Читать книгу: «Ураловы боты», страница 2

Вот Роман Резниченко, его друг по училищу. Училище он не закончил, погиб на стрельбищах: осколок снаряда из противотанкового орудия угодил ему в голову, не спасла и каска. Теперь он стоял в этой самой каске, жилете, форме. Целёхонький, не тронутый ни временем, ни снарядом.

Вот Катя Калитина, одна из первых, давних его помощниц. Красавица и умница, «с приятием в формах и понятием в нормах» (сказал бы всё тот же начштаба, он неисчерпаем!), с чутьём и вкусом, но увы – и с горбом. Станислав Петрович чуть не женился. Почему чуть? А почему горб? Однажды он услышал, что в Эзотерическом клубе при библиотеке, куда они начали было наведываться, её называют «Катей Каракатиной»… Они расстались без обид и претензий (вот как бывает, когда красавица ещё и умница!), а вскоре она пропала без вести и больше никто её не видел.

Вот родители. Как с последней общей фотографии. Бабуля там же… В груди небольно, но чувствительно трепыхнулось.

Больше он никого не рассматривал, просто быстро посчитал, неизбежно узнавая – двоюродный брат Антоха, Трофимов, Татьяна… Насчитал тринадцать человек.

Они вели себя так, как вели бы соседи, первый в очереди вроде бы действительно что-то там покупал, но когда Каравайчук досчитал, они вдруг разом подняли к нему лица и, как по команде, призывно замахали руками.

Станислав Петрович, на ватных ногах, отступил от окошка. Присел на корточки, обхватил голову руками и замер.

Надо было что-то делать. Мистика это или не мистика, а так оставлять было нельзя, надо… убирать. Да, что-то делать и убирать. Живые не живут в окружении мертвых. А он – живой.

С кем-то бы посоветоваться, поговорить, рассказать, но ясно было как день, что нет у него на примете людей, которым можно было бы доверить подобное. Доверить срочно. Ему нужна помощь.

Он схватился за телефон.

– Призраки? Ну, знаете… Это не к нам. У нас неотложные состояния.

– Что может быть неотложнее? – простонал Каравайчук. И прикрикнул: – Вы что, не понимаете? Вы там… соображаете вообще?!

– Вы пьяны? – попыталась подловить трубка.

– А что, надо?

На том конце горделиво отключились. А Станислав Петрович решил, что – да, надо.

В буквальном смысле не поднимая глаз, чтобы никто больше не примерещился, он добрался до хорошего ресторана…

Потом он, конечно, говорил. С кем попало, охотно, много. Страхи ушли. Страхи – а главное, их причины: никаких тебе призраков, светящихся органов, глупых прибауток. В какой-то миг показалось: всё, решились все проблемы. То ли решились, то ли их и не было. Но уже в следующий миг зашевелилось мааааленькое, но совершенно реальное волнение: завтра сеанс. И сколько ни пил, шевелилось и шевелилось: как же теперь с сеансом-то?.. И выходило как-то так: хоть и не до него, а придётся!

СУББОТА. ВЫСТУПЛЕНИЕ.

Станислав Петрович нервничал. В таком состоянии он никогда ещё не проводил сеансов. Похмелье так и не прошло, не помог ни компот, ни аспирин, ни время.

Однако были и хорошие вести: кроме похмелья – ничего. Ни светящихся печёнок, ни мёртвых любовниц. Скучная, замыленная плохим самочувствием картинка мира. Надо же, насколько он лучше, скучный мир. Не надо нам никакого «веселья»…

У него, конечно, возникала мысль, что хорошо бы использовать своё «рентгеновское» виденье болячек, ему как бы и по статусу положено и сам бог велел – но мысль такая была ДО призраков. На призраках все мысли сошлись в одну: да ну его нахрен! Под «его» понимались все необъяснимости последних дней, все, гирлянды требухи туда же.

Зал был полон, и Каравайчук это прекрасно знал (билеты проданы все, плюс, как всегда, несколько «халявщиков» просочилось), но чтобы малость освоиться, пару минут он понаблюдал из-за кулис.

