Читать книгу: «Электра»

Name: Электра
Author: Дженнифер Сэйнт
ISBN: 978-5-17-145133-2

Дженнифер Сэйнт

Шрифт:

Jennifer Saint

Elektra

Издательство CORPUS ®

* * *

Алексу

Строптив мой дух, сомненья нет <…>
Но зато не умолкнет печальная песнь,
Моей жалобы стон,
Пока звезд я алмазных теченье,
Пока дня я сияние вижу! <…>
Дланью врагов своих
В прах обращен, в ничто,
Спит в могиле он,
А убийц чета
Мзды не знает за кровь его.
Где ж быть тут страху,
Где быть стыду в жалком роде смертных?¹
Софокл. Электра

Пролог. Электра

Микены безмолвствуют, а мне нынче ночью не заснуть. Дальше по проходу – покои брата, он-то спит наверняка, сбросив покрывала. Когда захожу по утрам его будить, вечно лежит, запутавшись в них ногами, словно во сне бегал наперегонки. Или догонял нашего отца, которого ни разу не видел.

Это отец дал мне имя при рождении. Огненная, раскаленная – в честь солнца. Так и сказал мне, маленькой еще: ты у нас как огонек. И добавил:

– Твоя тетка славится красотой, но ты и теперь уже сияешь ярче. И еще больше славы принесешь роду Атрея, дочь моя.

А потом поцеловал меня в лоб и поставил на ноги. Отцова борода щекоталась, но мне это даже нравилось. Я ему верила.

И теперь меня вовсе не волнует, что женихи не шумят в тронном зале, требуя моей руки. Я наслушалась историй о своей тетке Елене и ничуть ей не завидую. Поглядите, куда завела ее красота. В далекий чужеземный город, откуда нашим воинам десять лет уже не уйти. Десять лет я живу без отца, жадно хватаясь за всякое известие о победе, что доносят гонцы, следуя через Микены. И от таких известий переполняюсь гордостью и ликованием, ведь это мой отец Агамемнон так долго сражается и целое войско вдохновляет сражаться день за днем, пока высокие стены Трои не рухнут, не рассыплются под тяжелой пятой завоевателей.

Все время вижу это мысленным взором. Как возьмет он наконец приступом городские ворота, как враги скорчатся у его ног. А после он вернется домой, ко мне. Преданной дочери, год за годом его ожидавшей.

Кто-то, конечно, припомнив тот его поступок, скажет, что он своих детей и не любил, иначе не сотворил бы такого. Но я помню объятия отца, стук его сердца над ухом и знаю: в целом свете не найти мне места надежнее.

Я всегда мечтала, повзрослев и став женщиной, оправдать его ожидания и, останься он, непременно оправдала бы. Была бы достойна имени, данного отцом.

Больше всего на свете хочу, чтобы он мной гордился.

Мать теперь наверняка бродит по дворцу, вперив глаза в далекий мрак. Она передвигается бесшумно – легкую поступь смягчают подошвы изящных сандалий, волосы ее перехвачены на затылке алыми лентами и пахнут измельченными лепестками да душистым маслом, лощеная кожа поблескивает в свете луны. Не хочу с ней столкнуться, потому из покоев не выхожу. Вместо этого встаю и иду к узкому окошку, прорубленному в камне. Упершись локтями в подоконник, выглядываю наружу, но ничего не надеюсь увидеть – разве что горстку звезд. И вдруг на моих глазах над дальним горным пиком взвивается сигнальный огонь, а в ответ ему другой, потом третий – и вот уже вспышки по цепочке движутся к Микенам. Сердце колотится. Кто-то там шлет нам весть. А лишь одной вести все мы ожидаем сообща.

Вихрь янтарных искр вспархивает к небесам – новый огонь зажегся, еще ближе. Слезы выступают на глазах. Не в силах поверить, смотрю на огни, и во мне самой загорается искра ослепительного озарения: вот что это значит!

Троя пала.

Мой отец возвращается домой.

Часть первая

1. Клитемнестра

Род Атрея носил проклятие. Страшнейшее, даже по меркам мучителей-богов. В истории этой семьи предостаточно было и зверских убийств, и прелюбодеяний, и чудовищного честолюбия, а людоедства – и вовсе сверх ожиданий. Все об этом знали, но когда Атриды, Агамемнон с Менелаем, прибыли в Спарту и предстали перед нами, двумя близнецовыми сестрами – а с тех пор целая жизнь прошла, – нелепые россказни о младенцах, зажаренных и поданных родителям к столу, рассыпались в сверкающую на солнце пыль.

Два брата были в самом расцвете сил и не то чтобы красивы, но притягательны. Борода Менелая отливала рыжим, у Агамемнона же росла черная, как и густо кустившиеся на голове кудри. Перед моей сестрой стояли женихи и повиднее – стены огромного зала, где все они собрались, честное слово, едва ли не поскрипывали от натуги, не в силах вместить такое множество точеных скул, прекрасных плеч, выдающихся подбородков и сияющих глаз. Елене предлагалось выбирать из лучших мужей Греции, но смотрела она на одного лишь смущенного Менелая, а тот, неловко перенося с ноги на ногу груз могучего тела, тоже молча смотрел на нее во все глаза.

Дочь Зевса – вот что рассказывали о Елене. Это я родилась на свет самым обычным, презренным образом, с визгом и пунцовым личиком, а сестра моя якобы изящно выбралась из белоснежной скорлупы, вылупилась разом писаной красавицей. Сказание украшали причудливыми подробностями – всем было известно, что Зевс способен принимать разные обличья, и на сей раз он явился в белоснежных перьях, бесшумно подплыл к нашей матери, сидевшей у реки, с намерением самым очевидным.

Такой милостью от Зевса гордиться нужно. Вот что все говорили. Если сам правитель богов счел Леду, нашу мать, вполне привлекательной, то для семьи это великая честь. И нашему отцу вовсе не позорно растить плод сего союза.

О красоте Елены и впрямь ходили легенды.

И женихи десятками стекались во дворец. Отталкивая друг друга, кидались вперед, силясь разглядеть хоть мельком за трепещущим покрывалом лицо женщины, которая называлась красивейшей в мире. Постепенно их настроение менялось, нетерпение росло, и вот уже я заметила, что руки мужчин опускаются к бедрам, готовые схватиться за мечи. Заметила это и Елена и коротко повернулась ко мне – мы лишь тревожными взглядами перекинулись.

Стражники, стоявшие вдоль стен, выпрямились и крепче сжали копья. А я гадала, как скоро бурлящая гуща толпы может выплеснуться на нас и сколько времени охране понадобится, чтобы пробиться сквозь сутолоку.

Наш отец Тиндарей заламывал руки. Этот знаменательный день сулил ему столь многое – кладовые уже переполнились богатыми дарами, коими каждый жених хотел подкрепить выбор в свою пользу. Я видела, как вожделенны для отца и добыча, и положение, приобретенные сегодня. Беспечный, он во всем положился на наших крепких братьев – они всегда нас защищали, защитят и теперь, а я вот сомневалась, что даже с их мастерством можно устоять против целой армии мужчин, явившихся завоевывать Елену.

Я глянула на Пенелопу. Сероокая и молчаливая двоюродная сестра всегда сохраняла хладнокровие – здесь на нее можно было положиться. Но Пенелопа до того увлеклась Одиссеем, что на мой отчаянный взгляд не ответила. Эти двое неотрывно смотрели друг на друга, будто гуляли наедине по благоухающим лугам, а не попались в ловушку, оказавшись в одном зале с сотней забияк, готовых вот-вот вспыхнуть от одной только искры.

Я закатила глаза. Одиссей якобы тоже, как и все, пришел свататься к Елене, но, разумеется, всякий его поступок был лишь прикрытием для чего-то другого. Вот где твое знаменитое хитроумие нам, пожалуй, и пригодилось бы, думала я, досадуя на Одиссея, так невовремя предавшегося любовным грезам.

Но я ошиблась – моя сестра и ее возлюбленный вовсе не переглядывались мечтательно, а молча замышляли кое-что, и вот уже Одиссей, вскочив на помост, где сидели мы все, громко призывал к порядку. Хоть был он невысокого роста и кривоног, однако вид имел внушительный, и голоса сразу смолкли.

– Прежде чем госпожа Елена сделает выбор, – пророкотал он, – мы все дадим клятву.

Его слушали. Одиссей владел даром подчинять чужую волю собственному замыслу. Он даже мою мудрую двоюродную сестрицу очаровал, а я-то думала, что ни один мужчина с ней умом не сравнится.

– Мы все явились сюда нынче с одной целью, – продолжил Одиссей. – Все хотим взять в жены прекрасную Елену, и каждый вправе считать себя достойным такой супруги. Эта женщина – драгоценность превыше любой вообразимой, и мужчине, который назовет ее своей, придется защищаться изо всех сил, ведь Елену непременно захотят отнять.

Каждый представлял себя на этом месте, я видела. Каждый воображал, что именно ему она достанется, а Одиссей мечту испортил. И теперь они зачарованно взирали на него, ожидая, какое же решение предъявленной головоломки он огласит.

– Посему предлагаю всем нам дать обет: кого бы Елена ни предпочла, мы будем защищать ее вместе с ним. Принесем торжественную клятву отстоять, пусть и ценой своей жизни, право избранника Елены владеть ею – теперь и впредь.

Тиндарей вскочил вне себя от радости, ведь Одиссей предотвратил беду, которой день отцовского триумфа грозил обернуться почти наверняка.

– Я принесу в жертву своего лучшего коня! – объявил он. – И все вы поклянетесь перед богами на его крови.

