Читать книгу: «Локоть Сатаны»

John Dickson Carr

THE HOUSE AT SATAN’S ELBOW

Copyright © The Estate of Clarice M. Carr, 1965

Published by arrangement with David Higham Associates Limited and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© В. А. Петров, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

* * *

КЛЕЙТОНУ РОУСОНУ

Дорогой Клейт,

посвящаю тебе эту небольшую повесть, ведь нас обоих притягивает все хитроумное и невозможное. Ради пущего правдоподобия действие по большей части разыгрывается в реально существующих местах. Вряд ли стоит добавлять, однако, что в Саутгемптонском университете нет Колледжа Уильяма Руфуса, а в Блэкфилде – больницы; и если пляж Лип-Бич можно увидеть своими глазами – для этого достаточно лишь сесть на автобус в Саутгемптоне, – то Локтя Сатаны и Грингроува, равно как и персонажей этой книги, не отыщешь ни в Хэмпшире, ни где-либо еще, кроме моего нездорового воображения.

Твой, как всегда,

Джон Диксон Карр

Лаймингтон, Хантс, сентябрь 1964 г.

Глава первая

Однажды июньским вечером, в пятницу, Гаррет Андерсон собрал вещи, вышел из своей квартиры в Хэмпстеде, сел в такси и велел ехать на вокзал Ватерлоо.

Предчувствовал ли он хоть в какой-то мере будущие события? Вполне возможно, ведь Гаррет был знаком с семейством Баркли и слышал про Локоть Сатаны.

Да потом еще эта необъяснимая история с Фэй Уордор…

Ах уж эта Фэй! Давно пора забыть ее, навсегда выбросить из головы.

И все-таки…

Позавчера, в среду днем, в этой самой квартире зазвонил телефон. Гаррет стучал по клавишам машинки, звонок отвлек его посреди особенно трудного места – и он подскочил к телефону, сыпля проклятиями. Но после того как снял трубку, выражение его лица понемногу начало меняться.

– Привет, Гаррет, – раздался дружелюбный, смутно знакомый голос. – Не буду играть с тобой в угадайку. Это Ник Баркли.

– Ник! Как ты там?

– Лучше не бывает. А ты как, дружище?

– Я имею в виду, где ты сейчас?

– В Лондоне, само собой. Я не звоню просто так из Америки в Англию, как некоторые мои коллеги. Если быть совсем точным, я в отеле «Кларидж».

– Очередной мимолетный визит на родину?

– Ну да…

Гаррет Андерсон уставился на телефон.

– Помнится, до того как ты позвонил мне четыре года назад, летом одна тысяча девятьсот шестидесятого, – кстати, это тоже было в июне, – сказал он, – я не слышал и не видел тебя двадцать один год, с тех пор как мы были шестнадцатилетними мальчишками. В прошлый раз ты тоже объявился неожиданно, ну прямо как сейчас. Но и тогда мы провели вместе всего минут двадцать, от силы полчаса. Ты летел через Лондон и приехал из аэропорта в город, чтобы выпить со мной. А потом в страшной спешке, вместе со своим фотографом, умчался в Марокко – посмотреть, как арабы, получившие независимость в пятьдесят шестом, строят новую страну, и написать статейку для глянцевого журнальчика, который только что унаследовал. «Флэш», кажется, так он называется?

– Между прочим, Гаррет, очень неплохое издание.

– Ты опять приехал на один день?

Ник Баркли медлил с ответом.

– Нет, не на один день, – проговорил он наконец. – Но и надолго оставаться тоже не планирую. Надеюсь управиться за неделю-другую. Надо уладить семейное дело, довольно серьезное, из тех, которые я терпеть не могу. Но послушай, старый пень, ты что, закопался в пыльные архивы и совсем не читаешь газет?

– Разумеется, читаю. Да и к тому же смотрю новости по телевизору…

– Этот вечный телевизор… – произнес Ник с нескрываемой досадой. – Ладно, думаю, ты знаешь, что я унаследовал от отца и его компаньона Билла Уиллиса то, что называют журнальной империей, хотя в наши дни империи и вышли из моды. Это было в марте, когда отец умер от сердечного приступа.

– Сочувствую, Ник. Я очень огорчился, узнав о его смерти.

– Да, кстати… Спасибо тебе за письмо с соболезнованиями. Боюсь, я был очень занят и не ответил на него. Но я сейчас не об этом толкую. – В голосе Ника сквозило нетерпение. – Дело в том, что Кловис Баркли – это мой дед, если помнишь, – умер почти одновременно с отцом: скончался в почтенном возрасте, восьмидесяти пяти лет, в марте этого же года. В общем, дружище, кажется, я попал в историю: на меня внезапно свалилось наследство, владеть которым у меня нет никакой охоты. Впереди маячат большие неприятности. И я совсем не хочу, чтобы они случились из-за меня. Не хочу, чтобы мой дядя Пен покончил с собой или же отчебучил еще что-нибудь в этом роде.

– Да объясни толком, что…

– Скажи, – тут же прервал его Ник, – мы можем встретиться и поговорить?

– Да, безусловно. Поужинаешь со мной сегодня?

– С радостью, Гаррет. Когда и где?

– Ну, например, в клубе «Теспис», около половины восьмого?

– Что еще за «Теспис»?

– Это в Ковент-Гардене, старейший театральный клуб Лондона. Вот что, приятель. Я, конечно, знаю, что ты живешь в Америке уже четверть века, с тех пор как твой папаша, Ник-старший, разругался с твоим дедом и, прихватив жену и сына, уехал из Англии. Но не говори мне, что журнальный магнат вроде тебя не найдет клуб «Теспис» в Ковент-Гардене.

– Ладно, старый хрыч. Спасибо и до скорого.

Гаррета Андерсона немало забавляло то, что он состоит в клубе «Теспис»: достойная сцена иронической комедии, в которую превратилась его жизнь. Будучи историком по образованию, он сочинял популярные биографии знаменитостей Викторианской эпохи, политиков и литераторов: эти книги, блестяще написанные, отмеченные остроумием и проницательностью, тем не менее почти не приносили дохода – пока его американскому агенту не пришло в голову превратить «Жизнь Маколея» в бродвейский мюзикл.

Работу над сценарием поручили знаменитому дуэту «Хэлпин и Питерс», и те сделали все по своему вкусу. Историк и литератор Томас Бабингтон Маколей – сухарь, «книга в штанах», по меткому выражению Сидни Смита, – превратился в романтического героя, чья любовная связь с (вымышленной) дочерью графа вдохновила его на создание «Истории Англии» и особенно «Песен Древнего Рима». Леди Холланд, бывшая в начале царствования королевы Виктории супругой влиятельного политика и хозяйкой известного литературного салона, стала комическим персонажем; одну из ее песен, «Давно ли читал ты хорошую книгу?», завершающую спектакль, публика неизменно встречала овациями. Чувствительные сердца зрителей трепетали при звуках песни самого Маколея – «Птичка на ветке», – которую он исполнял для возлюбленной на террасе палаты общин. Так родился мюзикл «Особняк дяди Тома», действие которого происходило в 30-е – 40-е годы XIX века, в Лондоне политиков и литераторов.

Гаррет, которого пригласили в Нью-Йорк как автора первоисточника, видел, куда все идет, но был бессилен что-либо изменить: он уже подписал контракт. Разумеется, звучали отдельные недовольные голоса, но в целом критики были покорены, и «Особняк» имел оглушительный успех.

– Как ты можешь спокойно смотреть, – спрашивал Гаррета то один, то другой приятель, – на столь бесцеремонное обращение с фактами?

– Да, сперва меня это тоже коробило и я очень возмущался… Но потом все стало казаться, скорее, забавным. Если не можешь что-то изменить, просто посмейся над этим. И, кроме того…

И, кроме того, – Гаррет предпочитал не говорить об этом вслух, – фантастический успех мюзикла означал, что ему больше не придется думать о деньгах. «Особняк дяди Тома» подстегнул интерес к творчеству автора, продажи его ранних книг возросли, и теперь Андерсон мог работать над жизнеописаниями со всей необходимой тщательностью: издатели более не торопили его и не диктовали свои условия.

Итак, в сорок с небольшим лет – временами он говорил себе, не совсем искренне, что начинает ощущать свой солидный возраст, – Гаррет Андерсон мог считаться обеспеченным человеком. Не то чтобы деньги сделали его счастливым, но тем не менее. Стройный, мускулистый, несколько беспечный и, пожалуй, излишне впечатлительный, он все же умел обуздывать свое едкое чувство юмора. Некоторые приятели даже считали его слишком чопорным.

– Согласись, Гаррет, – говорили они, – тебе неловко за «Особняк дяди Тома», хоть ты этого и не показываешь. Ты ведь, черт побери, викторианец до мозга костей.

Викторианец до мозга костей? Ха! Знали бы они про Фэй…

Но они про нее не знали, а сам Гаррет никому ничего говорить не собирался. Ну а историю с «Особняком дяди Тома» можно было отнести к разряду курьезов, забавных происшествий.

А вот в том, что случилось с его другом детства Ником и вообще с семейством Баркли, увы, ничего забавного не было. Такой вывод сделал Гаррет после того, как в среду, десятого июня, поговорил с приятелем по телефону и пригласил его в клуб «Теспис».

На юго-востоке Англии, там, где пролив Солент, отделяющий побережье Хэмпшира от острова Уайт, сужается чуть ли не вдвое, берег в одном месте образует плоский выступ, именуемый Локтем Сатаны, – происхождение этого названия затерялось во мгле веков. Правда, с самим Локтем Сатаны не было связано никаких зловещих преданий, зато Грингроув, загородный дом, построенный там в середине XVIII века довольно одиозным персонажем, судьей Уайлдфером, имел сомнительную репутацию. Гаррет Андерсон затруднялся сказать, в чем именно там было дело, ибо не знал подробностей. Так или иначе, вскоре после новоселья судья умер – вроде как не своей смертью, а Баркли купили дом у его наследников и с тех пор владели им на протяжении вот уже двух столетий.

Род Баркли не был старинным в общепринятом смысле этого слова. Первые Баркли, о которых имелись точные сведения, – расторопные, деловитые негоцианты с Севера – упоминались в документах начиная с 1795 года. Они разбогатели на поставке сапог для армии во время Наполеоновских войн, а затем, в течение всего XIX века, расчетливо вкладывая деньги, приумножили свои накопления – так что старик Кловис Баркли даже после Второй мировой войны, повлекшей рост налогов и многочисленные банкротства, оставался богатым человеком.

Еще в ранней молодости Кловис последовал семейной традиции и женился на барышне с хорошим приданым. В браке родились трое детей: два мальчика и девочка – Николас, Пеннингтон и Эстел, в 1900, 1904 и 1909 годах соответственно. Супруга Кловиса, женщина скромная и незаметная, покинула этот мир в начале двадцатых годов, оставив все свои деньги среднему сыну Пеннингтону.

С этого и начинается современная история.

Старый Кловис прочно вошел в роль главы семейства; более того, сделался сущим тираном, и иметь с ним дело было нелегко. Он плохо понимал, чего хочет, зато прекрасно знал – и неизменно объявлял об этом во всеуслышание, – чего ему не хочется. Его любимчиком среди детей был крепкий энергичный Николас, будущий отец Ника, приятеля Гаррета Андерсона. Несмотря на это, а может быть, как раз из-за этого, отец и старший сын все время ругались. Николас хотел открыть собственное дело, что очень – ну просто очень – не нравилось отцу. Николас женился совсем молодым на бесприданнице, что решительно не понравилось папаше. Правда, Кловис безропотно покупал сыну гоночные автомобили; однажды Николас так сильно повредил ногу, что она уже больше не обрела прежнюю подвижность, однако старый Кловис ни словом не упрекнул его. Но чтобы сын зажил отдельно, сам думал о том, как содержать семью? Нет и нет!

А еще Кловис не выносил Пеннингтона, эстета с тонкой душевной организацией, которого всячески баловала покойная миссис Баркли, ибо считал его слабым и никчемным. На самом деле это было не так, но старик упорно стоял на своем. К Эстел, которая, казалось, была рождена старой девой, хотя и обладала жизнерадостным нравом, отец относился с безразличием.

– Эсси девчонка! – говорил он. – Кто-нибудь да позаботится о ней. Мне все равно.

Затем на сцену вышло следующее поколение. В конце тридцатых годов Гаррет Андерсон и Ник-младший, мечтавший тогда о карьере репортера, сдружились в Харроу¹. Трения между отцом и старшим сыном к тому времени перешли в жестокие стычки, мир же готовился к жестокостям совсем иного рода. Билли Уиллис, американец из Нью-Йорка, разглядел в Нике Баркли колоссальные способности. Он собирался основать небольшое издательство, которое со временем – если повезет – должно было крепко встать на ноги и начать выпускать несколько журналов. Уиллис забрасывал Николаса письмами, уговаривая приехать к нему. Последнее пришло незадолго до захвата Польши нацистами. Солнечным сентябрьским днем 1939 года, в воскресенье, началась война, завыли сирены воздушной тревоги. Назавтра Николас принялся обрабатывать отца.

– В действующую армию меня не возьмут, из-за этой проклятой ноги я в солдаты не гожусь, – заявил он, стоя посреди длинной мрачной комнаты – грингроувской библиотеки – и опираясь на трость. – А чем еще мне тут заниматься? Если я хочу чего-нибудь добиться в жизни, надо отправляться в Штаты. Ссуди мне тысячу фунтов, я верну их через полгода, а там поглядим. Что скажешь?

Кловис выполнил просьбу Ника. На свой манер. Он не ответил ему сразу, не выписал чек. Целую неделю отец раздумывал. А потом взял искомую сумму пятифунтовыми банкнотами в банке «Брокенхерст», сложил их в пачку и перевязал двумя резинками. Сделав это, он позвал Николаса в библиотеку. Там он не стал презрительным жестом протягивать сыну деньги через стол или бросать их ему под ноги. Нет! Он швырнул купюры в лицо Николасу.

– Вот твои деньги! – зарычал Кловис. – А теперь уматывай!

Сын в ответ схватил стоявшую на столе чернильницу, без малейших колебаний выплеснул ее содержимое в лицо дражайшему родителю и заорал:

– Да пошел ты к черту! Прощай!

Меньше чем через сутки Николас с женой и сыном отплыл на борту «Иллирии» из Саутгемптона в Нью-Йорк.

Остальное более или менее известно. Несмотря на войну, предприятие Уиллиса и Баркли процветало. Вначале Николас был просто полезным сотрудником, а позже сделался незаменимым. К концу Второй мировой он стал компаньоном владельца; число издаваемых ими журналов увеличилось с двух до четырех. В начале пятидесятых Николас выкупил долю своего делового партнера, ушедшего на покой, и теперь руководил выпуском двенадцати периодических изданий. Главными были два: «Флэш», иллюстрированный информационный еженедельник, и «Пипл», рассказывавший о личной жизни знаменитостей, но без неуместной вульгарности.

– Я знал, что отец взлетит, – любил повторять Ник-младший.

Родители определили Ника сперва в Готтсбург-колледж, штат Пенсильвания, – американский Харроу, – а потом в Принстонский университет. Видя склонность сына к журналистике, отец решил, что ему надо набраться опыта, и Ник несколько лет работал в разных журналах, после чего стал сотрудником «Флэша». Он приобрел известность как специальный корреспондент: если что-нибудь случалось, Ник был тут как тут. Обладая легким характером, он быстро сближался с людьми, пряча свою истинную сущность под маской цинизма, как и полагается репортеру. Одним словом, он обрел свое призвание.

А что же творилось тем временем на английской земле, в Локте Сатаны?