ДК Профсоюзов был ему как родной, здесь он выступал по нескольку раз в год, здесь прошёл его первый групповой сеанс, если не считать крошечные сеансы в библиотеке, больше похожие на междусобойчики. Правда, конкретно сейчас, будь у него возможность выбирать, он выбрал бы, конечно, библиотеку…

Людская масса – что-то вроде копошащегося теста. «Биомасса…» – вспомнились похмельному недоэкстрасенсу тернии, через которые к звёздам.

Тесто растеклось по залу, текло вдоль стен и между сидений, а кое-где тянуло свои «отростки» и на сцену. Это заставило передёрнуться, но и подстегнуло.

– Всем доброго вечера. Попрошу занять свои места, – выдвинулся Каравайчук к микрофону.

Голос был слабее, чем обычно, но вполне приемлемый. «Ничего, сойдёт, прорвёмся», – подбодрил себя энергет.

Программу выступления он подкорректировал, сократил. Идти по длинному сценарию сил, разумеется, не было. Короткий выглядел так: краткое ознакомление с понятиями, упражнение «Заряжающая трубка», гипно-медитативное выключение, раздача исцеляющих пакетов, инструкция по визуализации, «Послушай ближнего своего» (три-четыре человека, не больше) и традиционно завершающий «Луч с собой». Никаких отступлений. Всё. Поехали…

Погас основной свет. В полутёмном зале поплыла космическая музыка с диска «Космическая музыка», расползлись разноцветные огоньки с двух установок «Световой прибор Диско-шар Клубный» и начал вещать Станислав Петрович. Космос, энергия жизни, благодать, аура, свет, тьма, биополе, стороннее влияние, тонкие защиты, нормализация баланса…

Слушали по обыкновению плохо. Обстреливаемый разноцветными «метеорами» и эзотерическими терминами, народ откровенно скучал, и это было совершенно нормально. Теоретическая часть мало кого волновала, но Станислав Петрович всё равно начинал с неё. Театр начинается с вешалки, ожидание усиливает желание, тем интересней будет дальше – да и попросту: надо же чем-то время заполнять.

Ради заполнения времени было придумано даже такое натуральное безобразие, как «Послушай ближнего своего» – зрители рассказывали об иррациональном, случавшемся лично с ними. Любимое Каравайчуковское безобразие. Этих поистине драгоценных минут, когда народ развлекал себя сам, Станислав Петрович начинал ждать уже с момента приветствия, а сегодня так даже и до. Бог ты мой, да и развлекались бы они сами – весь сеанс, непрерывно! Но не всё Каравайчуку масленица…

Он спустился со сцены и ходил вдоль рядов, повышая энергоэрудицю зрителей, а заодно отсекая момент, когда им осточертеет окончательно. Раз на раз не приходилось, где-то слушали буквально до дрёмы, где-то начинали дёргаться и недовольничать. От чего это зависело, уловить не представлялось возможным. Коллективное бессознательное, не иначе.

Вышагивал наш энергет как можно бодрее, говорил как можно твёрже (его не оставляло ощущение, что муторное постпопоечное состояние заметно со стороны), шагал-говорил, шагал-говорил… и вдруг замолк и замер.

Постояв так несколько секунд, он принялся оглядывать зал так, словно искал кого-то глазами. Народ зашушукался, зашевелился.

– Потерял кого? – участливым фальцетом поинтересовалась старушка с края ближайшего ряда, тронув его за рукав.

– Нет… Нет, всё в норме. Это… сущности.

– Сущности? – переспросила старуха так, словно бы не только не верила в подобные глупости, но и не одобряла шибко доверчивых.

– Да, сущности. Я их чувствую, – повторил Каравайчук, и в кои-то веки это не было трюком. Это был, пожалуй, первый раз, когда он говорил как есть: он действительно чувствовал нечто. Нечто, что назвал сущностями, другого ничего на ум не пришло.

Сначала он снова увидел людей, весь этот зал – тестом. А потом под слоем теста, в глубине, увидел эти «сущности» – словно они были изюминами. Включениями. Иным. Отдельным.

Изюмины было две.

Он видел их не глазами, а каким-то внутренним зрением, как будто просвечивая тесто насквозь. Но просвечивались и сами изюмины: внутри них была сила. Сжатые, спрятанные внутри возможности. Чужие возможности… Зачем он вообще это озвучил? Кто тянул за язык?