Так и сделали, и наш отец в тот день лишился одного только коня. Точнее, коня и дочери да вдобавок племянницы, так что сделка получилась очень даже выгодная. Тиндарей был избавлен ото всех одним махом, ведь стоило Елене сказать еле слышно: “Менелай”, как тот взошел на помост, сжал ее руку в своей, забормотал о благодарности и преданности, а уже в следующий миг Одиссей сделал предложение Пенелопе; меня, однако, привлек темноволосый брат Менелая, хмуро и неотрывно глядевший в пол, на каменные плиты. Агамемнон.

– Почему ты Менелая выбрала? – спросила я позже у Елены.

Вокруг сестры суетились служанки – расправляли складки ее платья, сплетали ее волосы в затейливые завитки, делали сотню разных мелочей, чтобы ее украсить, совершенно излишних.

Елена ответила не сразу, задумалась. Все вечно восхваляли лишь ее ослепительное великолепие, иные даже в поэмах и песнях. Никто не поминал ни вдумчивость ее, ни доброту. Не стану отрицать, что я, взрослея рядом с сестрой, вечно ввергавшей меня в тень своим блеском, ощущала иной раз уколы холодной, ядовитой зависти, восстававшей в груди. Но жестокой ко мне Елена никогда не была, меня не мучила. Красотой своей не хвастала, не насмехалась над сестрой, неспособной сравниться с ней самой. Люди глазели на нее, сворачивая шеи, и помешать им Елена не могла, как не могла обратить вспять морские течения. Я примирилась с этим, да и не хотела бы, по правде говоря, жить под бременем ее прославленной прелести.

– Менелай… – проговорила Елена задумчиво, медля на каждом слоге.

Пожала плечами, накрутила на палец прядь волос, явно раздосадовав одну из служанок, ведь от небрежного прикосновения Елены гладкий завиток напружинился, заблестел, а девушке, как та ни хлопотала, не удавалось добиться ничего подобного.

– Наверное, были там и побогаче, и покрасивее. И уж наверняка посмелее. – Она чуть скривила рот, вспомнив, может, как женихи мерили друг друга взглядами и воздух незримо вибрировал от подспудного ожесточения. – Но Менелай мне показался… не таким, как все.

Богатства Елену не заботили, Спарта была и без того зажиточна. Красота не заботила тоже – ее собственной хватило бы на двоих в любом союзе. Всякий жаждал стать ее мужем – в этом мы убедились. Так чего же искала моя сестра? Мне стало любопытно. Как она поняла? Какая волшебная искра вспыхнула между ними? Как женщина узнаёт наверняка, что именно этот мужчина и есть тот самый? Я выпрямилась: сейчас Елена меня просветит.

– Просто… – выдохнула она и взяла из рук служанки зеркальце с ручкой из слоновой кости, на обороте затейливо украшенное резной фигуркой Афродиты, выступающей из огромной раковины. Глянула мельком на свое отражение, откинула волосы назад, поправила золотой венец, уложенный поверх кудрей. Собравшиеся кучкой служанки тихонько вздохнули: оценит ли Елена их ненужные старания?

– Просто, – продолжила она, вознаградив девушек улыбкой, – мне показалось, что он будет так благодарен.

Я растерянно молчала, а долгожданные слова уже таяли в воздухе.

Не услышав ответа и, может быть, уловив в моем молчании легкую укоризну, Елена расправила плечи и посмотрела на меня в упор.

– Нашу мать, как тебе известно, выбрал сам Зевс, – сказала она. – С вершины Олимпа заметил эту смертную, так она была прекрасна. И если бы отец наш не отличался тихим и смиренным нравом… кто знает, как бы он себя чувствовал? Если бы, скажем, больше походил на Агамемнона, чем на Менелая.

Я застыла. О чем это она?

– Такой мужчина вряд ли безропотно снесет обиду, – продолжила Елена. – Сочтет он за честь, если выберут его жену, или совсем наоборот? Не знаю, какая судьба меня ждет, но точно знаю: не просто так я на свет родилась. Неизвестно, что уготовили мне мойры, но, похоже, при выборе следует проявить… – она подыскивала верные слова, – благоразумие и осторожность.

Я вспомнила Менелая: с каким обожанием смотрел он на Елену! И задумалась, права ли она, способен ли он в случае чего рассуждать, как наш отец. Настоящую ли победу одержал сегодня здесь, во дворце, и что может дальше произойти?

– К тому же с ним я смогу остаться в Спарте, – добавила она.

Вот за это я и впрямь была признательна.

– Так все решено? Вы остаетесь жить здесь?

– Менелай поможет отцу править Спартой. А наш отец взамен поможет ему.

– Чем это?

– А что тебе известно о Менелае и Агамемноне? О Микенах?

Я покачала головой.

– Я слышала об их семье. Те же рассказы, что и ты. О про́клятых предках, об отцах, убивавших родных сыновей, о братьях, враждовавших друг с другом. Но все это в прошлом, так ведь?

– Не совсем.

Взмахом руки Елена отослала служанок и доверительно склонилась ко мне. Я взволновалась.

– Сюда они прибыли из Калидона, как ты знаешь.

Я кивнула.

– Только родина их не там. Они живут у калидонского царя. Он дал братьям приют, но не может дать того, что им и в самом деле нужно, а наш отец может.

– И что же это?

Довольная Елена улыбнулась: сейчас сообщит мне нечто будоражащее.

– Войско.

– Правда? И для чего?

– Чтобы отвоевать Микены. – Елена тряхнула головой. – Забрать свое. Дядя Менелая и Агамемнона убил их отца, а их самих, детьми еще, изгнал. Теперь они выросли и заручились поддержкой Спарты.

Об этом я знала. Менелай с Агамемнон были сыновьями Атрея, убитого в борьбе за трон родным братом Фиестом, который после выгнал племянников из Микен. Но оказался не совсем бессердечным, как видно: детской кровью рук не обагрил. Ведь за такое преступление боги и прокляли этот род в прошлых поколениях, а совершил его Тантал.

Может, и неудивительно, что Менелай заинтересовал Елену, подумалось мне. Мы слыхали старинную легенду об этой семье – жуткое предание, леденившее кровь, но такое, казалось, далекое от действительности. И вот оно приблизилось: два брата искали справедливости, намереваясь одним решающим деянием исцелить раны истерзанной семьи.

– Но разве после этого Менелай не захочет остаться в Микенах?

– Нет, Микены достанутся Агамемнону. А Менелаю нравится здесь.

То есть Менелаю в награду достанется Елена, а Агамемнону – город. Наверняка оба согласились, что сделка честная.

– Непонятно только, как они поступят с мальчишкой.

– С каким мальчишкой?

– С Эгисфом. Это сын Фиеста, подросток еще – тех же лет, что были Менелай с Агамемноном, когда Фиест убил их отца.

– Наверное, тоже изгонят его?

Елена вскинула бровь.

– Чтобы он вырос, как и они? Взлелеяв те же мечты? Агамемнон не станет так рисковать.

Я содрогнулась.

– Но ведь и ребенка убивать не станет, правда?

Логику такого зверства я могла понять, но вообразить, как тот молодой мужчина, примеченный мною среди женихов, вонзает меч в плачущее дитя – нет.

– Может, и нет. – Елена поднялась, расправила платье. – Но хватит о войне. У меня как-никак сегодня свадьба.

С празднества я ускользнула пораньше. Знала, что гости до утра не разойдутся, не один час еще будут есть и пить, но сама устала и чувствовала необъяснимое опустошение. Уворачиваться от пьянеющих спартанских аристократов – обыкновенно суровых и грозных военачальников, у которых от вина краснели лица, развязывался язык, а неловкие руки, становясь осьминожьими щупальцами, лезли всюду, – вовсе не хотелось. Их прямо раздувало от самодовольства: такой союз заключен, и все влиятельные мужи Греции поклялись защищать Менелаев трофей. Узы верности связали их со Спартой.

Я пошла к реке. Широкий Эврот неспешно петлял через город к отдаленной южной бухте – лишь оттуда иноземные захватчики могли бы вторгнуться в город. К западу и востоку высились хребты Тайгета и Парнона, да и северные нагорья ни одно войско не преодолело бы. За такими крепостными стенами мы в нашей укромной долине были защищены от любого, кто явился бы с намерением разграбить Спарту, славную богатствами и красавицами. И теперь у самой прекрасной из спартанок появилось целое войско, готовое во имя нее в любую минуту выступить против любого врага. Странно ли, что нынче вечером наши мужчины, ни о чем не тревожась, пили вволю?

Долину освещали сигнальные огни, их яркое пламя во тьме знаменовало исключительную важность этого дня. И над каждым алтарем курился дым, вознося в черные небеса, прямо к олимпийцам, аромат белоснежных бычков с перерезанными глотками.

Я заметила, что Агамемнон, лишь он один, не участвовал в празднествах. Наверняка поглощенный мыслями о неминуемом походе на Микены. И молодой муж Елены оставит ее уже через несколько дней, пойдет сражаться вместе с братом. Теперь у них есть армия, а спартанцы, как всем известно, воины искусные и свирепые. Тут беспокоиться не о чем. И все же в голову вползала червячком предательская мысль. Если братья не выиграют битву, если не вернутся, то и менять ничего не надо будет. И мы с Еленой станем жить как жили, пусть хоть недолго.

Я мотнула головой, вытряхивая эту мысль. Все тем более изменится. К Елене сотня женихов явилась свататься, и место Менелая мигом займет другой.

Тут только я заметила его, полускрытого тенью.

В ту же минуту он повернул голову, и глаза наши встретились. В лице его отразилось мое собственное изумление и замешательство.

– Думал, тут нет никого.

Он уже собирался уйти. Но я спросила:

– А почему ты не на пиру?

До сих пор мы с Агамемноном и словом не перемолвились, и мне, разумеется, не следовало с ним заговаривать, тем более наедине, под покровом тьмы, удалившись от людей. Но то ли тишь ночная, нарушаемая лишь громогласным хохотом, доносившимся из дворца, заставила меня забыть об осторожности, то ли предчувствие, что прежней, знакомой жизни так или эдак приходит конец.

