Читать книгу: «Родители»
Юные трактористки
Брат обреченно бросил гаечный ключ на землю. Второй день он, разложив детали на старой клеенке, ремонтировал мотоцикл. Я вертелась рядом, выполняя мелкие поручения – «принеси-подай». Мать, проходя мимо нас с ведром щепок для растопки печки, остановилась.
– Карбюратор посмотри… – посоветовала она и пошла дальше.
– Продувал я его уже… – Петя устало отшвырнул грязную тряпку, которой вытирал руки.
Слова матери удивили меня, и я увязалась за ней с расспросами.
– Мам… А откуда ты знаешь, что такое карбюратор?
– Откуда-откуда… Во время войны работала трактористкой…
– Да? Ну ничего себе… Ты раньше не рассказывала об этом.
– Вы не спрашивали – пожав плечами, она вошла в баню.
– Расскажи-и-и – заглянув в дверь, я начала канючить.
– Потом, сейчас некогда – отмахнулась она от меня.
Это стало для меня полной неожиданностью: в двенадцать лет понять, как мало я знаю о матери. Сейчас она, как большинство женщин деревни, была дояркой, а трактористами работали только мужчины.
Вечером, когда все дела по хозяйству были выполнены, я, подсев на диван к матери, вернулась к разговору.
– Мама, а как ты стала трактористкой? – теперь я решила узнать, как можно больше о ее «военной» молодости. Мать тяжело вздохнула и начала свой рассказ:
– Мне было четырнадцать лет, когда началась война. Жили мы тогда в деревне Родионовка. Мужчин колхоза забрали на фронт, и только трактористам дали бронь…
– Бронь? А это что такое? – поинтересовалась я.
– Кому выдавали бронь, те оставались в тылу. Кто-то должен был растить хлеб… Ушедших на войну заменили женщины, но на трактор просто так не сядешь – нужна подготовка. Подростки и дети помогали старикам, делали что могли: ухаживали за телятами, пропалывали поля, заготавливали сено, пасли скот. Работали все… – мама примолкла, вспоминая прошлые тяготы, достала из кармана носовой платочек, вытерла глаза и продолжила: – Прошло два года… Мне исполнилось шестнадцать. Наступили самые тяжелые годы войны. Со всех мужчин деревни сняли бронь, и они ушли воевать. Остались только старики, женщины и дети. Все понимали, что пахать весной землю будет некому. Тогда правление колхоза и решило отправить пять девчонок на учебу в ФЗУ.
– ФЗУ? – переспросила я, услышав незнакомое слово.
– Фабрично-заводское ученичество, находилось в Кемерово. Жить нас определили к одинокой старушке в избу из одной комнаты. Нам повезло ещё, что на учебу было недалеко ходить. Хозяйка спала на русской печи, а мы на ночь укладывались на полу. Занятия длились почти целый день.
– А обед? Перемены были?
– Кормили нас в столовой, один раз в сутки. В обед выдавали чашку супа и кусочек хлеба.
– И все?
– Ну… Мы взяли с собой из дома сухари, но их быстро съели.
– Ты ездила на тракторе… – мои глаза загорелись. Я представила девчонок, рассекающих по городу на стальном коне.
– Водить трактор – не самое сложное. – мать засмеялась, – Нас учили разбирать и собирать его! Мы обязаны были знать устройство трактора – как свои пять пальцев. Если что-то сломается в поле, тебе никто не поможет. Надеяться можешь только на себя.
Одна из девочек не выдержала таких нагрузок. Слишком тяжело давалась ей наука, и она сбежала домой. На другой день к ней приехала милиция. За саботаж ей дали три года лагерных работ. Жестко? Но, наверное, по-другому в те годы было нельзя. Мы не вправе судить.
– И вы на тракторах работали? Что делали? – не унималась я.
– Пахали, сеяли, возили сено и дрова… Все делали… Но самая тяжелая работа была зимой…
– А что было зимой?
– Нас отправляли «в кубатуру».
Я уже знала значение этого слова. Отец мне объяснил, что оно произошло от словосочетания – кубический метр. В них измеряют срубленный лес. Мой отец работал плотником и каждую зиму ездил в тайгу «валить лес». Вырубка деревьев велась в нескольких километрах от деревни, на отведенных делянах. Высокие ели пилили, обрубали все ветки, подцепляли по несколько штук к трактору, а затем везли в деревню на пилораму. Каждый день на морозе, по колено, а иногда и по пояс в снегу с утра до вечера… Не каждый мужчина мог выдержать такие нагрузки. Домой отец приходил уставший, снимал тяжелые ватные штаны с фуфайкой и укладывал их на русскую печь сушиться.