– Но вернёмся к нашей энергии! К вашей энергии, – громко произнёс Станислав Петрович, скидывая с себя «изюмное» наваждение. – Каждый – каждый, дорогие мои! – почувствует на себе, прямо сейчас, что эту энергию можно восполнить. Восстановим энергетический баланс? – по-шоумэнски кинул он в публику.

Публика вяло, вразнобой согласилась. Кто-то даже зааплодировал, но остальные не поддержали. Лентяи. Инертный зал. Каравайчуку он не нравился всё больше. Хотя – ему бы сейчас, наверно, никакой не понравился. Надо работать, коли взялся за гуж…

Быстрыми шагами возвращаясь на подмостки, экстрасенс удовлетворённо заметил расторопность ассистентки: анатомическая модель торса была на сцене. В полутьме это мог разглядеть лишь посвящённый, но Каравайчук уже дал отмашку включить свет и поменять музыку (этот номер шёл под «релакс»).

Анатомическая модель торса была гордостью и одним из свежих приобретений Станислава Петровича. До этого удачного приобретения он давал методику «Заряжающая трубка» чисто умозрительно – попросту рассказывал, как это выглядит, предлагая представить. Но с фантазией, как известно, хорошо не у всех, а если быть откровенным, так и вовсе мало у кого. Теперь же часть, и совсем не малую, этих энергетических перипетий можно было узреть не в представлении, а наглядно. Часть – это, конечно, не целиком, но подспорье хорошее. Ну, и кроме всего, уж больно Станиславу Петровичу нравился этот его «хэндмэйд»: ничего вроде особенного, а – симпатично, доходчиво!

Модель стояла на прозрачном барном столике. К ней, по центру, по вертикали, был намертво приверчен отрезок широкой металлической трубки. Трубка высилась над лысой модельной головой сантиметров на двадцать и была увенчана большущей воронкой. Снизу трубка практически упиралась в пол.

Станислав Петрович взял со столика лазерную указку, направил её изумрудный луч на модель и заботливо обратился к залу:

– Всем видно?

Зал, довольно дружно на этот раз, отозвался. Кроме основного света, конструкцию заливал густой луч жёлтого прожектора. Видно было действительно прекрасно.

– Это – вы, ваш организм, – воодушевлённый этой дружностью начал обучение экстрасенс. – Эта воронка, – указал он соответственно на воронку, – находится высоко-высоко, там, за облаками и даже за атмосферой. Т.е., собственно говоря, где? В космосе. А снизу трубка опущена к самому центру земли, прямо к её ядру… Что, собственно говоря, происходит и зачем нам всё это нужно. Сверху – вот здесь, через воронку – в наш организм попадает чистая космическая энергия. Чистейшая. Она приносит нам пользу, даёт необычайные силы – а потом уходит вниз, под землю, очень-очень глубоко. Т.е., собственно говоря, куда? В магму, раскалённую магму… А теперь внимание. В чём состоит наше упражнение «Заряжающая трубка». Если мы ежедневно, хотя бы раз в день, как можно чётче и как можно правильней будем себе это представлять, наш энергетический баланс восполнится. Он выравняется, придёт к положительному балансу. Мы почувствуем приток сил и улучшение состояния, мы почувствуем…

– А трубка что, дырявая? – донеслось откуда-то с последних рядов. По голосу, выкрикнул паренёк.

Тут и там по залу раздались всплески смешков. Если бы не они, можно было бы, на первый раз, и не отвечать, просто не заметить, но после них – уже нет. После них никак.

– В каком смысле дырявая? – посуровел экстрасенс. – Кто спрашивает?.. Я жду.

Паренёк молча поднялся. Действительно – последний ряд.

– Ну, с чего ты это взял? Если ты намерен… – Станислав Петрович не стал подбирать список предполагаемых намерений, а заключил сразу: – Вот бог – вот порог. Не люблю провокаций. И не потерплю.

Провокатор что-то ответил, но Каравайчук не расслышал.