Он медлил с ответом.

– Разве не хочешь праздновать вместе с братом?

Он сдвинул тяжелые брови. Глядел настороженно и явно не желал разговаривать.

Внезапно потеряв терпение, я вздохнула.

– Или прежде Микены завоюешь, а уж потом отпразднуешь?

– Что тебе об этом известно?

Я восторжествовала – все-таки удалось его разговорить. Легкий ветерок взрябил воду, и мне вдруг страстно захотелось чего-то, неясного пока. Вокруг столько всего происходило – и свадьбы, и войны, – а я оставалась в стороне.

– Мне известно, что сделал Фиест – с твоим отцом и с тобой. Как он отнял у тебя царство.

Агамемнон коротко кивнул. И снова собрался уйти, вернуться во дворец. Но я опять задала вопрос:

– Только как же ты поступишь с мальчишкой?

Он глянул на меня недоверчиво.

– С каким мальчишкой?

– С сыном Фиеста. Отпустишь его?

– Что тебе за дело?

Не слишком ли далеко я зашла, не слишком ли его ошеломила? Ни к чему был весь этот разговор. Но раз уж завела его…

– С тобой идет спартанское войско. А значит, ты будешь действовать и от имени Спарты тоже.

– Войско подчиняется твоему отцу. И Менелаю.

– Просто нехорошо это, по-моему.

– По-твоему. Но оставлять в живых мальчишку, который вырастет, затаив в душе жажду мести, опасно. – Агамемнон все смотрел на реку, всем своим видом выражая неудовольствие, но тут коротко глянул на меня. – На моем роду проклятие, и нужно положить ему конец.

– Можно ли положить ему конец вот так? Не разгневаешь богов еще сильней?

Он мотнул головой, отмахиваясь от моих слов.

– Ты хочешь милосердия. Ты женщина. А война – дело мужское.

Я даже рассердилась.

– Спарта уже твоя. А скоро ты возьмешь Микены. И все эти мужи, явившиеся за моей сестрой – воители, правители, царевичи, – только что присягнули на верность твоему брату. Тебе выпал случай столько царств объединить и повести за собой! Ты станешь могущественным, так к чему опасаться одного-единственного мальчишки, каким бы он мстительным ни вырос? Что он тебе сделает? Имея под своим началом столь многих, ты уж конечно сможешь стать величайшим из греков.

Вот тут он заинтересовался. Проговорил задумчиво:

– Любопытный довод. Величайшим из греков. Благодарю, Клитемнестра.

А потом шагнул в проем между колоннами, направляясь обратно, к шуму веселой пирушки, доносившемуся из дворца, но я успела кое-что заметить. Как его угрюмый рот изогнулся наконец в мимолетной улыбке.

2. Кассандра

От меня не хотят слышать ни слова. А слова, царапая горло, рвутся наружу, ведь едва только касаясь человека, заглядывая ему в глаза, я вижу ослепительно чистую правду. Прорицания непрошеными продираются изнутри, их не остановить, и я содрогаюсь, предвидя последствия. Меня проклянут, погонят прочь, назовут помешанной, высмеют.

В детстве, однако, я не умела предсказывать будущее. Тогда меня занимало лишь настоящее с его заботами – как бы, например, получше нарядить мою бесценную куклу, ведь даже ее можно было завернуть в роскошнейшую ткань и украсить драгоценными камушками. Потому что родители мои, Приам и Гекуба, царствовали в Трое и о богатствах наших ходили легенды.

У матери, правда, бывали видения. Прозрения, ослепительно яркие, дарованные, несомненно, одним из множества богов, которые благоволили нам и помогали отвращать беды. Может, даже самим Аполлоном, ведь он, как говорили, избрал мою мать своей любимицей. Она родила отцу много детей, а еще больше подарили ему наложницы. В свое время живот ее раздуло новое чадо, и все мы готовились к семейному празднику. Накануне родов мать улеглась спать, ожидая, как обычно, прежде увидеть младенца в вещем сне – приятном, разумеется.

Но не в этот раз. Пронзительный крик разорвал ночную тишь, разбудил меня, семилетнюю девчонку, пробрав до самых косточек. Я бросилась в комнату, где корчилась мать, туда же сбегались и перепуганные повитухи: случилось что-то неладное, что-то ужасное!

Волосы ее облепили потный лоб, и дышала она тяжело, как загнанный зверь, но терзалась вовсе не от родовых мук. Отталкивая услужливые руки, пытавшиеся облегчить ей роды, еще и не начавшиеся, как позже выяснилось, мать рыдала, да с таким бездонным отчаянием, какого мне за всю мою короткую изнеженную жизнь еще не доводилось видеть.

Я опасливо отодвинулась. И робко топталась во тьме, за кругом света от тоненьких факелов, зажженных беспорядочно сновавшими по покоям суетливыми женщинами. Язычки янтарного пламени извивались, вспыхивая, и в такт их змеистому колебанию на каменных стенах нелепо приплясывали чудовищные тени.

– Дитя!

Мать еще тяжело дышала, однако приступ буйства, охвативший ее первоначально, кажется, унимался. Она доверилась заботам повитух, но когда те, удобно устроив ее на ложе, стали ласково уверять, что все хорошо, а рожать еще рано, мать лишь покачала головой и опять залилась слезами. Гекубу было не узнать – под глазами залегли тени, кудри слиплись.

– Я видела… видела его рождение, – проскрипела она, но стоило женщинам забормотать, что это ведь просто сон и тревожиться не о чем, как утраченное было царское достоинство вернулось к матери. Взмахом руки она заставила всех притихнуть.

– Мои сны – не просто сны. Это всем известно.

Комнату накрыла тишина. Я не шевелилась. Стояла, будто пристыв к каменной стене, холодившей спину. Мать заговорила вновь – из освещенной факелами середины зловещего круга.

– Я выталкивала его на белый свет, как и прочих своих детей. И снова чувствовала жар внутри, но такую боль претерпевала уже и знала, что вынесу и на сей раз. Только теперь все было иначе – жар этот словно… – Мать умолкла, и я заметила, как туго обтянуты кожей костяшки ее сцепленных пальцев. – Он рождался в пламени, полыхавшем так долго и яростно, что мне и не снилось. Кожа моя пошла пузырями, в носу стоял запах обугленной плоти, моей же собственной. – Она сглотнула, оцарапав тишину. – То было не дитя, а факел, как вот эти, у вас в руках. Вместо головы – сноп ревущего пламени, и дым вокруг, дым, поглощающий все.

Я ощутила возникшее в комнате напряжение, нарастающую тревогу. Женщины беспокойно посматривали на холмик материнского живота.

– Может, это просто сон, – осмелилась сказать одна. – Многие рожать боятся, плохие сны не редкость в такую пору…

– Я дюжину на свет произвела, – отрезала мать, устремив на несчастную темные глаза. – Родить еще одного мне не страшно. Только… может, и не дитя это вовсе, не знаю.

Вот теперь в покои просочился ужас. Женщины переглядывались в поисках хоть какого-то объяснения.

– Эсак! – вдруг решительно заявила одна, и резкий голос ее эхом отразился от каменных стен. – Провидец. Попросим провидца истолковать твой сон, царица Гекуба. Кто знает, может, в такое время его истинный смысл скрыт даже от тебя. Спросим Эсака, он объяснит, что это значит.

Кивки, согласный ропот. Женщины, казалось, к чему угодно готовы прибегнуть, лишь бы вытравить немой ужас, застывший в глазах царицы. Вдруг провидец как-нибудь да переиначит привидевшееся ей!

Эсака призвали в тронный зал. Женщины облекли раздутое тело Гекубы в платье и вывели ее из покоев. На меня внимания не обращали, и я, последовав за ними, подоспела как раз когда мать заняла место рядом с отцом – поднятый с постели, тот сидел на троне с мученическим, измятым тревогой лицом. И взял мать за руку, когда вошел Эсак.

Гладкий лик провидца ничего не выражал. Годы не иссекли его кожу морщинами, напротив, тонкая, как пергамент, она туго обтягивала череп. А глаза его заволокла, обесцветила белесая пелена. Как же он смотрит сквозь эту муть, думала я, но, может, старику и все равно было, что вещественный мир размыт, ведь мир потусторонний он видел с кристальной ясностью.

Мать пересказала ему сон. Уже овладев собой, она говорила почти без надрыва, не обнаруживая, что на самом-то деле натянута как струна.

Провидец выслушал ее. Но когда мать умолкла, не заговорил. Пересек обширное пространство зала – все провожали его глазами. Снял с каменной полки одну из бронзовых чаш-светильников, поставил на землю. Внутри горела смолистая деревяшка, и отблеск пламени плясал на украшавших заднюю стену росписях, превращая нарисованных волков в крадущихся чудовищ. Эсак поворошил пламя посохом, накрыл деревяшкой его трепещущий зев, и огонь, зашипев, угас – над тухнущими угольями взвился седой дымок. Лицо провидца скрывала тень. Я наблюдала за ним, а ветерок тем временем, дохнув из-за колонн, всколыхнул пепел на дне чаши.

Пепел осел. Я думала о материнском сне – младенце с факелом вместо головы. И о бесстрастном лице задушившего пламя провидца.

– Царевич этот уничтожит город, – промолвил он. Голосом тихим, как эхо, доносящееся из глубокой пещеры, и холодным-прехолодным. – Если ему дадут вырасти, Трою, я вижу, испепелит огонь, который царевичу суждено разжечь. Его нельзя оставлять в живых.

Никто с ним не спорил. Эсак, похоже, подтвердил понятное царице и так, то самое, от чего она проснулась с криком. В конце концов сыновей у Приама уже было предостаточно, да избыток дочерей в придачу. Лишиться одного ребенка из множества, но уберечь город от гибели – такая плата, пожалуй, выглядела сообразной.