Рассерженный отъездом Николаса, Кловис повел себя вполне предсказуемо. Он был зол на сына не меньше, чем тот на него: вернув отцу тысячу фунтов с набежавшими процентами, Николас прекратил отношения со стариком. Твердый как камень, Кловис постановил, что отныне имя Николаса не должно произноситься в его доме: у него больше нет старшего сына. Несмотря на все свое недовольство Пеннингтоном, сердечным, образованным и учтивым, он понимал, что фамильное состояние должно остаться в руках Баркли. Поэтому Кловис позвал нотариуса Эндрю Долиша, человека весьма толкового и трезвомыслящего, хотя и не лишенного чувствительности, который верно служил семейству Баркли, так же как до этого его отец и дед на протяжении столетия с лишним. Ровесник Пеннингтона, Долиш был мужчиной важным и суровым, напоминая этим старика Баркли. В своем завещании, испещренном комментариями, которые нотариус тщетно старался убрать оттуда, Кловис оставлял все Пеннингтону. Преданная Эстел в нем даже не упоминалась.

Шли годы. Чувствуя близость смерти, Кловис делался все более замкнутым и молчаливым. И вдруг…

Ранней весной 1964 года у Николаса Баркли, по-прежнему еще крепкого и сильного, случился сердечный приступ в спортивном зале, когда он взбирался по канату. Через несколько часов он скончался, чуть-чуть не дожив до шестидесяти четырех лет. Чуть позже, в марте того же года, старый Кловис, гуляя в грингроувском саду на ледяном ветру, подхватил воспаление легких и вскоре уже лежал рядом со своими предками на кладбище в Больё. Но, как оказалось, это был не конец истории с наследством, а еще только ее начало.

Гаррет Андерсон знал обо всем этом. Внезапная смерть Николаса-старшего наделала шуму, о ней написали все британские газеты; Кловис же удостоился лишь короткого некролога в «Таймс». До Гаррета дошли также слухи о том, что Пеннингтон, дядя Ника, заполучил не только все отцовские деньги – в которых абсолютно не нуждался, – но и обожаемый им Грингроув. Ник, в свою очередь, унаследовал журнальную империю.

Любовь Пеннингтона Баркли к Локтю Сатаны всегда была для Гаррета настоящей загадкой. Он побывал там лишь однажды, по приглашению Ника, много лет назад. Поместье произвело у него гнетущее впечатление. Несмотря на красивую местность и все современные удобства, которые имелись в доме, Грингроув выглядел мрачно. Когда спускались сумерки, все время хотелось оглянуться – «кто там?». В комнатах и коридорах, отделанных с ледяной роскошью, гуляли сквозняки, и казалось, что им уже несколько столетий.

Гаррет понимал, что не стоит исходить из детских впечатлений. Он ведь был тогда мальчишкой, мало ли что ребенку померещится. Да и вообще, зачем судить столь категорично?

Тем не менее, разговаривая с Ником в среду, десятого июня, по телефону, он ощутил, как по спине у него бегут мурашки. Он толком не понял, что случилось в Грингроуве, но Ник, вечно строивший из себя циника, на сей раз, похоже, и впрямь был не на шутку обеспокоен – и, судя по его словам, будущее не предвещало ничего хорошего. Твердо решив не опаздывать на встречу, Гаррет выехал из дома с большим запасом времени, потом кружил полчаса по Ковент-Гардену в поисках места для парковки (подобное, увы, стало в Лондоне обычным делом) и появился в «Тесписе» незадолго до половины восьмого.

Ника еще не было. Наконец, без четверти восемь, тот вошел в маленький бар на первом этаже, украшенный портретами театральных деятелей XVIII века в золоченых рамах. Внутри было почти пусто: только они двое да еще бармен. За последние двадцать пять лет Гаррет видел старого приятеля лишь однажды, но не сомневался, что узнает его где угодно. Ник, как всегда, выписывал одежду из Лондона. Черные волосы, квадратная челюсть, горящие глаза; он был высоким, как все Баркли, но, в отличие от деда, отца и даже дяди, с годами слегка поправился.

– Привет! – бросил он.

Они обменялись сердечным рукопожатием. Гаррет заказал мартини, взял на стойке бокалы и поставил их на стол. Приятели уселись друг напротив друга и чокнулись. Ник чуть ли не залпом проглотил свой мартини. Расправив плечи – стало видно, что под глазами у него залегли глубокие тревожные морщины, – он пристально поглядел на своего визави.

– Ну, выкладывай, старина, – сказал Ник.

Глава вторая

– Что выкладывать? – не понял Гаррет.

– Выкладывай, как дела, старый пень. С тех пор как мы виделись в последний раз, ты, кажется, стал знаменитостью?

– Это произошло совершенно случайно.

– Да какая разница? Зачем оправдываться? «Особняк дяди Тома» – отличный мюзикл, и не важно, сколько там твоего. Я ходил на него два раза. Поздравляю! Когда ждать лондонской постановки?

– Не скоро, а может, и вовсе никогда. Цензура не пропускает.

Гаррет заказал еще по бокалу. Оба закурили.

– Кто бы мог подумать, что старик Маколей окажется эффектным киношным героем? – ухмыльнулся Ник. – Как там писал про него Литтон Стрейчи: «Вот он – коренастый, безукоризненно одетый, безостановочно говорящий – на своем Парнасе». А с чего это цензоры вдруг придрались к нему?

– Если помнишь, во втором акте он схлестывается с вице-королем Индии: сперва произносит длинную речь о демократии, а потом затягивает дерзкую песенку – не помню ее названия.

– «Ах, не ущемляйте их, король, как бы вас за это не убили». Насвистеть мотив?

– Спасибо, не надо.

– Все-таки я не понимаю, Гаррет. Против чего ополчились цензоры?

– Вице-король в «Особняке дяди Тома» выглядит законченным мерзавцем: он подвергает индусов телесным наказаниям и вообще всячески их третирует во славу Британской империи. А ведь этот человек действительно существовал, у него есть потомки. Нужен вымышленный персонаж, иначе цензоры не пропустят пьесу.

– Жаль. Однако я спрашивал у тебя, как жизнь. Ты не обзавелся семьей?

– Пока еще нет. А ты женат, как мне говорили.

– Был женат. – Ник с глубокомысленным видом выпустил клуб дыма. – Да, был… Брак оказался неудачным. Мы с Ирмой давно расстались, и с тех пор я довольствуюсь легкими интрижками. «Поиграл и удрал» – вот мой девиз, хотя в нем нет ничего оригинального. Время бежит, Гаррет, – мрачно добавил он. – Если я не буду следить за собой, то скоро располнею. Да и волосы редеют, как ты наверняка уже заметил. Ну а ты, старина, в отличной форме. Худой как щепка, густая копна волос… Везет тебе, поганец!

Они снова чокнулись.

– Везет? – повторил Гаррет. – И это говорит сам Баркли, акула газетного мира? «О да, я владею несколькими изданиями, но по-прежнему сам делаю репортажи, если сюжет меня интересует».

– Похоже на цитату из «Тайм».

– Угадал. Я читал про тебя статью в «Тайм»: фотография на обложке и все, что полагается.

– Представляю, как они злились, когда рекламировали конкурента. Но все-таки повели себя по-джентльменски… А ты ведь был на премьере «Особняка дяди Тома» в Нью-Йорке? Почему не связался со мной?

– Я попытался, но мне сказали, что ты за границей.

– Да, точно: осень шестьдесят второго, кубинский кризис… Но и я повел себя непростительно.

– Хватит уже, Ник. Перестань ломать комедию. Когда ты позвонил днем, то сказал, что у тебя неприятности. Вываливай!

– Надеюсь, ты говоришь это не просто из вежливости? Поможешь мне, дружище, как в былые времена?

– Ну конечно помогу.

Ник мигом посерьезнел, улыбка буквально сползла с его лица. В баре, как всегда, было очень жарко. Лучи солнца пробивались сквозь неплотно задернутую занавеску, касаясь левого уголка его глаза. Друг детства Гаррета нервно допил вино и загасил сигарету.

– В общем, так… – начал он. – Обычно за двадцать пять лет люди становятся чужими друг другу. Но у меня нет ощущения, что я сейчас говорю с чужим человеком. Я полагаюсь на тебя и на Эндрю Долиша…

– Это ваш семейный нотариус, если не ошибаюсь?

– Именно. Будучи по натуре человеком довольно-таки подозрительным, я могу открыться только вам двоим. Ты прав, дружище, у меня неприятности. В Грингроуве кое-что случилось, это касается дяди Пена и тети Эсси. Надеюсь, я смогу все исправить.

– И что же стряслось в Грингроуве?

– Там появились призраки, – объявил Ник, вставая из-за стола.

– Призраки? Серьезно?

– Во всяком случае, так говорят. Но это еще не все. Новое завещание. Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было!

– Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было? – озадаченно повторил Гаррет. – Что ты хочешь этим сказать, черт возьми?

– Никак я задел тебя за живое? – спросил Ник, и рот его искривился в улыбке.

– В смысле?

– Ты как-то странно повел себя в ответ на вопрос, женат ли ты. Небось завел себе пассию, как выражаются твои коллеги с Бродвея?

– Ну-у…

– Блондинка, да? Помнишь малышку Милли Стивенс, которая жила неподалеку от тебя в Уотфорде? Ты здорово в нее втрескался, когда нам было по пятнадцать лет. Милли была блондинкой, и ты поклялся…

– Блондинка, брюнетка – какая разница? И при чем тут вообще моя личная жизнь? Расскажи лучше, что происходит, Ник. Из-за чего ты так переживаешь? Еще по бокалу?

– Нет, спасибо. Что-то мне нехорошо. Я почти ничего не ел и не хочу опьянеть.

– Как угодно. А теперь сядь и расскажи мне обо всем.

– Кажется, я писал тебе, – сказал Ник, усаживаясь и доставая сигарету, – что, после того как мой папенька поднял паруса и отчалил, он не поддерживал никаких отношений со своим семейством и особенно с дражайшим дедом?

– Да.

– Это не совсем так. Мой отец отослал Кловису тысячу фунтов с процентами и больше никогда не писал ему. Я тоже, Бог свидетель. Но тетя Эсси временами присылала письмецо моей матери, и та вежливо ей отвечала. Это случалось нечасто: раз в год или в два. Но мы всегда знали, что делается в нашем английском поместье. Старый Кловис, о котором лучше бы вообще не упоминать…

– Между прочим, мы с ним как-то встретились, много лет назад, и он показался мне не таким уж страшным. Джентльмен как джентльмен.

– Ну да, если не перечить ему… Впрочем, это можно сказать о любом из нас. – Ник закурил и пристально воззрился на собеседника. – Поверь мне, Гаррет, это был ужасный человек. Все мы, Баркли, чего уж греха таить, люди неуравновешенные, даже слегка безумные, но мой дед выделялся и среди нас. Он становился другим только по случаю чьего-нибудь дня рождения, когда мы устраивали маленькую церемонию. Не спрашивай какую, но я знаю, что она проводится и по сей день. А в остальное время все домашние страдали от его вечных капризов и приступов гнева. Это было невыносимо уже тогда, когда я жил в Грингроуве с родителями. Но потом… Мать честная! Возьмем письма тети Эсси: для нее старик был Господом всемогущим, но, если читать их между строк, становилось понятно, как обстоит дело. Он превратил жизнь своих близких в сущий ад. Хуже всего приходилось дяде Пену.

– Однако он тем не менее получил все отцовские деньги, – вставил Гаррет.

– Да, так гласило составленное в сорок восьмом году завещание, которое хранится у Эндрю Долиша. Кловис не делал из него тайны. «Ты не заслужил этого, Пеннингтон, но ты – мой сын». Эсси тоже знала про завещание и, между прочим, считала, что Пеннингтон не заслуживает этого.

Ник замолчал, окруженный клубами дыма и мириадами пылинок.

– В детстве я очень любил дядю Пена, – произнес он так, словно бы оправдывался. – И до сих пор люблю. Чертовски славный малый. Не хочу, чтобы за его спиной обстряпывали всякие темные делишки, а уж тем более – чтобы его оставили в дураках.

– Так, стало быть, его обманывают?

– Подожди, дай договорить, и все узнаешь.

– Извини. Продолжай.

– В детстве я очень любил дядю Пена, – повторил Ник. – Он был необычайно артистичным. Обожал театр и отдал бы все, чтобы войти в эти круги. Когда я был совсем еще мальчишкой, он обращался со мной, как со взрослым, а это лучшее средство подружиться с ребенком. Дядюшка всегда находил время, чтобы поболтать со мной. Боже, сколько он говорил! И как! Рассказывал мне всякие истории, большей частью о привидениях, довольно страшные. Он не верил в сверхъестественное, сама мысль о возвращении покойников вызывала у него ироническую улыбку. Но дядя Пен из тех людей, которые тянутся ко всему необъяснимому. Хорошо помню, каким он был тогда: стройный, как ты, нет, даже хрупкий, и к тому же болезненный. Он расхаживал по саду, читая наизусть стихи: Китса, Донна, Шекспира. А я в то время считал поэтами Киплинга и твоего любимого Маколея, с его «Горацием у моста». Ну а Кловис просто ненавидел и поэзию, и театр. Как мы узнали впоследствии, дядя Пен втайне восхищался своим братом, который сумел дать отпор отцу.

– А твой дядя никогда не пытался бунтовать?

– Трудно сказать. Подростки, конечно, многое слышат, но они плохо понимают своих взрослых родственников, те кажутся им непредсказуемыми, чуть ли не существами с другой планеты. Я лишь намного позднее стал интересоваться дядей Пеном и выудил кое-что из родителей. Так вот, похоже, за много лет до нашего отъезда в Америку Пен все-таки бросил вызов отцовской власти. Это случилось весной двадцать шестого года. Я тогда еще, как говорится, под стол пешком ходил, а Пену было двадцать с небольшим. Моя бабушка умерла в двадцать третьем, оставив ему кругленькую сумму. Однажды, когда дед в очередной раз разбушевался, Пен поругался с ним и даже с Эсси, невозмутимо собрал чемодан и ушел из дома. Потом стало известно, что он снял виллу в Брайтоне и живет там с какой-то актрисой – я так и не узнал ее имени. Господи Иисусе! – Ник развел руками. – Представляешь, в какой ужас пришел Кловис, как огорчилась несчастная Эсси? Но эскапада оказалась непродолжительной. Слишком уж велико было притяжение отчего дома или чего-то еще, не знаю. В сентябре того же года Пен бросил свою актрису, вернулся в Грингроув и на время вновь сделался послушным сыном.

– На время?

– Ну да, если можно так выразиться. Теперь перенесемся на тридцать с лишним лет вперед. Итак, на дворе у нас лето пятьдесят восьмого года. Кловис давно уже составил свое завещание, в Грингроуве стало если не лучше, то хотя бы спокойнее. И вот дядя Пен, которому уже пятьдесят четыре, женится – внезапно, не извещая никого.

– Женится?!

– Да, именно так. Причем на женщине двадцатью годами моложе него.

Услышав эти самые обычные вроде бы слова, Гаррет вдруг почувствовал, будто его ударили кинжалом в сердце. Казалось, стены прокуренного зальчика обрушились прямо на него.

– На женщине двадцатью годами моложе? А как ее зовут, Ник? Кто она такая? И как выглядит?

– Черт возьми, я не в курсе таких подробностей! Откуда мне знать, как она выглядит?

– Успокойся, Ник.

– Знаю только, что ее зовут Дидри. – Ник потушил сигарету. – Еще могу прибавить, что она из очень хорошей семьи. Правда, обедневшей, но в остальном вполне достойной. С этим согласен даже Долиш. «Очаровательная девушка, – заявил он мне, – и такая скромная. Осмелюсь заметить, что она благотворно влияла на Пеннингтона и на вашего деда». Насколько мне известно, дядя Пен познакомился с ней на концерте. Они поженились тайно, как мои родители в двадцать втором, а потом Пен привез ее в поместье.

– И что сказал Кловис?

