Читать книгу: «Чердачное лихо»

Name: Чердачное лихо
Author: Елена Каштанова

Шрифт:

Я смотрю на это окно как на реликвию. Это единственное, что я помню об этом городе. Сколько мне было – четыре? пять? Мы с мамой возвращались домой каким-то странным путем – через частный сектор, в котором не было даже асфальта и под ногами чавкала грязь. Чавк. И съела ботинок. Он был мне слишком велик, покупался на вырост, а чавкающая грязь, видимо, считала, что нужно делиться тем, что не можешь полностью использовать.

Мне никто не говорил, что в одном ботинке ходить не принято, и я довольно долго нога за ногу мирилась с постигшей меня потерей, пока мама не разоралась и не просветила меня, что обувь должна присутствовать на каждой ноге, и даже такая одаренная девочка как я должна это усвоить в моем (четыре? пять?) возрасте.

Пока мы, чертыхаясь (это мама) и загребая ногами особо соблазнительные комья грязи (это я), искали ботинок, уже совсем стемнело, и я не могла отвести взора от этого окна. Не помню, зажглось ли оно от темноты или горело всегда. Помню только, что было оно под самой крышей – чердачное, как я знаю теперь, но понятия не имела тогда.

– Кто там живет? – спросила я, пока мама возилась с нятягиванием и завязыванием мокрого в грязюке ботинка.

Мама так удивилась, что даже замолчала. Я говорила редко, в основном, отвечала на чужие вопросы и никогда не задавала свои.

– Чердачное лихо, – наконец ответила она.

– Почему так высоко?

– Удобнее вылетать на метле.

Не знаю почему, но это объяснение меня устроило, хотя казалось бы – почему бы лиху не взлетать с земли? Почему с чердака удобнее? Это все, что я помнила об этом городе.

Как только дед починил мне велосипед брата, я сразу поехала разыскивать окно. Оно было на месте, но совсем не такое, каким мне помнилось. Тогда, в четыре? в пять? оно казалось высоким – где-то вдали под небом. И цвет наличника был голубым, хотя как я в темноте могла это рассмотреть? И стекло… В нем было стекло! А еще мне тогда показалось, что в окне промелькнул кот. Конечно, как водится, черный. В таких рассказах о всяких странных и непонятных домах если уж кот, то непременно черный. Если еще и одноглазый – вообще то, что надо.

– Ну и чего ты тут высматриваешь?

Патлатый мальчишка подкрался незаметно, пока я совмещала внутри себя картинку из своих четырех? пяти? с тем, что видела перед собой.

– Ты – чердачное лихо?

– Ну допустим, – усмехнулся он. – А ты Розамария?

– Откуда ты знаешь?

– С таким именем трудно оставаться невидимкой. Тебя тут все знают.

Это мне и дед говорил – если заблудишься, не пугайся, просто скажи свое имя и каждый укажет тебе дорогу. Что было в голове у моей мамы, когда она заполняла свидетельство о моем рождении? Мне иногда кажется, что это у нее синдром Аспергера, а не у меня.

– Куда ты сегодня ездила? – спросил вечером дед.

Мама часто не понимала, почему мне трудно ответить на простой вопрос. Например, очень простой вопрос – куда я сегодня ездила. Если вы читали мой рассказ сначала, то знаете этот совсем не простой ответ. И что – мне теперь пересказывать дедушке все сначала, с четырех? с пяти? Мне говорили, что обычно аспики этим и отличаются – начинают пространную речь о чем-то своем, что никого, в сущности, не интересует. Поэтому, когда я пытаюсь это контролировать, например, раздумываю, как ответить кратко на простой вопрос с непростым ответом, люди успевают вообразить невесть что: что не хочу отвечать, что не умею говорить и что я умственно отсталая.

– Я ездила к дому, в котором живет чердачное лихо.

А когда я говорю правду, люди иногда и вовсе воображают, что у меня не все дома.

– Встретила его?

– Да.

– Ну и хорошо.

Конечно, дед не поверил ни одному моему слову. Он больше верит медицинским справкам, чем рассказам живых людей. Но я его не виню. Жизнь у него была тяжелая, ему сначала пришлось воспитывать маму, а потом и моего старшего брата. Никому бы такого не пожелала.

– Ты смелая? – спросил меня Лихо, когда мы встретились в следующий раз.

– Наверное, нет, – ответила я.

