!

Лес становился гуще, темнее, и свет прожекторов остался позади, сменившись абсолютной тьмой. Я не видела, куда ставлю ноги, спотыкалась, падала, но Лис тянул меня вперёд, не давая остановиться.

Вой приближался, и теперь я слышала треск веток, топот лап, тяжёлое дыхание.

Что-то чёрное мелькнуло между деревьями справа — огромное, с горящими глазами.

— Лис!

— Почти пришли! Держись!

Впереди показался слабый свет, мерцающий белым сиянием, и мы выбежали на небольшую поляну. В центре её возвышалось старое дерево с искривлённым стволом и корнями, что торчали из земли, образуя что-то похожее на арку. Между корнями чернела дыра, уходящая куда-то вниз, в места, где реальность истончалась до предела.

— Туда! — Лис толкнул меня вперёд.

Я упала на колени перед дырой и заглянула внутрь, но там была только темнота — абсолютная, непроницаемая, как бездна, из которой нет возврата. Холод поднимался изнутри волнами, обжигая лицо ледяным дыханием неизвестности, и желудок сжался от иррационального, животного страха перед тем, что лежало в этой черноте.

— Лис, я не... там ничего не видно... что, если это ловушка? Что если там просто пропасть, и я разобьюсь?

— Элиза! — голос разорвал ночь, и я замерла.

Кейлан.

Он вышел из леса, и даже в темноте я узнала его силуэт, в белом халате, что развевался на ветру. Лицо было бледным, глаза горели, и он шёл медленно, протягивая руку.

— Элиза, остановись, пожалуйста, ты упадёшь и разобьёшься! — голос был таким знакомым, таким тёплым и полным отчаяния, что что-то внутри меня дрогнуло. — Элиза, я не хочу потерять тебя, вернись, я помогу, обещаю.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце разрывается на части, и в его глазах было что-то... что-то, что заставило меня замереть.

Он шагнул ближе, и белый свет луны на мгновение осветил его лицо резче, ярче, и на секунду, всего на мгновение, я увидела другие глаза, не голубые, а чёрные, бездонные, полные Тьмы и любви, что была сильнее смерти... или мне показалось?

— Кейлан? — прошептала я, и рука потянулась к нему сама, но Лис схватил меня за плечи, разворачивая к себе, и крикнул: — Не слушай! Это ложь! Всё это ложь!

Позади раздался рык и треск, и из леса вырвались огромные волки с шерстью, что была чернее ночи, с глазами, горящими красным. За ними из-за деревьев поползла Тьма — не просто тень, а живая масса, что двигалась и текла по земле, поглощая траву, цветы, всё, к чему прикасалась. В этой массе шевелилось что-то — формы, лица, руки, что тянулись и хватали воздух.

— Прыгай! СЕЙЧАС! — заорал Лис, толкая меня к разлому.

— Элиза, НЕТ! — крик Кейлана разорвал ночь с болью. Я увидела, как он бежит к нам, протягивая руки, как лицо его искажается отчаянием, а позади волны Тьмы катятся, поглощая всё на своём пути, и волки мчатся, оскалившись.

Секунда — у меня была одна секунда, чтобы решить: поверить ему и остаться или прыгнуть в неизвестность.

Наши глаза встретились, и в его взгляде я увидела... что? Любовь или профессиональное участие? Узнавание или жалость к больной? Я не знала и не могла знать. Но что-то внутри — тонкая нить, что всегда связывала нас, что пульсировала слабо, но настойчиво — дёрнулась и потянула вниз, в темноту разлома.

Вперёд.

— Прости, — прошептала я и шагнула в бездну. Земля исчезла под ногами, я падала, и ветер свистел в ушах, и тьма обнимала со всех сторон, густая и ледяная. Желудок подскочил к горлу, руки инстинктивно вытянулись, пытаясь за что-то ухватиться, но вокруг была только пустота. Только падение, страх, и отчаянная надежда, что там, внизу, в конце этой бездны, я найду все свои ответы.

Глава 3

Боль обрушилась волной и накрыла с головой, потащила вниз, в глубину, где не было воздуха, не было света, только жжение, что пожирало изнутри. Грудь сжало так, словно кто-то вонзил в рёбра раскалённый клинок и медленно проворачивал, разрывая мышцы, дробя кости.

Я попыталась вдохнуть, но лёгкие не слушались, наполнялись чем-то густым и удушающим, а горло сдавило, перекрывая дыхание.

Рухнула на колени и не сразу поняла, где нахожусь. Не чувствовала ничего, кроме боли, что ползла вверх по пищеводу огненной змеёй. Пальцы вцепились в холодную, влажную землю, и под ладонями было что-то скользкое. Мох. Он светился слабым зелёным, призрачным и мёртвым.

Вокруг возвышались деревья с чёрными стволами, искривлённые, словно в агонии, и ветви тянулись вниз, как костлявые пальцы, пытающиеся схватить. Кора блестела, будто мокрая, и на ней росли бледные грибы с красными пятнами, от которых исходил сладковатый запах гнили.

Думать не было сил. Только боль, что разрывала грудь изнутри, требуя выхода.

Меня вырвало.

Густая чёрная жидкость хлынула изо рта, маслянистая, похожая на нефть, но пахнущая так мерзко, что желудок скрутило снова. Она вылилась потоком, обжигая губы и язык химическим привкусом, оседая на подбородке липкими каплями. Я давилась, кашляла, пыталась втянуть хоть глоток воздуха, но горло сжималось спазмами, выталкивая наружу всё больше этой мерзости.

Ещё волна. И ещё. Желудок выворачивало наизнанку, рёбра свело судорогой, а чёрная масса лилась и лилась, растекаясь по траве, впитываясь в мох и гася его свечение.

— Элиза!

Хриплый, отчаянный, знакомый голос прорвался сквозь туман боли, и чьи-то руки схватили меня за плечи, перевернули на бок. Я увидела лицо, склонённое надо мной.

Лис.

Лицо было бледным, почти серым, а из рассечённой брови текла тонкая струйка крови, смешиваясь с грязью на щеке. Рыжие волосы слиплись от пота и приклеились ко лбу и вискам, а в серебристых глазах горел огонь, что транслировал чистый и первобытный страх.

