Читать книгу: «Дочь волхва»

Глава 1

Она родилась в месяц жатвы, когда степь становится золотой, а ночи — длинными и тёплыми. В ту ночь над городищем стояла луна — тонкая, как серп, но яркая, будто кто-то держал её над миром и не давал упасть. Люди потом говорили: не к добру. Волхв молчал. Боги, что смотрели за ней с рождения, были не из светлых. Не Дажьбог, что дарует тепло. Не Перун, что бьёт молнией. Не Мокошь, что прядет судьбу. Её обступили те, о ком не говорят у костра. Мара — богиня смерти и зимы, что дышит холодом. Чернобог — тот, кто сидит в тени и ждёт. И ещё кто-то. Тот, чьего имени волхв не произносил вслух. Тот, кто не имеет лица. Волхв понял всё сразу. В первую ночь, когда младенец не заплакал, а открыл глаза и посмотрел на него. Просто посмотрел. Взгляд был не детский. Взгляд был — знающий.Он вышел во двор и упал на колени. Не перед богами. Перед тем, что было внутри его дочери. Он молился всю ночь. Не о милости. О том, чтобы она никогда не поняла, кто она. Чтобы сила, что спала в ней, осталась сном. Чтобы никогда не проснулась. Он просил у Мары забрать её. Просил у Чернобога не забирать. Просил у того, кто без имени, не смотреть на неё. Он говорил с огнём, с землёй, с ветром. И они молчали. Так же, как молчал он сам, когда умерла её мать. Наутро он вернулся в дом. Взял её на руки. И сказал тихо, так, что услышал только ветер:— Я не дам тебе проснуться. Даже если придётся убить тебя. Он не убил. Не смог. Вместо этого он стал учить её молчать. Смотреть на огонь и не моргать. Слушать тишину так, чтобы не слышать голосов. Он растил её в тишине, как растили бы зверя, которого нельзя выпускать. Днём она была как все. Ночью — как все, кто не спит. Но внутри неё спало что-то, чего не касались ни годы, ни молитвы. Шли годы. Она росла. И с каждым годом волхв видел, как дар набирает силу. Девочка не знала об этом. Она просто жила. Играла с другими детьми. Смеялась. Плела венки. Но иногда, по ночам, она просыпалась от странного чувства. Будто кто-то зовёт её. Будто что-то ждёт. Она выходила во двор, садилась на землю и слушала. И земля отвечала. Не словами. Образами. Она видела то, чего не было. То, что будет. То, что могло бы быть. И это пугало её. Не потому, что было страшно. А потому, что она не понимала, откуда это идёт.Она спрашивала отца. Но он молчал. Только смотрел на неё так, будто видел насквозь. Будто знал всё. И это было хуже любых слов. Она пыталась найти себя в людях. В подругах, которые хихикали над парнями. В бабках, которые шептались о богах. Но чем больше она искала, тем яснее понимала: её место — не среди них. И не рядом с отцом. А где-то посередине. В том самом огне, который он запрещал. Она не знала, что спит в ней. Не знала, что её рождение было не благословением, а проклятием. Не знала, что однажды проснётся. И когда проснётся — сгорит всё. Степь. Городище. Люди. И те, кто её любит. И те, кого полюбит она. Всё. Но пока она спала. И отец сторожил её сон. Каждую ночь. До самого утра. Пока хватало сил. Пока хватало веры. Пока не пришёл тот, кто разбудил.

А пока — текли годы. Медленно, как смола по стволу. Ясна росла, и с ней росло то, чего она не понимала. Иногда, сидя у костра, она ловила на себе взгляд отца. Он смотрел не на неё, а будто сквозь. Будто видел то, что было позади неё. И тогда она оборачивалась. Но там была только тьма.

Она не боялась тьмы. Она боялась того, что чувствовала в себе. Иногда её руки сами тянулись к огню. Не чтобы обжечься, а чтобы коснуться. Огонь не жёг её. Он лизал пальцы, как ручной зверь. И это было приятно. Слишком приятно. Она отдёргивала руку и прятала её за спину, будто кто-то мог увидеть. Но никто не видел. Кроме отца. А он молчал.