Я могу испугаться громкого неожиданного звука. Или цвета, который, с моей точки зрения, не подходит окружающим его цветам. Или перестановки мебели. Или изменения прически. Или… Но я никогда не знаю, почему это страшно.

– Ты смелая, – убежденно сказал он. – Иначе бы мы не встретились у этого дома.

– Это важно? – спросила я.

– Хочу тебя кое-куда пригласить.

– На свидание?

– Хм… Можно и так сказать.

– Я бы хотела пойти с тобой на свидание.

– На кладбище?

– Почему нет? Я была там… недавно.

– Я знаю, – ответил он.

Все это знают. Все знают, что я та самая Розамария, у которой была мама и старший брат, которые погибли в аварии, которую устроил старший брат, который пошел на обгон в неположенном месте, в котором был слепой поворот, из-за которого выскочил джип, в котором никто не пострадал. Потом их обоих похоронили на местном кладбище, потому что людей с фамилией Коваль принято хоронить только там, даже если они жили за много сотен километров. А Розамария получила только синяк от ремня безопасности и теперь вынуждена жить с дедом, которого она не видела со своих четырех? пяти? И она совсем не горит желанием торчать затычкою в какой-нибудь щели, потому что гореть надеется в крематории. Я не умею правильно распознавать эмоции людей. Поэтому читала все это в каждом из окружающих меня лиц.

– В полночь? – спросила я.

– Почему в полночь?

– Не знаю. Я думала, свидания на кладбище принято назначать в полночь.

– Это сводить бородавки положено дохлой кошкой на кладбище в полночь, – засмеялся Лихо. – А я хочу тебе кое-что показать, ночью будет не видно.

У местного кладбища нет забора. На местном кладбище могилы втыкаются одна в другую под невообразимыми углами, как будто кто-то играл в гигантские кубики, а потом поленился их собрать, и они с тех пор валяются позабытые. Местному кладбищу, наверное, пятьсот лет, и многие памятники проржавели насквозь, а кресты рассохлись, покосились, вросли в землю или рухнули. Между могилами – крапива в человеческий рост.

Мы оставили велики у самой облупившейся ограды. Когда-то один врач сказал маме, что аспики не могут кататься на велосипедах, у них нарушенная координация движений. Я назло ему научилась. Людей вокруг не было. Страшно не было.

– Ник? Тебя зовут Ник? Это ведь ты? – спросила я, вглядываясь в высеченное на камне изображение. – Ты, что ли, мертвый?

– Это кенотаф, – помолчав, признался он. – Ложное захоронение. На самом деле меня там нет.

– Зачем так делать?

Он пожал плечами.

– Если признают умершим…

Я – та самая Розамария, которая получила только синяк от ремня безопасности и теперь дед, которого я не видела с четырех? с пяти? вынужден бросить все дела и меня содержать. Больше родственников не осталось.

– Я бы тоже так хотела, – сказала я. – Как сделать, чтобы меня признали умершей?

Ник засмеялся. Я знаю, это хорошая эмоция. Когда человек смеется, значит, ему хорошо с собеседником. Интересно, если бы нас кто-нибудь видел… Он бы, наверное, скроил мрачную физиономию и скорбно сообщил, что на кладбище грешно веселиться. Но я слишком сама любила смеяться, когда нельзя.

– Розамария, ты такая прикольная. Как сделать, чтобы все время оставаться рядом с тобой? Почему ты пришла в тот вечер к дому?

– Не в тот вечер. Гораздо раньше. Мне было четыре. Или пять. Меня туда примагнитило ботинком. Дом был такой темный, а на чердаке светилось окно. Мигало, словно костер. Для меня светилось. Мне очень захотелось там очутиться. Там сидел ты?

– Да. Я все время сидел на чердаке. Внизу были другие люди, и с ними было… С ними мне не хотелось быть.

– Когда-нибудь ты позовешь меня туда?

– Да. Когда-нибудь я зажгу для тебя окно. Обещаю. Розамария…

– Что?

– Ты когда-нибудь целовалась?

– Никогда.

– Тогда можно я…

Это был самый сумасшедший поступок в моей жизни – целоваться с мальчиком, имя которого я узнала пять минут назад, на его же могиле, в которой он не был похоронен.

– Если ты хотела сходить на кладбище, могла бы сказать мне, я бы тебя проводил, – сказал мне вечером дед.

