Читать книгу: «Огненный тролль с Останкино»

Глава 1. Кастинг для чайников

Очередь у проходной телецентра имени Константина Эрнста извивалась вдоль бетонного козырька и уходила куда-то в серую изнанку осени. Ветер трепал край чьего-то плаща, поднимал с асфальта сухие листья и, не зная, что с ними делать, швырял обратно под ноги. Пахло дешёвым кофе из автомата, сырой штукатуркой и — густо, приторно — сандаловыми благовониями, которые возжигал прямо на бордюре лысоватый мужчина с посохом. На вершине посоха был прикручен на изоленту вороний череп. Настоящий или нет, с трёх метров не разберёшь.

Данила Строгин стоял, прислонившись плечом к холодной стене, и грел ладони о бумажный стаканчик. Кофе был чёрный, без сахара, и пар от него поднимался вертикальной струйкой — ветер будто спотыкался об эту струйку и обходил стороной. Сам Данила, в серой кофте с вытянутыми локтями и джинсах, в которых не было ни одной дизайнерской строчки, выглядел здесь чужим. Слишком обыкновенным. Ни тебе амулетов, ни подведённых чёрным глаз, ни перстней с черепами. Только на запястьях, под манжетами, пряталась подсохшая сетка шрамов, похожих на старые ожоги, — но рукава кофты были длинными, и шрамов никто не видел.

Рядом переминалась с ноги на ногу Вероника Берг. Эффектная брюнетка в кожаной куртке нараспашку и дорогих тёмных джинсах — тех самых, что садятся точно по фигуре и стоят половину зарплаты ассистента продюсера. Её тёмные очки сдвинуты в волосы, а в руках — телефон. Вероника не фотографировалась и не снимала сторис. Она держала камеру направленной на толпу и тихо, уголком рта, комментировала в петличку: «…десять утра, кастинг пятого сезона. Половина присутствующих, кажется, пришла прямо с Хэллоуина. За спиной у меня, — она чуть повела плечом, — представитель клана “Великого Лиса”. К короне приклеены перья из “ИКЕА”. Серьёзно, они ещё с ценником были, пока он его не содрал».

Данила покосился на шамана. Перья на короне действительно были — длинные, имитация воронова крыла, — и ветер трепал их без всякого почтения. Одно перо надломилось и болталось на нитке. Шаман этого не замечал, он сосредоточенно чертил прутиком руну на асфальте.

Данила зевнул, не прикрывая рта, и опустил взгляд на свой стаканчик. Кофе почти остыл. Лениво, словно бы нехотя, он чуть сильнее прижал к бумаге большой палец. Никакого заклинания, никакого пафоса — просто мысль: «Горяченького бы». Микроскопическая искра пробежала под кожей, та самая, родовая, от которой старый дед когда-то зажигал печь без спичек. Шрам на предплечье на мгновение нагрелся.

Стаканчик пошёл волдырями. Бумага размякла и вздулась, пар от кофе вдруг стал густым, непрозрачным. Данила чуть прищурился: переборщил. Стенка стакана лопнула с негромким, влажным «чпок» — и горячая жижа плеснула широким веером на Веронику.

— А! — она дёрнулась, выставила руки с телефоном, но было поздно. На правой штанине, чуть выше колена, расплылось тёмное пятно. Несколько капель скатились вниз и повисли на коже ботинка.

Вероника медленно опустила телефон и посмотрела на Данилу. Глаза у неё были серые, очень светлые, и сейчас они смотрели с таким выражением, с каким смотрят на машину, смачно проехавшуюся по луже.

— Пиротехник-любитель? — спросила она голосом, который должен был звучать холодно, но получился сквозь зубы.

Данила посмотрел на развалившийся в руке стаканчик, потом на её джинсы, потом снова на стаканчик. Пожал плечами — лениво, едва заметно приподняв одно плечо.

— Скорее бариста-неудачник, — сказал он и стряхнул с пальцев остатки картона. Картон упал в лужу и поплыл, кружась.

Вероника разглядывала его на пару секунд дольше, чем требовала ситуация. Высокий, чуть сутулый, светлые волосы спадают на лоб, и ни следа смущения на лице. Она сунула телефон в задний карман, достала из куртки бумажный платок и начала вытирать джинсы. Платок сразу стал коричневым.