— Элиза, дыши! — он встряхнул меня, и голос сорвался на крик. — Выплёвывай! Сейчас же!

Я пыталась, боже, как я пыталась, но тело не слушалось. Судорога прошла волной по животу, и меня вырвало снова, а Лис прижал ладонь к моей спине. Тепло его магии вспыхнуло под кожей белым светом. Оно жгло изнутри, но не обжигало, скорее помогало выталкивать что-то, что засело глубоко, вцепившись в стенки желудка мёртвой хваткой.

Ещё волна. Ещё одна. Я давилась, плакала, а чёрная масса продолжала литься, пока желудок не свело так, что я закричала, беззвучно, потому что воздуха не было, только боль и отчаяние.

Потом всё кончилось.

Я упала на бок, хватая ртом воздух, чувствуя, как холодная земля прижимается к щеке, а во рту остался металлический привкус крови, смешанный с чем-то горьким и мёртвым. Тело не слушалось, мышцы тряслись мелкой дрожью, а в голове стучало так, что виски пульсировали болью.

Но дышать стало легче.

— Боже, — прохрипел Лис, и его рука всё ещё лежала на моей спине, но тепло магии угасло, оставив только человеческое прикосновение. — Боже, Элиза, я думал... я думал, не успею...

Я попыталась что-то сказать, но горло саднило так, что получился только хрип. Медленно подняла голову, и взгляд упал на черную массу.

Она лежала лужей, густой и блестящей под светом мха, и шевелилась. Медленно, почти незаметно, она собиралась в комок, сжимаясь, уплотняясь, а от её краёв тянулись тонкие щупальца, что скользили по траве, оставляя за собой почерневшие следы. Воздух над ней дрожал, словно от жара, и из неё исходил мёртвый холод, что заставлял кожу покрываться мурашками.

— Что... — я прохрипела, и голос сорвался на кашель. — ...что это?

Лис не ответил. Он вскочил на ноги, вскинув руку, и свет мгновенно вспыхнул, ослепительный и белый, что залил поляну. Воздух вокруг его ладони загорелся пламенем, что не жгло, но пульсировало живой силой, и он сжал кулак, поймав в него эту массу тьмы.

И тут же поляну наполнил высокий, пронзительный, нечеловеческий визг. Чёрная масса задёргалась, попыталась уползти, растворяясь в воздухе тонкими нитями, но Лис сжал пальцы сильнее, и пламя вспыхнуло ярче, поглощая Тьму, сжигая её до тех пор, пока не осталось ничего, кроме горстки серого пепла, что ветер подхватил и унёс в чащу.

Тишина.

Лис опустился на колени, тяжело дыша, и пот блестел на лбу, стекал по вискам. Он достал из-за пояса потёртую флягу, открутил пробку дрожащими пальцами и протянул мне.

— Пей, — голос был тихим, но твёрдым.

Я взяла флягу, но руки тряслись так, что едва её удержала. Сделала глоток, и холодная вода, с лёгким привкусом мяты, смыла мерзкую горечь с языка, и остудила воспалённое горло.

— Что это было? — прохрипела я, и голос прозвучал чужим и сломанным.

Лис смотрел на меня долго, слишком долго, и в серебристых глазах медленно проступал ужас, смешанный с чем-то похожим на отчаяние.

— Ты правда не помнишь, — прошептал он, и это был не вопрос.

— Что? — я нахмурилась, вглядываясь в его лицо. — О чём ты?

Мой взгляд скользнул ниже, на его одежду, и я замерла.

Потёртая кожаная куртка поверх тёмной рубашки, рваные штаны, испачканные землёй и кровью. Грязь на ткани, порезы на рукавах, но под ними были мышцы, живые, крепкие.

Не костлявые руки пациента, сломленного и одетого в серую пижаму сумасшедшего дома. Не худоба того, кто забыл, кто он есть.

Это был Лис. Настоящий. Король Света.

И глаза его светились магией, серебристым огнём.

Облегчение и ужас столкнулись внутри меня, смешавшись в один комок, что сжал горло.

— Ты... — я выдохнула, и голос задрожал. — Ты настоящий.

Он не ответил сразу. Просто провёл рукой по лицу, размазывая кровь и грязь, и резко выдохнул, словно сдерживал что-то, готовое вырваться наружу.

— В тебя проник кошмар, — сказал он коротко, и слово повисло в воздухе тяжёлым грузом. — Когда ты была без защиты. Если бы ты поверила... — голос дрогнул, и он сглотнул, прежде чем продолжить. — ...если бы приняла это как правду... ты бы никогда не вышла.

Кошмар.

Слово эхом отозвалось в голове, и обрывки всплыли сами. Белые стены, больничная пижама, запах антисептика, лица без имён, голос доктора Кая, что твердил мягко, убедительно: «Ты больна, Элиза. Фейри не существуют. Подгорье — это твоя фантазия. Ты в клинике уже пять лет.»

И я почти поверила. Почти.

Облегчение хлынуло волной, такой сильной, что перехватило дыхание. Я закрыла глаза, прижав руки к лицу, чувствуя, как горячие слёзы жгут под веками.

— Кошмар, — повторила я, и губы изогнулись в слабой, почти истеричной улыбке. — Это был просто кошмар. Больница... врачи... всё это...

Я засмеялась, коротко, надрывно, и смех сорвался на всхлип. Слёзы потекли сами, размывая мир, но я не стирала их, потому что вместе с ними уходил страх, что сидел глубоко, отравляя каждую мысль.

— Я в Подгорье, — прошептала я, и голос задрожал. — Я дома. Это реально. Всё реально.

Лис кивнул молча, но в серебристых глазах не было облегчения. Он резко выдохнул, и челюсть его сжалась так сильно, что под кожей проступили желваки.

— Кошмар повредил память, — пробормотал он больше себе, чем мне, уставившись куда-то в темноту леса. — Боги. Как же...

Он замолчал, и я видела, как мысли крутятся за серебристыми радужками, складываясь во что-то, что он не спешил озвучивать.