– А без тебя мне нельзя?

– Ну… можно… – растерялся дед. – Просто обычно туда семьей ходят. Да и далеко это.

– А если я захочу цветы положить, мне звать тебя?

Дед махнул рукой.

– Делай как знаешь.

Я положила цветы на могилу Ника. Он опять смеялся.

– Розамария, с тобой все с ног на голову. Мальчики должны дарить девочкам цветы, а не наоборот.

– Я и так чувствую себя с тобой слишком… одаренной.

– Розамария… – он обнял меня сзади и положил подбородок на мое плечо. – Я так не хочу, чтобы это прекращалось…

– Почему это должно прекратиться?

– Когда-нибудь ты захочешь узнать больше.

– А ты не захочешь мне сказать?

– А я не смогу тебе соврать.

Однажды наступил день, вернее, вечер, когда мы поднялись на его чердак. Я об этом не просила, Ник просто привел меня. Наверное, пришло время. На заднем дворе к дыре в потолке вела железная лестница, и я поднялась по ней без лишних подсказок и понуканий.

– Мне нечем тебя угостить, – сказал он.

– Но меня не надо угощать, – возразила я.

А он смутился.

– Просто у меня день рождения…

Это была одна из сложных для аспиков ситуаций. Нельзя так внезапно объявлять такое. Нужно было как-то реагировать, и я лихорадочно вспоминала, что принято делать. Поздравить – раз. Пожелать… Что пожелать? Ах, да, подарить… Что подарить? Я была близка к панической атаке.

– Розамария, – он успокаивающе погладил меня по плечу. – У меня есть для тебя подарок.

– А разве не у меня должен быть подарок? – всхлипнула я.

– Я обещал зажечь для тебя окно. Смотри.

Он чиркает спичкой, и пламя трех свечей трепещет, бьется и рвется на сквозняке. Если поднести к ним пальцы – становится тепло. Если взять Ника за руку – становится жарко. Если подойти к нему совсем близко – становится горячо. Если прислушаться – можно услышать, как потрескивают свечки и как бесится пламя на ветру. Если закрыть глаза – можно стать самой счастливой девочкой на свете.

– Сколько тебе исполнилось сегодня?

– Ну… в прошлый раз мы отмечали тринадцать…

– Что это за загадка? Я должна добавить к этому плюс один?

– Если хочешь, – сказал он серьезно.

– Не хочу. Я вообще ненавижу праздники и не умею себя вести. Лучше меня на это время куда-нибудь запереть.

– С тобой так делали? – спросил он с тревогой.

– Да. Почти всегда. Я сама об этом просила, потому что терпеть не могу этих людей, которым от меня постоянно что-то нужно. Они натянуто улыбаются и задают вопросы, ответы на которые их не интересуют, и целуются в воздух, и говорят комплименты, в которые не верят, и ненавидят большинство присутствующих, и сами не знают, зачем туда приходят, и…

Дыхание кончилось, а слова еще остались.

– Розамария. Здесь только ты и я, видишь? Тебе не нужно терпеть других людей. Ты можешь вести себя, как тебе нравится. Никто тебя не осудит.

– А твоя семья? Почему они не празднуют с тобой?

– Их здесь нет. Они давно уехали. Как и многие. Как и твои.

– А ты почему остался?

– Наверное, ждал тебя?

– Неправильный ответ.

– Неправильный. Дай мне еще один день, ладно? Я не хочу об этом сегодня. Я сегодня слишком счастлив.

Я живу только в днях. Вечерами я возвращаюсь домой и считаю время до следующей встречи. Поужинать – пятнадцать минут, вымыть посуду – пять минут, помыться – двадцать минут, постирать одежду – десять минут, ответить на вопросы дедушки – одна минута. Утром – в обратном порядке. Дни мои становятся все короче. Их остается все меньше. Мне не удержать мое счастье.

– Их было трое, – говорит он.

Я не хочу знать, кто эти трое и что они сделали.

– У тебя был кот, – говорю я.

Откуда-то я это знаю.

– Это был не мой кот. Он иногда приходил в этот дом так же, как и я, и сидел со мной на чердаке. А потом появились они. Они никогда не поднимались на чердак и не подозревали о моем существовании… до некоторого времени. Им было не до того, потому что они приносили с собой пакеты и нюхали клей. Мы умудрялись жить в одном доме и не сталкиваться друг с другом… Пока они не поймали кота. Они хотели подпалить ему хвост, но это был бойцовый кот, он дрался и кусался, как настоящий воин, и сумел продержаться, пока я спускался с чердака. Когда я ворвался в дверь, они от неожиданности выпустили кота. Но просто так они отступить уже не могли. И взялись за меня.