— Американо, — констатировала она, глядя на пятно. — Отлично. Теперь я пахну, как кофейня.

— Могло быть с сиропом, — заметил Данила. — Сироп липнет.

— Спасибо за информацию.

Она скомкала платок и, поискав глазами урну, увидела только переполненный бак в трёх метрах. Швырнула комок — тот описал короткую дугу и упал точно в середину. Вероника обернулась к Даниле: она хотела сказать что-то ещё, может быть, едкое, но тут у неё в нагрудном кармане пискнуло. Она выхватила телефон, взглянула на экран и раздражённо нажала кнопку записи — ещё раз.

— …и пока я отвлеклась на местного иллюзиониста, — заговорила она в петличку, отходя на шаг, — шоу продолжается. Девушка в белом плаще, — она кивнула в сторону очереди, — явно перепутала кастинг экстрасенсов с прослушиванием в балет. Жду не дождусь, когда ей начнут совать в руки конверты с вопросами.

Данила проследил за её взглядом. Девушка в белом плаще стояла вполоборота, руки сложены на груди, глаза закрыты — она то ли медитировала, то ли пыталась не упасть на шпильках. Данила хмыкнул и полез в карман за зажигалкой. Старая, армейская, с выцарапанной на боку буквой «С». Он чиркнул колесиком, высек сноп искр, но пламя зажигать не стал — просто смотрел, как крохотные искры падают на асфальт и гаснут. Привычка. От нечего делать.

Вероника покосилась на зажигалку, потом на его пальцы. Что-то в этом жесте ей не понравилось — вернее, наоборот, показалось неестественно отточенным. Но она лишь качнула головой и вернулась к очереди. Ветер снова рванул корону шамана Великого Лиса, и сломанное перо наконец оторвалось окончательно, спикировало вниз и упало Даниле под ноги.

Он наступил на него ботинком и так и оставил лежать на асфальте — мокрое, серое, неотличимое от листьев.

 
***
 

Из коридора, где пахло хлоркой и жжёной пылью от старых батарей, Данила шагнул в комнату, которую ассистенты между собой называли «предбанником». Комната была маленькая, без окон, с потолочной плиткой, на которой темнели три параллельных подтёка — кажется, вековой давности. В углу, задрав объектив к потолку, стояла камера на треноге. Красный огонёк на ней не горел.

Посередине помещения громоздился шаткий офисный стол, застеленный мятым куском чёрной ткани — явно оторванным от чьего-то плаща. На ткани лежала картонная коробка из-под обуви, обклеенная алюминиевым скотчем. Скотч топорщился по углам, и один край уже отклеился, обнажив серый картон.

За столом сидел Паша. Он был ровесником Данилы, но выглядел младше — то ли из-за подростковых прыщей вдоль челюсти, то ли из-за того, как он сутулился, прижимая к уху телефон. Локти у него разъезжались в стороны, и левый то и дело задевал стакан с холодным чаем, стоящий на краю стола. В стакане плавал пакетик с ярлычком, и ярлычок намок настолько, что надпись «Greenfield» размазалась в зелёную кляксу. Паша говорил в трубку быстро, проглатывая окончания:

— Да говорю тебе, полный коридор ряженых. У одного посох с вороньим черепом, честное слово. Ладно, всё, у меня тут следующий. Пока.

Он сбросил звонок, швырнул телефон на стол, и аппарат проехался по чёрной ткани, стукнувшись о коробку. Паша поднял глаза на Данилу, который стоял на пороге, засунув руки в карманы джинсов.

— А, ты. Заходи. Садись. — Он суетливо махнул рукой в сторону складного стула, приткнутого к стене. Стул был из тех, что выдают на корпоративах: металлический каркас, виниловая спинка, на сиденье — трещина, из которой лез наружу жёлтый поролон.

Данила вытянул стул на середину, поставил его напротив стола и сел. Стул под ним скрипнул, но выдержал. Паша тем временем дёрнул на себя коробку, поправил скотч, который тут же снова отклеился, и попытался придать лицу загадочное выражение. Получилось что-то среднее между гримасой человека, у которого изжога, и ведущего дешёвого спиритического сеанса.