Плата эта оказалась, однако, непосильной для матери с отцом. Когда родился мой брат Парис, они не смогли ни скинуть кроху с высокой городской стены, ни удушить тряпицей, ни даже просто бросить одного на пустынном холме. А отдали дитя пастуху, чтобы тот сам бросил Париса где-нибудь на растерзание ночному холоду или зубастым да когтистым зверям, рыщущим неподалеку.

Объяснили ему, интересно, зачем это нужно? Знал пастух, что от способности его ожесточиться и не внимать жалобному писку младенца зависит будущее Трои? Попытался он исполнить наказ, положил ли младенца под кустом, сделал ли шаг в сторону, а потом второй, прежде чем повернуть назад? Может, взглянув на крошечный носик Париса, на безволосую головку и безутешно протянутые к нему пухлые ручонки, пастух отмахнулся от слов прорицателя – мол, суеверие все это и вздор. Ну способно ли дитя разрушить целый город, наверное, подумал он. А может, жена его была бесплодна, не благословили их боги детьми. Может, он посчитал, что не будет опасности для города, если вырастить Париса вне его стен, простым козопасом. Высокие каменные башни, могучие дубовые врата с железными засовами, мощь и богатство Трои казались ему, наверное, непоколебимыми.

Мой брат вырос втайне. Из беззащитного младенца сделался юношей, а никто из нас и не помышлял о его существовании где-то там, в холмах близ Трои. О страшном сне Гекубы больше не вспоминали, да и вся та ночь представлялась уже почти что сном, вот только я не забыла, как пятилась бочком от Эсака, прижимаясь спиной к шероховатой стене. Не забыла растекшуюся по его глазам белесую пелену и запах дыма тоже. И мягкий сверточек, который через несколько дней рабыня, заливаясь слезами, вынесла из покоев Гекубы, а я, увидав это, испытала жалость вперемешку с облегчением: хорошо, что обо мне матери такого не снилось.

Я попыталась расспросить ее об этом однажды, спустя долгое время. Заговорила робко, нерешительно, чем явно рассердила Гекубу. Полюбопытствовала, какое же свойство того самого сна заставило ее довериться провидцу тотчас, какая магия убедила ее, что сон этот правдив. Я не щадила материнских чувств, как теперь понимаю, но юные объяты себялюбием: мне хотелось знать, и все тут.

– Тебя там не было, Кассандра, – отрезала мать.

Отмахнулась от меня тут же, и щеки мои заалели от обиды. Слова ее отдались во мне болью, а больше я ничего не чувствовала, не думала даже, что возвращаю Гекубу к тяжелейшим воспоминаниям, и не отступала, желая во всем разобраться.

– Была! – возразила я. – И помню Эсака и огонь, и помню, что он сказал.

– Что же? Отвечай, и погромче, девчонка! – приказала она. Терпеть не могла мой тихий голос.

В детстве мне редко давали договорить – перебивали и велели начать заново, четче и слышней.

Зато теперь дважды повторять не просят.

Я принялась было сбивчиво описывать обряд провидца и зал, где все происходило, но мать лишь мотнула головой.

– Глупости, Кассандра, выдумки опять!

Слова ее ужалили. Мать заметила, видно, проступившую на моем лице обиду и тут же смягчилась, обняла меня одной рукой, коротко к себе прижала. Заговорила ласковей.

– Все было совсем не так. Эсак пошел с моим сном к оракулу, и там услышал пророчество. А ты опять увлеклась фантазиями. Учись обуздывать буйное воображение. Может, сиди ты поменьше одна…

– Но Аполлон ведь является, только когда ты одна?

Она отстранилась, глянула на меня сурово. И до того испытующе, что я поежилась с непривычки.

– Так ты этого хочешь? – спросила она недоверчиво, и я смутилась.

Как же не хотеть? Знать, что будет, иметь возможность заглянуть в грядущее, а значит, и защититься от него – почему желание обрести такой дар кажется ей, судя по тону, нелепостью?

– Просто… я ведь твоя дочь, и если боги посылают видения тебе, то почему бы им… почему бы мне…

Я умолкла. Тревога, отразившаяся на лице матери, окончательно сбила меня с толку.

– Боги поступают так или иначе по причинам, нам неведомым, – сказала она. – Аполлон любит Трою, а я здесь царица, и видения он посылает для блага города. Это дар не мне, и я его не добивалась. Просить такого мы не вправе.

Меня затопило стыдом. Она царица Трои, а мне царицей не стать. Один из моих старших братьев будет править городом, и жена его займет место Гекубы. Может, к ней перейдут видения, сны, что посылает Аполлон во благо Трои. А мне, такой ничтожной и глупой, хотелось сквозь землю провалиться.

– Я не имела в виду… – залепетала я, но мать уже качала головой.

Разговор был окончен, да я бы и не смогла объяснить, что же все-таки имела в виду.

– Иди поиграй, Кассандра, – велела мать, и я пошла.

Но водиться со мной не очень-то хотели. Другие девочки казались до того всезнающими, до того самоуверенными. А я вечно колебалась, как тростинка на ветру, не смея высказать, что думаю, – засмеют еще или поглумятся. Однако по поводу провидца и сна Гекубы у меня сомнений не было. Может, ей и хотелось помнить иное, а я той ночи вовек не забуду, память о ней въелась в самые кости.

Меня тогда уже никто не понимал. И всегда занятая мать понять свою дочь не пыталась – не находила времени. Узри она во сне и меня, а не только Париса, узнай, какой я стану, наверняка собственноручно сбросила бы на камни еще во младенчестве. Но моего будущего в пепле не высматривали. И не вмешались, не запретили стать такой, какой я стала.

3. Клитемнестра

Атриды отправились в поход, а я места себе не находила. Дни мои, раньше всегда чем-то занятые, тянулись еле-еле, особенно в послеобеденные часы.

Пенелопа уже отправилась с Одиссеем на скалистую Итаку, остров коз. Но Елена осталась, а мы с ней все свои шестнадцать лет прожили вместе и до сих пор не скучали. Так в чем же дело? Наверное, в волнениях и суматохе последних дней, думала я: сначала Атриды явились к нашим берегам в поисках пристанища, потом собрались Еленины женихи, и наконец обе мои сестры – родная и двоюродная – вышли замуж. Неудивительно, пожалуй, что после всех этих событий жизнь кажется чуть-чуть однообразной.

Замужество не изменило мою сестру. Поразительно, но отсутствие супруга ее как будто не волновало вовсе, а я досадовала на себя, ведь больше всех, похоже, тревожилась о братьях, отправившихся в Микены свергать дядю-узурпатора.

– За ними – лучшие воины Спарты, – говорила, отметая мои тревоги, Елена, прикрыв глаза рукой от слепящей белизны солнца, отражавшегося в водах реки, у которой мы теперь лежали. – И скоро они вернутся с победой.

– А за Менелая ты не беспокоишься? – Приподнявшись на локте, я посмотрела на нее. – У Фиеста тоже есть воины. Он отнял трон у Атрея и будет его отстаивать. Что если Менелай убит?

Сморщится ли наконец этот гладкий лоб, мелькнет ли испуг в ее веселых глазах? Я любила сестру, как никого другого, и, приди она ко мне и скажи, что опасается за жизнь Менелая, все бы сделала, лишь бы ее успокоить. Но Елена оставалась безмятежной, я же, напротив, пребывала в смятении, потому и разозлилась и вдруг отчаянно захотела сломить ее.

Но сестра лишь улыбнулась.

– Вернется он. Даже не сомневаюсь.

Обессилев, я откинулась назад. Солнце светило слишком ярко, а горы, окружавшие нас с трех сторон, угнетали, будто надвинувшись вдруг. Я закрыла глаза. И подумала: скорей бы вечер и конец бескрайнему дню. Но знала, что затоскую по рассвету, едва наступит ночь.

– А когда братья и правда вернутся, – подзадорила она меня, – знаешь, что отец задумал для вас с Агамемноном?

Она не боялась спрашивать напрямик. Откровенность и даже дерзость лишь делали Елену очаровательной, и речи ее никогда не звучали бесцеремонно или возмутительно. Подспудный смех, всегда журчавший в ее голосе, и искры в ее глазах придавали словам сестры беспечную воздушность. Она ничуть не боялась получить отпор или услышать резкость. А уж меня подразнить – и подавно.

Я подобрала камушек, гладкобокий, аккуратно помещавшийся в ладонь. Повертела в руке.

– Надеюсь, братья исправят учиненную над ними несправедливость.

Я не рассказала Елене о случайном, обрывочном разговоре с Агамемноном на исходе дня ее свадьбы, у реки. Прежде у нас с сестрой не было запретных тем, но она теперь стала замужней женщиной, я же оставалась девушкой. И чувствовала непривычное стеснение.

– Ну-ну, – допытывалась она. – Что же ты о нем думаешь?

После того как Елена с Пенелопой вышли замуж одна за другой, я поняла, что вскоре Тиндарей подыщет супруга и мне. Добрый отец, он с радостью предоставил Елене самой сделать выбор, и будущий разговор о собственном браке меня не страшил. Сестры мои, казалось, вполне довольны судьбой, так почему и мне не ожидать того же? Но теперь, воображая, как некий заезжий царевич явится за мной к нам во дворец, я не испытывала больше радостного, искристого предвкушения. Вдруг он увезет меня на далекую чужбину, отлучит от всего родного и знакомого? Вдруг не будут его заботить ни слова, ни мысли мои, а лишь родовитость да богатое приданое?

Агамемнон и его брат, когда-то несправедливо изгнанные, а теперь отправившиеся бесстрашно возвращать свое, бесспорно, были притягательны.

К тому же из сотни мужчин Елена выбрала Менелая. И если она нашла с ним счастье, то и я, вероятно, могу обрести таковое с его братом? Ведь это, разумеется, лучше, чем уповать на доброту какого-то неизвестного чужеземца?