– Что они с тобой сделали?

– Один зажимал мне рот, чтобы я не кричал. Другой жег мне ладонь зажигалкой, чтобы я был вместо кота. Третий крепко меня держал, чтобы я не дергался.

– Что было потом?

– Первый похвалился, что переплывет озеро туда и обратно. Была ночь. Его не дождались. Утром ныряли, искали, но не нашли. У нашего озера дно очень илистое, ничего не видно.

– Второй?

– Пришел домой пьяным, отец его не пустил. Пошел ночевать в баню, баня ночью сгорела вместе с ним.

– Третий?

– Третий испугался и признался во всем матери. Она увезла его далеко, за много сотен километров. Надеялась, что от проклятья можно убежать. И он действительно думал, что у него это получилось. Восемь лет прошло. Он даже забыл обо всем.

– Но?

– Обгон в запрещенном месте. Опасный поворот. Погиб и он сам, и мать.

– А сестра?

– Осталась жива.

– Почему?

– Она была ни в чем не виновата.

Я проснулась среди ночи взбудораженная сумбуром мыслей. Что-то было не так в моих впечатлениях, что-то тревожило, беспокоило и волновало. Я несколько раз написала на листке даты рождения и смерти с памятника. Ничего не сходилось. Он не мог быть тем самым Ником, и в то же время он не соврал мне ни разу, уж это я умею различать. Едва дождалась, когда дед пошел на работу, и сразу вывела велосипед. Он ждал меня, сидя на крыльце.

– Если это случилось восемь лет назад, тебе сейчас должно быть двадцать один, как было моему брату. Но ты сказал, что тебе четырнадцать.

– Я сказал, что мой последний день рождения был в тринадцать. Четырнадцать уже… не случилось.

– Ты умер? Они тебя убили?

– Случайно. Тот, кто зажимал мне рот, не заметил и зажал нос.

– Но… как? Как же я с тобой разговариваю?

– Меня все это время не было. Ты выдумала меня.

– Неправда! Я не могла! Ты был. Ты есть. Ты… Ты же говорил, что не похоронен в той могиле!

– Я там и не похоронен. Я вообще не похоронен.

– Как это?

– Ты смелая, Розамария?

– Нет!

– Тогда пойдем, я покажу тебе, где ключ.

Я уже неделю не встаю с кровати. Я знаю, что когда-нибудь придется это сделать, но пока у меня нет ни сил, ни желания. Санитарки меня кормят и меняют мне памперсы. Медсестры ставят капельницы. Дед приезжает каждый день, и мы вместе молчим. Он, как и мама, все знал. Почему проклятье его не коснулось? Потому что он должен был позаботиться обо мне? Я благодарна ему. Когда-нибудь я снова заговорю с ним. Соседка по палате оставила на тумбочке газету, пока я решаюсь говорить только с ней. С газетой.

Теперь я еще более известная личность. Раньше я была знаменита только синяком через все тело, а сейчас меня все знают как девочку, которая раскрыла преступление. Вокруг дома бурлит жизнь, которую мне совсем не хочется видеть. Там крутятся чьи-то дети, орут их родители, иногда приезжает полиция и разгоняет всех сиреной. Не так уж часто в нашем болоте происходит что-нибудь по-настоящему гадкое. Но со временем все успокаиваются. С сентября все расходятся по школам и находят себе очень важные дела.

Все, кроме меня. Я снова научилась ездить на велосипеде. Я знаю, что он меня ждет.

– Ник…

– Розамария…

– Ты возьмешь меня с собой?

– Ты же знаешь, что я…

– Не знаю. Я знаю, что – ты.

– Я бы хотел, чтобы люди узнали правду. Узнали, что тогда случилось. Только ты сможешь рассказать об этом.

– И тогда ты придешь за мной?

– Я и так буду всегда рядом, Розамария. Не забывай обо мне.

– Никогда.

В этот вечер я прихожу домой и открываю первую попавшуюся тетрадь. Моя рука почти не дрожит, когда я вывожу: "Я смотрю на это окно как на реликвию…"