— Так, Данила… — Паша глянул в планшет, лежащий перед ним. Экран планшета был заляпан отпечатками пальцев. — Фамилия — Строгин. Верно?

— Верно.

— Возраст — двадцать пять. Образование?

— Незаконченное техническое.

— Угу. — Паша ткнул пальцем в экран, пролистывая что-то. — В анкете написал: «Специализация — управление пламенем». — Он поднял бровь и уставился на Данилу. — Это как? Файер-шоу? Пои с огнём? Или, может, секретная методика поджигания бороды фокусника?

В его голосе скользнула лёгкая усмешка — не злая, но скептическая. Данила вытащил из кармана зажигалку, покрутил её между пальцев — быстро, не глядя, — и снова убрал.

— Типа того.

Паша хмыкнул в ответ, но развивать тему не стал. Потянулся к коробке, содрал остатки скотча, открыл крышку и запустил внутрь руку. Внутри что-то глухо стукнуло.

— Сейчас всё просто. В коробке лежит предмет. Ты его не видишь. Твоя задача — почувствовать, что это. Описать. Любые ассоциации, образы, всё что угодно. Камера пока не пишет, мы просто смотрим, кто на что способен. Понял?

Данила кивнул. Его взгляд скользнул по коробке, по Пашиному лицу, по подтёкам на потолке и остановился где-то в углу, за спиной ассистента. Там, в тёмном проёме между стеной и задней стенкой стола, тянулся к розетке толстый чёрный кабель. Изоляция на сгибе, у самой вилки, вспучилась и потемнела. Тонкая струйка дыма — почти незаметная, прозрачная, как марево над асфальтом в жару, — поднималась оттуда к потолку. Пахло палёной резиной, но запах перебивала хлорка из коридора.

Данила прищурился. Проводка тлела всерьёз. Ещё минут десять-пятнадцать — и короткое замыкание, а там как повезёт. Может, просто щиток выбьет. А может, и весь «предбанник» полыхнёт.

— Данила? — Паша пощёлкал пальцами у него перед лицом. — Ты в трансе, что ли? Предмет. В коробке. Что ты видишь?

Данила перевёл взгляд на коробку. Ему было откровенно лень разыгрывать спектакль с угадыванием. Какая разница, что там лежит — сломанные часы, ключ, детский кубик? Он склонил голову набок и честно сказал:

— Я вижу, что у вас проводка горит.

— Что?

— Проводка. Вон там. — Данила мотнул подбородком в сторону угла. — Кабель. Изоляция поплавилась, жилы греются. Скоро замкнёт.

Паша обернулся. Посмотрел в угол. Потом снова на Данилу. Лицо у него стало растерянным, но не испуганным — скорее лицо человека, который пытается понять, пошутили над ним или нет.

— Какой кабель? Там ничего не…

Он не договорил. Потому что именно в этот момент из-под вилки вырвался крохотный язычок пламени — синий, почти невесомый, он лизнул пластик розетки и сразу погас, оставив чёрный язычок копоти на стене.

Паша взвизгнул. По-настоящему взвизгнул — тонко, по-детски. Он попытался вскочить, запутался в ножках стула и опрокинул стакан с чаем. Жидкость хлынула на чёрную ткань, потекла по столу, ярлычок «Greenfield» прилип к коробке. Паша заорал:

— Вырубай! Вырубай электричество! Пожар!

Данила не двинулся с места. Он посмотрел на тлеющий кабель, на синий огонёк, который снова начал разгораться в глубине розетки, и нехотя, будто делая одолжение, вытащил из кармана зажигалку. Щёлкнул колёсиком.

Пламя вырвалось наружу — но это было не обычное пламя. Из крохотного фитиля ударила вверх струя огня толщиной в руку, золотая, плотная, словно жидкий свет. Она не колебалась, не плясала, а замерла в воздухе, как кобра перед броском. Паша застыл, открыв рот.