– Ты ездила в тайгу? Как папа? Каждый день? – я представила молодых девчонок, «бьющих дорогу» на тракторах. До деляны, на которой пилят деревья, можно добраться только по глубокому рыхлому снегу. Несколько тракторов двигались по бездорожью след в след, и если один застревал, другие приходили на помощь и вытягивали его.
– Нет, мы жили в бараках… Их построили для заключенных, которые валили лес, но один из них дали нам и охране. Спиленные бревна мы вывозили к Томи. Весной, после ледохода, их собирали в огромные плоты и сплавляли вниз по течению реки в Кемерово.
– А домой? Домой вам разрешалось ездить?
– Ездить? – мать невесело усмехнулась, – Солярку берегли, поэтому раз в месяц разрешали одной трактористке сходить домой, помыться в бане. Ходили по очереди. От бараков до Родионовки примерно километров двадцать… если идти по прямой.
– Как? Целых двадцать километров! И ты шла одна по зимнему лесу?
– Ходила! – мать потерла свои колени, и только тогда я обратила внимание, что выше колен ноги изуродованы большими шрамами.
– Ма-а-ам… Откуда эти шрамы? – я смотрела на нее широко открытыми глазами.
– Неудачный поход домой… В марте сорок пятого, во второй год работы в тайге… Большую часть бревен уже вывезли из леса, поэтому мне разрешили «сбегать» домой. В апреле наступала распутица, трактора вязли в грязи, и «кубатуру» закрывали. Всех трактористок отправляли домой готовить технику к посевным работам…
Помню, что снег лежал на полях и было холодно. Не доходя до деревни километра три, надо было перебраться на другой берег речки Промышленки. Всю зиму девчонки безопасно ходили по льду. Только в этот раз он подтаял, и я провалилась в полынью.
– Как! Ты оказалась в ледяной воде? – от одной мысли об этом меня бросило в озноб, и я прижалась к матери.
– Да… Меня спасло, что там было не глубоко. Я сумела выбраться на берег, но вся промокла. Я быстро вылила воду из валенок, отжала носки, сняла с головы один платок, благо их было два, разорвала его и обмотала колени. И побежала домой. – мать замолчала.
– Эти шрамы… Отчего? – я коснулась их рукой.
– Шрамы? Ах да… День был холодный. Валенки и штаны быстро покрылись льдом. Дома я обнаружила, что кожа с ног, выше колен, снялась вместе с замерзшей одеждой. – мать тяжело вздохнула и продолжила: – Ночью поднялась температура и я свалилась в горячке.
– Ты долго болела…
Мне сложно было представить, чего стоило матери выжить в тех условиях.
– Долго… Только летом я смогла встать и выйти на улицу. И то благодаря старенькой соседке. Она меня вылечила и выходила.
– А врачи? А баба Поля?
– Деревенская медсестра ушла на фронт в первый год войны. Везти в больницу – было некому, да и не на чем. Люди, техника, лошади были заняты. Лекарств тоже не было… А мама, как все женщины колхоза, с раннего утра и до вечера работала. Соседка нашла меня, как я лежала без сознания с высокой температурой, и стала поить отварами разных трав. Но самое главное, она смазывала раны гусиным жиром, сверху прикладывала тонкую полоску бересты и обматывала тканью. Бинтов тогда тоже не было. Благодаря ее уходу и моей молодости я выздоровела.
– Дальше… Что было потом?
– Была победа… Мужчины стали возвращаться домой, а меня перевели на работу в колхозную столовую.
Мягкое золото
История нашей деревни открылась для меня через старые и необычные фотографии. Вернее, через один большой снимок, который привлек мое внимание.
Помню, что еще ребенком я наткнулась на него, рассматривая «семейный архив», аккуратно уложенный в коробку. Групповое фото людей с непонятной для меня надписью: «Слет охотников райконторы «Заготживсырье», и дата 7/IV – 46 г. Будучи любопытной девочкой, я тут же пристала к матери с расспросами:
– Мама, кто на этой фотографии? И почему она у нас в коробке хранится?