– Ну ты посмотри… – бормотнул экстрасенс не в микрофон. Иногда на сеансах нарисовывались разного рода балаболы – скептики, просто любители покричать или даже явные психопаты, – но как же это было невовремя сегодня! Он побаивался их и на обычных сеансах, что уж говорить о «похмельном». Не хотелось выглядеть глупо. Мало ли, не сообразит, как ответить. Да в этой эзотерике противоречие на противоречии, он ли тому виной? А эти балаболы, бог им судья, ведут себя так, как будто – он!

Провокатора надо было гнать, гнать поганой метлой.

– Деньги вернём. Вот бог – вот порог, – повторил Каравайчук нетерпеливо. Он заметил, что начал терять терпение, и заметил, что как-то совсем уж скоро. И что не чувствует, не находит в себе сил на это повлиять. Это было плохо. Это могло значить одно: он может сорваться.

– Энергия может попасть в организм только если труба – дырявая, – на этот раз громко, отлично всем слышно высказался паренёк. – Если нормальная – что затечёт, то и вытечет.

Станислав Петрович захлебнулся собственным вдохом и закашлялся.

Всё ещё кашляя, он спрыгнул с подмостков и направился прямиком к пареньку.

Оттеняемая волшебным музрелаксом, вся эта пикировка с самого начала выглядела несколько комично, а теперь, когда Каравайчук сорвался с места и стало окончательно ясно, что он делает что-то не то, его становилось даже как-то жалко. Народ напряжённо притих.

Методику насыщения энергией космоса экстрасенс выудил из какой-то брошюрки, пользовал давно и без каких либо проблем, а теперь, при наличии анатомической модели, такой оригинальной и такой содержательной, – так и с удовольствием. И вот, появляется некий засранец, и…

Каравайчук не придумал, не заимел плана, что конкретно он собирается делать, но по логике вещей – навтыкать этому засранцу. Наверно, это была кривая, похмельная, нервная логика, но она уже включилась!

Однако подскочив к пареньку и даже совершив что-то вроде замаха, наш боевой экстрасенс вдруг снова замер. Прямо вот в этой своей «замашистой» нелепой позе – как отключили.

– Что, опять сущности? – усмехнулся паренёк, отступив пару шагов назад – вид у экстрасенса был действительно дикий.

В зале захихикали.

Каравайчук «отмер» и потёр кончиками пальцев глаза. Потёр ещё и уставился прямо перед собой. Взгляд у него был какой-то странный, словно… невидящий. Через несколько мгновений он так и сказал:

– Я не вижу…

– Совсем ничего?.. Ослеп, что ли?.. – понеслось с разных концов зала. Но кто-то и не поверил:

– Да придуривается!

Вот оно значит как. «Придуривается». Хотел бы он придуриваться, да не до того. Его окружала та самая, нереалистично-мультяшная, чернота.

В первые секунды всё, что его окружало, люди и предметы, ещё давали о себе знать едва уловимыми тоненькими силуэтными линиями, но эти линии быстро растаяли, и темнота стала однотонной, совершенно непроглядной, сплошной.

Каравайчук бесполезно вертел головой, выслушивая сочувственные – и не только, ох и не только – возгласы, пока вдруг, в какой-то из поворотов, под каким-то из углов, ему в глаза не брызнули два ярчайше-белых округлых сияния. Они были совсем рядом, и он их сразу узнал.

Это были они: те сущности, изюмины, средоточия сил и возможностей. Ему захотелось их коснуться – как можно быстрее, прямо сейчас, обязательнейшим образом. Суетливо водя перед собой руками, он сделал два шаркающих неловких шага по направлению к этим сияниям и – повезло просто несказанно – практически одновременно поймал оба: одной рукой – одно, а другой – другое. Наощупь они были как люди.

– Вы кто? – спросил Каравайчук каким-то загробным голосом,

В ответ заёрзали и засмеялись. Смех был явно детский.

– Кони в пальто! – ответило, наконец, сияние под левой рукой.

– Это мои сыновья: Влад и Женя, – вмешался женский голос.

– Но они же… Они… как короли, – растерянно проговорил Станислав Петрович. Он вполне понимал, что ляпнул полнейшую ахинею, но так же понимал, что промолчать просто не мог. Что-то происходило, продолжало происходить помимо его хотения, помимо здравого смысла, помимо самОй реальности.

– Ты, – слегка кивнул он головой сиянию слева, – король ботов…

– Ботов? Это значит роботов? – обрадовался мальчик/сияние.