Данила лёгким, почти небрежным жестом направил зажигалку в сторону угла. Струя пламени послушно изогнулась, метнулась к розетке и окутала тлеющий кабель плотным коконом. На секунду стало тихо, а затем синее пламя короткого замыкания — то самое, что уже готово было разгореться — дрогнуло, сжалось и бесследно втянулось в золотой поток. Раздалось негромкое шипение, запахло палёной резиной сильнее, но огня больше не было. Данила отпустил колесико, и струя пламени так же стремительно втянулась обратно в зажигалку. Он закрыл крышку и убрал её в карман.

Паша стоял, вжавшись спиной в стену. Кадык на его шее дёрнулся — раз, другой. Он попытался заговорить, но вышло только сипение. Он прокашлялся и с усилием придал лицу скептическое выражение, хотя руки всё ещё дрожали.

— Неплохо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Эффектно. Пиротехническое шоу… Откуда дым-машина? Провод под рубашкой?

Данила лениво пожал плечами, не удостоив его даже слова.

Паша сглотнул, одёрнул край заляпанной чаем рубашки и решительно сел обратно за стол. Стул под ним скрипнул. Он шумно втянул воздух носом, словно напоминая себе, что он здесь главный, и, чуть понизив голос, сказал:

— Ладно. Это было… любопытно. Но фокус с розеткой — ещё не всё. Ты про коробку не забыл?

— Скрепка, — сказал Данила, глядя прямо на коробку. — Разогнутая. И пуговица.

Паша замер. Скептическая гримаса сползла с его лица. Он медленно, не сводя глаз с Данилы, потянулся к коробке. Перевернул её. На чёрную ткань со стуком выпали разогнутая канцелярская скрепка и пластмассовая пуговица — белая, с четырьмя дырочками, самая обыкновенная.

Паша молчал. Потом аккуратно положил ладони на стол, стараясь не смотреть на них.

— Я тебя беру, — произнёс он, и голос его почти не дрожал. Только кончики пальцев, прижатые к влажной от чая ткани, слегка подрагивали. — Без проб. Сразу в основу. Двадцать выпусков, прямой эфир. Придёшь завтра в девять утра в триста двенадцатый кабинет.

Данила поднялся, поправил кофту, коротко кивнул и вышел.

Дверь закрылась. В «предбаннике» стало тихо.

Паша ещё несколько секунд сидел неподвижно, глядя перед собой. Затем взял телефон. Набрал номер.

— Алло, Лёш? Это Паша. Слушай… Тут такое дело. — Он выдержал паузу, формулируя мысль. — Помнишь, ты спрашивал про кастинг? Был один парень… Да. Сначала я думал — очередной клоун. А потом… проводка заискрилась, прямо при мне. И он это пламя — не рукой, нет. У него зажигалка была. Я сам не понял как, но огонь из неё… — Паша осёкся, подбирая слова. — В общем, он его потушил. Без всего. И коробку вслепую вскрыл.

В трубке что-то недоверчиво хмыкнули.

— Да, я серьёзно. — Паша почти оправдывался, но тут же взял себя в руки и добавил спокойнее: — Сам не поверил бы, если бы не видел. Запись должна сохраниться. Нет, фокусов я не заметил… Ладно, как хочешь. Просто посмотришь завтра, как он себя покажет. Я его в основу взял.

Он выслушал ответ, коротко попрощался и положил телефон на стол. Снова взглянул на пуговицу, потом на погасшую розетку в углу, потом на камеру, у которой теперь горел зелёный огонёк записи. И только после этого позволил себе тихо, но от души выдохнуть сквозь зубы:

— Ну и дела…

 
***
 

Гримёрка тонула в запахе лака для волос, дешёвых духов «Красная Москва» и жжёной бумаги — кто-то только что подпалил над раковиной краешек газеты и теперь размахивал ею, пытаясь погасить. Газета дымила, роняя на линолеум серые хлопья пепла. Линолеум был старый, в трещинах, с рисунком под паркет, и на этом рисунке, точно по центру комнаты, лежала мёртвая муха лапками вверх.