Я подняла руку к волосам, чтобы убрать прядь с лица, и замерла.

Волосы были длинными, мягкими под пальцами, и... белыми. Я вытянула прядь перед лицом, и в тусклом свете мха она, как всегда, мерцала серебром. Как должна была. Магия Зимы окрасила их, сделала частью меня, короны, что я носила.

Облегчение хлынуло волной, такой сильной, что на секунду перехватило дыхание. Значит, магия на месте. Значит, я вышла. Значит...

Я закрыла глаза и нащупала внутри то знакомое место, откуда всегда приходила сила. Позвала тихо, осторожно.

И холод откликнулся.

Слабо, еле-еле, словно тонкая струйка воды вместо мощного потока, но он был там. Зима была там. Я почти всхлипнула от облегчения, прижав руку к груди.

— Она вернётся, — голос Лиса прозвучал мягче. — Магия. Когда оправишься полностью. Кошмар её... приглушил. Но она жива.

Я кивнула, не в силах говорить, и машинально закатала рукав туники, чтобы убедиться в последнем.

Метка.

Она всегда была там, с той ночи, когда Кейлан поставил её, соединяя нас узами, что не разорвать ни временем, ни расстоянием. Тонкий узор, что вился по руке, чёрный, как сама Тьма, что текла в его венах. Знак его притязания. Знак того, что я принадлежу ему, а он мне.

Но сейчас метка на моём запястье была бледной.

Почти невидимой, словно кто-то стёр её, оставив лишь призрачный отпечаток. Узор едва проступал под кожей, линии стали тонкими, размытыми, и от неё не исходило ничего — ни тепла, ни холода, ни той пульсирующей связи, что всегда между нами вибрировала.

Пустота.

Словно на том конце никого не было.

— Нет, — прошептала я, и голос задрожал. — Нет-нет-нет...

Я сжала запястье, впиваясь пальцами в бледную метку, пытаясь заставить её откликнуться, заставить связь вспыхнуть, как раньше, но ничего не менялось.

— Лис, — я подняла на него глаза, и слёзы снова жгли под веками. — Я не чувствую его. Метка... она почти исчезла. Связь... она...

Голос сорвался, и я не смогла договорить.

Лис смотрел на моё запястье, и лицо его окаменело, а в серебристых глазах медленно проступала боль, что он пытался скрыть, но не смог.

Я вскочила на ноги, пошатнулась, но удержалась, вцепившись в ствол ближайшего дерева. Кора была мокрой, скользкой под ладонью, но я не обращала внимания.

— Нашей связи почти нет! — голос сорвался на крик, что разорвал тишину леса и отозвался эхом от деревьев. — Лис, её нет! Как нет?! Почему нет?!

Слёзы хлынули сами, размывая мир, и я сжала руки в кулаки.

— А вдруг... — прошептала я, и голос задрожал. — ...вдруг это всё ещё кошмар? Вдруг я не вышла? Вдруг...

Лис схватил меня за плечи, развернул к себе, заставляя смотреть в лицо.

— Элиза, это НЕ кошмар! — рявкнул он, и в голосе звенела сталь. — Ты вышла! Ты здесь, со мной, в Подгорье!

Я смотрела в его лицо, ища хоть намёк на ложь, на иллюзию, но глаза, горящие магией Света, смотрели прямо, не мигая, и в них не было ничего, кроме правды.

— Твои глаза, — прошептала я. — Они светятся. Как прежде.

— Потому что это я, — сказал он медленно, чётко выговаривая каждое слово. — Настоящий. Не иллюзия. Не кошмар. Я! И нам нужно двигаться, у нас мало времени.

Он потянул меня за руку.

— Нет! — голос сорвался резче, чем собиралась. — Хватит! Хватит тащить меня, ничего не объясняя! Что случилось?! Где наша магия?! Где Кейлан?! Что чёрт возьми происходит?! Ты выглядишь, словно прошёл войну!

— Элиза, сейчас не время...

Земля под ногами содрогнулась, и где-то вдалеке прокатился грохот, заставляя деревья дрожать и сбрасывать светящийся мох дождём.

Я замолчала, инстинктивно оглядываясь на звук, и взгляд скользнул вверх, туда, где небо должно было быть знакомым, успокаивающим, но вместо этого я увидела кошмар.

Три луны висели над горизонтом, и две из них были абсолютно чёрными, словно выжженными изнутри, а третья светилась едва-едва, и чуть больше половины диска проступало сквозь мутную пелену. Небо простиралось темно-фиолетовым куполом, почти чёрным, пропитанным гнилью и смертью, и по нему кипели облака, тяжёлые, извивающиеся, словно живые. А из туч били молнии, что освещали мир зигзагами и оставляли на сетчатке жгучий след.

Каждая вспышка вырывала из тьмы искривлённые стволы деревьев, голые ветви и светящийся мох, что умирал под этим мёртвым небом. Воздух был густым, тяжёлым, давил на плечи и лёгкие, пах гарью, гнилью и чем-то металлическим, что оседало на языке горьким привкусом.

— Что происходит? — прошептала я, и голос вышел хриплым и сломанным.

Лис не ответил. Просто схватил меня за руку, дёрнул на себя, заставляя оторваться от зрелища, и земля дрогнула снова, треснула между нами чёрной линией, что расширялась с каждой секундой.

— БЕЖИМ! — рявкнул он. — СЕЙЧАС ЖЕ!

Я побежала, спотыкаясь, оглядываясь через плечо на небо, что полыхало чёрными молниями, и в груди рос ужас, холодный, липкий, но вместе с ним крепло отчаянное, яростное отрицание.

Это невозможно.

Один кошмар просто заменили другим, вместо белых стен больницы мне подсунули умирающее Подгорье, вместо врачей и санитаров рушащийся мир и преследующую Тьму. Это не может быть правдой. Не может.

Но ноги бежали сами, повинуясь инстинкту выживания, и я цеплялась за руку Лиса, словно за единственную нить, что связывала меня с реальностью, какой бы она ни была.