Станислав Петрович не ответил. Он не знал, значит или нет. Он обратился к сиянию справа:

– А ты – король идиотов, – всё тем же загробным голосом сообщил он.

– Идиотов! – заржали в зале.

– Ну всё, хватит, – недовольно пресекла родительница и, вероятно, она же отстранила руки Каравайчука от мальчишек/сияний.

– Да, хватит, – согласился Каравайчук. – К чёрному краю я привыкаю, – сказал он тихо. – И примыкаю.

– Что?

– И примыкаю, – повторил он, садясь прямо на пол. Стоять больше не получалось, просто не было никаких сил.

– Это что, сеанса не будет? – повозмущались там и сям, но в конце концов позвали администрацию и вызвали медиков.

Лёжа на носилках, Станислав Петрович понял, про что было Михеевское «Болит что не болит».

С военки его попёрли «по сердцу», с каким-то экзотическим диагнозом, который его совершенно не беспокоил и в который он – как-то не задумываясь, совершенно инстинктивно – не верил. И вот теперь, не чувствуя ни рук, ни ног – онемели как не было, – он хорошо чувствовал сердце. Оно, как и прежде, не болело, но – болело.

Экстрасенса положили на обследование. Сразу по приезду в больницу чернота из глаз опять куда-то делась, он вновь прозрел, но как-то, себе на удивление, даже не обрадовался.

На следующий день, почувствовав неодолимое желание встать и идти, он нашёл на это силы, и так и сделал. Брёл по длинному коридору, еле слышно приговаривая непонятную считалку: «Подо мной – Полимед, надо мной – Полимед. Всё есть. Меня – нет».

Полимедовские лаборатории были здесь же, на этаже, так почему «подо мной» и «надо мной»? Чушь какая-то.

Но дойдя до конца коридора, он свернул на лестницу…

Усаживаясь на ступеньку, он заметил на ней подстёртую трафаретную рекламку – «Полимет: магазин вспомогательных медицинских конструкций».

– Ааа, так вот оно как: подо мной – ПолимеТ… «Т», а не «Д»…

Лаборатории же «Полимеда» теперь получались как раз над ним.

Теперь-то он не был реалистом. Был мистиком. Но недолго!

Глава 2

Приёмные часы закончились, но уходить Уралов не торопился.

Случайный глаз непременно бы порадовала эта «after work»-идиллия: во всех отношениях приятный, не броско, но стильно одетый мужчина лет сорока пяти, с открытым лицом и мягким взглядом, он сидел за округло-волнистым эргономичным столом, то ли задумавшись, то ли просто впитывая уютную вечернюю солнечность, дробящуюся по окнам напротив, по подоконнику, стенам, всему кабинету.

На самом же деле Владиславу Николаевичу было не до солярных пейзажей. Его занимало исключительно внутреннее зрение, и картины это были отнюдь не пасторальные. Но он привык контролировать лицо и делал это автоматически. Он координатор. Такая работа.

Дома его никто не ждал и слава богу * выражение, разрешённое СРЭК – Сводом Религиозно-Этических Корректив *, людей ему хватало и на приёмах.

«Хватало» мягко сказано. Уставал. И чем дальше, тем больше, а что особенно неприятно – включался. Начинал переживать, сопереживать, а ведь для того, чтобы помочь, всего-то и надо – помогать. Дело делать, без соплей, умело и уверенно.

На умения было грех жаловаться, а вот уверенность… Уверенность, бывало, сбоила.

Два странных случая за день. Два. И странные они именно так, что впору советоваться с братцем. Впору, но не стал. Сделал как сделал. Как мог, как посчитал нужным.

А случаи действительно странные. Не шли из головы, было над чем подумать.

1. Илья Фильченко. Шестнадцать лет

… – А вообще, я не очень этого хочу. – Гость (Владислав Николаевич не говорил «клиенты» или «пациенты», он называл их гостями) хлопал глазами, слегка наклонив голову. У паренька были длинные пушистые ресницы и миленькое треугольное личико. Что-то кукольное, что-то девичье… Да не «что-то», а полно, полно всего. Ладно ресницы, но ведь ломается, чёлкой играет. Рюкзак-кенгуруху так и не снял, сидит сияет им как гигантской брошью во весь живот…

Координатор, будучи в этом вопросе «старовером» (мальчик это мальчик, девочка это девочка) внутренне покривился, но – только внутренне. По должности ему не положено кривиться и староверить. По должности положена предельная широта взглядов (двенадцать по шкале Купера, в крайнем случае – десятка).