Вдоль стен тянулись три трюмо с лампочками по периметру — половина лампочек не горела, а те, что горели, заливали помещение резким люминесцентным светом, от которого лица становились зеленоватыми. Перед каждым зеркалом — стул, и на каждом стуле кто-то сидел или чьи-то вещи лежали. Повсюду были разбросаны ткани: чёрный бархат, малиновый шёлк, какая-то парча с золотыми нитями, заляпанная воском. На спинке одного из стульев висела поеденная молью лисья горжетка со стеклянными глазами. Один глаз отсутствовал.

Данила вошёл и остановился у двери, зацепив плечом косяк. Никто на него не обернулся.

У первого зеркала, придвинутого почти вплотную к розетке, сидела полная женщина лет шестидесяти. Виолетта. Её седые, с желтизной у корней волосы были собраны в пучок, который сполз набок, и из пучка торчала пластмассовая шпилька с облупившимся перламутром. Перед ней на трюмо стояли три пузырька с валерьянкой, пустой гранёный стакан и надорванная упаковка бумажных платков. Платки она комкала один за другим и швыряла мимо урны — урна была уже полна, и новые комки отскакивали от горы старых и катились по полу.

— …третий сезон, третий! — рыдала Виолетта, глядя в зеркало, но обращаясь не к себе, а к кому-то, кто стоял у неё за спиной, хотя за спиной никого не было. — Мне обещали раскрыть линию! Где линия? Где моя линия, я вас спрашиваю?

Она всхлипнула, схватила пузырёк, отвинтила пробку зубами (пробка с тихим хрустом осталась у неё во рту) и плеснула валерьянки в стакан. Промахнулась. Валерьянка потекла по стеклу трюмо, заливая чей-то забытый амулет — птичью лапку на кожаном шнурке. Лапка намокла и стала ещё более жалкой.

У второго зеркала, расставив ноги в тяжёлых ботинках, стоял мужчина лет тридцати пяти. Герман. Широкие плечи, бритый череп, на котором блестели капельки пота, шея толщиной с бедро. Перед зеркалом лежал тюбик чёрной хны, ватный диск, подсохший и прилипший к стеклу, и картонный трафарет с прорезями в виде рун. Герман, высунув кончик языка, старательно замазывал хной линии на собственном предплечье. Трафарет елозил, руны расплывались, и вместо грозных знаков получались кривые кляксы, похожие на пьяных пауков. Он поднял руку, повертел её, оценивая результат, и недовольно хмыкнул. Потом полез в карман камуфляжных штанов, достал тюбик с тональным кремом и принялся замазывать край татуировки — настоящей, тюремной, выглядывавшей из-под рукава: синий купол, колючая проволока, три буквы. Крем ложился неровно, скатывался в серые катышки.

В противоположном углу, отдельно от всех, сидел третий участник. Филипп. Он не смотрелся в зеркало. Он смотрел в телефон, но экран телефона был чёрным — телефон не работал, и Филипп явно знал об этом, но продолжал держать его перед лицом, как реквизит. На нём было длинное чёрное пальто из тех, что носят в моргах, — с высоким воротником, жёсткое, с чужого плеча. Пальто было перетянуто на поясе широким ремнём с металлической пряжкой в форме черепа. Череп криво ухмылялся, и краска с его зубов уже облезла, обнажив латунь. Волосы у Филиппа были сальные, зачёсанные назад и собранные в жидкий хвостик, перехваченный аптечной резинкой. Под глазами залегли круги — не столько зловещие, сколько нездоровые, цвета застарелого синяка. На указательном пальце правой руки болтался перстень размером с перепелиное яйцо — чёрный, с выдавленным пентаграммой. Данила заметил, что под перстнем, на фаланге, темнеет полоска грязи.

Филипп поднял глаза от мёртвого телефона и упёрся взглядом в отражение Данилы в центральном зеркале. Их взгляды встретились в стекле. Филипп медленно, очень медленно убрал телефон в карман пальто — карман был глубокий, и телефон исчез в нём с тихим стуком, словно упал на дно колодца. Потом он поднялся.

Встал он плавно, тренированно — спина прямая, подбородок вздёрнут. Полы пальто качнулись и обнажили начищенные до блеска ботинки, на которых, впрочем, тут же стала видна засохшая грязь по ранту. Он медленно, шаг за шагом, пересёк гримёрку. Половицы под ним не скрипели — он ступал нарочито бесшумно, как учат на актёрских курсах.