Мы бежали, и лес вокруг умирал. Деревья трещали, раскалывались пополам, падали с грохотом, что сотрясал землю под ногами. Земля разверзалась трещинами, и из них вырывались щупальца Тьмы, толстые, извивающиеся, что хватали всё на своём пути и затягивали вниз с мокрым чавкающим звуком.

Тьма наступала со всех сторон. Сверху она стекала тяжёлыми потоками из кипящих туч, снизу вырывалась из разломов земли щупальцами, что ползли, извивались, хватали корни деревьев и тащили их в бездну. Петля сжималась вокруг нас, неумолимая и безжалостная.

Ветер взревел, неправильный, рвущий, что бил в лицо и вырывал воздух из лёгких. В его вое слышались голоса, шёпот, что царапал по ушам, крики, полные агонии, стоны умирающих, и всё это сливалось в один сплошной кошмар, что вибрировал в костях и заставлял кровь стынуть в жилах.

Я спотыкалась, падала на колени, царапая ладони о камни, но Лис поднимал меня рывком, не давая остановиться, не давая передохнуть. Его пальцы впивались в моё запястье так сильно, что я чувствовала, как кости трещат, но боль была далёкой, приглушённой на фоне всеобщего ужаса.

Щупальце Тьмы выстрелило из трещины прямо к моим ногам.

— НЕТ! — я инстинктивно вскинула руку, требуя холода, льда, чего угодно.

Ничего.

Лис дёрнул меня в сторону, и щупальце промахнулось на волосок, вгрызаясь в землю там, где я стояла секунду назад.

Земля под ногами дрогнула и раскололась с оглушительным треском. Я вскрикнула, почувствовав, как почва исчезает, как пол проваливается в пустоту, и прыгнула вперёд, не думая, слепо. Приземлилась на другой кусок земли, что уже отрывался, поднимался в воздух, покачиваясь. Лис прыгнул следом, схватил меня за руку, и мы побежали дальше по этому парящему острову, перепрыгивая на следующий, балансируя на краю, а земля осыпалась в пустоту под ногами.

Лис споткнулся.

Время замедлилось, растянулось, превращая долю секунды в вечность. Я видела, как нога его соскальзывает с края парящего острова, как земля осыпается под подошвой, как тело кренится вбок, теряя равновесие. Гравитации больше не существовало, под ним зияла только пустота, чёрная и абсолютная, что поглощала всё живое.

Он падал. Медленно, невозможно медленно, руки вскинулись инстинктивно, хватаясь за воздух, за пустоту, и в серебристых глазах я увидела удивление, страх, понимание.

— ЛИС! — крик разорвал мне горло.

Я бросилась вперёд, не думая, не взвешивая, протянув руку и схватив его за запястье обеими руками. Пальцы впились в кожу, ногти вгрызлись до крови, и вес его тела рванул меня вперёд так сильно, что я упала на живот, соскальзывая к краю.

Нет-нет-нет!

Я зацепилась свободной рукой за выступ камня, и острый край впился в ладонь, разрезая кожу, но я держалась, держалась изо всех сил, чувствуя, как плечо взрывается болью, как мышцы натягиваются до предела, готовые лопнуть.

Лис висел над пустотой, и его вес тянул меня всё ближе к краю. Я чувствовала, как пальцы соскальзывают с камня, как земля осыпается под моим телом.

Мой вес, моя хватка дали ему секунду, всего одну секунду, чтобы среагировать. Свободная рука Лиса метнулась в сторону, пальцы нашли уступ в камне и вцепились в него мёртвой хваткой. Он завис на миг, повиснув между мной и скалой, мышцы напряглись, и я увидела, как серебристые глаза вспыхнули решимостью.

Он оттолкнулся ногой от осыпающегося края и рывком подтянулся, перебросив тело через уступ с той ловкостью, что всегда отличала Короля Света. Приземлился рядом со мной, перекатился на бок и тут же вскочил на ноги, хватая меня за руку и поднимая рывком.

Земля под нами снова затряслась, трескаясь новой паутиной разломов.

— Спасибо, — выдохнул он хрипло, и в голосе прозвучало облегчение, смешанное с чем-то ещё, благодарностью, что он не успел озвучить. — Бежим!

Я кивнула, не в силах говорить, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони горят от ссадин.

И мы побежали, оставляя за спиной осыпающийся край и пустоту, что тянулась следом, пожирая мир по кусочкам.

Я обернулась на бегу и пожалела.

Там, где мы были секунду назад, не осталось ничего, только чёрная пустота, абсолютная, что расширялась, пожирала деревья, землю, воздух, саму реальность. Даже свет не мог вырваться из неё, он просто гас, словно его никогда не существовало.

И из пустоты ползли они.

Существа. Тени с формой, но без лиц, что двигались на четвереньках, прыгали с острова на остров, и глаза у них горели красным, как угли в глубине преисподней. Они выли, протяжно, пронзительно, нечеловечески, и звук пробирал до костей, заставлял хотеть сжаться в комок и закрыть уши руками. Но я бежала, потому что останавливаться было нельзя, остановка означала смерть.

— Куда?! — крикнула я, срывая голос, но ветер вырвал звук из горла и разорвал на куски. — Куда ты нас тащишь?!

Лис не оборачивался, не отвечал, только указал вперёд, и я проследила за его рукой.

Впереди лес кончался обрывом. Резко, внезапно, словно кто-то отрубил край мира топором. За деревьями чернела пропасть, и из неё поднимался рёв, глубокий, вибрирующий, что заставлял землю дрожать. Мы неслись прямо к ней, и с каждым шагом грохот усиливался, заполняя всё пространство, вытесняя даже вой ветра.

Мы выбежали на край.

Я замерла, вцепившись в руку Лиса, и посмотрела вниз.

Там не было земли. Не было дна. Только пропасть, зияющая в самое сердце мира, и по ней тёк водопад, но не из воды.

Материя, что не поддавалась логике. Она сияла, переливалась всеми цветами радуги, текла широкой рекой, что падала вниз, в бездну, и в ней мерцали искры света, что вспыхивали и гасли, словно рождались и умирали целые галактики. Воздух над пропастью вибрировал от силы, что исходила из этого потока, и на коже выступили мурашки, волосы встали дыбом.