Вопрос: что она даёт, эта широта? Только «грузноту». Приходится решать проблемы, таща за собой этот груз под названием «само не знает, кто оно», да ещё и делать вид, что никакой это не груз, всё в порядке, всё налегке… Но такие вопросы задавать незачем. И некому.

– Чего вы не очень хотите? – мягко уточнил Владислав Николаевич.

– Чтобы вы во мне что-то изменяли. Со мной и так всё в порядке… О! А я знаю, что вы сейчас скажете, – просиял перламутровыми зубками Илья. Уралов опять внутренне содрогнулся – ведь доказано, что этот «Perl» буквально убивает эмаль! И ради чего? Какой в этом толк?.. – Вы сейчас скажете, – продолжил «бестолковый», – «Зачем же ты тогда пришёл?».

Изображая своего визави, он зачем-то изменил голос: сделал его «как у медведЯ», низким и суровым . Координатор насторожился:

– Я кажусь вам строгим? От меня исходит опасность?

– Нет. От вас ничего не исходит. Вообще. – Паренёк до упора откинул спинку кресла, откинулся на неё сам, и принялся изучать потолок. Изучать было нечего – всё белое, всё гладкое, минимум отвлекающих моментов.

Координатор молчал максимально располагающим, терпеливо ждущим молчанием.

– Я пришёл потому, что тётушка требует, – возвернулся, наконец, Илья с потолка. – Она здесь. Могу позвать. Позвать?

– Попозже. Некоторые вопросы нам бы без тётушки…

– Аа, эээто… Личное? – с комичной таинственностью шепнул гость и снова перламутрово улыбнулся. – С личным всё отлично.

– Насколько отлично?

– Здоровые отношения. – Паренёк погладил себя по животу (получилось, что по рюкзаку-сиялке).

Что-то в этом «жесте гедониста» насторожило Уралова. Уж не фудси ли паренёк? Любитель еды в слишком прямом смысле слова. Несчастный, имеющий «здоровые отношения» с бужениной. Траханные лососи, грёбанные булочки, продырявленный зефир.

– Почему вы молчите? – простодушно спросил Илья, улыбнувшись на этот раз так располагающе (под этим углом не перламутрилось), что координатор даже устыдился. Да не, ну какой зефир, какие лососи…

– Я не молчу. Вернее будет сказать, не просто молчу. Я жду. Вы упомянули здоровые отношения, но не упомянули, с кем.

– Рита. Её зовут Рита.

– Имитация? – деловито спросил Владислав Николаевич, практически уверенный в ответе. Робот так робот. Как раз в этом отношении – в этих отношениях – с широтой взглядов всё ok. Разве не любая партнёрша – робот? Набор функций, у одних больше, у других меньше. Причём девицы проблемнее. Причём роботы функциональнее.

– Нет, – в голосе Ильи просквозило то ли удивление, то ли даже обида. – Не имитация. Роботы – глупо.

– Да? – удивился в свою очередь Владислав Николаевич.

– Да. Они прикидываются, а я должен делать вид, что верю, – выдал паренёк снисходительную улыбку знатока.

– Все прикидываются. А мы должны… – На этом координатор одёрнул себя здравой мыслью о том, что не сексологом он тут работает, и энергично предложил позвать уже, по всей вероятности, заждавшуюся тётушку. Пусть, мол, совместно обрисовывают суть проблемы. Для объёма и во избежание.

Тётушка – а звали её Марина Борисовна Зыркина – оказалась довольно симпатичной, довольно экспрессивной и действительно какой-то зыркающей. Во всяком случае, Уралов сразу отметил эту её «оптическую» манеру – зырк да зырк.

Но глазки выразительные. И губы чем-то флуоресцирующим идеально прочерчены. Мимика с жестикуляцией, конечно, избыточные, но координатор скорее наслаждался. Нелепость не всегда раздражает. Иногда она глаз радует – как экзотическая геометрия какого-нибудь кривого-перекривого деревца.

