Читать книгу: «Третья смена»

I. Седьмая вахта

Челнок «Прогресс-Л» сел на платформе «Шеклтон-2» в три тридцать восемь по московскому, с переуглом в два градуса и недодержкой посадочного импульса на сорок килоньютон-секунд. Никита Радзивил это знал не потому, что любил цифры, а потому что цифры в посадочном протоколе ему присылали автоматически — как старшему по надёжности на принимающей стороне он был ответственным за то, чтобы платформа не получила лишнего груза в стойки. Сорок килоньютон-секунд — это терпимо. Это можно списать на ветер солнечного давления и на то, что у пилота-автомата на четвёртом цикле износа стояла новая прошивка, которую он ещё пока не прирабатывал к реальной массе челнока.

Никита сидел в пристыковочном тамбуре, в кресле, привинченном к стене, и ждал, пока выровняется давление. Скафандр висел рядом, на крюке, отстёгнутый от воротниковой части. Воротниковая часть лежала на полке отдельно — её мыли в ультразвуке отдельно от всего остального, потому что в неё забивался реголит, а реголит в воротниковой части — это сначала зуд, потом фурункулы, потом списание скафандра.

Он прилетел снизу — не с Земли, а с Лунграда-Южного, где провёл шесть дней отгула после шестой вахты. Шесть дней — это много для отгула. Обычно давали трое суток. Но в этот раз вахту продлили на пятнадцать смен, и Никита их выходил без скидок, поэтому отдел кадров «Лунпрома» решил, что шесть суток — это нормально, а Никита решил, что нормально не нормально, а домой бы он всё равно не успел смотаться. До Земли — двое суток в челноке, и обратно столько же. На самой Земле — один день в Дзержинске у Леры, и обратно. Не стоит того.

Лера обиделась. Не сильно — она уже умела не сильно. Просто не позвонила в день, когда он сел в Лунграде, и позвонила на следующий, как будто забыла.

— Ну как ты, — сказала Лера в трубке. — Как Луна.

— Луна так себе, — сказал он. — Серая.

Он сказал «серая» машинально, потому что Лера ждала шутки. Лера засмеялась. Потом они поговорили про их дочь Соню, которой исполнилось одиннадцать и которая теперь не любила, чтобы её называли Соней, а любила, чтобы её называли Сэф. Никита пообещал, что в следующий приезд он будет называть её Сэф. Лера сказала, что в следующий приезд её, может, уже будут звать Эйприл, а через приезд — Лёхой, поэтому пусть он не торопится с обещаниями.

Никита закончил разговор и пошёл в столовую гермоотсека «Шеклтон-2». В столовой ему дали гречку с тушёнкой и компот из сухофруктов, и он съел и то и другое и понял, что ему совсем не хочется в цех.

В цех ему всегда хотелось в первые два дня вахты. Это была привычка, привязанная к тому, что в первые два дня вахта была ещё новой, и техника казалась интересной, и операторы — людьми, а не функциями. К третьему дню вахта становилась привычной, к пятому — длинной, а с шестой смены и до самого конца — обычной работой, как когда-то на втором ремонтно-механическом в Уренгое, где он начинал слесарем-сборщиком в две тысячи тридцать втором году.

Сейчас был не первый день. Сейчас был ноль-первый день — то есть нулевой, день въезда. Но Никита всё равно пошёл в цех, потому что в гермоотсеке делать было нечего, а в цехе хотя бы шумно.

Цех был в трёхстах метрах от гермоотсека, по полузакрытой галерее, которая в верхней половине имела окна, а в нижней — экраны для отображения того, что было снаружи, потому что снаружи было либо очень светло, либо очень темно, и смотреть на это глазом было нельзя. Никита прошёл по галерее, в перчатках от пыли (не в скафандре — в цеху скафандр не нужен, цех загерметизирован), и остановился перед окном.

Снаружи была ночь.