– А что он мог сказать? Перед ним стояла приличная, по всем признакам, девушка, а Пен был уже далеко не молод. Не думай, что все шло гладко, ты же знаешь Кловиса. Но он, похоже, смирился с присутствием Дидри и даже стал не таким невыносимым, как раньше. Слушай дальше, не перебивай. Мы приближаемся к последнему акту пьесы: сейчас будет взрыв! Как ты помнишь, двадцатого марта этого года у моего отца случился в спортивном зале сердечный приступ, и через несколько часов он умер в пресвитерианской больнице. Всю следующую неделю мы хлопотали о похоронах и улаживали разные дела. И тут матери вдруг приходит письмо от тети Эсси. «Мне больно писать об этом, но мой дорогой отец скончался во вторник. Не печальтесь, он покоится с миром». Ну, насчет того, что с миром, я бы не был так уверен: Кловис прогуливался по усадьбе, когда дул сильный восточный ветер, рассердился на одного садовника, начал орать что было сил, вот и заработал воспаление легких. Медицина теперь шагнула далеко вперед, но пневмония в восемьдесят пять лет – дело нешуточное. Так или иначе, Кловис умер и перестал мучить остальных… как мы думали. А потом внезапно взорвалась та самая бомба, про которую я тебе говорил. В середине апреля из Англии пришло новое письмо. Адресованное уже не матери, а мне. Не слезливые излияния тетушки Эсси, а длинное официальное послание из Лаймингтона, от адвокатской конторы «Долиш и Долиш». После долгого обмена заказными письмами ситуация наконец прояснилась. В Грингроуве поднялся переполох: обнаружилось новое завещание.

– Новое завещание?

– Ну да, нотариально не заверенное, но написанное рукой Кловиса и, безусловно, имеющее законную силу. Как видишь, мой дед все это время вынашивал планы мести и ждал своего часа. Он составил завещание и положил бумагу туда, где ее рано или поздно нашли бы. Разыгралась драма, о которой я знаю очень мало. Если коротко, новое завещание, составленное в пятьдесят втором году, отменяло старое. Дядя Пен лишался наследства, о тете Эсси, как и прежде, ни слова. Все, чем владел Кловис на день смерти: деньги, титулы, имущество, включая, само собой, Грингроув, – он завещал, без всяких условий, старшему сыну Николасу Ардену Баркли, а если бы вдруг оказалось, что его уже нет в живых, то… то…

– Кому же?

– Мне! – прорычал Ник. – Цитирую: «Моему возлюбленному внуку Николасу Ардену Баркли-младшему, в надежде, что он окажется лучше своего отца, и в уверенности, что он окажется лучше своего дяди». Понимаешь, дружище? Ты хоть раз слышал о чем-нибудь подобном?

Старое здание клуба в южном Ковент-Гардене сотряслось, когда над ним пролетел реактивный лайнер; портреты в золотых рамах тихо задрожали. Ник Баркли вскочил и, подавляя волнение, показал на два пустых бокала.

– Послушай, Гаррет! Я не могу предлагать тебе выпивку в клубе, членом которого ты являешься, даже заказывать здесь что-нибудь. Если твое предложение все еще в силе…

– Прости. Фред, еще одну порцию!

Бармен смешал коктейли, украсил их как полагается, подал и незаметно удалился. Ник с серьезным, многозначительным видом положил одну руку на барную стойку, а другой поднял бокал.

– Твое здоровье, Гаррет!

– Твое здоровье, Ник!

– Видишь, Гаррет? Старый скупердяй оставил все мне, хотя я не нуждаюсь в этих деньгах, не желаю их и не приму. Вот почему я и приехал сюда: чтобы покончить с этим.

– Ясно. И что именно ты намерен предпринять?

– Дьявол тебя раздери, Гаррет! Неужели не понятно? Думаешь, я сплю и вижу, как бы все присвоить? Сначала я отдам тете Эсси то, что ей причитается по праву, после чего дядя Пен получит свою долю. Что бы о нем ни говорили, Пен вовсе не скряга. Когда дядя еще считался законным наследником, то есть на протяжении почти целого месяц, он распорядился, чтобы сестра получала ежегодную ренту в три тысячи фунтов. Если это их обоих устраивает, я не стану ничего менять. Большая часть наследства, включая Грингроув, отойдет к Пену. Он живет прошлым и очень любит этот дом. Долиш предупредил, что придется повозиться с документами, но проблема вполне разрешима.

– Так ты уже говорил с Долишем?

– Звонил ему сегодня утром, сразу по приезде. У нас уже накопилась обширная авиакорреспонденция. Завтра нотариус приедет в Лондон и расскажет мне обо всем. Кстати, не хочешь отправиться на выходные в Грингроув – оказать мне моральную поддержку? Я еду туда в пятницу, вечерним поездом с вокзала Ватерлоо.

– С удовольствием. А для чего тебе понадобилась моральная поддержка?

– Мне страшно, старина. С тех пор как нашли второе завещание – в кувшине с табаком, – Грингроув стал настоящим осиным гнездом. Между прочим, документ обнаружила тетя Эсси… Дядя плохо себя чувствует. Ходит по комнатам в старомодном домашнем пиджаке, какие носили лет шестьдесят назад. Насколько мне известно, в поместье даже нет домашнего врача. Когда дядюшка узнал, что больше не хозяин в Грингроуве, мир для него рухнул. – Чувствовалось, что Ник тщательно подбирает слова. – Ясное дело, бедняга переживает, он всегда был очень ранимым, а теперь превратился в настоящего невротика. Я, признаться, боюсь, что он может потерять голову и сделать какую-нибудь непоправимую глупость – например, пустить себе пулю в висок, если вдруг решит, что его сейчас выкинут из дома вместе с вещами. Когда я писал адвокатам несколько недель назад, то сразу же попросил заверить дядю Пена, что он сохранит за собой Грингроув, свое законное владение. Надеюсь, этот вопрос улажен. И все-таки жена очень беспокоится за него. Но разве можно ее осуждать?

– Нисколько.

– Вот именно. Но и это еще не все.

– Что же еще случилось?

– Разве я не говорил? Так называемый призрак! После того как нашли второе завещание, кто-то бродит по дому и самым необъяснимым образом откалывает возмутительные номера.

– Минуточку, Ник! Уже не хочешь ли ты сказать, что Кловис восстал из могилы?

– Господи, нет, конечно!

– Тогда что же происходит?

Ник поднял свой бокал к висевшему на стене портрету Дэвида Гаррика в роли Макбета.

– Надо же, и тут восемнадцатый век! – воскликнул он. – Между прочим, сэр Хорас Уайлдфер, судья Уайлдфер, старый развратник, построил Грингроув двести лет назад. Но вот зачем он разгуливает по дому именно сейчас? Я знаю об этом ровно столько же, сколько ты.

– Но ты ведь не веришь в то, что это и впрямь призрак?

– Конечно нет! И дядя Пен не верит, и Энди Долиш тоже. Кто-то выдает себя за привидение, только и всего. Но кто? Зачем? И как он это проделывает? Призрак проходит свозь стены, сквозь запертые двери! Подходящее дело для твоего приятеля Гидеона Фелла, о котором ты не раз упоминал в письмах. Кстати, как он поживает?

– Постарел, как и все мы, но не утратил остроты ума. Он и его друг Эллиот, который стал человеком номер два в Департаменте уголовного розыска, иногда делают мне честь, заходя поболтать.

– Ну вот, Гаррет, теперь ты знаешь все. В Грингроуве сейчас все кувырком. Кухарка и служанки грозятся уволиться, Дидри на грани нервного срыва, тетя Эсси подавлена. Короче, как бы чего не случилось!

– Я понял тебя. Еще по бокалу перед обедом?

– Почему бы и нет? Лучше уж напиться, чем пребывать в таком вот состоянии. Эй, Фред!

Затаившийся где-то бармен тут же материализовался, смешал коктейли, разлил их по бокалам и снова исчез. Из-за барной стойки поднялся клуб дыма.

– И ты еще спрашиваешь, почему мне нужна моральная поддержка! – продолжил Ник, жадно глотая спиртное. – Призрак тут ни при чем. Мне плохо от всей этой истории. Я возвращаюсь в дом, который по праву принадлежит другому человеку, однако завещан мне, и теперь вроде как все зависит от моего великодушия…

– Ты поступаешь очень благородно, Ник.

– О чем ты говоришь! Я поступаю по справедливости, не более того. Что еще я могу сделать, Гаррет? Мой дядя абсолютно равнодушен к деньгам, да к тому же ему их и так вполне хватает. Но я не могу допустить, чтобы он потерял свой драгоценный Грингроув, даже если… – Ник прервался на полуслове.

– Даже если что?

– Ничего. Я просто выпил лишнего, вот всякая дурь в голову и лезет.

– Нет, Ник, выпивка тут ни при чем. Что тебя тревожит?

– В смысле?

– Я же вижу: есть что-то еще, что мучает тебя больше всего остального, но ты не хочешь признаваться. В чем дело?

– Эй, Гаррет, так не пойдет! Нечего перекладывать с больной головы на здоровую.

– Не понял. О чем ты говоришь?

– Да о том, что это тебя что-то мучает и грызет изнутри. Я же видел, как ты насторожился, когда я заговорил о таинственных женщинах, а уж когда упомянул о большой разнице в возрасте между Пеном и его женой, все стало совершенно ясно. Расскажи мне правду, облегчи душу. Давай, великий историк и биограф! Вперед, мой викторианский проказник! Разве ты не хочешь кое-чем со мной поделиться?

Гаррет немного подумал, а потом кивнул:

– Да, пожалуй, хочу… Но только все останется между нами, обещаешь?

– Ну конечно, Гаррет! Клянусь!

Невидимые демоны тоски слетелись и забили общий сбор. Дэвид Гаррик, Сара Сиддонс, все театральные знаменитости, от XVIII столетия до Викторианской эпохи, строго глядели на Гаррета из своих рам – немые свидетели, застывшие в церемонных позах. Он зажег спичку, и огонек ярко вспыхнул в полумраке.

– В сущности, пустяки, теперь все уже позади, но тогда это много значило для меня. В мае прошлого года, закончив возиться с биографией Дизраэли, я поехал в Париж, чтобы немного отдохнуть.

– Ну и правильно сделал. А что было дальше?

Гаррет вновь углубился в воспоминания.

– Что было дальше? Ты верно догадался, приятель: я встретил женщину…

Глава третья

Итак, ранним вечером двенадцатого июня, в пятницу, Гаррет Андерсон взял чемодан, вышел из своей квартиры в Хэмпстеде, сел в такси и отправился на вокзал Ватерлоо. Хотя солнце уже клонилось к закату, было жарко.

Машина промчалась по Росслин-Хилл и Хэверсток-Хилл, в Кэмден-Тауне свернула налево, в сторону Блумсбери, миновала новую станцию Юстон, затем через Рассел-сквер, Олдвич и Стрэнд доехала до моста Ватерлоо и далее – до одноименного вокзала. Улицы были забиты автомобилями: поскольку недавно ввели новые правила, запрещавшие поворачивать налево или направо там, где водитель сочтет это удобным для себя, всем приходилось постоянно останавливаться на красный свет.

Но Гаррет не обращал внимания на пробки, размышляя о том, что он рассказал Нику Баркли в среду вечером, – вернее, о том, чего он ему не рассказал. Решив поведать старому другу о своем приключении с Фэй, Гаррет вмиг стал косноязычным – «заторможенным», как насмешливо заметил Ник, – и его история получилась краткой и невыразительной, как отчет семейного адвоката.

Гаррет вздохнул. Даже если бы он и захотел выложить все начистоту, то это вряд ли бы ему удалось.

Сейчас, сидя в такси, он принялся вспоминать все с самого начала, перенесшись на год с небольшим назад.

Прекрасный майский день, позднее утро; самолет держит курс на Париж. Рядом с ним, возле иллюминатора, сидит милая задумчивая девушка, совсем молоденькая и невинная. На вид лет двадцать, ну, может, двадцать один. Она задала ему какой-то вопрос насчет полета.

Гаррет повернул голову, чтобы ответить, и встретил робкий, осторожный взгляд темно-синих глаз: попутчица смотрела на него простодушно, но при этом внимательно. Он увидел пышущее здоровьем лицо, великолепные светлые волосы, спускавшиеся до плеч. Девушка, стройная, но крепкая, была облачена в легкий дорожный костюм из твида. Перед посадкой в аэропорту Орли они уже болтали так, точно были знакомы сто лет.

Девушка сказала, что ее зовут Фэй Уордор, что она получила небольшое наследство и бросила работу (какую именно, не уточнила). Все деньги она собирается потратить на путешествие по Европе – десять дней в Париже, неделя в Риме. А в июне устроится в другое место. Оказалось, что они будут жить неподалеку друг от друга: он – в своем любимом «Мёрисе», она – тоже на улице Риволи, в большом, но далеко не таком роскошном отеле.

– Отель «Сент-Джеймс и Олбани», вот так-то! – смеясь, объявила Фэй. – Звучит по-дурацки!

– Да уж. Отель имени святого и герцога – это надо же такое придумать!

– У них у всех какие-то невозможные названия, правда?

– Ага, например «Мармеладка и вселенная»…

– Но я не могу судить по собственному опыту. Я еще никогда не путешествовала и очень плохо изъясняюсь на французском, который знаю лишь в пределах школьной программы.

– Не хотите этим вечером попрактиковаться в языке? Я приглашаю вас в театр.

– С удовольствием!

Они пообедали в «Фуке»², а потом отправились в Театр Сары Бернар. Обоих захватила колоритная мелодрама Сарду. Актеры играли с пылом, на который способны только французы, и никто больше.

То был первый из чудесных десяти дней – на одиннадцатый Фэй уезжала в Рим. Они бродили по набережным, подивились восковым фигурам в музее «Гревен», посмотрели представление кукольного театра на Елисейских Полях. Затем посетили оперу, а вечерами ходили в стриптиз-клубы. Ужинали на свежем воздухе, в тусклом свете фонарей, проникавшем свозь листву каштанов. Гаррет, который, вообще-то, пил мало, налегал на вино больше, чем следовало; Фэй не отставала от него.

Чудеснее всего была сама Фэй, покладистая, жадная до всего нового, умная, обладающая прекрасным чувством юмора, тепло встречавшая едва ли не каждое его слово. Она часами ходила с ним, никогда ни на что не жалуясь, но, как выяснилось, терпеть не могла покровительственного тона. Однажды Гаррет повел ее на прогулку по старому Парижу, по лабиринту средневековых и ренессансных улочек поблизости от музея «Карнавале», что находится на улице Севинье.

– На следующем перекрестке… Фэй, ты не устала?

– Боже, конечно нет! Как я могу устать, если ты рассказываешь мне такие удивительные вещи? Это же тот самый дом, куда Генрих Четвертый ходил к этой, как там ее, жившей через дорогу… Просто потрясающе! Но ты говорил…

– Следующий перекресток – улица Симон-Ле-Фран.

– Улица Симона Простачка? И что же там интересного?

– Сейчас увидишь. Видите ли, юная леди…

– Перестань, пожалуйста!

– Что значит «перестань»?

– Не говори со мной так! Как будто… как будто я еще ребенок!

– Но ты и есть ребенок.

– Неправда! Теперь уже нет! Ты и сам это прекрасно знаешь!

Если честно, во многом она была права. О главном эпизоде этой десятидневной сказки Гаррет не мог рассказать ни Нику Баркли, ни вообще кому-либо. Когда друзья ужинали в столовой клуба «Теспис», где на стенах тоже висели портреты выдающихся актеров и драматургов, он мог лишь перечислить наиболее очевидные достоинства Фэй. Ник с видом человека, умудренного опытом, внимал приятелю и пытался уловить самую суть.

– Послушай, – сказал он наконец, – я понимаю, что ты ценишь в ней все это. Но твоя мисс Икс, надо думать, весьма привлекательная особа? Она чертовски привлекательна, да? Настоящая красавица?