Виолетта на секунду перестала рыдать и проводила его глазами, так и не вынув пробку изо рта. Герман перестал мазать хну и замер с поднятой рукой, оставив на трафарете жирный отпечаток пальца.

Филипп остановился в полушаге от Данилы. От него пахло сыростью, формалином и старым нафталином — сложный букет, от которого хотелось чихнуть. Ростом он был чуть ниже Данилы, и это явно его раздражало: он чуть вытянул шею, приподнимая подбородок ещё выше.

— Новенький, — произнёс он голосом, который должен был звучать замогильно, но получился просто простуженным. — Тебя прислали.

— Прислали, — согласился Данила, убирая руки из карманов.

— Я тебя считал. — Филипп прищурился. Веки у него дрогнули. — Ты пустой. В тебе нет связи с Хаосом.

— Угу, — сказал Данила, уже обходя его к свободному стулу.

Филипп не двинулся с места. Он только чуть вытянул шею и уронил в спину Даниле — негромко, но так, чтобы слышали все:

— У тебя не душа. У тебя пепелище.

Данила остановился. Не обернулся. В гримёрке стало тихо — так тихо, что стало слышно, как капает валерьянка с трюмо на пол. Виолетта наконец выплюнула пробку в ладонь. Герман опустил руку и испачкал трафаретом собственные штаны.

Данила медленно, очень медленно повернулся к Филиппу, засунув руки в карманы. Оглядел его с ног до головы — пальто, пряжку, сальные волосы, — и сказал лениво, почти скучающе:

— Слышь, некромант. Раз уж ты такой видящий — может, ещё что-нибудь разглядишь?

Он чуть напряг мышцы предплечья. Шрамы на запястьях, выглянувшие из-под рукава, на секунду проступили алыми линиями, и под тонкой кожей пробежала светящаяся волна. Кожа нагрелась — не обжигающе, а так, как нагревается утюг, включённый на «единичку».

Воздух в полушаге от Филиппа задрожал. Он не почувствовал жара кожей — но увидел это марево и инстинктивно отдёрнулся, будто его толкнули в грудь. Слишком резко: перстень сорвался с пальца и покатился по линолеуму под стул Виолетты.

— Ты… — прошипел Филипп, и теперь в его голосе не было ни замогильности, ни холода — только злость и испуг. — Ты что себе позволяешь?

Данила пожал плечами.

— Я предупредил.

Пауза затянулась. Филипп переводил взгляд с Данилы на перстень и обратно. Наконец он нагнулся — не сводя глаз с Данилы, — поднял перстень с пола и сунул в карман пальто, не надевая. Перстень был пластмассовый, с блестящим напылением, и в тишине его стук о линолеум прозвучал как-то особенно жалко.

— Ты об этом пожалеешь, — сказал он, пятясь к своему углу. — Я работаю с такими силами, которые тебе и не снились. Ты не понимаешь, с кем связался.

— Угу, — снова сказал Данила.

Он развернулся и пошёл к свободному стулу, тому самому, над которым висела лисья горжетка. Снял горжетку, аккуратно положил на подоконник — лиса уставилась в потолок единственным стеклянным глазом — и сел. Вытянул ноги. Достал из кармана зажигалку, чиркнул, посмотрел на пламя. Крохотный язычок огня задрожал, качнулся в сторону Филиппа и вытянулся, будто принюхиваясь.

Герман за его спиной наконец отлепил от предплечья картонный трафарет, испортив форму руны окончательно. Виолетта, глядя на всё это круглыми, мокрыми от слёз глазами, перекрестилась левой рукой — той, что была ближе к стакану с валерьянкой. Перекрестилась и сразу же залпом допила остатки, не закусывая.

Филипп стоял в углу, прижимая к груди всё ещё ноющие пальцы, и смотрел на Данилу взглядом, в котором смешались ненависть и лихорадочный расчёт. Губы его шевелились, но слов слышно не было. То ли проклинал, то ли запоминал — кто разберёт.

Данила погасил зажигалку и сунул её обратно в карман. Ему было скучно, но уже чуть меньше, чем пять минут назад.