– Только представь, – продолжала Елена, – как будет славно: мы сестры, а мужья наши – братья.

Я смотрела на воды реки, утекавшие в море. Сомневаясь, в отличие от Елены, что грядущее непременно безоблачно, как и прошлое.

Но если замысел отца не воплотится? Как тогда буду я жить? Опять потянутся унылой чередой похожие на этот дни, пока другой жених, причалив к нашим берегам, не сделает мне предложение?

Поток сомнений, впущенных Еленой, наводнил мой разум. День за днем я подолгу оглядывала просторную излучину реки вплоть до отдаленной южной бухты в надежде увидеть корабль Атридов.

Лишь спустя несколько недель однажды утром наконец раздался крик, понесся эхом вдоль реки, по цепочке от стражника к стражнику:

– Атриды возвращаются!

Мы с Еленой в испуге переглянулись, на миг моя невозмутимая сестра утратила равновесие. И кинулись к дворцовым воротам им навстречу, а пока ждали, она крепко сжимала руками мою руку.

Они шагали к нам по берегу реки. Кудри Менелая рыжели на солнце, прямо как в день нашего знакомства. Вот только Агамемнон не глядел теперь, насупившись, под ноги, к нам обращал открытое и проясневшее лицо.

Счастливо соединившись, Елена с Менелаем обнялись, и я отошла в сторонку. Отец уже был тут как тут, взял Агамемнона за руку, приветствия и поздравления сыпались в изобилии со всех сторон.

Агамемнон преобразился. Куда-то подевались и суровость, и хмурый вид. Сбросив тяжесть с плеч, он выглядел совсем иначе.

– Фиест убит, – в словах Агамемнона сквозило сдержанное ликование. – Но Эгисф, сын его, жив. – Тут он глянул на меня. – Надеюсь, боги довольны, ведь невинная кровь не пролилась.

Наверное, в этом и дело. Снялось наконец проклятие, отравлявшее жизнь его рода. Потому, наверное, Агамемнон так переменился.

Воображение мое разгулялось, пока его не было. А теперь он стоял передо мной во плоти. Пожалуй, только чуть ниже был ростом, чем мне запомнилось, и чуть тяжеловесней лицом. Но дух Агамемнона просветлел и случилось чудо. Нос его не отличался изяществом, а подбородок не прельстил бы ваятеля, однако, глядя на Агамемнона, я вспоминала шкуру медведя, добытую однажды на охоте моим братом. Он принес ее домой в доказательство собственной удали, с уцелевшей головой и застывшей в оскале мордой, потом только шкуру порезали на меха для нас с Еленой – кутаться холодными зимними ночами. Вот о чем напоминали мне встопорщенные брови Агамемнона. Елена этой шкуры пугалась, меня же занимало, что обладатель ее, дикий зверь, еще совсем недавно рыскал по горам, а я теперь могу погладить его мех, лишь протянув руку.

Агамемнон снова глянул на меня, но тут отец мой, встав между нами, повесил руку ему на плечо, призывая во дворец, обещая застолье и лучшие вина. Агамемнон расплылся в улыбке.

Мужчины ушли вперед – Менелай не хотел отпускать руку жены, но возбужденный Тиндарей увлек его за собой, – а мы с Еленой последовали за ними. Сестра притянула меня поближе, сладкий запах ее волос ласково дохнул в лицо, и все сомнения забылись на время, изгладились триумфальным и благополучным возвращением братьев.

Победа, как видно, придала Агамемнону смелости, ведь позже, в разгар шумного празднества, он, не колеблясь, отыскал меня. И на сей раз не прятался в тени, напротив, беспечно, игриво почти, взял меня за руку и пригласил выйти из душного парадного зала во двор.

Я замерла в нерешительности: как лучше возразить? Одно дело – случайно встретиться наедине вне дворца, как тогда, и совсем другое – намеренно пойти с ним в укромное место. Почуяв сопротивление, он склонился ко мне.

– Твой отец разрешил.

И я пошла за ним. Предполагая, что вот теперь-то все и случится, но по-прежнему не ведая, какой дать ответ. Во дворе яркая полная луна освещала расписные колонны.

– Завтра возвращаюсь в Микены, – сказал он.

Я ждала продолжения. Весь вечер наблюдала, как он пьет и веселится с остальными, и задавалась вопросом, а правда ли Агамемнон особенный. Теперь недоставало в нем прежней серьезности, того самого груза на плечах. Пожалуй, изгнанник, измученный страдалец, нравился мне больше героя-завоевателя, во всеуслышание хваставшего победой.

– Надеюсь… – он откашлялся. – Надеюсь, явишься ко мне, если позову.

– В Микены? Зачем бы?

Кончики его ушей под густыми темными кудрями заалели.

– Я сказал перед походом, что не могу искать жену, прежде не вернув себе трон. А теперь вернул и задал твоему отцу вопрос, и он сказал, что рад будет, если мы поженимся.

Овеянная ночной прохладой, я ощущала удивительное спокойствие. Смотрела на стоявшего передо мной мужчину – властителя целого города, наследника загадочного рода, брата сестриного избранника, отцом назначенного в избранники мне. И думала: могло ведь быть и хуже.

Тиндарей спешил закрепить узы нового родства, и вскоре вся Спарта удовлетворенно загудела – начались приготовления к моему отъезду в Микены. И отец, и Агамемнон, как видно, единодушно полагали, что власть их и влияние лишь укрепятся дружбой Спарты с Микенами, а остальная Греция склонится уж конечно перед такой союзной мощью. Казалось, все пространство Пелопоннеса станет нашим.

– Скоро увидимся, – пообещала Елена. Крепко обнявшись, мы стояли на скрипучей палубе.

Сестре, разумеется, хотелось себя чем-то утешить, вот только я, увы, сомневалась в правоте ее слов. От Спарты до Микен не так уж далеко, но навещать друг друга мы, конечно, будем редко. Между нами вздыбится пространная гряда Аркадских гор. К тому же мы ни разу еще и на день не расставались. Разлуку даже в месяцы длиной никак нельзя было представить.

Ветер холодил мое мокрое от слез лицо, а за спиной вздувались, хлопая, паруса. Быстро доплывем, уверил меня Агамемнон, попутный ветер нам благоприятствует. Я сцепила руки, затосковав уже по Елениным пальцам, только что сплетавшимся с моими, и тут под крики гребцов корабль медленно двинулся по волнам с белыми хохолками. Мой статный, царственный отец, провожая нас взглядом, стоял у причала с лицом триумфатора. Елена же уткнулась в плечо Менелаю, но вдруг из-за пены, ловко срезанной взмахом весла, взглянула на меня, показала свое лицо – сияющее, лучезарное, гордое. Я почти не замечала уже ее красоты – свыклась, но в иные минуты, подобные этой, при виде Елены опять мгновенно захватывало дух. Она улыбалась мне напоследок, а я, повиснув на деревянном поручне и позабыв всякое достоинство, неистово махала рукой, полусмеясь, полуплача.

4. Кассандра

В ожидании я от неудобства переминалась с ноги на ногу, влажное от горячего пара платье липло к телу. Моя сестра Лаодика полулежа нежилась в ванне – кудри убраны наверх, взгляд затуманен, а занятые приготовлениями рабыни сновали рядом. Веки мои отяжелели – после вчерашнего пира, затянувшегося допоздна, хотелось сомкнуть их поскорей. Мы поднялись на рассвете – отец принес в жертву Гере белоснежного барашка с просьбой благословить замужество Лаодики. И сегодня еще столько всего предстояло, а мне уже хотелось улечься немедля в свою удобную, покойную постель.

Я вздрогнула: кто-то за подол дернул. Моя сестра, круглощекая малышка Поликсена, раскрасневшаяся в тепле и не сводившая большущих глаз с ванны – все сегодня было так любопытно и необычайно.

– А что будет на свадьбе? – спросила она уже раз в десятый.

Я вздохнула: все сначала объяснять не хотелось.

– Не знаю.

Сестра с досады надула губки – привыкла, что ей потакают. И стала дальше допытываться:

– А зачем люди женятся?

– Вот этого не знаю и подавно.

Мать, проходя мимо, цокнула языком.

– Узнаешь в свое время, Кассандра. Скоро и тебе придет пора.

Я покраснела. Царевичей с царевнами в Трое хватало, не нужны были родителям внуки еще и от меня, и все же вероятность замужества омрачала будущее. Моя старшая сестра Илиона вышла замуж год назад. Теперь настал черед Лаодики, и я тревожилась, как бы женихи сестры, из неудачливых, не обратили внимание на меня. Геликаон, ее избранник, казался безобидным, но других достоинств, по-моему, не имел. От мысли даже о минуте с ним или любым другим мужчиной наедине я приходила в ужас. Мне, в отличие от сестер, общительность и обаяние присущи не были. Меня вообще считали странноватой – неловкая и молчаливая, я совсем не умела поддержать разговор.

Поднялась страшная суматоха: Лаодику выводили из ванной, вытирали, одевали, обряжали в покрывало. Я отошла подальше в надежде, что со мной советоваться не станут.

Не стали. И до самого вечера я топталась в сторонке, наблюдая, как непринужденно общаются гости, блистает красотой Лаодика, а гордые родители принимают поздравления. Дурно делалось, стоило только себя представить виновницей такого торжества. За целый день я один лишь раз испытала умиротворение – рассыпая на заре ячмень в храме, после чего жрец и взялся за нож.

Я по-прежнему жаждала приобщиться к тайнам материнских видений, хоть ту давнюю ночь и вспоминала с неприязнью. Вот чего мне хотелось, а не свадьбы, мужа или детей. И вдруг меня осенило. Раз Аполлон владеет даром пророчества, то ведь, неверное, может награждать им вернейших своих последователей. Служить Аполлону – призвание достойное. Чем не годная стезя для негодной дочери?