По ночам ей снились сны. Не те, что сбываются. Другие. В них она стояла посреди степи, и трава горела под её ногами. Не от огня. От неё самой. Она просыпалась в холодном поту и долго смотрела в потолок. Потом вставала, выходила во двор, садилась на землю и просила у луны прощения. За то, чего не сделала. За то, что могла бы сделать.

Луна молчала. Как молчали боги. Как молчал отец.

Однажды она спросила его напрямую. Впервые за много лет. Прямо, без обиняков:

— Отец. Кто я на самом деле?

Он долго не отвечал. Смотрел в огонь. Потом поднял глаза. И сказал всего одно слово:

— Смерть.

Глава 2

Слово «смерть» повисло в воздухе, как пепел после костра, и Ясна ждала, что отец скажет ещё что-то — хоть слово, хоть полслова, хоть просто вздохнёт, давая понять, что сам не верит в то, что произнёс. Но он стоял, смотрел на неё, и в глазах у него была не жалость и не отчаяние, а какая-то усталая твёрдость, будто он наконец-то выговорил то, что годами держал за зубами, и теперь уже не взять назад.Она не стала ждать. Сбежала из дома, будто от удара. Села на крыльцо, прижалась спиной к косяку, чтобы почувствовать, что дерево настоящее, твёрдое, не сон. Земля под ногами была холодной, хотя день стоял тёплый, из тех, когда солнце ещё греет, но уже без прежней наглости, по-осеннему сдержанно. Ясна смотрела на свои руки — обычные руки, тонкие, с обкусанными ногтями, с мозолью на среднем пальце от прялки. У смерти не бывает мозолей. Смерть не мёрзнет, не вздрагивает от скрипа двери, не боится темноты. А она боялась. Всегда боялась, только старалась не показывать.Мать она не помнила. Совсем. Ни голоса, ни запаха, ни того, как её звали ласково, если звали. Только имя — Бажена. И ещё гребень.Костяной, потемневший от времени, с резьбой, которую пальцы уже почти стёрли, так что узор стал просто сетью тонких линий, будто трещины на льду. Он лежал на полке, завёрнутый в старую тряпицу, и отец к нему не прикасался. Никогда. Ясна нашла его года в три, потянула к себе — просто потому, что он был гладкий, приятный на ощупь, и пах чем-то знакомым, хотя она и не могла сказать чем. Отец тогда ударил её по рукам. Не сильно, но резко — так бьют, чтобы запомнилось. Она выронила гребень, и он упал на земляной пол с глухим звуком, будто внутри у него было что-то тяжёлое. Отец поднял его, завернул обратно и убрал на место. Больше она его не трогала. Но смотрела. Сидела под полкой, пока глаза не начинали слезиться от темноты, и думала: мама держала его. Мама расчёсывала волосы и смотрела, наверное, в воду, как в зеркало. Может, улыбалась. А может, нет.Сны про мать приходили не каждую ночь. Иногда раз в месяц, иногда чаще, а потом долго не являлись, и Ясна даже начинала надеяться, что больше не придут. Но они возвращались. Бажена во сне была не тенью и не воспоминанием — она была настоящей, живой, только размытой, как бывает, когда смотришь на кого-то сквозь пар. Лица Ясна никогда не видела — оно будто ускользало, пряталось за рябью, как прячется рыба в мутной воде. Мать не говорила слов, которые можно было бы запомнить и потом повторить. Но она показывала.В этих снах всегда было движение: река, текущая не туда, куда должна; поле, где трава не росла, а будто стелилась по земле, как дым; человек на коленях, лицо которого Ясна не могла разглядеть, но чувствовала, что он о чём-то умоляет. И в конце — огонь. Не весёлый, не домашний, а чужой, тяжёлый, будто он не горел, а давил, как камень. Просыпаясь, Ясна долго лежала, глядя в потолок, и пыталась удержать хоть одну деталь, хоть один запах, хоть одно слово. Но сны рассыпались, как песок сквозь пальцы, и оставалось только чувство: мать хотела что-то сказать, но не могла. Или не имела права.