Не лунная ночь — лунная ночь длится две земные недели и здесь, в полярной зоне, не такая, как на экваторе. В полярной зоне ночь и день перемежаются короткими вспышками освещения по краям кратеров. Никита смотрел сейчас не на лунные сутки. Он смотрел на ночную смену — на ту самую третью смену по московскому времени, с двадцати двух до шести, когда в цеху не было ни одного человека.

На освещённой кромке кратера, в полутора километрах от цеха, работали две «Сохи». Третья стояла, ждала своей очереди на разгрузку. «Соха» — это четырёхосный скрепер на гусеничном ходу, с фрезерным барабаном спереди и шнеком сзади, и со складным манипулятором, который, если барабан зарывался в крупный обломок, поднимал этот обломок и относил в отвал. «Сохи» в темноте светились прожекторами — не для того, чтобы видеть (они видели в инфракрасном), а потому что таково было требование регламента: всё, что движется в зоне работ, должно быть видимым. Регламент писали ещё для людей. Регламент не отменили.

«Соха-4» — Никита узнал её по цифре на боку, написанной красной аэрозольной краской поверх белого корпуса, — фрезеровала. Барабан крутился, реголит сыпался на ленту, лента уползала в брюхо «Сохи». «Соха-4» двигалась не торопясь, ровно, как доит хорошая доярка.

Никита посмотрел на табло справа от окна. Табло показывало текущую выработку. По цеху обогащения — четыре тысячи семьсот восемьдесят пять килограммов в час номинала, по факту пять тысяч сто девяносто. По плавильному — двести двенадцать килограммов кислорода в час номинала, по факту двести тридцать. Всё с плюсом. Всё в плюсе с одиннадцати вечера.

— Хорошо идут, — сказал кто-то сзади.

Никита обернулся. У окна, тоже в перчатках от пыли, стоял Глеб Анисимов, механик-полевик. Глеб был молодой — двадцать восемь, может, тридцать, — но уже два года ходил на «Терру-3» и уже видел больше аварий, чем Никита за все шесть вахт, потому что Глеб был полевик, и его выпускали наружу, когда что-то ломалось.

— Привет, — сказал Никита. — Вернулся, значит.

— Вернулся, — сказал Глеб. — А ты?

— А я тоже.

Они посмотрели в окно. «Соха-4» сделала круг и пошла назад.

— Восемь процентов, — сказал Глеб. — Седьмой день подряд.

— Восемь? — переспросил Никита.

— Иногда девять.

Никита снова посмотрел на табло. Никаких процентов на табло не было — табло показывало абсолютные значения. Восемь процентов — это была разница между фактом и планом. Чтобы посмотреть восемь процентов, нужно было идти в диспетчерскую.

— И что? — сказал Никита.

Глеб пожал плечами. У него был такой жест — плечи коротко вверх, потом опускаются, и плечи остаются чуть выше, чем были, как будто Глеб собрался поднять что-то тяжёлое и забыл, что хотел.

— А ничего, — сказал Глеб. — Просто иду.

Он пошёл. Не в цех — обратно в гермоотсек. У Глеба сегодня тоже был ноль-первый. Глеб всегда сначала шёл смотреть в окно, потом обратно в столовую, потом в каюту, и только утром — на смену.

Никита постоял у окна ещё минуту. «Соха-4» сделала ещё круг. «Соха-7» подъехала к «Уплотнителю-2» — гусеничному транспортёру с откидным бортом, — высыпала в него тонн пятнадцать реголита и пошла обратно. «Уплотнитель-2» закрыл борт и пополз в сторону цеха. По его пути светились направляющие маяки.

Никита подумал, что Глеб не зря сказал про восемь процентов. Глеб не любил много говорить, и если говорил — то имел в виду. Восемь процентов — это много. Восемь процентов от плановой выработки за полугодие — это, навскидку, тонн четыреста кислорода и тонн полторы тысячи концентрата. Тонна кислорода в Лунграде стоила около трёх с половиной миллионов рублей. Никита посчитал в уме, не точно, и вышло около миллиарда сорока миллионов сверх плана. Это было не «много», это было «не может быть».