– Вы поймите, – тараторила Зыркина, – Илья не общается с матерью. Совсем. Совсем! Никогда, ни о чём. Общается со мной, общается с Ритой этой своей… да со всеми! Кроме неё. И я, как её сестра…

– Старшая или младшая?

– Что?

– Я говорю: вы старшая сестра или младшая? – повторил вопрос Уралов, уже зная: старшая. Не хочет отвечать, чтОкает. Но Зыркнина, на удивление совсем просто, сказала:

– Старшая. Я намного старше. На десять лет. Знаете, как она меня звала, когда маленькая была? Не Марина, а Мамина. И мне казалось, что Мамина – это такая почти мама. Заместитель мамы, понимаете?

– Пожалуй.

– Ой, я сбилась… – покусала мерцающие губы Зыркина.

– Ничего. Это я вас сбил. Вы говорили: Илья не общается с матерью, и вы переживаете.

– Да, да, – подхватила Зыркина. – Не общается, совсем. И я переживаю. Викуля больна, но это ведь не повод…

– Больна?

– Конечно. Вы не в курсе? – недовольно скривила радужные губки тётушка-сестрица. – Я ведь присылала вам ознакомление!

Координатор включил умеренно извиняющийся тон:

– К сожалению, я с ними не работаю.

И это была чистая правда. Не работал. Записи, онлайн-потоки – всё это легко и полностью фальсифицируемые штуки. И казалось бы – если ты, конечно, не клинический идиот – всё более чем ясно: а смысл? Но даже не идиоту Уралову довелось пару раз на это купиться – просмотреть парочку «спектаклей», не имеющих никакого отношения к реальному положению вещей. Это был урок, и урок он выучил. Правильный ответ: а смысл?

– Как?.. Почему? Почему не работаете? – удивилась Зыркина и так широко развела руки, словно сейчас ими хлопнет.

– Считаете, что необходимо? – учтиво полюбопытствовал Владислав Николаевич.

– Да, – кивнула тётушка.

– О, ну тогда да. Тогда несомненно. Тогда самое время начинать работать с этой вашей ознакомиловкой, – издевательским тоном сообщил координатор. Про себя. И то ли всхохотнул, то ли всфыркнул – внутренне, разумеется.

Хотя… можно и взглянуть, что они там наснимали. Не возбраняется. Вряд ли это фальсификат, раз уж пацан не протестует. Да он, кстати, вообще – сидит молчит. С тёткой не спорит. И на приём прийти согласился… Имеются, имеются там проблемки, и именно того рода, что «Вперёд, координатор, чего-то там гармонизатор, что-то там, что-то там, что-то там…». Владислав Николаевич усмехнулся, тут же словив недоумённый зырк тётушки. Он так и не выучил гимн Координаторской Лиги.

Ознакомиловка впечатляла.

Запись-нарезка четырёх разных дней.

Эта бедная их Викуля больна каким-то совершенно ужасающим образом, лежит лежмя – и ничего больше.

Сестрица-Зыркина за ней ухаживает: то одеяло поправит, то рядышком посидит, то просто наклонится, что-то на ухо шепнёт.

Сынок же, Илья сей перламутровозубый, живёт как ни в чём ни бывало. Своя жизнь, мамаше полный игнор.

С Зыркиной он – да, переговаривается, её не игнорит. Но как о матери речь заходит – как вырубает его. Тымс – и ни слова, ни вздоха.

Молчал он и сейчас, жужжала под ухо только тётушка, а его эти записи не трогали. Даже в рюкзаке копаться начал, как будто заняться нечем, заскучал.

– Илья. Давайте потом,– гася раздражение, попросил Владислав Николаевич.

– Что «потом»?

– С вещами разберётесь. Чем больна ваша мать?

Илья пожал плечами, глядя куда-то в сторону.

– Она находится на лечении? Обследовалась? – обратился всё более изумлявшийся координатор уже к Зыркиной.

– Больна, да. И я переживаю, вы же понимаете! – замахала «неумолчными» руками тётушка.