— Это... — прошептала я, и голос сорвался. — Что это?

— Материя Творения, — выдохнул Лис, и голос его дрожал. — Единственный выход... она вернёт тебя...

Вернёт? Куда? Откуда?

Я хотела спросить, но по спине пополз холод, чужой, мёртвый, что поднял волосы дыбом и заставил кровь застыть в жилах.

Я обернулась.

Кейлан стоял на краю обрыва, который мы только что покинули, высокий и неподвижный, в развевающемся чёрном плаще. Чёрные волосы падали на лицо, скрывая черты, но глаза я видела, и они были чёрными, полностью чёрными, без белков, без радужки, две бездны, что смотрели прямо на меня, сквозь меня, в самую душу.

И что-то внутри шевельнулось, не воспоминание, а эхо ощущения, словно я уже видела это. Стояла здесь, смотрела на него так же, чувствовала тот же ужас.

Но когда?

— Кейлан! — имя сорвалось с губ криком, что ветер разорвал на части, и сердце разорвалось пополам вместе с ним.

Он поднял руку медленно, почти лениво, словно времени у него было бесконечно много.

Тьма взорвалась из его ладони копьём, чёрным, стремительным, острым, что пронзило пространство за долю секунды, оставляя за собой трещину в воздухе.

— НЕТ! — крик Лиса разорвал мир, и он развернулся, загородив меня собой.

Руки вскинулись, и свет взорвался перед ним, ослепительный, белый, что кристаллизовался в воздухе твердым щитом. Магия Света пульсировала, отбрасывая сияние на его лицо, на землю, на меня.

Копьё ударило в щит, и на секунду свет устоял, вспыхнул ярче, отчаянно сопротивляясь. Потом треснул, как разбитое стекло, и осколки света разлетелись в стороны, гаснув в воздухе.

Тьма пробила насквозь.

Время замедлилось, растянулось, превратив секунду в вечность. Я видела, как копьё входит в грудь Лиса между рёбер и проходит сквозь плоть и кости, как выходит с другой стороны зияющей дырой. Кровь брызнула, окрасив воздух алым дождём, и капли зависли в пространстве, словно рубины, что медленно кружились вокруг нас. Глаза Лиса расширились, серебристые радужки погасли, рот открылся в беззвучном крике, и я увидела в этом взгляде боль, ужас, сожаление — всё сразу.

Лис рухнул на колени, прижав руки к груди, но кровь просачивалась между пальцев, слишком много крови, слишком быстро. Она лилась потоком, окрашивая землю, стекала по подбородку, капала с губ.

— Алистор! — я бросилась к нему, падая рядом на колени, хватая за плечи. — Алистор, нет, пожалуйста, нет!

Он поднял руку, останавливая меня дрожащим жестом.

— Нет... времени... — голос вышел хриплым, булькающим, и кровь хлынула из уголка рта, заливая подбородок.

Позади, на другом краю пропасти, раздались шаги, тихие, мерные, неумолимые.

Кейлан шёл по воздуху, как по твёрдой земле, и Тьма стелилась под его ногами живым ковром, что мостил путь через бездну, ведущий прямо к нам.

— Элиза... — голос Лиса вырвал меня из оцепенения, и я посмотрела на него сквозь пелену слёз. — Слушай... внимательно...

Я схватила его за руку, что была мокрой и липкой от крови.

— Не говори! — голос сорвался на всхлип. — Остановим кровь! Я найду способ, я...

— Замолчи... и слушай, —его пальцы сжали мою ладонь, и в этом прикосновении была вся его оставшаяся сила. — Убей... не дай Тьме...

— Что?! — я прижала руки к его груди, к ране, что зияла между рёбер, и горячая, липкая кровь хлынула сквозь пальцы. — Нет-нет-нет, держись! Я остановлю кровь, я...

Но её было слишком много. Она лилась потоком, заливала мои руки, впитывалась в землю, и я давила сильнее, отчаяннее, пытаясь зажать рану, закрыть дыру, но ничего не помогало.

— Лис, пожалуйста! — голос сорвался на всхлип. — Не смей! Не смей умирать! Я не позволю!

Я закрыла глаза, сжав руки на его груди, и попыталась позвать магию, хоть каплю холода, что могла бы заморозить рану, остановить кровь, но внутри была только пустота.

— Элиза... — голос его вырвал меня из отчаяния, слабый, еле слышный. — Остановись...

— Нет! — я не убрала рук, давила сильнее, чувствуя, как кровь пульсирует под ладонями. — Я найду способ! Ты не умрёшь! Я не дам тебе умереть!

Пальцы его накрыли мои, слабо, дрожа, и попытались оттянуть.

— Послушай меня... — выдохнул он, и кровь хлынула из уголка рта. — Вспомнишь... когда придёт время...

Он посмотрел через моё плечо, глаза расширились в ужасе, и губы дёрнулись в слабой усмешке.

— Знаешь что... самое смешное? — прошептал он, и голос сорвался на хрип. — Я всегда... хотел умереть... героем... но не думал... что это будет так... чертовски больно.

Взгляд метнулся на Кейлана, что шёл по воздуху, приближаясь, и усмешка стала горше.

— Прости, королева.

И толкнул меня.

Резко, всеми оставшимися силами, вложив в толчок последнее, что у него было.

— НЕЕЕЕТ! — крик разорвал горло, вырвался наружу с такой силой, что заглушил даже рёв водопада.

Я полетела назад, в сияющий поток Материи Творения, протягивая к нему руки, пытаясь зацепиться за воздух, за пустоту, за что угодно, лишь бы не падать, лишь бы вернуться, но гравитация не слушалась, и мир перевернулся.

— ЛИС! — крик застрял в горле, вырвался хрипом, что потонул в грохоте.

Последнее, что я увидела, было его лицо — бледное, залитое кровью, но улыбающееся слабо, почти нежно. Губы шевелились, шептали что-то беззвучно, и я не услышала слов, но прочла по движению: «Убей Кейлана».