— Ну ладно, — сказал он сам себе, не вслух. — Завтра разберусь.

Завтра было первое утро вахты.

II. Журнал ночной смены

Первое утро вахты начиналось в семь по московскому. По московскому здесь жили все, кроме самих «Сох» и «Ярил» — те жили по собственному внутреннему времени, которое не совпадало ни с земным, ни с лунным, и для людей это время выводилось на отдельный экран в диспетчерской, чтобы не путать.

Никита пришёл в диспетчерскую в шесть пятьдесят. В диспетчерской уже сидела Залина Кокова — старший диспетчер вахты, осетинка из-под Беслана, ей было пятьдесят семь, и в «Лунпром» она пришла в пятьдесят два, после двадцати лет на «Северстали». Залина пришла на Луну поздно, для женщин лимит по возрасту был сорок восемь, но Залину взяли по специальному разрешению, потому что она прошла все медкомиссии и потому что у неё был стаж работы с автоматикой металлургического передела, какого ни у кого из молодых не было.

— Доброе, — сказала Залина, не глядя на него. — Кофе в термосе. Третий день, не очень.

— Третий день — это хорошо, — сказал Никита. — Двенадцатый — вот это плохо.

— Двенадцатый я тебе налью только если ты сам попросишь, — сказала Залина. — И только если ты с похмелья.

Никита налил себе кофе. Кофе был действительно так себе — растворимый, с порошковыми сливками, но горячий, и в условиях, где всё остальное было либо холодное, либо тёплое, горячий кофе ценился. Он сел за свой пульт — пульт инженера по надёжности стоял в углу диспетчерской, спиной к окну, лицом к двум большим экранам. На одном экране был общий вид цеха, разбитый на шестнадцать секторов. На другом — параметры обучающего контура: четыре графика, четыре таблицы, индикатор стабильности модели и индикатор расхождения политики с эталоном.

Никита включил пульт. Пульт загрузился семнадцать секунд (это было долго; в прошлой вахте было двенадцать). Загрузка показывала, что в систему накатили новую сборку — Никита посмотрел номер сборки: 7.4.11-р. В прошлой вахте была 7.4.9-р. Значит, за шесть дней его отсутствия техотдел в Королёве пробросил два минорных обновления. Никита открыл changelog. В changelog было написано: «Доработка контекстных токенов оператора. Уточнение пула эталонных смен. Оптимизация обращения к историческому архиву».

Никита прочитал changelog два раза. Потом он залез в журнал ночных смен.

Журнал ночных смен выглядел так. Слева — дата и время начала смены. По центру — список занятых на смене ботов с их идентификаторами. Справа — таблица показателей. Сверху таблицы — строка «Сменщик», в которой, если человек на смене был, стоял его табельный номер. Если человека не было — стояло либо «Авт.» (автономный режим), либо «—», в зависимости от того, как смена была оформлена административно.

Никита открыл журнал за последние две недели.

Все ночные смены — а их было четырнадцать, по одной в сутки — стояли с пометкой «Авт.». Это было правильно: в ночь людей не выводили с третьего квартала прошлого года, после того как фабрика прошла сертификацию безлюдного режима. В графе «Сменщик» во всех четырнадцати ночных стояло «Авт.».

Никита это знал. Это не было новостью. Новостью было другое.

Он переключился на просмотр служебного журнала — того, который писал не диспетчер, а сама система обучения. Служебный журнал был для разработчиков из Королёва, но Никите его тоже показывали — в режиме «только чтение». В служебном журнале был отдельный столбец «Опорный токен оператора».

Никита посмотрел этот столбец. За все четырнадцать ночных смен в нём стояла одна и та же запись:

Г-Молчанов_27_03

Никита посмотрел на эту запись минуту. Потом ещё минуту.

— Залина, — сказал он тихо. — Залина Беслановна.

— А, — отозвалась Залина.