– Да.

– Короче говоря, не девушка, а сокровище. А у тебя за плечами немало побед, хоть ты и кажешься тюфяком. Надеюсь, ты воспользовался случаем, старина? Вы с ней… э-э-э?..

– Черт возьми, Ник! Неужели ты думаешь, будто я отвечу на твой вопрос?

– Что ж, не будем об этом. Ты хранишь молчание, как истинный джентльмен. Но я-то не джентльмен и никогда им не был. Если бы такая красотка бросилась в мои объятия, я бы трубил об этом направо и налево. Ладно, можешь ничего не говорить, я и сам сделаю выводы. Париж действует магически. Подозреваю, что она-таки сбросила с себя одежду и вы перешли к делу.

По правде сказать, так и было. Они стали близки в первую же ночь, когда Гаррет проводил Фэй до отеля. Он не собирался соблазнять ее (слишком уж большой была разница в возрасте) или, во всяком случае, думал так, пока не случилось то, что случилось. Гаррет просто потерял голову. Неизвестно, что стало тому виной – ночь, вино, Париж со своей магией, или же была еще какая-то причина, так сказать, не лежавшая на поверхности, – но, как только он коснулся Фэй, ее робость и страхи моментально улетучились, уступив место столь пылкой страсти, что он почти лишился рассудка от изумления и радости. Внутренний голос нашептывал, что следует проявить осторожность, но Гаррет остался глух к нему. Он тогда позабыл обо всем на свете и совершенно не думал о том, что будет дальше. Как и Фэй. Разумеется, все, что девушка говорила и делала, могло быть притворством. Но в миг наивысшего наслаждения она, совершенно точно, испытывала те же чувства, что и он. Так началось нескончаемое безумие. В прошлом у Гаррета были мимолетные связи, но сейчас он впервые почувствовал: «Вот она, та единственная, моя судьба».

Не ошибался ли Гаррет? Ведь он сам назвал Фэй ребенком. И, однако, в постели она была такой сосредоточенной, выказала столько умения и опыта, что он позавидовал другим мужчинам, познавшим ее. В следующие дни она вела себя совсем по-иному, понять ее было нелегко. Фэй наотрез отказывалась фотографироваться, даже просовывать голову сквозь отверстия в этих смешных картонках: раз – и ты с самым глупым видом сидишь в гоночной машине. Само слово «брак» – не важно, о ком шла речь, – исторгало из уст Фэй поток горьких и едких замечаний, странно контрастировавших с ее всегдашней мягкостью. Иногда, глубокой ночью, девушку без видимых причин одолевала тревога или грызла тоска; бывало, что она внезапно разражалась слезами…

– Милый, – всхлипывая, сказала Фэй однажды вечером, – а если вдруг выяснится, что я вовсе не та, кем кажусь, что ты будешь делать?

– Не та, кем кажешься? В каком смысле?

– Ну, допустим, я представляюсь не своим именем? Или же ввязалась, совершенно случайно, в жуткую, грязную историю, такую, что ты меня возненавидишь?

– Разве я расспрашивал тебя о чем-нибудь? Даже если это правда, думаешь, в наших отношениях что-нибудь изменится?

– Ну конечно, милый. Ты уверен, что нет, но я-то знаю…

– Не изменится, говорю тебе.

– Ах, Гаррет!.. Ну что ж, мы хотя бы расстанемся по-доброму.

– Расстанемся? Что ты хочешь сказать?

– Милый, ты забыл, что в понедельник я улетаю в Рим?

– И что с того? Я полечу с тобой.

– Нет, ничего не выйдет! Я бы отдала все, лишь бы мы поехали в Италию вместе, но, к сожалению, это невозможно. Я… я собираюсь встретиться там со школьной подружкой, и мы ждем еще одну знакомую из нашего выпуска. Если ты тоже будешь там, представляешь их реакцию? Нет, Гаррет, никак нельзя, мои подруги придут в ужас. Это чудесные девушки, но они будут шокированы до глубины души. Я должна чуточку позаботиться о приличиях, хотя с удовольствием делала бы то, что делаю сейчас, до конца своих дней. Но это ведь не конец наших отношений? Пожалуйста, скажи, что нет! Мы же встретимся в Лондоне, как только я вернусь, правда? Давай прямо сейчас договоримся, где и когда именно.

Вот чего Гаррет не рассказал Нику Баркли, изложив все остальное. Здесь, в столовой клуба «Теспис», Ник, почти не притронувшийся к скверной еде и в основном налегавший на бордо, выглядел еще более молчаливым.

– Между прочим, – заметил он, – ты даже не назвал фамилии девушки. Похоже, твоя интрижка с этой Фэй Икс зашла слишком далеко. Раз ты по-прежнему очарован этой прелестницей, может, поведаешь мне ее полное имя? Что тут такого?

– Дело не в этом. Просто я не уверен, что оно настоящее.

– Значит, фальшивое? По-твоему, она обманщица?

– Не знаю, что и думать. Мужская гордость не велит мне признаваться в этом, но…

– Но после ее отлета в Рим вы больше не виделись?

– Ни разу. Мы договорились пообедать в «Плюще» двадцать четвертого июня, почти год назад – через две недели будет ровно год. Я прождал Фэй два часа и понял, что она не придет. Все, комедия окончена!

– Полагаешь? А ты не пробовал ее найти?

– В телефонном справочнике никого с такими именем и фамилией нет. Может, она живет не в Лондоне… Что еще я мог сделать?

– Ты же знаком с помощником начальника уголовной полиции. Обратился бы к нему.

– И что я ему скажу? «Полиция такими делами не занимается», – ответит он и будет прав. Но, допустим, он помог мне и девушку нашли: что дальше? Фэй окажется в неловком положении. А может, и вовсе разразится скандал.

– Если она замужем. Ты это хочешь сказать?

– Это всего лишь предположение. Один из возможных вариантов.

– Кроме полиции, есть еще частные детективы.

– Да, есть. Но все закончится точно так же – для Фэй…

– Итак, ты решил ни в коем случае не доставлять ей неприятностей, верно?

– Да.

– Держу пари, я бы отыскал красотку, пустив по следу своих парней. Но ты ведь и этого не хочешь, так?

– Не хочу. Ник, я перебрал в уме все мыслимые объяснения. Сказал себе, что Фэй хотела прийти, но возникло какое-то серьезное препятствие. Возможно, произошел несчастный случай. Я весь извелся, воображая всякие ужасы…

– Бедный мой Гаррет! – посочувствовал ему Ник. – В твоей жизни настала черная полоса, и надо как-то из нее выбираться. Хочешь совет? Обратись к оракулу.

– Так я именно с ним сейчас и беседую.

– Что ж, тогда слушай, что скажет тебе великий человек. Он внимательно выслушал тебя, как следует поразмыслил и вынес вердикт: все твои треволнения – из-за того, что ты переспал с женщиной, больше ничего.

– Пусть так. И что в этом плохого?

– Абсолютно ничего, черт бы тебя побрал! Эх, дружище, послушай дядюшку Ника: подобные встречи и расставания – самое обычное дело, не стоит драматизировать. Наслаждайся воспоминаниями, смакуй в уме каждую минуту. Но не делай из мухи слона. Не изображай естественное желание, заложенное в нас природой, как романтическую страсть из викторианского романа. Бери пример с Фэй. Смотри на вещи проще, и тебе сразу полегчает.

– Здравый смысл подсказывает мне, что ты прав, что так и впрямь будет лучше, особенно если вспомнить о нашей с ней разнице в возрасте. И все-таки…

– Веди себя как большой мальчик, Гаррет! – поучительным тоном проговорил Ник, сделав изрядный глоток бордо. – Настанет день, и ты поблагодаришь меня. И не забудь, что в ближайшее время тебя ждут встречи совсем иного рода. Если ты еще не передумал, в пятницу вечером мы едем в Хэмпшир, где ты поможешь разгрести все, что свалилось на меня: дядя Пен, подумывающий уйти из жизни; его испуганная жена; тетя Эсси с ее вечной ипохондрией; призрак, проходящий сквозь закрытую дверь, не оставляя ни единого следа.

Поезд отправлялся в 19:15, как и предупредил Ник еще в среду; позже он подтвердил время, поговорив с Долишем.

Местность, по которой им предстоит ехать, размышлял Гаррет, довольно живописная: вдоль края Нью-Фореста тянутся многочисленные городки и деревушки вроде Брокенхерста и Лаймингтона: одни совсем близко от леса, другие чуть подальше.

Они должны прибыть на станцию назначения, в Брокенхерст (это следующая остановка после Саутгемтона-Центрального), в 21:35; можно будет спокойно перекусить в полупустом вагоне-ресторане – пятничный вечер, все уже уехали за город. На станции, пообещал Долиш, будет стоять машина, которая отвезет их к Лип-Бич и Локтю Сатаны. Это примерно семь-восемь миль от Брокенхерста.

Ну что ж, приключения начинаются…

Под стеклянной крышей вокзала Ватерлоо гулко отдавались шаги, голоса и прочие звуки. Пассажиров было немного. Гаррет взял билет туда и обратно в первый класс, а потом зашагал к газетному киоску, где, как и было условлено, его ждали спутники.

– Мой дорогой Николас… – донесся до него низкий тягучий голос.

Ник Баркли был без головного убора, в широких брюках и спортивной куртке, в руках чемодан, явно тяжелый. Напротив него, спиной к киоску, стоял приземистый широкоплечий мужчина – Гаррет невольно подумал, что он смахивает на Маколея. В одной руке нотариус держал газету «Ивнинг стандард», а в другой – кожаный портфель.

Эндрю Долиш, шестидесятилетний вдовец, чей сын был компаньоном в адвокатской конторе «Долиш и Долиш», выглядел как типичный нотариус: короткий черный пиджак, брюки в полоску, на голове шляпа-котелок. Несмотря на солидный вид, в нем было что-то легкое, юношеское. Седина почти не успела тронуть его светлые прямые волосы. Он держался с самоуверенной важностью, но сразу было понятно, что перед вами надежный человек.

Однако сейчас Долиш говорил таким же назидательным тоном, как Ник в среду:

– Признаюсь, Николас, вы не настолько американец, как я опасался. Да, вы употребляете все эти словечки, которые мы незаметно для себя тоже вставляем в речь под воздействием телевидения, но ваш британский выговор никуда не делся. Как я сказал…

– Смотрите-ка! – перебил его Ник и повернулся на каблуках. – А вот и Гаррет, наш менестрель. Познакомьтесь, джентльмены! – Он наскоро представил их друг другу. – Теперь наше адское трио в полном составе! За работу!

– Николас, не будете ли вы так любезны понизить голос?

– Вы не поняли? Это Гаррет Андерсон, мой старый друг. С ним можно говорить так же свободно, как со мной.

– Но разве необходимо сообщать об этом всем на вокзале? – не унимался адвокат, как две капли воды похожий на Маколея. Потом он обратился к Гаррету: – Очень рад познакомиться с вами, мистер Андерсон. Я прочел несколько ваших книг – с большим удовольствием. Боюсь, наш юный друг Николас находит, что я слишком осмотрителен и скуп на слова. Но у меня, видите ли, есть определенные обязанности. Буду очень рад, если он последует моим советам.

– Непременно, – кивнул Ник. – Долг прежде всего, мой суровый страж закона, и я буду следовать вашим советам, как только узнаю, в чем они состоят. Для начала, можете ли вы ответить в двух словах на простой вопрос?

– В двух словах? Постараюсь.

– Дядя Пен…

– Ах да, ваш дядя Пеннингтон! – воскликнул Долиш, устремляя взгляд в пространство между Ником и Гарретом. – Признаться, я, вернее, мы все… так вот, когда-то мы возлагали на Пеннингтона большие надежды. Ваш дядюшка опять хочет сесть за пьесу, как в старые добрые времена, но единственное, что Пен способен сейчас писать, – это длинные письма в литературные еженедельники, которые он диктует секретарше. Вы знаете, сколько бедняге пришлось вынести. Его здоровье… сердце… удары, что сыпались на него в последние недели…

Ник помахал рукой перед лицом нотариуса:

– Послушайте, Блэкстоун!³ Да, вы осмотрительны, согласен. И наверное, скупы на слова, хотя я что-то этого не замечаю. Я, вообще-то, собирался задать вопрос – могу я вставить хоть слово?

– Да, прошу прощения. Что вы хотели узнать?

– Все в порядке, не так ли?

– В смысле?

– Вы сказали дяде Пену, что его не выкинут из поместья, как тюбик из-под зубной пасты? Что он будет единолично владеть Грингроувом до конца своих дней, пока не отправится в мир иной?

– Да, именно так я и сказал. Причем уже давно, следуя вашим указаниям. Я также взял на себя смелость сообщить об этом мисс Дидри. Это супруга мистера Пеннингтона Баркли, – пояснил нотариус Гаррету. – Слуги называли ее так по приказу мистера Баркли. Естественно, я имею в виду покойного мистера Кловиса Баркли. И кое-кто из нас перенял у них эту скверную привычку. Это очаровательная молодая дама, и Пеннингтон вправе гордиться своей супругой. Да, Николас, я передал вашему дядюшке все, как вы и просили. Но наш мир жесток, хотя вы пока не имели случая лично в этом убедиться. Сплошь и рядом люди отчаянно цепляются за то, что унаследовали по закону, а Пеннингтон по натуре своей весьма подозрителен. Я уведомил его о вашем решении. Позвольте заметить, что вы поступили очень великодушно. Остается лишь понять, считает ли дядя, что вам можно верить.

– Какого черта! Ну конечно же можно!

– Лично я убежден в этом. А вот Пеннингтон? Он непредсказуем, впечатлителен и чувствует себя загнанным в угол. Что означает для вас «все в порядке»? И как понимать слова «до конца своих дней, пока не отправится в мир иной»? Если вдруг…

– Что за вздор вы несете! – прорычал Ник. – Если вы утверждаете, что дядя Пен способен пустить себе пулю в лоб…

– Боже упаси! Я этого не говорю и даже не думаю. Я лишь заметил, что мой старый друг – человек впечатлительный и непредсказуемый. И вообще, джентльмены, – быстро прибавил Долиш, – надо поспешить, иначе мы опоздаем на поезд.

– Чепуха! У нас полно времени!

– Простите, но это не так. Взгляните на часы. Николас, я вас не тороплю, но есть еще одна причина, по которой мы должны непременно успеть на поезд и не огорчать обитателей поместья. Помните, какой сегодня день?

– Пятница.

– Двенадцатое июня. А завтра?

– Если только вы не подделали календарь, тринадцатое.

– Совершенно верно, тринадцатое июня. День рождения вашей тети Эстел.

– Значит, планируется церемония? Они по-прежнему еще устраивают ее?

– Да.

– Помнишь, Гаррет, я говорил тебе, что, когда кто-нибудь из Баркли празднует день рождения, в доме проводят церемонию?

– Да, точно. И в чем она заключается?

– Накануне дня рождения кухарка готовит большой пирог, и его торжественно вносят в столовую. В одиннадцать часов вечера произносится торжественная речь и имениннику вручают подарки. Дядя Пен настаивал, что церемонию нужно проводить в полночь, но тетя Эсси возражала – дети должны ложиться спать пораньше, говорила она. Громкое заявление, ведь я был единственным ребенком в доме. Стало быть, завтра у Эсси день рождения? Вряд ли она рада тому, что ей исполняется пятьдесят пять. Но вы правы, Блэкстоун, не стоит огорчать эту славную женщину. Пойдемте.

Знаком подозвав носильщика, Ник отдал ему тяжелый чемодан.

– Держи, приятель. Наш поезд отходит в семь пятнадцать. С какого пути?

– С одиннадцатого, сэр. Вам вон туда. Едете в Борнмут?