Глава 4

Падение продолжалось бесконечно, безжалостно разрывая реальность на осколки, что кружились вокруг меня, как битое стекло в урагане. Я всё ещё падала сквозь свет, что обжигал до костей, сквозь цвета, что не имели названий, сквозь пустоту, что поглощала всё живое и выплёвывала обратно искалеченным, сломленным, мёртвым.

Крик застрял в горле, не мог вырваться, потому что воздуха не было, только паника, что сжимала грудь стальными тисками, выдавливая из лёгких последние остатки жизни. Только образы, что мелькали за веками, словно проклятые — Лис, падающий на колени, кровь, что заливает его грудь, губы, что шевелятся беззвучно: «Убей Кейлана». Кейлан с чёрными глазами, что идёт по воздуху, копьё из Тьмы в руке, и мир, что рушится, пожирая сам себя, оставляя только пепел и забвение.

А потом — Удар.

Удар, что разорвал сон на части и швырнул меня обратно в тело с такой силой, что на секунду я не поняла, где кончается кошмар и начинается реальность.

Я рванулась вверх с криком, что разорвал тишину ночи, взорвался в воздухе, отозвался эхом от стен, и вместе с ним что-то внутри меня взорвалось тоже.

Магия.

Она вырвалась наружу, как взрыв сверхновой — неконтролируемая, дикая, слепая, пожирающая всё на своём пути. Холод хлынул из груди ледяным ураганом, что не знал пощады, не знал границ, только ярость и отчаяние, что копились слишком долго и теперь требовали выхода.

Воздух вокруг кристаллизовался за долю секунды, превращаясь в миллионы ледяных искр, что вспыхнули и повисли в пространстве, словно застывшие звёзды в мёртвой вселенной. Иней пополз вверх по стенам стремительными узорами, что вились, переплетались, образуя кружево из тончайших нитей, острых, как бритва. Окна треснули с оглушительным звоном, и осколки стекла застыли в воздухе, обратившись в ледяные иглы, что медленно вращались, отбрасывая на пол радужные блики, похожие на осколки разбитой радуги.

И хлопья снега срывались из ниоткуда, из самого воздуха, что замерзал под натиском магии, кружились в невидимых потоках, оседали на постели, на полу, на мебели, укрывая всё белым саваном, что пах смертью и забвением.

Температура рухнула. Дыхание превратилось в белый пар. Даже огонь в камине дрогнул, пламя затрепетало, сжалось и погасло, оставив только тлеющие угли.

И я не могла остановиться.

Магия бесилась внутри, вырывалась волнами, что накатывали одна за другой, и я чувствовала, как она заполняет каждую клетку, каждый уголок тела, что так долго был пуст, слишком долго, и теперь она требовала компенсации, требовала всё — воздух, тепло, свет, жизнь.

— ЛИС!

Имя сорвалось само, выплеснулось наружу с такой болью, что горло разорвалось, и голос сорвался на крик, на рыдание, на что-то животное, первобытное, что не имело слов. Я не могла остановить его, не могла остановить слёзы, что хлынули потоком, горячие, жгучие, замерзающие на щеках прежде, чем успевали скатиться вниз. Не могла остановить магию, что бесилась, разрушала, превращала комнату в ледяную гробницу.

Его лицо стояло перед глазами — бледное, залитое кровью, серебристые глаза, что погасли, рот, что открылся в беззвучном крике, и последние слова, что он прошептал губами, что я прочла по движению: «Убей Кейлана».

Кейлан.

Чёрные глаза, две бездны, что смотрели сквозь меня. Копьё из Тьмы в руке. Шаги по воздуху, медленные, неумолимые. Тьма, что стелилась под его ногами живым ковром.

— Нет-нет-нет!

Руки метнулись к волосам, вцепились в пряди, рванули, и боль вспыхнула острая, реальная, но недостаточная, чтобы заглушить ту, что горела внутри, в том месте, куда я боялась заглянуть.

— Элиза!

Сквозь рёв холода я услышала голос. Низкий, хриплый, сломанный отчаянием.

Сильные руки обхватили мои плечи, и я почувствовала жар, что от них исходил, обжигающий на фоне ледяного воздуха вокруг. Они властно меня развернули, но я вскрикнула и дёрнулась, пытаясь вырваться из хватки, потому что это могла быть ловушка. Ещё один слой кошмара, что сплетался вокруг меня, как паутина. Ещё одна иллюзия, что разрушит меня окончательно, если я поверю, если позволю себе надеяться.

— Не трогай меня! — крик сорвался хрипло, сломанно. — Не смей!

— Элиза, это я! — голос был хриплым, задыхающимся, и руки не отпускали, держали крепко, не давая сорваться в пропасть. — Смотри на меня! СМОТРИ НА МЕНЯ!

Я моргнула, и сквозь пелену слёз, что застилала зрение, сквозь снег, что кружился в воздухе, сквозь холод, что заполнял всё пространство, я увидела его.

Кейлан.

Чёрные волосы, растрепанные от сна, падали на лоб, на глаза.

И мир замер.

На секунду, всего на секунду, образ наложился на другой. Он, стоящий на краю обрыва, высокий и неподвижный, в развевающемся чёрном плаще. Чёрные волосы, падающие на лицо. Глаза, что были бездной. Рука, поднятая в воздух. Копьё из Тьмы, что летит прямо в Лиса.

Я вздрогнула так сильно, что зубы стукнулись, и попыталась отшатнуться, но руки на моих плечах сжались крепче.

— Элиза! — голос был обеспокоенным, почти отчаянным, и хватка ослабла, стала нежнее. — Что не так? Смотри на меня, пожалуйста!

Я заставила себя моргнуть. Ещё раз. И образ рассеялся.

Лицо перепуганное, бледное, и на нём я прочла ужас, что отражал мой собственный. Глаза — серебристо-голубые. Не чёрные. Не бездна. Раньше они были теплее, ярче, цвета зимнего неба на рассвете. Теперь — как лунный свет на льду, как серебряный иней в глубокой тьме. Руки на моих плечах дрожали, пальцы впились в кожу так сильно, что наверняка останутся синяки.

Живой, настоящий, здесь.

— Прости, — прошептала я, и голос дрогнул. — Я просто... кошмар…. В голове. Ты был... ты был...