– Послушайте… – с расстановкой заговорил Владислав Николаевич. – Я крайне редко выезжаю по месту жительства. Крайне редко. Почти никогда… Скажу больше. Это второй случай в моей практике, когда я предлагаю подобную…

– Меру? – помогла Зыркина.

– Услугу.

– Мы согласны! – В то время, как тётушка уже била нетерпеливым каблуком у дверей, Илья нехотя поднимался с кресла. Он казался сонным.

– Илья, самочувствие у вас нормальное?

– Му.

То, что открылось Уралову, не могло проясниться из записи, не дававшей ни единого крупного плана, но было ясно здесь, на месте, воочию, на вид и на ощупь. МАТЬ ИЛЬИ БЫЛА ИЗ КАМНЯ. Вероятно, из мрамора, если считать, что камень натуральный. По крайней мере, похож…

На этом вся ясность – да и все предположения – заканчивались.

Каменная «мама» лежала укрытой по пояс, её каменная голова – на мягкой подушке. По каменным волосам тётушка-сестрица заботливо проводила рукой и выжидательно зыркала на координатора.

– Можно? – спросил он, откидывая одеяло.

Скульптура была одета в лёгкое каменное платье. И обута. В каменные тапочки.

– Это… памятник? – спросил после длинной паузы Владислав Николаевич.

Илья молчал. Зыркина тоже помолчала, но довольно скоро наклонилась к мраморному лицу и всхлипнула:

– Викуля…

– Опять, – наморщил миловидное треугольное личико Илья. – С меня хватит, – рванулся он к выходу на лоджию. – На сегодня уж точно…

– Илья, ты обещал! – сорвалась на крик тётушка.

– Всё нормально. Всё будет нормально, – профессионально успокаивая прежде всего голосом, пообещал Владислав Николаевич. – Я думаю, мы сможем с вами поговорить и без… Когда будет нужно, мы позовём…

Дверь мягко, но красноречиво хлопнула.

– Откровенно говоря, – вздохнул Уралов, присаживаясь на пол около мраморной Викули, – я совершенно не понимаю, в чём дело. Это памятник матери мальчика? Её скульптура? Даже не касаясь вопросов, где же его мать на самом деле и что этот предмет делает у вас в доме, на кровати, я, как координатор, не могу не спросить: почему вы решили, что парень должен с этим общаться? Иметь те или иные эмоциональные и рациональные связи? Планы? Обязательства?

Владислав Николаевич говорил и смотрел на Зыркину.

Как только она перестала всхлипывать и голосить, она начала обливаться молчаливыми горькими слезами. Продолжалось это и сейчас.

Слёз она не вытирала и, казалось, они были такими тяжёлыми, что как-то попридавили её – всю её суету, жестикуляцию, плечи опустились, руки повисли плетьми. Её вид был горестным, но вряд ли невменяемым.

– Ответьте мне, – тихо сказал Уралов. – А я обещаю вас выслушать, каким бы странным мне это ни показалось. Вот, – протянул он салфетку. – Слёзы будут мешать. Они помогают чтобы стало легче. Чтобы стало понятнее – нет, не помогают…

Уралов полагал, что Зыркина будет приходить в себя, собираться с мыслями, чистить перья, но она одним сплошным движением провела салфеткой по глазам и, присев на край «памятниковой» кровати, сказала:

– Я видела, как это произошло. Сама. И Илюша видел. Мне кажется, он поэтому и… Понимаете, он просил её этого не делать, говорил «хватит», но она продолжала. Просто наверно нервы…

Зыркина замолчала. Координатор не торопил, ничего не уточнял, опасаясь её сбить, и правильно сделал. После паузы она продолжила сама:

– Викуля общалась в «Зукте». Сначала просто общалась, потом они стали ругаться. Илюша ей говорил: не надо, не надо. Но она всё равно… Это группа «Материнство», всякие там проблемы и… всякое. Викуля сказала: «Тогда ты не мать. Ты просто та, кто родила, и всё. Никто. Просто биологическая мать». А та, другая, ей ответила: «А ты – просто геологическая. Ты – геологическая мать». И засмеялась. А потом прилетел этот странный значок. Знаете, такой, похожий на снежинку со стрелочками. Тогда мы не знали, что он значит. Потом, конечно, узнали. Это перечёркнутая двухсторонняя стрела. Необратимость проклятья…