Отец о Бажене не рассказывал. Если Ясна спрашивала, он отворачивался, будто искал что-то в углу, или начинал возиться с очагом, подкидывая дрова, хотя огонь и так горел ровно. Однажды, когда ей было лет пять, она спросила в третий раз подряд: «А какая она была, мама?» Отец резко обернулся, и в его взгляде было столько боли и злости сразу, что она поняла: спрашивать больше нельзя. Не потому что он рассердится, а потому что сделает себе больно. И она перестала. Но не забыла.Бажена была ведуньей — это Ясна узнала не от отца, а от бабки Марфы, что жила на краю городища и знала всё про всех. Марфа как-то, проходя мимо, остановилась, посмотрела на Ясну долгим взглядом и сказала: «Ты, девка, в мать пошла. Бажена тоже чуяла лишнее. Да только чуять — не значит уметь с этим жить». И пошла дальше, не дожидаясь ответа. Ясна тогда не поняла, что значит «чуяла лишнее», но запомнила.А потом был день, когда она поняла.Ей было семь. Может, шесть — она не помнила точно. Помнила только, что стояло лето, жаркое, душное, и отец ушёл в лес — за травами, за кореньями, за чем-то, что он всегда приносил оттуда. Она осталась одна. Сидела у забора, на траве, и смотрела на дорогу. Просто смотрела. Ничего не делала. И тут услышала смех.За забором, на дороге, что вела через городище, играли дети. Мальчишки и девчонки. Они бегали, кричали, толкались, хохотали так, что, казалось, весь мир слышит их. Ясна подтянула колени к груди и стала смотреть. Она не завидовала — не умела ещё завидовать. Она просто смотрела. Как они играют. Как им весело. Как они вместе. А она — одна. Всегда одна. За забором.Среди них был Борич. Она не знала тогда, кто он — просто мальчик. Темноволосый. Чуть старше её. Громче всех оравший. Он заметил её. Остановился. Посмотрел. А потом сказал что-то своим дружкам, и они все повернулись к ней. И засмеялись. Громче, чем прежде. Показывали пальцами. Кричали что-то. Ясна не разобрала слов — кровь ударила в уши. Но поняла. Поняла, что они смеются над ней. Над той, что сидит за забором. Над той, что одна.И тогда что-то в ней — то самое, что спало, что ждало, что сидело в ней, как зверь в берлоге, — шевельнулось. Не проснулось. Пока. Но шевельнулось. И потянулось наружу. Не к нему. К дереву. К старой иве, что росла у дороги, чуть в стороне. К её ветвям. К её соку. К её жизни. Оно потянулось — и дерево ответило. Ветка, толстая, тяжёлая, качнулась. Сама. Без ветра. И хлестнула. По лицу. Прямо по щеке. От виска до подбородка.Борич закричал и схватился за лицо, а между пальцами у него проступила кровь — настоящая, тёмная, и он завыл не от боли, а от страха, и побежал, а за ним остальные, а Ясна осталась сидеть и смотрела им вслед, и сначала не чувствовала ничего — пустоту, глухую, мёртвую, будто внутри выключили свет, — а потом её ударило под дых так, что она не смогла вдохнуть.Это сделала она. Она. Не ветер. Не случай. Она захотела — и дерево ответило. Она потянулась — и оно хлестнуло. По его лицу. По живому. По человеку. Кровь. Настоящая. Из-за неё. Из-за того, что живёт в ней. Что смотрит из неё. Что ждёт.Она вскочила и побежала, не за ними, а от них, от себя, в дом, в угол, за печь, села, подтянула колени к груди, обхватила руками и замерла, глаза открыты, слишком широко, она смотрела в стену, но видела не стену, а его лицо, кровь, шрам, который останется навсегда, из-за неё.