– Мы сойдем раньше, но поезд действительно борнмутский. Отнеси чемодан в первый класс, купе для курящих, по возможности абсолютно пустое.

– Вы уже купили билет, сэр? Лучше сесть в первый вагон. Следуйте за мной, хорошо?

– Хорошо. А вы двое чего ждете? Идемте!

Приняв решение, Ник не стал медлить. Потрясая билетом, он прошел мимо контролера и зашагал по платформе, едва не переходя на бег. Долиш, который, несмотря на свой солидный вид, был способен перемещаться очень быстро, трусил рядом с ним, помахивая портфелем. Гаррет замыкал шествие.

Солнце скрылось за облаком. И перрон, и длинный поезд, стоявший справа, сразу же приобрели унылый вид. Кремово-шоколадные вагоны выглядели удивительно чистыми. Лавируя между кучками пассажиров, они дошли до конца платформы, миновав вагон-ресторан, – из его зарешеченного окна на них смотрело чье-то угрюмое лицо. Когда все трое, вслед за носильщиком, добрались до первого вагона, Ник заговорил снова:

– Особого веселья, понятно, не будет. Я совсем позабыл о тетином дне рождения, если вообще когда-нибудь помнил дату. А покупать подарок уже нет времени.

– Наоборот, Николас, – возразил Долиш, – она получит от вас самый прекрасный, самый драгоценный подарок. Я имею в виду ваши распоряжения на ее счет. Пеннингтон предложил, чтобы его сестра получала ежегодную ренту в три тысячи фунтов, и вы согласились с ним. По крайней мере, Эстел не будет сомневаться в чистоте ваших намерений. Думаю, все пройдет как надо, если вы с Пеннингтоном воздержитесь от замечаний. Мисс Дидри очень хочет, чтобы праздник удался… Что вы сказали, мистер Андерсон?

– Простите, что вмешиваюсь, – промолвил Гаррет, отставший от них шагов на десять, – но… дама, о которой вы упомянули… Мисс Дидри, супруга Пеннингтона Баркли… Что она собой представляет?

Долиш, которого прервали на полуслове, повернул к нему голову:

– Кажется, я выразился достаточно ясно. Жена Пеннингтона очаровательна, просто очаровательна. Невзирая на разницу в возрасте…

– Да-да, помню, но я говорю о другом. Как она выглядит? Как бы вы ее описали?

– Это нелегко, сэр.

– И все же?

– Самый придирчивый из критиков будет вынужден признать, что она очень красива, – заявил Долиш. – Мисс Дидри выглядит даже моложе своего возраста. Средний рост, стройная фигура, обворожительные манеры, светлые волосы…

Ник Баркли застыл как вкопанный.

– Блондинка, стало быть?! – воскликнул он и повернулся вокруг своей оси. – Проклятье! Блондинка! Гаррет, я знаю, о чем ты сейчас подумал! Я ведь прав, да?

– Отвяжись, ради бога!

Гаррет, в свою очередь, остановился. Носильщик открыл дверь в конце вагона, и приятели вошли внутрь. На платформе царила суматоха. Гаррет, неотступно думавший о своем, застыл неподвижно – и вдруг почувствовал, что его трогают за локоть. Это был носильщик, но другой, с крупными чертами лица. Он заговорщицки посмотрел на Гаррета:

– Извините, сэр, но дама просила вам передать…

– Какая еще дама?!

– Из соседнего вагона, сэр. Последнее купе, в конце коридора. Прежде чем этот джентльмен присоединится к остальным, сказала дама, не мог бы он заглянуть к ней? Вам вон в ту дверь справа, потом прямо, затем повернете налево.

– Спасибо, – пробормотал Гаррет, вручая носильщику свой чемодан вместе с полукроной. – Отнесите это в то купе, куда сели мои спутники. Передайте им, что я ни в коем случае не отстану от поезда и присоединюсь к ним в самое ближайшее время.

Нет, это решительно невозможно, однако… Оглядевшись, он пустился бегом.

Искомое купе, как и все остальные, было погружено в полумрак. На широкое окно на двери был наклеен маленький красный треугольник с надписью белыми буквами: «Для некурящих». Внутри, положив ладонь на стекло и отвернувшись, как бы из нежелания встречаться взглядом с Гарретом, стояла Фэй Уордор.

Глава четвертая

У Гаррета чуть ноги не подкосились. «Какого дьявола?!» – воскликнул бы на его месте Ник.

С трудом овладев собой, Гаррет открыл дверь и оказался напротив Фэй. Безусловно, его появление вызвало целую бурю чувств. Ну и как реагировать? Вероятно, они оба должны были рассмеяться, однако этого не произошло.

В купе не было никого, кроме Фэй, которая уселась у окна, забившись в угол. На ней было шелковое бело-синее платье, на ногах – синие туфли на босу ногу. Фэй выглядела еще более прекрасной и желанной, чем ее помнил Гаррет, но казалось, она ждет от него пощечины или чего-нибудь в этом роде. Пальцы девушки дрожали, она кое-как открыла белую сумочку, извлекла оттуда – хотя купе было для некурящих – черепаховый портсигар и попыталась достать сигарету. Со стороны все это казалось манипуляциями какого-то неловкого фокусника. А потом произошло сразу много нелепых событий.

Снаружи послышался стук колес багажной тележки по бетону, и мимо окна прошагал какой-то мужчина, выглядевший как преуспевающий делец. Внезапно остановившись, он вдруг развернулся на сто восемьдесят градусов и почему-то устремился в обратную сторону. В тот же миг из портсигара Фэй выпала сигарета и, как бы вытолкнутая некой силой, описала дугу и приземлилась на противоположное сиденье.

– О б-боже, – заикаясь, проговорила Фэй.

Дрожа с головы до ног, подавляя слова, рвавшиеся у нее изо рта, готовая вот-вот разразиться истерическим смехом, она упала на сиденье. Гаррет, чьи нервы тоже были на пределе, с высокомерным видом подобрал сигарету и протянул ей.

– Твоя, полагаю?

– Но мне она не нужна.

– Думаешь, она нужна мне?

– Б-боже! Да это просто смешно!

– «Смешно» – неподходящее слово, Фэй, но если оно тебе нравится… А теперь послушай, девочка моя!

– Нет, подожди! Это ты меня послушай! Пожалуйста!

Темно-синие глаза, окаймленные черными ресницами, которые казались еще чернее на фоне снежно-белой кожи, в упор ставились на Гаррета, что поколебало его решимость.

– Ладно, говори.

– Тот господин, пожилой, который шел перед тобой… он обратился к тебе, но я не расслышала, что он сказал…

– Похожий на Маколея?

– Разве? Это ведь Долиш, нотариус? А молодой человек, что шел впереди…

– Молодой человек?

– Да! Это Николас Баркли, если не ошибаюсь? Я так и думала! Помнится, ты как-то раз сказал мне, что он твой друг, что вы вместе учились в колледже. О-о! Гаррет, ты едешь в Грингроув, так ведь?

– Угадала. А ты, я так понимаю, там живешь?

– Ну… да. А почему ты спрашиваешь?

– Почему я спрашиваю? А ты разве сама не догадываешься?

Тут по всей длине перрона послышались звуки захлопывающихся дверей. Раздался свисток. Влекомый дизельным локомотивом, поезд медленно отошел от платформы. Фэй указала на сиденье напротив себя, но Гаррет не стал садиться. Он остался стоять, слегка покачиваясь, – поезд набирал скорость, – и смотрел на нее внимательно и сурово, как школьный учитель.

– Ладно, попробую объяснить. Фэй… если, конечно, это твое настоящее имя…

– Ну разумеется, настоящее! Я его никогда не меняла! Зачем мне это?

– Помнится, однажды ты сказала мне…

– Я говорила о фамилии! Между прочим, я имею полное право носить ее, что бы ты ни услышал обо мне в будущем.

– Так ты не Дидри? Не жена Пеннингтона Баркли?

– Господи, нет, конечно! Мне бы такое даже в страшном сне не приснилось! Нет, Гаррет, я не жена Пеннингтона Баркли и, слава богу, никогда не была ничьей женой! Кто шепнул тебе, что миссис Баркли – это я?

– Никто. У меня просто взыграло воображение. И потом, я слышал от Долиша описание внешности миссис Пеннингтон, под которое ты подходишь один в один. Стройная блондинка среднего роста, сказал он, хотя я бы, скорее, назвал тебя миниатюрной.

– Знаешь, Гаррет, я знакома с Долишем и всегда считала, что он точен до педантичности. Он действительно назвал Дидри блондинкой? Подумай хорошенько.

– Ах да, теперь я припоминаю, что он сказал «светлые волосы». Но, согласись, это ведь почти то же самое!

– Не совсем. У Дидри Баркли, которую я знала еще как Дидри Медоус, волосы светло-русые, очень красивого оттенка. Она выше меня, отличается куда более изысканными манерами и выглядит намного респектабельнее. «Среднего роста, светловолосая» – так вполне можно сказать о Дидри, но не обо мне. Если ты оставишь свои безумные мысли…

– Признаться, Фэй, безумные мысли посещают меня не просто так. И есть еще один момент: я принял тебя за миссис Пен, услышав о разнице в возрасте, на которую ты, похоже, не обращаешь внимания. Только что ты назвала Ника Баркли «молодым», хотя ему уже сорок лет, как и мне. Как ни прискорбно, это сразу бросается в глаза. Ну а тебе всего лишь…

– Ах, дорогой! И сколько же, по-твоему, мне лет?

– Ну, в прошлом году я думал, что тебе двадцать один. Сейчас, стало быть, двадцать два…

– Мне тридцать два! – объявила Фэй, словно бы злясь на саму себя. – В сентябре будет тридцать три. Любая женщина, взглянув на меня, сразу это поймет. Но мужчины почему-то ничего не замечают. Если женщина не слишком уродлива, выглядит юной и обладает всеми… всеми…

– Достоинствами?

– Да. Так вот, этого вполне достаточно, чтобы убедить их в чем угодно. И все же правда неумолима: мне тридцать два, я стара разумом и душой. Что ты на это скажешь?

Гаррет поднял кулак, в котором яростно сжимал подобранную с сиденья сигарету.

– Мадам, я скажу вот что: это лучшая новость, которую я получал за свою долгую жизнь. А еще я заметил, Фэй, что ты говоришь со мной нежно, как в старые добрые времена. Можно сесть рядом с тобой?

– Нет! То есть я, конечно, не могу тебе этого запретить. Но, прошу тебя, не надо!

– Почему?

– Потому что я этого не хочу. Нет, неправда, я снова лгу! – Фэй закрыла лицо руками, потом опять их опустила. – На самом деле я желаю этого больше всего на свете, даже сейчас, сидя в этом тесном купе, когда мимо нас проплывает железнодорожная станция Клэпхем-Джанкшен. И все-таки это невозможно. То, о чем я думаю, не должно случиться!

– О чем же ты думаешь?

– О том же, о чем и ты, Гаррет. Но мы должны сдерживаться. Я говорю это, потому что дело обстоит просто ужасно, а скоро все будет еще хуже. И… и нам с тобой надо кое-что обсудить.

– Если ты хочешь, давай обсудим…

– Прекрасно!

Фэй откинулась на спинку сиденья и скрестила ноги, натянув юбку на колени. Возле нее лежало что-то завернутое в бумагу, на которой виднелась эмблема известного книжного магазина в Вест-Энде. Фэй побарабанила по свертку пальцами левой руки. Ее лицо на миг покраснело, а затем вновь обрело свой обычный цвет. Гаррет сел напротив и уставился на нее в упор.

– Я – секретарша Пеннингтона Баркли, – начала девушка. – Не его жена и… и так далее. Я служу у него секретаршей уже почти год. Помнишь, в Париже я говорила, что, вернувшись из путешествия, собираюсь устроиться на новую работу?

– Да, но при этом не сообщила никаких подробностей.

– Если бы ты только спросил меня, Гаррет…

– Дорогая, не стоит перекладывать вину на меня. Едва лишь я заговаривал об этом, как ты сразу замыкалась и уверяла, что это не важно.

– Извини, тысячу раз извини! Но я ведь сказала, что собираюсь встретиться в Италии со школьной подругой? И еще с одной девушкой из нашего выпуска?

– Да, это ты соизволила сообщить.

– Моя подруга – Элис Уилсден, жена графа де Капри, они живут под Римом. А та, вторая, – Дидри Медоус… вернее, с пятьдесят восьмого года она носит фамилию Баркли. – Фэй улыбнулась, и всякая озабоченность исчезла с ее лица. – Странно, не правда ли? Мы оба с тобой встретились со старыми школьными друзьями. Ты учился в колледже с Николасом Баркли, а Дидри, Элис и я были одноклассницами… Видишь ли, Гаррет, это Дидри устроила меня секретарем к своему мужу. Она уладила все еще до того, как в прошлом году мы с ней покинули Англию. Мистер Баркли – мистер Пеннингтон Баркли – понятия не имеет, кто я такая. А Дидри знает обо мне все. Она никогда не верила слухам и решила попробовать мне помочь. Я могу всецело положиться на нее. Еще раз повторю: мистер Баркли ничего обо мне не знает.

– Как и я.

– Что, прости?

– Я сказал, что тоже ничего не знаю о тебе. Кто ты на самом деле, госпожа Сфинкс? Что за слухи ходят о тебе? В какую жуткую, грязную историю ты ввязалась? Короче говоря, откуда столько тайн и что конкретно мы сейчас обсуждаем? Нет, Фэй, серьезно: настало время унять эту бурю в стакане. Ради всего святого, не веди себя как героиня романа, которая беспричинно молчит, хотя одна-две фразы могут рассеять подозрения и разрешить все недоразумения. Не так-то просто разобраться, что к чему. Я предложил отправиться вместе с тобой в Рим, но ты наотрез отказалась: мол, подруги поймут, что в Париже мы не только ужинали вместе…

– Гаррет, если бы только это!..

– Что же еще?

– Если бы это было хотя бы десятой долей проблем! – со всей искренностью воскликнула Фэй. – Думаешь, тогда бы меня заботило, что подумают подруги или кто-нибудь другой? Я вовсе не девушка-пуританка, ты и сам это знаешь.

– Согласен. Не девушка и не пуританка.

– И еще: я рассказала Дидри о нас с тобой. Призналась ей, какие чувства испытывала к тебе и что между нами было. Дидри несколько чопорна и консервативна; во всяком случае, окружающие так считают. Но она очень человечна и отличается чуткостью. Она все поняла, Гаррет, и не предаст нас. – Фэй немного помолчала, а потом спросила: – По-твоему, я поступила неправильно, милый?

– Нет, конечно же нет! Просто…

– Могла ли я предположить, что встречу тебя здесь? Думаешь, мне не хотелось полететь в Рим вместе с тобой? Думаешь, мне не хотелось встретиться с тобой в том лондонском ресторане, как мы договорились? Безумно хотелось! Но я дала себе слово, что больше не увижу тебя, и, Бог свидетель, буду держать его вновь, когда ты покинешь Грингроув, потому что не желаю доставлять тебе неприятности. Я не допущу, чтобы ты страдал из-за меня, а если правда откроется, ты непременно будешь страдать.

– Довольно уже говорить глупости, Фэй!

– Глупости?! О, если бы ты только знал!.. Не сердись на меня, Гаррет, не будь жестоким, умоляю! Что бы я ни делала, правда может открыться в любой момент. Если в этом мрачном доме что-нибудь случится, если мистер Баркли убьет себя или его постигнет несчастье… – Фэй снова замолкла, поднеся ладонь ко рту.

Скрипели колеса; свистел воздух, рассекаемый быстро летевшим поездом; в коридоре послышались чьи-то шаги. В дверном окошке показался официант из вагона-ресторана, в серой куртке и с лицом лунатика. Он приоткрыл дверь и просунул голову в образовавшуюся щель.

– Ужин скоро будет подан, – объявил он неживым голосом. – Ужин скоро будет подан.

