Цитаты из книги «Поправка-22», страница 44

— Какого черта ты так разволновалась? — спросил он недоуменно и, как бы извиняясь, добавил: — Я думал, ты не веришь в бога.

— Да, не верю, — всхлипнула она и разразилась бурным потоком слез. — Но бог, в которого я не верю, — он хороший, справедливый, милостивый. Он не такой низкий и глупый, как ты о нем говорил.

— Ну ладно, — сказала она. — Я разрешаю тебе угостить меня обедом. Но спать со мной все равно не разрешу.

— А кто тебя об этом просит? — удивленно спросил Йоссариан.

— Ты не хочешь спать со мной?

— Я не хочу угощать тебя обедом.

- Пусть я такая же атеистка, как и ты, - заявила она тоном превосходства, - но все-таки я чувствую, что нам есть за что благодарить бога. Так зачем же стыдиться своих чувств и прятать их?

- За что же, например, я должен благодарить бога? Ну назови, - нехотя вызвал ее на спор Йоссариан.

- Ну... - жена лейтенанта Шейскопфа запнулась на секунду, подумала и не совсем уверенно проговорила: - За меня.

- Еще чего! - усмехнулся Йоссариан.

Она удивленно изогнула брови.

- А разве ты не благодарен богу за то, что встретил меня? - спросила она и обиженно надулась. Гордость ее была уязвлена.

- Ну конечно, я благодарен, милая.

- А еще будь благодарен за то, что ты здоров.

- Но ведь здоровым всю жизнь не будешь. Вот что огорчает.

- Радуйся тому, что ты просто жив.

- Но я могу в любой момент умереть. И это бесит.

- И вообще все могла быть гораздо хуже! - закричала она.

- Но все могло быть, черт возьми, и неизмеримо лучше! - запальчиво ответил он.

- Они хотят меня убить, - спокойно сказал Йоссариан.

- Никто не помышляет убить именно тебя! - заорал Клевинджер.

- Хорошо, почему же тогда они в меня стреляют? - спросил Йоссариан.

- Они стреляют во всех, - ответил Клевинджер. - Они пытаются убить каждого.

- А какая разница? Значит, и меня!..

— Да, у лейтенанта Шайскопфа мудрая голова, — заметил однажды лейтенант Треверс. — Военный гений, иначе не скажешь.

— Гений-то он, конечно, гений, — согласился лейтенант Энгл. — Жаль только, что этот хмырь не желает хорошенько выдрать свою жену.

— Не вижу тут никакой связи, — холодно сказал лейтенант Треверс. — Лейтенант Бемис регулярно дерет свою жену, а курсанты маршируют у него как мокрые курицы.

— Ну и что? — отозвался лейтенант Энгл. — Кому она нужна, твоя маршировка?

— Какие кошмары? — поинтересовался он, когда Йоссариан спросил его про ночные кошмары.

— Ты бы сходил к доктору Дейнике, — посоветовал Йоссариан.

— Зачем это я пойду к доктору Дейнике? — удивился Обжора Джо. — Что я — больной?

— А как насчет кошмаров? — напомнил ему Йоссариан.

— Нет у меня никаких кошмаров, — соврал Обжора Джо.

— Может, он их все-таки снимет.

— Да почему их надо снимать? У всех небось кошмары.

— Каждую ночь? — решив, что поймал его, спросил Йоссариан.

— Да хотя бы и каждую, — отозвался Обжора Джо.И Йоссариан вдруг понял вполне осмысленную правоту Обжоры Джо. Именно, что хотя бы и каждую! Разве не прав, разве бессмысленно ведет себя человек, если он мучительно вопит каждую ночь?

Вообще было много клубов, в сооружении которых Йоссариан не принимал ни малейшего участия, но больше всего в этом смысле он гордился клубом на Пьяносе.

Йоссариан посещал занятия, надеясь хоть там докопаться до истины и установить, почему такое множество людей тратит столько сил, чтобы убить его. Помимо Йоссариана, к занятиям проявляли интерес еще несколько человек, и, когда Клевинджер и капрал имели неосторожность спросить, есть ли вопросы, вопросы так и посыпались — один интереснее другого.

— Испания — это кто?

— Для чего Гитлер?

— А правильно — это когда?

— Где был тот сутулый старик с белой как мел физиономией, которого я, бывало, называл Папашка, когда рухнула карусель?

— Какие козыри объявили в Мюнхене?

— Мошонка!

Все это прозвучало одно за другим, и тогда Йоссариан задал свой вопрос, на который не может быть ответа:

— Где прошлогодний Сноуден?

Война казалась ему особенно волнующей, потому что близорукость и хронический гайморит гарантировали ему до поры - до времени службу в тылу

Дерзновенный и ревностный дипломат, он старательно загонял себя в могилу, ненавистно проклиная свои промахи и покаянно оплакивая упущенные возможности...Он жадно собирал сплетни и кропотливо коллекционировал слухи. Он никому не доверял и верил всему, что слышал. Он был неизменно начеку и безошибочно ориентировался в событиях, происшествиях и человеческих взаимоотношениях, которых не существовало. Он знал решительно все и упорно тщился хоть что-нибудь по-настоящему осознать. Он был неустрашимо агрессивен и безутешно горевал, думая, как плохо относятся к нему влиятельные люди, которые о нем едва ли слышали. Все желали ему зла. Он жил на грани гибели, то заедая, чтоб не подавиться до смерти, застрявшие в горле кости лакомыми дарами судьбы — их взаимокалькуляция доводила его порой до зыбучего полузабытья, — то подсчитывая великие воображаемые победы и катастрофические, тоже воображаемые, утраты. Воображение ежечасно возносило его на высочайшие вершины торжества и ввергало в бездонные пучины отчаяния.