Её трясло мелко и противно, как в лихорадке, зубы стучали, руки дрожали, она вцепилась в свои плечи ногтями до боли, чтобы хоть что-то чувствовать, кроме этого, этого ужаса, который шёл изнутри, из того места, где было тепло, а теперь жгло ледяным, она не хотела, не хотела этого, не просила, не звала, оно само, само, но это было не оправдание, потому что оно вышло и сделало, и будет делать снова и снова, и она не сможет остановить, не знает как, не умеет, и от этого страх такой, что дышать больно, такой, что хочется исчезнуть, прямо сейчас, в стену, в землю, в никуда, лишь бы не быть, лишь бы не чувствовать, лишь бы это, то, что в ней, ушло навсегда.Вечером пришёл отец, он уже знал, конечно, знал, в городище не бывает тайн, он вошёл, увидел её, в углу, за печью, сжавшуюся, дрожащую, остановился, посмотрел долго и молча, а потом подошёл и сел рядом, на пол, не обнял, не погладил, просто сел рядом и тоже замолчал надолго.Она ждала, что он закричит, что ударит, что накажет, как всегда, но он молчал, и от этого молчания было хуже, потому что она знала: он не злится, он боится, за неё, и это было страшнее.Потом он заговорил — тихо, так тихо, что ей пришлось напрячься, чтобы разобрать слова.— Ты понимаешь, что сделала?Она кивнула, не поднимая глаз, не отрываясь от стены.— Ты понимаешь, что теперь будет?Она снова кивнула, хотя не понимала, не понимала, что теперь будет, но знала: что-то, что-то плохое, что-то, чего она не хотела.— Они уже знают, — сказал он. — Все. Они видели. Они расскажут. И тогда всё. Тогда нас не оставят. Тогда придут.— Я не хотела, — прошептала она, и голос сорвался. — Я не хотела, отец. Оно само. Оно вышло. Я не звала. Правда. Я не...Он поднял руку — не для удара, просто поднял, — и она замолчала, сжалась ещё сильнее, если это было возможно.— Не хотела, — повторил он, и голос был глухой, усталый. — Не хотела. А оно вышло. И будет выходить. Снова и снова. Пока ты не научишься держать. Пока не научишься молчать. Пока не научишься не чувствовать.— Я не хочу, — сказала она, и это было самое честное, что она сказала за всю жизнь. — Я не хочу этого. Не хочу. Забери. Пожалуйста. Забери это. Я не хочу быть такой. Я не хочу... не хочу...Она не договорила. Слёзы пошли наконец, долго, горячо, мокро, она плакала впервые за долгое время при отце, и он не утешал, не обнимал, просто сидел рядом и ждал, пока она выплачется, пока не останется пусто, пока не станет тихо.А потом сказал:— Я знаю. Знаю, что не хочешь. Но оно есть. Оно в тебе. И ты должна научиться с этим жить. Или...Он не договорил, но она поняла. Или умрёшь. Или убьют. Или убьёшь. Или всё. Всё сразу.Он встал, пошёл к огню, сел, сгорбился и замолчал на всю ночь, а она осталась в углу, за печью, смотреть в стену и чувствовать, как что-то внутри неё, то самое, отталкивает её от неё самой, как будто оно чужое, как будто оно не её, как будто оно враг, который живёт в ней и ждёт и не уйдёт никогда.А утром она вышла во двор и увидела, что соседка, та самая, с клюкой, стоит у забора, смотрит на неё, и в этом взгляде не просто страх, а ужас, как будто она видит не девочку, а что-то другое, что-то, что живёт в девочке, что-то, что смотрит из неё и ждёт.Соседка отшатнулась, вскинула руку, сложила пальцы в рогатом знаке — от сглаза, от порчи, от того, чего нельзя называть, — и прошептала: «Чур меня. Чур меня. Чур меня». Развернулась и ушла быстро, почти побежала, не оглядываясь, не оборачиваясь, чтобы не увидеть, не встретиться взглядом, не впустить.А Ясна осталась стоять, смотреть ей вслед и чувствовать, как что-то внутри неё, то самое, тянется к соседке, к её страху, к её спине, и хочет, хочет выйти, хочет сделать, хочет...Она зажмурилась изо всех сил, сжала кулаки до боли, до хруста, и прошептала — не вслух, про себя, в самое нутро, туда, где оно сидело:— Нет. Не выйдешь. Не дам.И оно затихло. Пока. Но она знала: оно не ушло. Оно просто ждёт. Как ждало всегда. Как будет ждать. Пока она не сдастся. Или пока не умрёт.