Понимание мелькнуло в его глазах, и лицо исказилось болью.

— Я не тот, кого ты видела, — прошептал он, и ладони скользнули вверх, легли на мои щёки, заставляя смотреть на него, только на него, не отводить взгляд. — Дыши, любовь моя. Ты в безопасности. Ты дома, со мной.

Большие пальцы смахнули слёзы, что застывали на щеках, провели по скулам, по губам, и прикосновение было тёплым, живым, реальным.

— Это я, — продолжал он, и голос дрожал, ломался на каждом слове. — Настоящий. Не иллюзия, не кошмар. Я здесь, и ты здесь, со мной.

Я попыталась вдохнуть, но воздух застрял где-то на полпути, и лёгкие свело судорогой. Холод всё ещё бушевал внутри, требовал выхода, но его руки, его тепло, его голос — они якорили меня, не давали утонуть в магии, что грозила поглотить полностью.

Я вдохнула с усилием, рвано. И ещё раз. И ещё, пока дыхание не выровнялось, не стало глубже. И с каждым вдохом запах усиливался.

Он заполнил нос, просочился в лёгкие, растворился в крови: зима, хвоя, что всегда пропитывала его одежду, лёд и что-то ещё, глубокое, тёмное, мускусное, что принадлежало только ему. Знакомое, правильное, настоящее.

Магия внутри дрогнула, споткнулась, начала стихать. Снег замедлился, хлопья перестали яростно кружиться. Иней на стенах перестал расти. Температура медленно поползла вверх.

Взгляд упал на запястье, и сердце замерло, провалилось куда-то вниз, а потом забилось так бешено, что стук отдался в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Метка.

Она была там. Яркая, чёткая, живая. Чёрное кружево вилось по коже от запястья до самого локтя, тонкие линии переплетались, образуя узор, что я знала наизусть. И она пульсировала слабым светом в такт моему сердцебиению, и я чувствовала связь, что тянулась от моей метки к его.

Слёзы снова жгли под веками, и я не сдержала их. Они хлынули сами, размывая мир, и я не стирала их, просто смотрела на него сквозь пелену, не в силах вымолвить ни слова.

Кейлан резко и крепко притянул меня к себе, прижал так, что воздух выбило из лёгких, и я вцепилась в него, уткнувшись лицом ему в грудь.

— Тише, — прошептал он в мои волосы, и рука гладила по спине, медленно, успокаивающе. — Всё хорошо. Это был просто сон.

Просто сон.

Слова эхом отозвались в голове, и я закрыла глаза, прижимаясь к нему сильнее.

— Но он был таким... таким реальным, — прошептала я, и голос задрожал. — Лис... он умер. Ты... ты был...

Я не смогла договорить. Просто качнула головой, прогоняя образы прочь.

Он отстранился, взял моё лицо в ладони и посмотрел прямо в глаза, серьёзно, твёрдо.

— Слушай меня, — сказал он медленно, чётко выговаривая каждое слово. — Что бы тебе ни приснилось, это неправда. Это не настоящее. Лис жив. И ничего из того, что ты видела, не произошло.

Большие пальцы смахнули слёзы с моих щёк, провели по скулам, по губам.

— Это был кошмар, Элиза. Просто очень, очень плохой кошмар.

Я смотрела на него, ища хоть намёк на ложь, на сомнение, но в серебристо-голубых глазах не было ничего, кроме уверенности и тепла.

— Правда? — прошептала я, и голос дрогнул.

На его губах расползлась усмешка, ленивая, снисходительная, та самая, что всегда появлялась, когда он считал, что я беспокоюсь по пустякам.

— Абсолютно, — выдохнул он, наклоняясь ближе, и дыхание коснулось моих губ. — И если ты всё ещё сомневаешься, что это реальность, а не твой кошмар...

Пауза. Взгляд потемнел, стал жадным.

— ...я с радостью докажу тебе это, Элиза. Прямо сейчас.

И поцеловал меня.

***

Но это был не поцелуй, это было уничтожение.

Его губы обрушились на мои с такой силой, что мир качнулся, съехал с оси, и я перестала понимать, где кончаюсь я и начинается он. Язык проник внутрь, требовательно, жадно, и я ответила с той же яростью, вплетая пальцы в его волосы и притягивая ближе, ближе, словно расстояния, между нами, не должно было быть.

Он целовал меня так, будто это был последний раз, словно завтра не наступит.

Словно он боялся, что, если отпустит хоть на секунду, я исчезну, растворюсь в воздухе, и он останется один в этом гребаном мире, что не имел смысла без меня.

И я чувствовала это. Каждой клеткой. Каждым вдохом, что он крал у меня, каждым движением языка, что разрушало последние барьеры, между нами.

Страх.

Он жил в его прикосновениях, прятался под страстью, сочился сквозь каждый стон, что срывался с его губ. Страх, что я уйду. Что он проснётся, и меня не будет. Что это всё — иллюзия, сон, что рассеется с первыми лучами рассвета.

И я поняла, что чувствую то же самое.

Кошмар ещё жил во мне. Под кожей, в костях, в том месте, куда я боялась заглянуть. Образы мелькали за веками. И даже сейчас, когда он был здесь, живой, тёплый, настоящий, часть меня шептала:

А если это тоже кошмар?

А если ты проснёшься, и его не будет?

Я сжала его сильнее, ногти впились в его плечи до крови, и он зарычал в мой рот, отрываясь от поцелуя и глядя на меня так, словно видел каждую мысль, что крутилась в моей голове.

— Я здесь, — прорычал он, и голос был хриплым, сломанным. — Слышишь меня? Я здесь, и никуда не денусь. Ты не потеряешь меня. Никогда.

Я кивнула, не в силах говорить, и он поцеловал меня снова — мягче на этот раз, нежнее, и в этом поцелуе было столько боли, столько любви, что сердце разорвалось пополам.

— Докажи мне, — прошептала я в его губы. — Докажи, что это реально.

Его глаза потемнели, и на губах появилась улыбка.

— Я покажу тебе, — выдохнул он. — Снова и снова. Пока ты не поверишь.