О своем решении я объявила Приаму и Гекубе на следующий же день. Они не возражали. Осиянный чудным, золотистым светом могучего солнечного бога, наш город блистал, ибо Аполлон возлюбил Трою, как мы возлюбили его. Но манила меня не его лучезарность, и не целительная сила, и даже не сладкоголосая лира его, не ради этого жгла я благовония у ног его статуи и резала глотки жертвенным животным, истекавшим кровью в его честь. Поклявшись стать жрицей Аполлона, жуткой привилегии провидца – знать будущее – вовсе не страшилась. Мне теперь иметь детей не полагалось, и значит, вверять младенца судьбе на пустынных холмах не пришлось бы, так какими видениями Аполлон мог меня испугать? Если он одарит меня способностью видеть, как мать – а то и больше нее, – я перестану наконец лепетать, понурив голову, мой голос зазвучит отчетливо и смело. Если смогу оглашать волю богов и видеть ткань самой судьбы, то получу и внимание, и уважение. Этого я и желала всем сердцем. Быть кем-то другим, а не собой, говорить чужими словами, а не собственными.

Я была покорной, была усердной. Знала, что каждый день Аполлон видит меня, свою верную служительницу, в храме, и надеялась получить от него награду за благочестие.

День, когда все это случилось, начинался вполне обычно. О предстоящем я и не догадывалась. Перед рассветом гуляла по берегу, а потом пошла в храм, как всегда. Спела гимн у алтаря, украсила цветами шею статуи Аполлона, установленной посередине, – голова моя туманилась от запаха душистых масел, горевших в чашах, и от пряного аромата возлитого богу вина. Здесь, в безмолвном, покойном сумраке храма я находила убежище и отдых. И не было для меня места лучше во всей Трое.

Сквозь дымок просачивался свет, растворялся в нем, золотыми ручьями наводняя тени, проясняя воздух. Я почуяла что-то, но что и откуда? Приостановилась, занеся руку над пригоршней лепестков, так и не рассыпанных. Оглядевшись, почуяла движение: ветерок пронесся по пустому залу, дохнул мне в затылок.

Золотистый свет постепенно делался ярче, стягивался к центру храма, в ослепительное огненное сияние, затмевавшее все остальное. Панический страх разрастался в моей груди, я пятилась, заслоняя глаза рукой, нащупывая где-то сзади дверь.

А потом из сияния выступил он. Руки мои упали, беспомощно повисли по бокам. Он вытеснил все, его присутствие – живое, зримое – удушало, подавляло ошеломляющей мощью. Никак не мог он и впрямь сюда явиться, но явился. Аполлон, олимпиец во плоти, прекрасный и ужасающий одновременно.

Жгучее сияние угасло, остался только он, предстал передо мной. Воздух был свеж, как летний луг, ласков, как солнечный свет.

– Кассандра!

Голос его звенел нежным перебором сладкозвучных струн, журчал поэмой, совсем не то что человеческий.

Я воображала, что он явится мне во сне, с туманным и загадочным посланием, которое нужно еще истолковать. Но такого появления никак не ожидала. И утратила дар речи. Хотя к чему говорить? Аполлон глядел мне прямо в душу. Знал, чего я жажду – сто раз ведь молила об этом его статую.

Он подступал. Смотрел на меня в упор, пригвоздив к месту, а сам приближался, извиваясь по-змеиному. Я отпрянула, страшась, что он сожжет мою кожу одним прикосновением, обратит мои кости в пепел, лишь притронувшись кончиками пальцев. Он улыбнулся. А потом, стиснув мое лицо в ладонях, приложил свои бессмертные уста к моим.

На меня обрушилась мешанина образов, гул невнятных шумов – ничего не разобрать, слишком быстро, слишком громко. Не устояла бы на ногах, да он держал меня, а потом отпустил, разжав руки, и я, пошатнувшись, налетела спиной на стену.

– Вот тебе мой дар. Владей.

Я приникла к твердому камню, превозмогая дурноту от головокружительной гонки, захватившей разум. Сменялись искаженные, неузнаваемые лица, они кривлялись, молили, просили ответов, желали знать. А над ними в ярких вспышках промелькивало разное: щурилось от солнца дитя, плескались в лунных водах весла, языки пламени взметывались в небо. Казалось, череп расколется того и гляди, осыплется дождем обломков. Он вдохнул в меня способность, несовместную, конечно, с жизнью. Наградил даром пророчества, о котором мать остерегала ведь просить.

А потом его лицо опять придвинулось к моему, и я хотела закричать, но не могла издать ни звука. Он гладил мои обнаженные руки, тянулся к лентам, связывавшим мои волосы, к бронзовой застежке на плече, скреплявшей мои одежды – священные одежды девственной жрицы Аполлона. Дар его был не безвозмездным. Я поняла теперь, какова цена.

И смутилась, оцепенела, перепугалась до смерти. Одно лишь осознавала ясно. Став жрицей его храма, я должна была, отрекшись от самой себя, остаться нетронутой, девственной. И понимала, что случится, если нарушу обет целомудрия, пусть даже с самим Аполлоном. Меня изгонят из храма, а только это место в целом городе и было мне домом.

Я отчаянно замотала головой, ища спасения.

– Не надо! – прохрипела. – Прошу, не надо!

Царственные брови его сдвинулись, золотые глаза потемнели, а пальцы железными браслетами стиснули мои запястья. Лицо бога оказалось так близко, что я почувствовала невероятную нежность его безупречной кожи, сладость его дыхания. Думала, он применит силу, но только целовать меня Аполлон не стал.

Плевок его, зашипев, обрызгал мне горло. Слюна его обожгла уста, ободрала язык, стекая ручейками, извивисто корчившимися во рту и после того, как он рукой сомкнул мне губы. Его пылающий взгляд прожигал, могучая божественная воля была непреклонна.

Я глотнула. Будто бы жидкого пламени. А потом он исчез, так же внезапно, как появился.

Я осела на пол – не держали ноги, беспомощные, как те водоросли, колыхавшиеся в пене, что видела, гуляя по берегу, только сегодня утром, а кажется, в другой жизни. Он и в самом деле ушел, пространство храма опустело. Но отчего не причинил мне вреда, я не понимала.

До тех самых пор, пока не пришли другие жрицы. Я рассказала им всю правду, но мне не поверили, и тогда я стала рассказывать о видениях, лавиной рушившихся на меня. Мне открылись надежды, жизни, судьбы этих девушек, и я хватала их за руки, за одежды, такие же, как у меня, исступленно все это описывая.

Аполлон наделил меня своим даром, и теперь мне все на свете было ведомо. Но другие девушки, любившие его не менее пламенно, моих слов не понимали. На меня глядели вскользь, а друг на друга – растерянно, едва заметно качали головами, и вот тут-то, осознав, что сделал Аполлон, я завыла, терзая собственную плоть, и никак не могла остановиться, пока не явился кто-то другой, посильнее, и тогда уж меня усмирили, отнесли в покои, а в ответ на вопли мои просто заперли.

Я и впрямь овладела даром пророчества, сам Аполлон вдохнул его мне в рот. Но с тех пор никто не верил ни одному моему слову.

5. Клитемнестра

Прощание со Спартой запечатлелось в памяти ярчайшим символом, загоравшимся во тьме, стоило только сомкнуть веки. Поначалу в Микенах я ночи напролет воссоздавала мысленно те мгновения, оживляя мельчайшие подробности, неосознанно подмеченные тогда: привкус соли в воздухе, крики чаек в вышине, радуги в брызгах от солнечного света, разбивавшегося о поверхность вод, и сжатые до белизны костяшек пальцы Менелая, так крепко державшего Елену за руку, будто ослабь только хватку – и она упадет и унесется вдаль, подхваченная океаном.

Прибытие в Микены, напротив, обернулось сумбуром, невнятицей беспорядочных звуков и образов. Хорошо запомнилась могучая стена вокруг дворца из каменных глыб – таких громадных, что смертному сдвинуть не под силу. Это циклопы строили, уверил меня Агамемнон, свирепые дикари из племени одноглазых великанов, а им громадные валуны ворочать – все равно как мешки с ячменем. Он крепко держал меня за руку и светился от гордости. Явно довольный, хоть и суровый с виду. Ликовал, наверное, предъявляя завоеванной им невесте им же завоеванное царство.

В Спарте мы жили средь долины, с трех сторон окруженной горами – добрыми стражами, следившими за нами свысока. В Микенах дворец стоял на возвышенности, господствуя над окрестными холмами, и казалось, что весь мир у наших ног.

В этот самый дворец мы и вошли, миновав исполинские ворота в каменной толще стены.

Не восхищали меня ни красочные колонны, ни разноцветные росписи, ни повсеместное сияние убранства из золота, слоновой кости и драгоценных камней. Не услаждали теплые солнечные лучи, озарявшие, вливаясь сверху, сквозь световой колодец, просторный мегарон – тронный зал, откуда Агамемнон правил царством. В те первые дни я ощущала лишь болезненную пустоту внутри от тоски по скромной своей родине, Спарте.

Это в юности, дома, хихикая вместе с сестрой, я не принимала всерьез легендарное проклятие Атреева рода. А теперь оторвалась от корней, и в глубине сознания невольно зашевелились, зашуршали, будто сухие листья, прихваченные первым осенним холодком, разные мысли. В этом дворце, проклятом или нет, отец убил сына, брат поднял меч на брата, а Агамемнон перерезал горло собственному дяде и наблюдал, как растекается по мозаичному полу кровь. Разумеется, рабыни выскребли все дочиста, но розоватые следы потеков проступали, если присмотреться. Однажды я заметила их и теперь уж глаз не могла отвести от того места, против воли представляя Агамемнона, в яростном пылу свершающего месть. Никак не получалось связать этот образ с мужчиной, делившим со мной постель.