– Фотографии отца, вот он… – она указала на молодого человека, сидящего в левом углу на снимке, – Остальных не знаю… Отец придет, спросишь у него.
Я дождалась прихода отца с работы и приступила к расспросам:
– Папа! Это ты? – и я ткнула пальчиком в фотокарточку.
– Да!.. Ты где его раскопала? – отец принялся рассматривать снимок.
– Да здесь еще есть… – я подала стопку старых фотографий.
***
Сейчас в деревне Упоровка, как в тысяче других деревень Сибири, живут в основном пенсионеры и дачники. Это тихое, спокойное место рядом с маленькой речушкой и огромной бескрайней тайгой на противоположном ее берегу.
Мое же детство прошло в деревне, наполненной звуками. С утра грохотала пилорама, тарахтели трактора и мычали коровы. Всю осень, до самого темна работала зерновая сушилка. Тогда, в начале семидесятых, кроме огромных складских помещений с зерном, еще строили подземные овощные амбары. Когда колхозы объединили в совхозы, в нашей деревне отказались от выращивания овощей, и хранилища постепенно развалились. Вторая ферма «Силинского мясо – молочного совхоза» распалась вместе с Советским Союзом.
Старожилы сохранили память о былом величии деревни в названиях «особых» мест. Через «Луга» мы бегали купаться на «Кустов» омут, мимо «Курятника» шли за клубникой, а за малиной отправлялись на «Лисятник».
***
– Наши деды организовали работу колхоза с крестьянской хваткой настоящего хозяина. – отец, перебирал фотографии. – Она помогла деревне выжить в суровые военные годы, а стране – победить.
– Кто «она»? – я непонимающе посмотрела на него.
– Крестьянская хватка… – отец засмеялся. – Казалось бы, где наша деревня, а где поставки продовольствия и оружия из Америки?
– Из Америки?! – от удивления мои глаза расширились.
– Да! Америки… Однако, связь имеется, и очень даже прямая. – отец погрузился в воспоминания, – Мне исполнилось тринадцать лет, когда началась война. Как все мальчишки того времени, я помогал старикам в колхозе. В огромном хозяйстве руки нужны всегда. Выращивали рожь и пшеницу, и большинство овощей, начиная с картошки, моркови, свеклы, огурцов… и заканчивая арбузами.
– Арбузы? У нас в деревне? В Сибири …
– Да-да! Представь, в колхозе было арбузное поле, прямо рядом с речкой…
– На «Лугах» – догадалась я.
– Ага… Еще до войны в деревне построили пилораму, конный двор, коровник, телятник, пасеку и птицеферму…
– «Курятник», – я включилась в игру «угадай название». Но самым большим открытием для меня стало то, что в деревне имелась своя звероферма, где выращивали чёрно-бурых лис.
– Да… Мы называли ее между собой – «лисятник», и это название прижилось… Всю войну я проработал на этой ферме. В шестнадцать лет меня назначили заведующим всем этим хозяйством. Животных содержали в больших вольерах, а кормили отходами от забоя скота и птиц. Вот такое безотходное производство было налажено нашими дедами. – отец взял заинтересовавший меня снимок. —Зверей не только выращивали в неволе, но и закупали у местных охотников шкуры белок, соболей и норок. Выделывали шкуры по старинному рецепту, с кислым ржаным тестом и получали мех высшего качества. Процесс был долгий и трудоемкий, поэтому сейчас перешли на серную кислоту – так быстрее и проще. Здесь фотография выделки шкур, а на этой фотокарточке – «слет охотников» после войны… На ней мне семнадцать лет.
– А причем здесь Америка? – не унималась я.
– Пушнину собирали по всей Сибири и отправляли через Дальний восток в Америку. Для закупки продовольствия, оружия и даже военных самолетов поставляли туда не только золото, но и мех. Поэтому его стали называть – «Мягкое золото».
– А дальше?
– Дальше… Была Победа!
Мои родители, как большинство подростков военных лет, имеют звание «Ветеран труда и тыла».
(Ленд-лиз – государственная программа, по которой Соединённые Штаты Америки поставляли своим союзникам во Второй мировой войне боевые припасы, технику, продовольствие, медицинское оборудование и лекарства, стратегическое сырьё, включая нефтепродукты. Шкурки соболей, белок, песцов и лисиц шли в обмен на танки и самолеты.)