Судя по всему, официант не разглядел никого из сидевших в купе – и продолжил шествовать по коридору, словно сомнамбула. С противоположной стороны в помещение ворвался последний луч солнца. Гаррет Андерсон встал.

– Слышала, Фэй? Мы можем пойти поужинать…

– Нет! Не надо! Мы не должны!

– Не должны ужинать? Но почему?

– Гаррет, ты ничего не понимаешь! Я пообедала перед отъездом и сейчас не способна проглотить ни кусочка. Но я вовсе не это имела в виду. И не хочу, чтобы ты голодал. Иди к своим попутчикам. Только не говори им, что я еду в этом поезде, и даже о том, что мы с тобой знакомы, тоже не рассказывай. А в будущем делай вид, что не знаешь меня.

– Проклятье, Фэй, к чему все эти тайны? И потом, какой смысл притворяться, если мы все выйдем в Брокенхерсте?

– Нет. Я выйду на станции Саутгемтон-Центральный, минут за двадцать до Брокенхерста, и доеду на автобусе до Лип-Бич. Скажу, что приехала другим поездом, – придумаю какую-нибудь отговорку. Впрочем, в Грингроуве все ведут себя друг с другом как чужие.

– К чему эта комедия? И зачем ты ездила сегодня в Лондон? Обстряпывала какие-то темные делишки?

– Господи, ничего подобного! – Фэй указала на лежавший рядом пакет. – Мистеру Баркли понадобились кое-какие книги. Сегодня утром он попросил меня раздобыть их. Обычно он заказывает книги почтой, но сегодня послал меня в Лондон.

– Тогда с какой стати скрывать правду? Зачем притворяться, будто мы с тобой незнакомы? Думаю, это будет не так-то просто, учитывая, что Дидри уже обо всем знает.

– Да, и тут мы переходим к главному. Скажи, ты говорил кому-нибудь о нас?

Гаррет почувствовал себя так, будто его с силой ударили кулаком в лицо, вызвав легкое сотрясение мозга.

– Ну… да, – признался он. – Нику Баркли. В конце концов…

– «Если Фэй доверилась подруге, отчего бы и мне не поступить так же?» Я правильно догадалась, о чем ты думаешь?

– Формулировка не совсем такая, но по существу верно.

– Гаррет! Ты рассказал ему о нас все? Рассказал, что мы… что мы…

– Нет. Я был уклончив, как автор викторианского романа. Кажется, в таких делах женщины стесняются меньше мужчин.

– А этот Ник Баркли хороший человек? Нет-нет, я не то хотела сказать. Он и правда твой друг, ты можешь на него положиться?

– Да, целиком и полностью. И ты тоже можешь на него положиться. У Ника своеобразное чувство юмора, но он очень умный и сразу обо всем догадался. Между прочим, когда я решил, что ты можешь оказаться миссис Пеннингтон Баркли, ему пришло в голову то же самое.

– Да? И почему же?

– Ник, как и я, сделал подобный вывод, когда услышал от Далиша описание внешности этой дамы. «Блондинка! – воскликнул он. – Проклятье! Гаррет, я знаю, о чем ты сейчас подумал!»

– Он решил, что Дидри блондинка? Быть того не может!

– Почему? Так или иначе, он громко заявил об этом, стоя на платформе. Если бы окно купе было открыто, ты бы и сама услышала.

– Я не говорю, что Ник Баркли не произносил этого слова. Я имела в виду, что… – Фэй вскочила на ноги.

Тут поезд качнуло, и они с Гарретом едва не упали в объятия друг друга. Вздрогнув, оба отпрянули назад.

– Это невозможно! – повторила Фэй.

– И почему же, позволь спросить? Или это очередная тайна? Опять напускаешь туман?

– Ничего я не напускаю! Просто… Вплоть до марта этого года мисс Эстел Баркли время от времени переписывалась с матерью твоего друга Ника.

– Знаю. И что с того?

– Когда я впервые оказалась в Грингроуве, около года назад, старый мистер Баркли еще был жив.

– Дедушка Кловис? Похоже, все были от него в ужасе.

– Старик бывал невыносимым, если ему перечили. Но с Дидри и со мной он вел себя очень обходительно. Зато набрасывался на всех остальных, особенно на Пеннингтона и Эстел, не стеснялся в выражениях, давал волю языку. Но я сейчас говорю о другом… В прошлом году после кошмарного дождливого лета настала восхитительная осень. У меня был с собой фотоаппарат, и я сделала несколько цветных снимков.

– А себя не разрешала снимать никому?

– Какая тут связь? – Фэй наклонилась вперед. – Так вот, я сделала несколько цветных снимков, в том числе Дидри с мужем в саду: они получились очень хорошо. А потом по просьбе мисс Баркли отпечатала эти фото для нее, и она отослала их…

– Матери Ника?

– Вот именно. Через несколько дней, когда я отстукивала на машинке одно из этих нескончаемых писем, которыми мистер Баркли заваливает «Спектейтор» и «Тайм энд тайд», Эстел пришла ко мне с этими снимками и сказала: «Думаю, мой дорогой племянник будет рад их видеть. Но писать ему не стоит, он все равно не ответит. Не будете ли вы так любезны просто вложить фотографии в конверт и отправить по почте?» Я выполнила просьбу мисс Баркли. На обороте первого снимка было написано: «Пен и Дидри, 1963 г.», а на втором – «Эсси», и тоже проставлена дата. Дидри вышла особенно четко. Поэтому твой друг Ник прекрасно знает, какого цвета у нее волосы. И он никак не мог посчитать ее блондинкой!

– Не знаю, что и сказать, Фэй. Ник – очень занятой человек. Может, фотографии затерялись на почте. Или, допустим, пришли на адрес издательства «Уиллис и Баркли»…

– Нет! Снимки абсолютно точно отправили на его домашний адрес. Я прекрасно помню, как мисс Баркли надписывала конверт, на американский манер: «Мистер Николас Баркли-младший; 52, 64-я Восточная улица; Нью-Йорк, США». Ну а письма на почте теряются очень редко.

– Наверняка существуют и другие объяснения.

– Возможно. Но подожди, Гаррет, мне кое-что пришло в голову! А вдруг…

– Что?

– А вдруг этот человек – не настоящий Ник Баркли, а самозванец, вроде того типа, который выдавал себя за погибшего Роджера Тичборна?

– Боже мой! Ну и у кого сейчас разыгралось воображение? Думаешь, я не узнаю школьного товарища?

– Ты же не видел его много лет…

– Мы встречались четыре года назад, когда он делал пересадку в Лондоне по пути в Марокко. Это Ник Баркли, и никто другой, даю тебе слово.

Фэй покраснела от смущения.

– Гаррет, прости, меня иногда заносит! Нет, лучше дай мне пощечину, возьми меня за плечи и хорошенько встряхни! Ладно! Это настоящий Ник Баркли, и мне все равно, что ты рассказал ему, лишь бы это осталось между вами. Это настоящий Ник Баркли, и он вернулся четверть века спустя, чтобы отобрать имущество у своих родственников.

– Если ты будешь продолжать в том же духе, Фэй, то и впрямь заслужишь пощечину! Ник не собирается ни у кого ничего отбирать. Наоборот, он хочет, чтобы дядя Пен и тетя Эсси получили все наследство. Разве ты не знаешь?

– Знаю. Нотариус сообщил это мистеру Баркли и предупредил Дидри, а она рассказала мне.

– Тогда в чем дело?

– Я плохо изъясняюсь. Видишь ли, важны не наши подлинные мысли, а те, которые нам приписывают. Твой друг, возможно, преисполнен самых лучших намерений, и, если ты так говоришь, я не сомневаюсь в этом. Вопрос стоит иначе: верит ли дядя Ника хоть одному слову племянника? Сильно сомневаюсь. – Фэй заговорила торжественным тоном: – «Ах, мисс Уордор, в детстве Ник был прелестным ребенком. Другое дело, кем он стал в Америке, где все расталкивают локтями друг друга. Я стесняю мальчика, я всегда стоял у него на пути». Видел бы ты при этом его лицо, Гаррет!

– И ты тоже повторяешь эту чушь?

– Да! И не только я, но Дидри тоже и мисс Баркли!

– Почти все склонны преувеличивать, делать из ничего трагедию.

– Ты не стал бы говорить так, если бы побывал в Грингроуве. Мистер Баркли – необычный человек. При жизни отца он был отнюдь не так послушен, как все думают: отпускал едкие замечания, иронии которых старый мистер Баркли не понимал. И он никогда… никогда не заигрывал со мной. Такое даже предположить нелепо! Муж Дидри убежден, что весь мир, и особенно родные, ополчился на него. Мне кажется, он мечтает о мести. Он страдает сердечной болезнью, видимо той же самой, что свела в могилу его брата, и не отпускает от себя доктора Фортескью. Ходит в старомодном домашнем пиджаке времен короля Эдуарда, без конца говорит о пьесе, которую вряд ли когда-нибудь напишет. И все же он явно был доволен жизнью, пока не обнаружилось второе завещание старого мистера Баркли. С этого дня все пошло под откос.

– А ты, случайно, не знаешь, как нашли завещание?

– Знаю ли я? Ну разумеется! Да я же сама при этом присутствовала! Все произошло буквально на моих глазах!

Фэй умолкла и принялась разглядывать поля и кустарниковые изгороди, которые проносились за окном.

– Был апрельский день, – наконец продолжила она. – Мы все собрались в библиотеке. Уж не помню, по какому случаю. После смерти мистера Кловиса туда не ходил почти никто, кроме его сына. Мистер Баркли диктовал мне очередное письмо, расхаживая взад-вперед, как обычно. Дидри смотрела в окно. Там был также и старый доктор Фортескью. Непонятно, почему его зовут «старым», ведь он не такой уж и пожилой. Видимо, всему виной старомодные манеры… Кроме того, в тот раз к нам присоединился и мистер Долиш. Он – друг семейства, но бывает в Локте Сатаны нечасто. Дидри хотела что-то спросить у него. Только он, если не считать мужа, пользуется ее полным доверием, и, я думаю, по праву. А потом мисс Баркли просунула голову в дверь, спрашивая, не забыла ли она здесь свое вязание. День выдался пасмурный, сырой и очень ветреный. Никто из нас, клянусь, даже и не думал о двух кувшинах, стоявших на каминной полке. Тут я должна кое-что объяснить. Мистер Кловис поставил на каминную полку, в обоих ее концах, два прелестных фарфоровых кувшина с крышками. В левом он держал сигары, а в правом – трубочный табак. Сам старик курил редко, содержимое обоих кувшинов предназначалось в основном для гостей. Однако мало кто ими пользовался. Доктор Фортескью говорит, что это преступление – хранить табак вот так, в закрытом сосуде, куда не проникает влага: он высыхает и становится непригодным к употреблению. Я всегда ношу с собой пачку сигарет: уверенность, что можно достать их когда угодно, успокаивает. Остальные, кроме доктора Фортескью и мистера Долиша, тоже курят сигареты. Если доктору предложить пересушенную сигару, его передернет. А мистер Долиш ни за что не набьет свою трубку табаком из «дома смерти», как он называет Грингроув. И, чего уж греха таить, там и вправду царила весьма тягостная атмосфера в тот апрельский день, когда тетя Эсси просунула голову в дверь и спросила про вязание. – Фэй прервалась и спросила: – Я понятно излагаю или снова несу невесть что?

– Когда ты не теряешь нить повествования, все понятно, – заверил ее Гаррет. – Итак, старая добрая тетушка Эсси просунула голову в дверь и спросила, не видел ли кто ее вязание. И что было потом?

Фэй скорчила гримасу:

– Мистер Баркли перестал диктовать и ответил ей: «Эстел, твое вязание здесь, на каминной полке. Забери его». Она воскликнула: «Ах да, точно!» – и чуть ли не прыжками устремилась к камину. Тут все вздрогнули от резкого звука: оказалось, что мисс Баркли смахнула на пол правый кувшин. Тот разбился вдребезги. На край ковра высыпался табак, около фунта, и в этой куче лежал запечатанный конверт, на котором было выведено имя. Я сидела в кресле у камина с блокнотом и карандашом и увидела, что письмо адресовано «Эндрю Долишу, эсквайру».

«Это же папин почерк!» – воскликнула мисс Баркли и кинулась поднимать находку. Но ее опередил доктор Фортескью. Он громко прочитал имя на конверте и обратился к «Маколею», как ты его называешь: «По-моему, это для вас». – «Тогда отдайте мне его», – заявил нотариус. «Чтобы избавить всех остальных от искушения?» – засмеялся доктор Фортескью. «Дайте его мне, – настаивал мистер Долиш. – Вы позволите, Пеннингтон?» – «Что, что там такое?» – причитала тетя Эсси. Мистер Баркли выглядел совершенно спокойным и невозмутимым, хотя его взгляд на секунду почернел как туча. «Ну разумеется, Эндрю», – вот и все, что он сказал. Мисс Баркли потянулась к конверту, но мистер Долиш со словами «Прошу прощения» сунул его в карман и пошел к своей машине. А вечером он сообщил всем условия нового завещания.

Сперва Пеннингтон Баркли вроде бы отреагировал спокойно: заметил только, что не ожидал, что этот старый черт – ну, в смысле, его отец – способен на такую пакость. Ну а потом пошло-поехало! Приступы отчаяния, разговоры о самоубийстве… А уж когда по дому стал расхаживать призрак и миссис Тиффин увидела его, да и мисс Баркли тоже…

Поезд начал поворачивать, и им пришлось наклониться в противоположную сторону. Послышался пронзительный свисток.

– Ага, знаменитый призрак! – вставил Гаррет. – Судья Уайлдфер пожаловал прямиком из восемнадцатого века! А кто такая миссис Тиффин?

– Кухарка. А что касается призрака, то лично я ничего такого не видела, и слава богу!

С этими словами Фэй вновь вскочила и повернулась, словно бы собираясь выбежать из купе, а потом оперлась на спинку сиденья и поглядела на собеседника. Глаза у нее блестели, а губы дрожали.

– Гаррет, я знаю, кто-то переоделся привидением! Ну или стараюсь убедить себя в этом. Но все равно неприятно, правда? Какой-то ужасный, злобный человек сеет панику. Бедный мистер Баркли делает вид, что это забавляет его, но на самом деле все не так. Он даже купил револьвер.

– Пеннингтон Баркли приобрел оружие?

– Да! Сказал, что якобы опасается грабителей, и ему выдали разрешение. Но какие там грабители! Он пообещал изрешетить призрака, если тот встретится ему, всадить пули в бесплотное тело. Револьвер маленький, двадцать второго калибра, но лучше бы ему все-таки не стрелять, правда?

– Воистину. Если попасть в голову или в сердце, намеренно или нет, пуля мелкого калибра размажет негодяя по стене не хуже той, что выпущена из ружья. Согласно Закону об убийстве от пятьдесят седьмого года…

– Об убийстве? Милый, мы боимся совсем другого, хотя Дидри и не признается в этом. Мистеру Баркли не стоит сокрушаться, его племянник полон самых добрых намерений. Однако в голове у моего хозяина творится невесть что, а чувства, к сожалению, не становятся менее сильными оттого, что они нелепые и бессмысленные. Ну а призрак старого судьи и вовсе стал последней каплей. И… Гаррет, я больше не могу! Хватит уже смертей!

Фэй разволновалась так, что ничего не видела и не слышала. Она стояла вполоборота, сине-белое платье плотно облегало ее стройную фигурку; последние лучи солнца золотили щеку и волосы девушки. Глядя на нее, такую желанную, Гаррет хотел только одного: заключить ее в объятия, чтобы она позабыла обо всех этих глупостях. Но им вновь пришлось прервать разговор. В коридоре раздались шаги: двое мужчин шли с головы поезда, направляясь, судя по всему, в вагон-ресторан. Чуть позже их слова подтвердили, что так оно и есть.