Словно было у меня два мужа, и один из них еще не показывался. Тогда в Спарте, в тронном зале нашего дворца, я почуяла беспокойство Агамемнона. И не хотела показать ему, что сама теперь, оказавшись в новых обстоятельствах, подавлена и робею. Елена всегда держалась невозмутимо и властно, только в глазах ее взыгрывало озорство, и даже самые сильные мужчины перед ней таяли. Пусть в моих жилах золотая кровь Зевса и не текла, но кое-чему я у сестры научилась и день за днем напускала на себя величавость – словно покрывало накидывала. Старалась говорить и игриво, и уверенно, как она, делать вид, что все на свете знаю и смутить меня невозможно. Хотела представляться Агамемнону загадкой и даже испытанием, а не заплаканной девчонкой, тоскующей по дому. Вообразила, что я Елена и есть, и постепенно к этому привыкла, овладела собой по-настоящему, без притворства.

И с удивлением обнаружила, что зря считала, будто никакого веса здесь не имею. Рабы относились ко мне почтительно, благоговейно даже, как и следовало ожидать, хотя вели они себя смелее спартанских. Порой так прямо, а часто и дружелюбно смотрели ни меня, что я диву давалась. И уж совсем поразилась, когда однажды рабыня, застегивая у меня на шее сверкающее ожерелье из драгоценных камней, шепнула чуть слышно:

– Благодарю тебя.

– За что?

Я повернула голову, чтобы получше ее разглядеть.

Рабыня поспешно опустила глаза. Ее немолодое уже лицо от долгой жизни в рабстве обильно покрылось морщинами.

– Это ведь ты спасла мальчика, Эгисфа, – пробормотала она. – Мы так обрадовались, что Агамемнон над ним сжалился. И знаем: это благодаря тебе.

– Откуда знаете?

Тут она посмотрела прямо на меня. Ее теплая, сухая ладонь касалась моей шеи.

– Он сам сказал, что пощадил ребенка ради тебя. После того как… убил Фиеста.

Мне хотелось узнать больше, но выяснять подробности казалось неприличным. И я просто спросила:

– Ты любила этого мальчика?

Она кивнула.

– Все любили.

Невысказанное жгло нас обеих. Что думает она об Агамемноне, гадала я, и с каким чувством глядели обитатели дворца на труп бывшего хозяина, праздновали или горевали по возвращении законного царя? Помнит здесь кто-нибудь прежние времена, еще до Фиеста-захватчика? Остались тут старые рабы, некогда молча возрадовавшиеся, что он пощадил юных Агамемнона и Менелая, позволил им бежать? От попыток составить цельную картину голова шла кругом. Столько всего надо было обдумать. Но в одном я теперь уверилась – что дала Агамемнону добрый совет.

С восторгом поспешила я сообщить ему, как верно он поступил, отпустив Эгисфа, но Агамемнон, внезапно сдвинув нависшие брови, проворчал:

– Что мне за радость от болтовни каких-то там рабов?

Такой ответ меня смутил и озадачил.

– Своим великодушием ты расположил их к себе… – начала было я, но он оборвал:

– Кого заботит их расположение? Я царь. Суждения рабов меня не волнуют.

Впервые с самой женитьбы между нами возникло разногласие, и я вдруг запуталась в словах. Заговорила осторожно:

– Ты принял мудрое решение. Никто не сомневается в твоем могуществе, но, когда сильный проявляет доброту, люди выражают восхищение и…

Он отмел мои слова властным взмахом руки.

– Убей я мальчишку, ничего бы выражать не посмели.

Ужаснувшись, я хотела уже развернуться и уйти от него прочь, но любопытство удержало.

– Предпочел бы так и сделать?

Он призадумался. А я в страхе ждала ответа. Но скоро грозовые тучи на челе Агамемнона рассеялись, он опять стал тем самым человеком, за которого я выходила замуж.

– Неважно, кто там и что думает, – сказал. – Дело сделано.

Тогда я ему поверила, но позже припомнила этот наш первый резкий разговор – нашелся повод.

Не прожив еще в Микенах и года, я родила наше первое дитя. Узнав о беременности, вздохнула с облегчением: еще мелькавшее порой чувство незащищенности младенец в моем чреве потушил окончательно, ведь ему предстояло унаследовать Микены. И ощутила к тому же сильнейший прилив благодарности – наконец рядом будет родная кровь. Без сестры я стала одинокой и неприкаянной, но, взяв ребенка на руки, вновь найду свое место в этом мире.

В час ее рождения над городом забрезжила заря, словно сама Эос провозгласила всем, что моя дочь появилась на свет. Я думала, новорожденные слабы и хрупки, но мягкое тельце было увесистым, как якорь, и казалось, оно удерживает меня на этой земле, а не наоборот.

Агамемнон доверил мне дать ей имя, и я не сомневалась ни минуты.

– Рожденная сильной, – сказала я ему в те первые, драгоценные часы ее жизни. – Вот что оно будет значить.

Мужу понравилось, ведь он решил, что подразумевается здоровый вид малышки, румянец и жизненная сила, переполнявшая ее с самого начала. Но не эту силу имела я в виду, нарекая дочь, а полученную мною от нее.

Он был горд и оттого благосклонен.

– Так что за имя?

Истерзанная и утомленная, но облитая блаженством, таким обыденным и в то же время волшебным, я набрала воздуха в грудь и впервые произнесла:

– Ифигения.

Поначалу Агамемнон был правителем веселым и великодушным, ведь давний его честолюбивый замысел – объединить всех греков, хвала богам, воплощался. Но мало-помалу мужем моим овладевала раздражительность, точило его временами какое-то беспокойство. Надменное пренебрежение суждениями рабов на деле оказалось лишь бахвальством. Нет-нет да и проговаривался он, как обеспокоен не искорененной, видимо, до конца преданностью Фиесту в своем собственном царстве. Удаленные от нас греческие племена жили разрозненно – на своих островах, со своими царями и законами. Агамемнона угнетало, что другие греческие цари, помельче, невзирая на союзную мощь Микен и Спарты, не всегда признают за ним первенство.

– Разве не считают они Одиссея мудрейшим? – вопрошал он. – А Аякса сильнейшим? И за кем пойдут, если придется выбирать?

Чем же он удовлетворится, гадала я, чем утешится сломленный мальчик, живущий в душе Агамемнона, изгнанный когда-то из собственного дворца, а прежде увидевший, как на мраморный пол льется отцовская кровь.

А мне хватало своих тревог. После рождения дочери мир показался вдруг во сто крат опаснее, исполнился угроз, только теперь мною замеченных. Это и есть любовь, понимала я, разглядывая крошечное личико, а с ней налетают роем страхи, доселе неведомые. Опрокинутый горшок с кипятком, спугнутая змея, вскинувшаяся из травы, хриплое дыхание болезни – столько всего, кажется, угрожало этому пухлому тельцу без единого изъяна. Какая поразительная беспечность, самонадеянность даже – привести беззащитного младенца сюда, в обиталище горя, насилия, проклятое самими богами! Отмахиваться от истории, частично мне известной, больше было нельзя.

Я отыскала ту рабыню. Она застала Фиеста и, наверное, сможет рассказать еще что-нибудь о семье, в которой я дочь на свет произвела.

– Хочешь узнать об Атрее? – Рабыня, похоже, не верила ушам.

Интересно, что она обо мне подумала? Почему я не разузнала побольше еще до свадьбы?

– Кое-что мне известно, – начала я осторожно. – Но… есть ведь и другие истории. Давние.

Рабыня затаила дыхание.

– В Микенах их не услышишь. От тех, кто своей шкурой дорожит.

Я помолчала. Покои освещало лишь пламя очага. В продолговатом окне темнело небо, беззвездное, пустынное, плоское.

– Здесь тебя слышит лишь царица Микен. Можешь все рассказать – беды не будет.

Она глянула мельком на Ифигению, спавшую у меня на руках.

– Царь Микен может с этим не согласиться.

– Ему необязательно знать.

Она невесело усмехнулась.

– Прошу, доверься мне. Если моей дочери угрожает хоть что-то, я должна знать. Если могу уберечь ее хоть как-то.

Сказанные вслух, слова эти звучали глупо. В Спарте я сама бы над ними посмеялась. Но в Микенах было не до смеха.

Она смерила меня долгим взглядом. Не слишком ли многого я прошу, если, раскрывая мне тайны Микен, эта женщина подвергается настоящей опасности? Она как будто и не собиралась отвечать, но, оглянувшись на запертую дверь и убедившись, что мы одни, заговорила.

– Все началось с Тантала. Он был первым. Известно тебе, что он сделал?

– Он оскорбил богов. – Я содрогнулась от одной только мысли об этом. – Хотел их обхитрить – пригласил на пир и…

Я проглотила ком в горле. Материнство, все еще непривычное, сделало меня слишком чувствительной. Не получалось, как прежде, видеть в этих историях лишь поразительные сказки из темного, дикого прошлого. Здесь, на месте событий, казалось, что жуткие призраки способны сквозь время дотянуться до меня, выкарабкаться прямо из-под земли и схватить. Нас вместе с дочерью.

Рабыня кивнула.

– Тантал, человек богатый и могущественный, удостоился дружбы богов.

Речь ее ускорялась. Рабыня уверяла, что в Микенах никто не станет об этом говорить, но получила разрешение – и заученный рассказ полился. Не раз и не два, как видно, легенды эти передавались тут из уст в уста.

– Происхождения он был благородного, но подвела злодейская натура. Жестокость и честолюбие терзали его без остановки – так зудит над ухом пойманный комар. Он жаждал славы, недосягаемой для смертного. Хотел богов посрамить, самолично унизить. Мысль о жгучем стыде олимпийцев грела Тантала сильнее жаркого очага. Насыщала подобно обильному глотку сладчайшей амброзии.

Я смотрела на нее неотрывно.