***

Теперь его губы коснулись моих легко, почти небрежно. Прикосновение длилось секунду, не больше, и тут же исчезло, оставив меня с открытым ртом и учащённым дыханием, что превратилось в белые клубы пара в остывающем воздухе комнаты.

Я попыталась потянуться за ним, но он отклонился, и расстояние между нами стало невыносимым. На его губах расползлась ухмылка — та самая, дьявольская, что обещала, что угодно, кроме лёгкого и быстрого. Глаза блестели в полумраке, отражая слабый свет луны, что пробивался сквозь треснувшие окна, и в них плясали тени, делая его похожим на хищника, что выслеживает добычу.

— Ты думала, я дам тебе то, что ты хочешь, просто так? — прошептал он, и голос был низким, бархатным, с нотками издевательства, что скользнули по коже, как прикосновение перьев, заставляя меня непроизвольно сжать бёдра, пытаясь унять пульсацию между ног.

— Кейлан, — я прищурилась, и в голосе прорезалась сталь, хотя сердце колотилось так бешено, что я была уверена, он слышит каждый удар. — Не начинай.

— Уже начал, — он наклонился ближе, и теплое дыхание коснулось мочки моего уха, заставляя кожу покрыться мурашками. Губы едва задели край уха, не поцелуй, а обещание поцелуя, и голос стал ещё ниже, почти рычанием. — И знаешь что? Ты будешь умолять меня, прежде чем эта ночь закончится.

Вызов.

Он бросил мне вызов, и кровь в венах вскипела, жар прокатился волной от груди вниз, смешивая возбуждение с яростью в один взрывоопасный коктейль, что пульсировал в висках, в горле и между ног.

— Ты уверен? — я обвила руками его шею, пальцы скользнули в мягкие волосы на затылке, и ногти слегка царапнули кожу, оставляя красные полоски. Притянула ближе, так близко, что почувствовала жар, что исходил от его тела, обжигающий, живой. — Может, это ты будешь умолять?

Мои зубы впились в его нижнюю губу, прикусили так сильно, что он зашипел, и я почувствовала металлический привкус крови на языке: острый, солоноватый, опьяняющий.

Его глаза вспыхнули, потемнели до цвета грозового неба, и на секунду я увидела в них что-то дикое, необузданное, первобытное, что заставило низ живота сжаться сладкой, почти болезненной пульсацией.

— Ты хочешь играть со мной в эту игру? — прорычал он, и голос был хриплым, срывающимся на грани контроля.

Его руки метнулись вперёд, схватили мои запястья, пальцы впились в кожу так сильно, что наверняка останутся синяки, и рванули вверх, прижимая к кровати над головой одним резким движением. Вес его тела обрушился на меня, тяжёлый, горячий, и я почувствовала каждый дюйм его твёрдости, что давила в бедро сквозь тонкую ткань его пижамных штанов.

— Хорошо, — выдохнул он, и губы скользнули по моей щеке, вниз, к уху, и зубы впились в мочку, заставляя меня вскрикнуть. — Но запомни — я всегда выигрываю.

— Посмотрим, — выдохнула я, и губы изогнулись в вызывающей улыбке, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Он смотрел на меня секунду, две, и я видела, как в глазах его борются эмоции — желание, ярость, любовь, страх, что прятался под всем этим, тонкий, но настойчивый. Потом он низко и хрипло рассмеялся и звук прокатился по коже волной, поднимая мурашки на руках, на шее, заставляя соски затвердеть под тонкой тканью ночной сорочки.

— Боже, я люблю тебя, — прошептал он, и в голосе прозвучало что-то сломленное, уязвимое, что контрастировало с жёсткостью его хватки.

И поцеловал меня снова, но на этот раз всерьёз.

Губы обрушились на мои с такой силой, что голова вдавилась в подушку, и мир качнулся, потерял чёткость. Это был не поцелуй — это было вторжение, завоевание, требование, на которое можно было ответить только полной капитуляцией или войной.

Я выбрала войну.

Открыла рот под его напором, и языки вновь столкнулись, сплелись в жадной битве, где никто не хотел уступать. Его вкус взорвался на моём языке — мята, вино, что мы пили за ужином, и что-то ещё, тёмное, пряное, чисто его, что я бы узнала из тысячи. Он лизал, кусал, посасывал мою нижнюю губу, и каждое движение было рассчитано на то, чтобы разрушить меня.

Я попыталась освободить руки, дёрнулась, извернулась, но он только сильнее сжал, пальцы впились до боли, и я почувствовала, как кости запястий трещат под его хваткой. Боль смешалась с удовольствием в один коктейль, что вскипел в венах, заставляя кровь бежать быстрее.

Ноги обвились вокруг его талии, и я прижалась бёдрами к его твёрдости, что пульсировала сквозь тонкую ткань. Медленно, круговым движением, давя, растирая, и его стон сорвался прямо мне в рот, вибрировал на языке.

— Ты играешь грязно, — прохрипел он, и голос был сломанным, задыхающимся.

Его грудь вздымалась тяжело, мышцы напряглись под кожей, и я видела, как пульсирует вена на шее, отбивая бешеный ритм сердцебиения.

— Ты научил меня этому, — прошептала я, и снова прижалась, медленно, дразняще, чувствуя, как он твердеет ещё больше, и его глаза закатились, веки дрогнули.

— Боги, — выдохнул он, и отпустил мои запястья.

Большие, горячие ладони скользнули вниз, рванули меня ещё ближе, прижимая так, что, между нами, не осталось воздуха. Я почувствовала каждый дюйм его твёрдости, что давила прямо в мой центр, и мир взорвался за веками белыми искрами.

Но в этот момент я действовала.

Наконец освобождённые руки, метнулись вперёд, ладони упёрлись в его грудь, и я толкнула резко, вложив всю силу, что у меня была. Он не ожидал, потерял равновесие и опрокинулся на спину, а я последовала за ним, оказавшись сверху, сидя на нём верхом.

Бёдра прижались к его возбуждению, и я почувствовала, как он пульсирует, горячий, требовательный, и сама едва сдержала стон.