– Надеюсь, нам подадут приличный ужин, – послышался знакомый голос: Ник Баркли. – Но куда, по-вашему, делся Гаррет?

– Хороший ужин будет чудом. Как правило, на Британских железных дорогах не работают поклонники высокой кухни, – ответил его собеседник, чей голос также был легко узнаваем. – Что же до мистера Андерсона…

– Осторожно! Проклятые поезда…

– Не упадите, Николас. Держитесь за поручень под окнами. Носильщик сказал, что мистера Андерсона вызвала к себе некая дама, которая едет в другом вагоне. Если путешествовать в июне борнмутским поездом, вполне можно встретить знакомую, не так ли? Уверен, он вскоре присоединится к нам.

Мимо их купе, громко разговаривая и не глядя по сторонам, прошли двое: впереди – Эндрю Долиш, с обнаженной головой и вызывающе задранным подбородком; в паре шагов за ним – Ник, покачивавшийся в такт движению поезда, сильнее, чем следовало бы. Фэй, сидевшая все это время, втянув голову в плечи и закрыв лицо руками, с облегченным вздохом откинулась на спинку сиденья.

– Они нас не видели!

– Нет. А ты заметила, что, когда люди идут по вагону, они заглядывают во все купе, кроме последнего?

– А вдруг эти двое заглянут сюда на обратном пути? Иди к ним, Гаррет, прошу тебя! Разве ты не слышал, что они сказали? У тебя уже есть объяснение: ты встретил бывшую подружку, которая едет в Борнмут. Хорошая идея, не правда ли?

– Хотелось бы, чтобы эта подружка разговаривала со мной чуть иначе.

– Милый, я не шучу! В Грингроуве готовится нечто ужасное. С нами может случиться кое-что пострашнее простого недоразумения. Поэтому нам надо сейчас же расстаться, а потом притворяться, что мы незнакомы. Ты сделаешь это для меня? Ну пожалуйста!

Гаррет промолчал, хотя едкий ответ так и вертелся у него на языке. Фэй опустила глаза, избегая его взгляда. Рассерженный и окончательно сбитый с толку, он потянул на себя дверь, вышел в коридор и двинулся вслед за своими спутниками.

Оказалось, что Ник Баркли нисколько не преувеличивал, раскачиваясь из стороны в сторону. От сквозняка дверь в следующий вагон захлопнулась и намертво закрылась; Гаррету пришлось повиснуть на ручке, чтобы открыть ее. Впереди раздавались голоса, и он ускорил шаг.

С одной стороны, опасения Фэй представлялись Гаррету беспочвенными. Но, с другой, то, на что она намекала (и то, о чем умолчала), заставляло предположить: впереди их и впрямь ждет что-то ужасное. Так называемая женская интуиция, увы, оправдывает себя гораздо чаще, чем мы готовы это признать. Так чему же суждено случиться в старинном особняке близ Локтя Сатаны?

Глава пятая

Смеркалось. Автомобиль – темно-синий «бентли» выпуска пяти-шестилетней давности – свернул налево и помчался на всей скорости по извилистой улице Милл-лейн, обсаженной кустами и слегка поднимавшейся в гору. За рулем сидела Дидри Баркли, рядом с ней – Эндрю Долиш, с портфелем на коленях. Молодая женщина питала к нему безмерное уважение, сам же Долиш, очевидно, полностью доверял ей, что придавало ему самодовольный и отечески-покровительственный вид. Ник, устроившийся на заднем сиденье вместе с Гарретом, вовсю зубоскалил по этому поводу.

– Сколько можно, Николас! – возмущался Долиш.

К тому времени, как Гаррет и его спутники вернулись с ужина, Фэй Уордор уже исчезла – как, впрочем, и было задумано. Возможно, перед тем как выйти из поезда, она где-то спряталась. Так или иначе, Гаррет больше ее не видел. Сделав только две остановки – в Винчестере и Саутгемптоне-Центральном, – поезд прибыл в Брокенхерст в 21:35, точно по расписанию.

В полумраке они увидели ждавшую их молодую кареглазую женщину со светло-русыми волосами, одетую в коричневые слаксы и оранжевый свитер. Было видно, что она проводит много времени на воздухе. Несмотря на раскованные непринужденные манеры, которые Гаррет сразу же оценил, дама вздрогнула, когда к ней подошел Ник.

– Полагаю, вы жена дяди Пена? – осведомился он.

– Да. Я Дидри. После слов про дядю Пена нетрудно догадаться, кто вы такой.

– Вы угадали совершенно правильно! – заверил ее Ник, пожимая протянутую руку. На губах женщины застыла слегка натянутая улыбка. – Тетя Эсси прислала мне ваше фото, ошибки быть не может! Вопрос вот в чем: как мне к вам обращаться? «Миссис Баркли» или «тетя Дидри» – чересчур официально. Как же мне вас называть, дорогая свойственница?

– Может быть, просто Дидри?

– Договорились! А меня тогда просто Ник.

– Хорошо, Ник. Постараюсь не забыть.

– Раз уж вы сами представились друг другу, – начал Эндрю Долиш, – прибавлю только, что вот этот джентльмен – мистер Гаррет Андерсон, о котором я говорил Пеннингтону по телефону.

– Неужели? – воскликнула Дидри с видимым облегчением: разговор с Ником явно не клеился. – Тот самый Гаррет Андерсон, который написал…

– С вашего позволения, мисс Дидри, – перебил ее нотариус, – позвольте внести ясность. Хотя мистер Андерсон, безусловно, несет ответственность за то, что «Особняк дяди Тома» появился на свет, он его не писал. Кстати, дорогая, как вы поживаете? И какое настроение царит в Грингроуве?

– Увы, не самое веселое! Но если Николас… то есть Ник… твердо намерен выполнить свои обещания…

– Ну разумеется! – рявкнул Ник. – Вы так прекрасны, тетя Дидри, что должны получить все, что только пожелаете. Бумаги будут готовы завтра, как мне сказали. Как еще я могу убедить вас, прежде чем поставлю свою подпись?

– Вы убедили меня, мистер Баркли, и уже давно. Спасибо вам, тысячу раз спасибо. – Дидри посмотрела на него в упор. – Но знайте: я вовсе не хочу присваивать себе чужое – во всяком случае, чужое имущество. А теперь прошу идти за мной. Сюда, пожалуйста.

И Дидри двинулась вперед так решительно, что остальным пришлось едва ли не бежать за ней. Взобравшись по деревянной лестнице и перейдя пути через мостик, они оказались на автостоянке, где миссис Баркли оставила свой «бентли». Чемодан Ника и саквояж Гаррета были уложены в багажник. Затем, указав им обоим на заднее сиденье, Дидри открыла левую переднюю дверь для Эндрю Долиша. С первым же поворотом ключа мотор завелся. Серые, белые и красные здания поселка вскоре остались позади, Милл-лейн перешла в сельскую дорогу. Машина заметно ускорилась. Нотариус пустился было в малопонятные профессиональные рассуждения, но Ник прервал его.

– Что это за россказни насчет призрака? – спросил он без обиняков. – И кто такой этот судья Уайлдфер, что жил в восемнадцатом веке? Видно, он подложил кому-то большую свинью или, наоборот, сильно обиделся, если никак не может успокоиться и до сих пор разгуливает по поместью? Интересно, с какой стати он опять выполз на свет божий?

– Сколько можно, Николас! – раздосадованно сказал Долиш, поворачиваясь к нему. – В десятый раз повторяю вам, что я не знаю ничего или почти ничего о мнимом призраке. Может быть, вы просветите нас, мистер Андерсон? Ваши исторические изыскания…

– Мои исторические изыскания не простираются столь глубоко, я не изучал архивы восемнадцатого века. Что же до сэра Хораса Уайлдфера, я встречал это имя только однажды, в Национальном биографическом словаре.

– И что там сказано, осмелюсь спросить?

– О его посмертных деяниях – ничего. Зато подробно говорится о его жизни. Сэр Хорас Уайлдфер был самым суровым и беспощадным из тогдашних судей. Он не только обладал дурным нравом, но и сплошь и рядом отправлял подсудимых на виселицу.

– Жестокое время, жестокие законы, – менторским тоном заметил Долиш. – Стоит ли удивляться, что судья тоже проникся всеобщей жестокостью?

– Наверное, нет. Но главный упрек в адрес сэра Хораса Уайлдфера, представьте, состоит в том, что однажды он не выказал своей неизменной суровости.

– Как это, мистер Андерсон?

– В одна тысяча семьсот шестидесятом году, вскоре после назначения сэра Хораса на эту должность, перед судом по обвинению в убийстве предстал сын богатого землевладельца. Убийство было поистине варварским: девочке двенадцати лет перерезали горло, а перед этим бедняжку изнасиловали. Судья Уайлдфер, всегда безжалостный к обвиняемым и их защитникам, на этот раз почему-то проникся сочувствием к подсудимому и взъелся на обвинителей. Он не давал им покоя, преследовал их свидетелей и так запугал присяжных, что те, под яростные крики и свист, вынесли вердикт: «Невиновен».

– Думаю, подобный вердикт никому не понравился, – вставил Ник.

– Да уж, это точно. Георг Третий тогда только что вступил на престол, борьба между вигами и тори разгоралась. Сэр Хорас Уайлдфер, тори, верный слуга короля, уже навлек на себя гнев своих политических противников. На улицах его осыпали оскорблениями, кто-то подкинул ему в карету дохлую собаку. Поговаривали, что судью подкупили. Этого нельзя исключать, даже в биографическом словаре пишут о том, что имелись сильнейшие подозрения на сей счет. Двумя годами позже – страсти к тому времени не утихли, но доказательств так и не появилось – Уайлдфер добровольно вышел в отставку и укрылся в Грингроуве, строительство которого тогда как раз закончилось. Несомненно, дом был возведен благодаря взятке.

– Очень интересно, старина. А дальше?

– Официальная часть истории на этом завершается, Ник. Уайлдфер умер в Грингроуве в одна тысяча семьсот восьмидесятом году. Не знаю, при каких обстоятельствах это случилось и с какой стати, как ты выражаешься, он опять выполз на свет божий.

– Я могла бы прибавить в этому еще кое-что, – заметила Дидри. – Но, честно говоря, джентльмены, предпочла бы, чтобы вы не тревожили его прах.

– Спокойствие, дражайшая тетушка! – воскликнул Ник. – Вы никак боитесь привидений?

– У меня довольно крепкие нервы, и в любом случае я не верю во все это. Но, понимаете, мы все в Грингроуве несколько обеспокоены, и вдобавок… – Дидри не договорила.

Несмотря на сгущавшийся мрак, очертания предметов оставались по-прежнему четкими, только вдали все расплывалось. «Бентли» скользил по хорошей дороге, проложенной между вересковых пустошей и болот, лишь изредка по сторонам попадались рощицы. Возле дороги паслись небольшие лошади, которые даже не поднимали головы, когда машина проезжала мимо. Стекла были опущены, и в салон проникал запах мокрой травы; легкий ветерок шевелил волосы Дидри.

Внезапно взгляд ее карих глаз обратился к Гаррету, однако тот не смог прочитать в нем ничего. Он вспомнил, что Дидри знает об их с Фэй парижском приключении. Но эта порывистая, энергичная женщина ни единым взмахом ресниц не дала понять, что ей известно о связи подруги и Гаррета.

– Так вы говорите, мистер Андерсон, что судья умер в одна тысяча семьсот восьмидесятом году? – уточнила она.

– Да.

– И что в то время у Уайлдфера было много яростных недоброжелателей, которые открыто его осуждали?

– Они были и позже, миссис Баркли.

– Ну, вообще-то, это несколько другое.

– О чем вы говорите? – осведомился Ник.

– Пен, мой муж, нашел анонимный памфлет, изданный в тысяча семьсот восьмидесятом или восемьдесят первом году, – сказала Дидри, по-прежнему обращаясь к Гаррету. – Под названием «Умерший и проклятый». Это повесть о жизни и деяниях судьи Уайлдфера. Признаться, я никогда не встречала таких резких обличений. Оказывается, дома сэр Хорас Уайлдфер вел себя еще хуже, чем на людях. По словам автора памфлета, он скончался от апоплексического удара, когда устроил разнос одному из своих сыновей. – Дидри повернулась к Долишу. – Вы говорите, что судья проникся жестокостью своего времени. К концу жизни он, похоже, еще и подхватил кожную болезнь. Если верить памфлету, а он основан на свидетельствах современников, сэр Хорас прикрывал лицо черной шелковой маской с прорезями для глаз. Разве нельзя усмотреть в этом постигшую его кару?

Ник наклонился вперед:

– Кару за то, что он за взятку оправдал преступника?

– Ну да, и не только за это, но и… за все остальное, – загадочно проговорила Дидри. – Но когда я думаю…

Она прервалась на полуслове и прибавила скорость. «Бентли» резко рванулся вперед, что повлекло за собой раздраженный возглас Долиша. Наконец Дидри вновь смогла управлять собой и машиной.

– Я буду вести себя хорошо, – пообещала она нотариусу. – Я ведь женщина благоразумная, это каждый знает. Просто при мысли о призраке – или о том, кто выдает себя за этого мерзкого судью в длинной мантии и черной маске, – во мне закипает гнев. Я никогда не встречала его, но могу представить себе эту картину: как меня преследуют в каком-нибудь коридоре, настигают, загоняют в угол… А затем он снимает маску, его лицо приближается к моему и…

– Хватит! – перебил ее Ник. А потом, положив левую ладонь на спинку сиденья, рядом с плечом Дидри, заговорил уже более мягко: – Эта история с призраком мне не нравится. Она не только пугает вас, что уже само по себе довольно скверно. Я самым решительным образом протестую против нее, ибо она нарушает все законы жанра. Слишком уж она красочна.

– Красочна?

– Именно так, Дидри. Длинная мантия? Привидение носит парик? Вы всерьез хотите убедить нас, что призрак судьи Уайлдфера расхаживает по дому, имея при себе все атрибуты его должности, включая пурпур и горностаевый мех?

– Нет! Конечно же нет! Не говорите ерунду!

– Тогда что же вы имели в виду?

– О мантии упоминается в памфлете: она была старая, черного цвета. Судья носил ее дома, чтобы выглядеть импозантно. Как бы то ни было, мистер… Ник, призрак выбрал именно этот наряд, чтобы показываться людям.

– Давайте перейдем к фактам. Кто именно его видел? И когда?

– Миссис Тиффин, кухарка, уверяет, что встретила его ночью, при свете луны, в холле дома, вскоре после того, как обнаружилось второе завещание старого мистера Баркли. Секунду-другую он смотрел на нее, а потом прошел сквозь стену. Эстел тоже видела призрак судьи, ближе к вечеру, там же, в центральном холле, но в другом месте. Он будто бы устремился к ней с угрожающим видом, однако на полпути вдруг развернулся и исчез по ту сторону давно запертой двери. Признаться, я не очень-то верю бедняжке Эстел.

Ник тронул нотариуса за плечо:

– Все так и было, да?

– Несомненно, женщины говорят правду, – ответил Долиш. – Они стараются описать то, что видели… как им кажется. Но ими владели смятение и страх…

– Да, и в этом вся сложность. Дидри, а кто-нибудь еще встречал призрака?

– Нет. Насколько я знаю. – Она немного помолчала, а затем продолжила, следя за дорогой: – Видите ли, в том желчном памфлете сказано, что призрак судьи впервые явился вскоре после его смерти, ибо Уайлдфер ненавидел всех людей, не исключая и родственников.

– Очень похоже на моего покойного деда…

– Николас! – негодующе воскликнул Эндрю Долиш. – Я одобряю шутки, но такие, которые не грешат против хорошего вкуса. Вы не знаете меры! Это несправедливо, низко и недостойно вас!