— У тебя Молчанов кто был?

Залина не сразу поняла. Потом поняла. Она повернулась в кресле, медленно, как поворачиваются на лёгких лунных подшипниках кресел, чтобы не закружиться.

— Гриша, — сказала Залина. — Молчанов Гриша. У меня он на четвёртой и пятой вахте был. Хороший был. На седьмой ушёл.

— Куда ушёл?

— Домой ушёл. В Тулу. У него мать болела. А потом… — Залина замолчала. — Ты не знал?

— Я знаю, — сказал Никита. — Я знаю про Тулу. Я не помнил, как звали.

— Гриша. Молчанов. Хороший был оператор. Не очень быстрый, но честный.

— Не очень быстрый — это в смысле?

— В смысле, — сказала Залина, — он ночью спал. Не весь, но часа три-четыре спал. Ему сны снились. Он садился, и у него глаза закрывались, и кружка падала. У него хорошие кружки были, фаянсовые, с Тулы. Три кружки разбил. Я ему за это премии лишала. А он сидит, смеётся: «Залина Беслановна, лишите. Премию мне всё равно жалко не будет».

— И он плохо работал?

— Он не плохо. Он медленно. Ночью все медленно. Ночью у тебя голова чугунная, ты на лампу смотришь — она в два раза ярче, чем нужно, ты её прикручиваешь, прикручиваешь, она всё равно яркая. Потому что лампы у нас не настоящие. Они тебе светят так, чтобы ты не уснул. А ты от них как раз и устаёшь.

— Понятно, — сказал Никита.

— Что понятно?

— Ничего, — сказал он. — Я просто.

Залина смотрела на него секунд десять. Потом повернулась обратно.

— У тебя в системе что-то с Гришей, — сказала она. — Я по голосу слышу.

— Залина Беслановна, у меня всё нормально.

— У тебя не всё нормально, — сказала Залина, не оборачиваясь. — Ты не за этим столом сидишь, чтобы у тебя было всё нормально.

Никита посмотрел в служебный журнал ещё раз. Запись «Г-Молчанов_27_03» — это означало, что в обучающем контуре системы в качестве опорного токена оператора стоит идентификатор Григория Молчанова, выгруженный из исторического архива за смену 27 марта. Двадцать седьмое марта две тысячи сорок седьмого. Никита помнил, что было двадцать седьмого марта две тысячи сорок седьмого. Это была одна из вахт Молчанова, на которой Молчанов выработал свой средний показатель — то есть смена была типовой, не рекордной, не провальной. Идеальный кандидат на «опорного оператора».

Григорий Молчанов умер пятнадцатого июля две тысячи сорок девятого года, около двадцати трёх часов по московскому. Никита это помнил, потому что Молчанова он знал — не близко, но в столовой здоровались. Молчанов летел домой с шестой вахты, потом ехал на электричке от Внуково до Курского, потом на машине от Курского до Карачарова — у него там был дядька, к которому он заехал на полчаса, — потом на той же машине ехал в сторону Тулы. И не доехал. На Каширском шоссе, в районе Видного, в его «Жигули» (Молчанов любил жигули, в нём была какая-то ретро-блажь) въехал самосвал с песком.

С тех пор прошло без малого десять месяцев.

И каждую ночь — каждую с тех пор — система обучения «Терры-3» подставляла в опорный токен Григория Молчанова.

Никита позвонил Зое.

Зоя Терентьева, телеметрист и младший специалист по обучающему контуру, ответила со второго звонка. У Зои был свой пульт, отдельный, в комнате правее диспетчерской, и Никита туда обычно не заходил, потому что у Зои там был свой режим, и она не любила, когда заходят без стука.

— Зой, — сказал Никита. — Зайди ко мне. Или я к тебе.

— Ты ко мне, — сказала Зоя. — У меня тут пироги, я не хочу остывать.

Пирогов у Зои не было. У Зои были пакетики печенья, которые она называла пирогами, потому что у неё было такое чувство юмора. Никита взял с собой кофе и пошёл к Зое.