– Несправедливо? Но почему? Оба – законченные подонки, все признают это. Правда, Кловис был хотя бы честен, надо отдать ему должное.

– Дорогой Николас, я не понимаю…

– Так что вы хотели сказать, Дидри?

– Я хотела сказать, что наш призрак не отличается постоянством. Вам не встречались книги из серии «Знаменитые британские дома с привидениями»? У Пена есть одна такая, опубликованная в тысяча восемьсот девяностом году, за авторством некоего Эверсли. Раньше она принадлежала Кловису Баркли.

– И что с того, милая тетушка?

– А то, что наш признак появился в конце восемнадцатого века. – Дидри обернулась и посмотрела на Ника. – Как утверждает Эверсли, его видели пару раз в царствование королевы Виктории. Потом он запропастился на много лет, пока внезапно не начал вновь пугать Эстел и миссис Тиффин. Почему он вдруг объявился именно сейчас?

– Как раз этот вопрос я задал Гаррету, изложив ему то немногое, что знаю, – оживился Ник. – Восемнадцатый век, девятнадцатый, а в следующий раз только… Постойте! Кажется, мой отец говорил о…

– О чем, Ник?

– Вроде как прежде призрак появлялся еще один раз. Это случилось много лет назад, когда я был совсем маленьким… Мы с родителями жили тогда в Грингроуве… Эй, Блэкстоун! – Ник легонько стукнул кулаком по плечу нотариуса. – Не припоминаете?

– Как по мне, все это полная чушь, – сухо бросил Долиш. – Хотя кое-что тогда и впрямь произошло.

– Когда именно? Кто же увидел призрака? И при каких обстоятельствах?

– Дорогой Николас, я не могу сказать точно, особенно насчет даты. Я должен свериться со своими записями, которые бережно храню: они помогают мне в работе. С тех пор и впрямь прошло очень много лет, как вы верно заметили. Я, тогда совсем еще юный, постигал свое ремесло под руководством отца. Этот случай привлек мое внимание лишь потому, что…

– Ну же! Не останавливайтесь на полпути!

– …потому, что мистер Баркли лично кое-что видел. И даже позвонил моему отцу, чтобы предупредить его.

– Любопытно! – воскликнула Дидри. – Пен ничего такого мне не говорил.

– Возможно, Пеннингтон и не знает об этом. Так или иначе, я расскажу, что запомнил, а когда у меня под рукой окажется старая записная книжка, назову вам точную дату. Итак… Хотя мистер Баркли унаследовал грингроувскую библиотеку, он редко открывал книги. Но он прочел «Знаменитые британские дома с привидениями». Мисс Дидри, вы знаете, что два окна библиотеки, очень высокие, выходят на запад. А вы, Николас, не помните их?

– Я не был в поместье уже двадцать пять лет, но вроде бы помню.

– Два огромных, до самого пола, подъемных окна – они слегка обезображивают фасад. Снаружи, за лужайкой, футах в шестидесяти… что там?

– Большой, довольно тенистый сад с пересекающимися дорожками, которые обсажены кустами высотой примерно футов в двенадцать. Один из входов в сад расположен напротив левого окна, если смотреть изнутри библиотеки.

Нотариус кивнул и продолжил:

– Однажды вечером, когда уже почти стемнело, приблизительно в то же время, что и сейчас, мистер Кловис Баркли стоял у этого самого окна. Оно было открыто, как и все окна в хорошую погоду. Позже ваш дедушка признался мне, что целый день пребывал в дурном настроении, я уж сейчас и не вспомню, по какой причине. Итак, он стоял у окна и дышал свежим воздухом. И тут из сада вдруг что-то выплыло. Некое потустороннее создание пересекло лужайку и направилось к нему. Однако, позвольте заметить, ваш дедушка не говорил, что привидение бросилось на него, желая причинить вред или что-либо в таком духе.

– Ясное дело, старик бы ни за что в этом не признался! – выпалил Ник. – Но я надеюсь, привидение напугало его до полусмерти. До… э-э-э… расстройства желудка!

– Я тоже надеюсь, – сказала Дидри. – Как ни совестно признаваться, но это так.

– Ник, вы выражаетесь вульгарно и непочтительно, – сурово заметил Долиш. – А вы, мисс Дидри, напрасно его поощряете, – нотариус словно бы простер над нею свои крыла, желая защитить молодую женщину от дурного влияния, – сие совершенно неуместно. Нет, Николас, ваш дед был не слишком впечатлен появлением привидения. Скорее разъярен, чем напуган, как он объяснил мне в крепких выражениях по телефону. Мистер Баркли был человеком здравомыслящим и не верил в существование призраков. Да, в тот момент он испытал некоторое потрясение и поспешно захлопнул окно. Но скажите, кто из нас полностью свободен от страхов и суеверий, которые существовали тысячелетиями? Тихий внутренний голос нашептывает нам: «Есть многое на свете, друг Горацио…»

– И то правда, – согласился Ник, когда нотариус закончил свою речь. – Давайте хорошенько все обдумаем и все-таки попытаемся найти ответ. Ах, если бы Гидеон Фелл был здесь! Он бы очень помог. Но раз его нет, попробуем обойтись своими силами.

Похоже, после этого все действительно погрузились в размышления. Во всяком случае, долгое время никто не произносил ни слова. Миновав перекресток на вершине холма, они проехали через деревню Больё с цистерцианским аббатством, основанным еще до подписания Великой хартии вольностей. Дороги везде были прекрасными. Справа от них змеилась сверкающая лента реки Больё, а слева виднелись руины аббатства и весьма современное здание Автомобильного музея Монтегю, где выставлялись старинные машины. Деревня осталась позади, и с обеих сторон вновь потянулись высокие деревья. Небо понемногу темнело, а воздух становился все более свежим.

Дидри включила фары и внезапно повернулась к Долишу:

– Почему вы вечно напоминаете мне о хороших манерах? С какой стати я должна вести себя прилично?

– Но так принято в обществе.

– Я буду благодарна Нику, если он больше не станет говорить ни о призраке, ни обо всех этих сочинениях. «Умерший и проклятый»… «Знаменитые британские дома с привидениями»… Для жены Пена я читаю очень мало. Думаю, Фэй расскажет вам больше, чем я. Кстати, где она?

– Фэй! – воскликнул Ник, выпрямляясь. – Я уже не впервые слышу это имя. С вашего позволения, дамы и господа, прежде чем вы станете выяснять, где сейчас эта самая Фэй, разрешите узнать, кто она вообще такая?

– Фэй Уордор – секретарша Пена, – ответила Дидри. – Он послал ее в Лондон за какими-то книгами. Мне казалось, что она должна приехать на том же поезде, что и вы. Но ее там не было.

– Ясно. А как давно мисс Уордор служит у дяди Пена? И не блондинка ли она, случаем?

– О да, блондинка и очаровательная девушка, хотя у нее в голове одни книги и писатели. Фэй появилась у нас недавно. Это моя старая подруга, мы знакомы целую вечность. Как я уже говорила, прошлым летом в Риме…

– Так-так! – пробормотал Ник, стараясь не встречаться взглядом с Гарретом. – Все дороги, стало быть, ведут в Рим! Прошлым летом, говорите? Может, меня и нельзя назвать джентльменом, но я – верный друг, а потому не стану допытываться, почему это имя звучит так знакомо…

«Да уж, лучше заткнись», – раздраженно подумал Гаррет.

– Вместо этого, – продолжил Ник, – я поинтересуюсь, где мы сейчас едем.

На очередном перекрестке машина свернула влево. Справа мелькнула небольшая бакалейная лавка, возле которой стояла телефонная кабина.

– Мы в Эксбери, – объявил Долиш, протянув руку в сторону дорожного указателя. – Или вы хотели спросить, далеко ли еще до Локтя Сатаны и Грингроува?

– Да, мой дорогой Блэкстоун, именно это я и имел в виду.

– Сейчас мы в миле с небольшим от места назначения. Должен ли я напомнить, Николас, что всем нам стоит хранить сосредоточенное молчание?

Дидри вновь надавила на газ. Вокруг, словно во сне, тянулись обширные равнины, где паслись коровы; изредка вдали виднелись домики, напоминавшие сказочные. Дорога нырнула в низину и резко свернула влево. Впереди возник небольшой холм, покрытый деревьями. За деревьями показались большие решетчатые ворота с надписью: «Лип-Хаус – частное владение. Посторонним вход на территорию запрещен». Сквозь решетку было видно море.

Справа, далеко внизу, расстилался пляж Лип-Бич и сверкали воды Солента. Небо почти совсем почернело, с запада дул прохладный ветер, на волнах белели барашки. Вечернюю тишину нарушал только рокот мотора, и было слышно, как волны перекатывают камешки на берегу.

Первым заговорил Долиш:

– Ну как, Николас, узнаете местность?

– Да, начинаю узнавать. – Ник показал рукой направо, в сторону юга. – Вдалеке – остров Уайт, так ведь?

– Вы правы. В трех милях от побережья, хотя кажется, что он ближе. А впереди, там, где возвышается утес, стоящий под прямым углом к Лип-Бич, видна крыша Грингроува. Вы почти дома.

– Да уж! – Голос Дидри прозвучал как-то странно. – Я, признаться, об этом и не подумала, но вы и впрямь дома, Ник.

– Дома? Черта с два! – проворчал тот.

– Почему нет? Вы недолюбливали старого мистера Баркли, как, впрочем, и я сама. Но вы должны благодарить деда. Он оставил вам дом и прочее имущество!

– Когда я говорю «дома», милая леди, то имею в виду Нью-Йорк – квартиру на Восточной Шестьдесят четвертой улице или здание нашего издательства на углу Мэдисон-авеню и Сорок восьмой. А этот проклятый особняк, старый и сырой, где тебя продует даже в самом укромном углу, я не считаю и никогда не буду считать своим. Сколько раз повторять, что я отказываюсь от него?..

– Это не меняет дела. Дом ваш. А бедный Пен…

– Ну-ну, не стоит сгущать краски! – перебил ее Долиш. Несмотря на не слишком внушительную внешность, он держался весьма уверенно и даже покровительственно. – Позвольте напомнить вам, мисс Дидри, что Пеннингтон вовсе не впал в нищету. Даже если не считать щедрого предложения от нашего юного друга.

– Легко быть щедрым, отдавая то, что тебе не нужно. Что, мы теперь будем вечно обязаны ему за эту милость? И чего он хочет на самом деле? Когда я думаю о Пене…

Впереди показался лесистый мыс. Дидри повернула направо, заметно сбавив скорость. Машина поехала по плохой дороге, которая заканчивалась у двух каменных колонн с гербами. Дальше шла широкая гравийная аллея, обсаженная деревьями и кустами рододендрона. Еще через сотню ярдов они увидели широкий северный фасад большого прямоугольного здания.

– В конце концов, я ведь жена Пена, не надо об этом забывать, – сказала Дидри. – Бедный Пен! Я все время думаю о револьвере, который он держит во внутреннем кармане пиджака.

– С моей стороны это было ошибкой, – признал Долиш. – Зря я позволил Пеннингтону купить этот револьвер. А уж тем более не надо было объяснять ему, как им пользуются. Вы боитесь, что ваш супруг обратит оружие против себя самого? Или что, стреляя в мнимого призрака, как Пеннингтон не раз обещал сделать, он ранит кого-нибудь? Конечно, такое возможно!

– Нет! – отрезала Дидри. – Пен выглядит безразличным ко всему, но на самом деле очень добросердечен и благоразумен. Сейчас он видит все в черном свете, и его здоровье от этого пошатнулось. Но он по-прежнему мыслит ясно, куда яснее, чем кажется другим. Впрочем, мой муж в любом случае не причинит никому вреда, я об этом позаботилась. Он ждет нас в библиотеке. Вот увидите, нет ни малейшей причины опасаться, что…

Она не договорила: в вечернем мраке раздался резкий звук, негромкий, но вполне отчетливый. Ногу Дидри будто свело судорогой: она соскользнула с педали, двигатель замолк, и «бентли» остановился.

– Дамы и господа! – провозгласил Ник. – Представление начинается! Кто-то щелкнул кнутом на потеху зрителям… или же нажал на спусковой крючок револьвера. Я могу также выдвинуть множество других предположений, но к чему?

Он открыл правую заднюю дверцу, а затем наклонился и выскочил наружу. Все остальные словно окаменели.

– О боже! – воскликнула Дидри.

Гаррет последовал примеру Ника. Вслед за ними из машины выбрался Долиш – осторожно, придерживая рукой котелок.

«Бентли» стоял в полусотне футов от дома. Ник пустился бегом, но когда выбрался из туннеля, образуемого деревьями, то застыл на месте, почти перед самым входом.

В доме не горело ни единого огня. Двухэтажный фасад, над которым возвышалась мансарда для слуг с небольшими окошками, был прорезан окнами в стиле XVIII века, с переплетами, выкрашенными в белый цвет. Истертые ступеньки вели к главной двери. Что до гравийной аллеи, то она уклонялась влево, на восток, а затем поворачивала на юг, обогнув левое крыло особняка. Глядя на него, Гаррет Андерсон погрузился в прошлое, вспомнив то, о чем забыл на четверть века. Ник, тоже рассматривавший дом, внезапно отступил на шаг.

– Берегись, Гаррет! Берегись, дружище!

– А мне-то чего опасаться? Что будем делать? Ворвемся через главный вход?

– Нет. Дидри сказала, что дядя Пеннингтон ждет нас в библиотеке. Послушай, Гаррет, ты ведь уже бывал здесь. Помнишь расположение комнат?

– Боюсь, что нет. Когда разговор зашел о высоких окнах библиотеки, я решил, что вроде бы помню, но оказалось, что это не так.

Ник взмахнул руками:

– Библиотека – последнее по счету помещение в правом крыле, а высокие окна – сразу за углом. Мы проберемся через них, даже если они закрыты. Не будем тратить время на болтовню. Вперед!

Он понесся по лужайке, скользкой от росы, Гаррет и Далиш старались не отставать.

Два подъемных окна были разделены каменным дымоходом, выступающим наружу. Второе, дальнее, было плотно зашторено. Первое же оказалось распахнуто, и шторы на нем были раздвинуты. Ник просунул голову внутрь.

На западе, со стороны Солента, пламенели последние отблески заката. Но в остальном было уже совсем темно – шел одиннадцатый час, – и они не могли ничего толком разглядеть. Легкий ветерок шевелил листву деревьев. Гаррет, смотревший поверх плеча Ника, видел лишь нечеткие очертания человека, неподвижно сидевшего в кресле за большим столом. Стол помещался между окнами и отстоял на дюжину футов от того, что, видимо, было камином.

Человек встал с кресла и заговорил, слегка задыхаясь, словно он сильно волновался или испытывал физическое напряжение. Несмотря на то что в голосе слышались гневные нотки, он все же оставался великолепным – глубоким, звучным, мелодичным, – а его обладатель явно умел им пользоваться.

– Кто там? – спросил он. – Вы опять торчите у окна?

– Опять торчу у окна? Нет, я только что приехал. Я Ник, Ник Баркли. Это вы, дядя Пен? Все в порядке?

– Да, это я. Все в порядке, насколько позволяют обстоятельства. Молодой Ник, говоришь ты? Входи, я жду тебя. Ты один?

– Нет, Пеннингтон, я тоже здесь, – объявил Долиш, оттесняя Ника, чтобы войти в комнату. – И не только я. Что случилось? Мы слышали звук, похожий на револьверный выстрел.

– Эндрю Долиш? Вы, как всегда, проницательны. Это и впрямь был револьверный выстрел.

– О-о! – Нотариус был сильно встревожен, хотя и старался не показывать вида. – Но раз вы живы и все в целости и сохранности, то откуда этот звук? Вы стреляли в мнимого призрака?

– Нет, Эндрю, это мнимый призрак стрелял в меня. Правда, холостыми.