В комнате Зои было тесно. У Зои стояло три монитора, два процессора, маленький холодильник (запрещённый, привезённый контрабандой через грузовой кронштейн), и сама Зоя — в кресле, ногой подтыкая колесо, чтобы не уезжать. Зое было двадцать девять, и она была из Самары, и она пришла в «Лунпром» год назад с проекта «Звезда-Орбит», на котором писала автопилот для лунохода. На «Терре-3» она занималась тем, что следила за обучающим контуром — а конкретно за тем, чтобы политика модели не дрейфовала за допустимые границы.

— Что, — сказала Зоя. — Опять Москва прислала свежую сборку, и опять у нас всё не сходится?

— Нет, — сказал Никита. — Сходится. Слишком хорошо сходится.

Зоя посмотрела на него. У Зои были раскосые глаза и веснушки, и у неё всегда было такое выражение лица, как будто она знает что-то, чего не знаешь ты, и не торопится тебе сказать. Сейчас выражение лица было такое же.

— Восемь процентов, — сказал Никита.

— Девять и одна десятая, — сказала Зоя. — Последняя смена.

— Откуда?

Зоя не ответила сразу. Она потянулась, открыла холодильник, достала яблоко (которое было заморожено, потому что в холодильнике было минус два), укусила и положила обратно. Это был её жест: она кусала яблоко и клала его, и через час кусала ещё раз. Так одно яблоко могло у неё жить три дня.

— Никита, — сказала Зоя. — Ты хочешь знать или ты хочешь не знать?

— Я уже знаю, — сказал он. — Я просто хочу проверить.

— Тогда говори, что знаешь.

— У вас в опорном токене стоит мёртвый человек.

Зоя кивнула.

— И система обучения, — сказал Никита, — каждую ночь обучается так, чтобы дотянуть его до планового показателя.

Зоя снова кивнула.

— И поскольку он мёртвый, — сказал Никита, — а машина этого не знает, она дотягивает его всё лучше и лучше. И эти восемь процентов — это, по сути, поправка на Гришу.

Зоя укусила яблоко.

— Не на Гришу, — сказала она с набитым ртом. — На контекст «человек на ночной смене». Гриша — это просто пример. Берётся произвольная смена с человеком, поточнее середине статистики. Молчанов попал случайно — у него восемь смен за две тысячи сорок седьмой год, все типовые. Он удобный.

— Зоя, — сказал Никита. — Зоя.

— Что.

— Он мёртвый. Это вообще никого не смущает?

— А кого должно смущать?

— Тебя, например.

Зоя положила яблоко.

— Никита, — сказала она. — Ты знаешь, как обучается эта штука? Я тебе как ребёнку объясню. Эта штука обучается тем, что сравнивает свои действия с действиями опорного оператора и пытается превзойти их в десять раз. Десять — это коэффициент агрессивности обучения, его в Королёве поставили в третьем квартале сорок девятого, после того как мы вышли в безлюдный режим. До этого было пять. Если ставить ниже пяти — машина начинает дрейфовать вниз, то есть учится тому, чтобы быть как человек, и через месяц мы получаем те же показатели, что у людей. Если ставить выше десяти — у нас начинаются перерегулирования по всем агрегатам и аварии. Десять — это компромисс.

— Ну ладно, — сказал Никита.

— Так вот, — сказала Зоя. — Машина смотрит на Гришу и пытается быть в десять раз лучше Гриши. У Гриши на смене 27 марта 47 года был средний показатель — четыре с половиной тонны кислорода за смену. Машина пытается выдать сорок пять тонн. Это, конечно, перебор, и есть всякие функции сглаживания, и фактически она выдаёт ноль целых сорок восемь сотых процента над планом, ноль целых семьдесят, ноль целых девяносто пять, и за месяц это накопилось в восемь процентов. И каждую ночь капает ещё. Потому что Гриша — он стабильный. Он не растёт. Машина растёт.