– Гнусность собственного замысла доставляла Танталу особое наслаждение. Затея эта казалась ему тем соблазнительней, чем преступней, и дошло до того, что ни совесть, ни сострадание не могли уже, пробудившись, его остановить. Одержимый жутчайшей из своих фантазий, Тантал взял родное дитя, перерезал ему горло, разрубил сыновью плоть, сварил и на пиру подал богам вместо мяса, дабы испытать их всеведение.

Безотчетно я обняла покрепче собственное дитя, силясь вытрясти из головы страшный образ.

– Но они ведь догадались, разумеется.

Богов не одурачишь.

– Мигом! Все, кроме Деметры. Она очень горевала тогда по утраченной дочери, Персефоне, и по рассеянности съела кусочек. Но остальные боги сразу поняли, что сотворил Тантал, и ужаснулись. Они вернули мальчика к жизни, и сам Гефест вырезал ему из слоновой кости новую лопатку – взамен съеденной Деметрой. Тантала же в наказание ввергли в глубочайшую бездну Тартара, где он пребывает и по сей день – стоит посреди озера, а напиться не может и вечно страдает от неутолимой жажды, не ведая ни минуты облегчения.

Об участи Тантала я слышала, но история его казалась такой невообразимой и давней. А теперь слова рабыни паутиной опутывали меня, будто она, подобно злой, горбатой паучихе, сплетала сеть, из которой мне уже не выбраться. В душном сумраке покоев древняя легенда больше не казалась далекой – напротив, я почти различала стоны измученного Тантала, оглашающие бездну.

– А мальчик? – прошептала я.

– Мальчик вырос. Но отцовская кровь и его испортила.

– Пелоп!

Имя мальчика выплыло вдруг из памяти. И почему тогда, в Спарте, я так мало уделяла этому внимания?

– Так его звали. Он повздорил с каким-то слугой и убил его.

Рабыня покачала головой.

– Не повздорил, хуже. Пелоп добивался одной девушки и, дабы отвоевать ее у соперника, замыслил подлость и убийство. Он подкупил человека по имени Миртил, слугу суженого этой девушки, и тот заменил спицы в колеснице хозяина на восковые. Колесница разбилась, жених этот погиб, однако коварства у Пелопа хватило и на большее. Вместо того чтобы наградить Миртила, как обещал, Пелоп столкнул его со скалы на острые камни. Но обманутый слуга успел отомстить – выкрикнул проклятие, умоляя богов наказать Пелопа и всех его потомков.

– Но ведь они оба убийцы! – воскликнула я слишком уж громко, не сдержалась.

Ифигения шевельнулась, захныкала, и я, вскочив на ноги, принялась поглаживать и укачивать ее, утешая и себя заодно. Потом продолжила, уже тише:

– За что же богам наказывать невинных детей Пелопа?

Вскинув бровь, рабыня взглянула на меня.

– Дети Пелопа вовсе не были невинны.

Не выпуская дитя из рук, я опустилась на место, понемногу увязая в отчаянии.

– Без всяких угрызений совести Пелоп женился на той девушке, и она родила ему троих сыновей: Хрисиппа, Атрея и Фиеста. Двое младших были безжалостны и вероломны, как их отец и отец отца. Взлелеяв обиду на Хрисиппа, они сговорились убить его и захватить царский престол. Но и на этом, разумеется, не успокоились и скоро уже восстали друг против друга. Соблазнив жену Атрея, Фиест попытался завладеть Микенами единолично.

Атрей, отец Агамемнона. Дед моей дочери. Остановить бы ее, не слушать больше, но неумолимая размеренность повествования зачаровывала меня, к тому же я должна была узнать все.

– И как Атрей отомстил?

Пламя трепетало в очаге, и по стенам метались тени, омрачая ее лицо.

– Атрей изгнал обоих из Микен, но все равно не успокоился. Годами обдумывал возмездие. И наконец позвал брата домой, вознамерившись якобы устроить пир в честь примирения. Глупый Фиест совсем забыл, какой пир устроил однажды его дед, и не заподозрил, что у Атрея на уме.

Чудовищный круг жутких повторений.

– Атрей собственноручно зарезал племянников и изжарил их нежную плоть. Фиест съел все до последнего кусочка и ни о чем не догадывался, пока в один ужасающий миг брат его не сдернул крышку с последнего блюда, обнаружив детские головы, пустыми глазницами глядевшие со стола на отца.

И за сына этого человека я вышла замуж. Уму непостижимый кошмар.

Разгромленный, убитый горем Фиест бежал из города. Но в изгнании тоже задумал отомстить. Вернулся и убил брата, однако юных Агамемнона с Менелаем пощадил – шевельнулась жалость в душе. На время установился мир. Атрей был мертв, Фиест правил. У него родился еще один сын по имени Эгисф – утешение отцу, все еще оплакивавшему старших сыновей.

Но где-то далеко, думала я, в изгнании, мужали сыновья Атрея, мечтая вернуться и отомстить дяде в свой черед. Атриды, которые явятся однажды завоевателями, во главе спартанского войска. Я почему-то самонадеянно считала, что Агамемнон разомкнул этот страшный круг, что его победа положила конец кровопролитию.

И теперь не могла побороть подползавшую предательскую мысль. А вдруг Агамемнон лишь снова раскрутил колесо? Вдруг Эгисф, подраставший где-то там, спит и видит собственную месть? Борьба за власть – дело в общем обычное, но история семьи, в которую я вошла, напоминала извитый корень древнего дерева, корявый, запутанный, перекрученный. Стоит ли верить, что Агамемнон и впрямь разрубил этот узел? Что смерть Фиеста насытит наконец алчную утробу Атреева рода?

Я глядела на спавшую в моих объятиях дочь, чистую и безвинную. И думала о детях, рождавшихся в Микенах прежде, представляла их сморщенные личики, прелестные нежные тельца. А потом прошептала:

– Все это в прошлом, – и посмотрела рабыне в глаза. – Благодарю за откровенность. И ни слова никому не скажу.

По-прежнему чувствуя ее пристальный взгляд, я осторожно встала, стараясь не потревожить Ифигению. Добавила, открывая дверь:

– Не говори и ты об этом больше.

И с благодарностью вдохнула свежий воздух за стенами комнаты, спеша уйти скорей из этой мрачной тесноты, подальше от жутких легенд.

Я теперь царица Микен. Кроме проклятой крови Атрея в жилах дочери течет и моя спартанская кровь. У нас мощная крепость и сильная армия. От любой угрозы извне моя дочь защищена.

Но ее отец и мой муж – сын Атрея. Потомок убийц, да таких гнусных, что мне и не снилось. Нет ужасней преступления, чем лишить жизни родича, это величайшее из мыслимых зол.

Да, в пределах нашего царства от внешнего мира мы защищены надежно, но как мне уберечь дочь, если враг не где-нибудь, а в самой крепости?

6. Электра

Мои воспоминания начинаются с болезни. С лихорадки, от которой ломило все кости, бросало в пот и трясло. Глаза жгло, даже в затененной комнате. Передо мной вырастали, корчась, жутковатые фигуры, вспыхивали багрово-синие пятна. Разворачивались подобные кошмарным снам картины, а затем исчезали, повергая меня, еле дышавшую, в растерянность. Чудовища поднимались над полом, и я кричала, сжимаясь от ужаса. Змеистые кольца шевелились вокруг, касаясь моего лица. Я хватала их, силилась сорвать с себя, и тут раздавался голос матери: лежи смирно, успокойся и поспи, все пройдет.

Наконец жар отступил, но в нем сгорели все мои силы, я лежала в постели и пошевелиться не могла. От еды меня тошнило, и даже голову поднять, чтобы напиться, стоило неимоверного труда. Я надолго забывалась тяжким сном, а просыпаясь, не понимала, день на дворе или ночь. Позвали целительницу. О ней сохранились лишь проблески воспоминаний: темная фигура, бормочущая заклинания в полумраке, едкий запах трав, горькая жидкость, замешанная в чаше. Однажды, очнувшись, я услышала, как родители тихо переговариваются в дверях.

– Она что, может умереть?

Это мать сказала. Тело мое оцепенело, вздох замер в груди – я ждала ответа, вытаращив глаза и изо всех сил напрягая слух.

– Мы принесли жертвы богам. – Голос целительницы заставил меня вздрогнуть. – Остается только ждать.

Отец заговорил отчетливо и не думал мямлить себе под нос.

– Они уберегут ее. Беспокоиться не о чем.

Я выдохнула, ободренная уверенностью, прозвучавшей в его веских словах. От материнской же назойливой скороговорки лишь голова сильней разболелась. Я зашевелилась под одеялами – горло совсем пересохло, казалось, слипнется того и гляди.

Заметив мое слабое движение, бдительная мать мигом оказалась у постели. Одна рука скользнула мне под голову, приподняла ее, другая поднесла питье к моим губам. Вода, на этот раз просто вода, чистая, прозрачная, вкусная. Я с удовольствием отпила немного. Отец тем временем ушел. А мне уже хотелось опять заснуть, но страшно было после материнских слов. Вдруг я умру во сне?

Мать прикоснулась к моему лицу, пригладила мне волосы, ласково и бережно уложила меня на мягкие подушки. Я еще цеплялась за отцовские слова, но сон уже затягивал.

Помню ясное утро, блестящую от солнечного света, льющегося в окно, длинную дубовую столешницу. Мать уговаривает меня поесть. Но я, поджав губы, мотаю головой, отталкиваю чашу, и та грохочет по столу. А потом со звоном разбивается об пол, и мать глядит на осколки, рассыпанные по каменным плитам. Хочет вроде рассердиться, но в конце концов смеется и целует меня в лоб.

– Далеко отбросила – видно, силы к тебе возвращаются, – только и говорит она, а потом, кликнув рабыню, приказывает все убрать.

А вот самое счастливое воспоминание: мы с отцом во дворе, он берет меня на руки. Я восхищенно разглядываю золотую застежку у него на плече, что скрепляет края тончайшего шерстяного плаща пурпурного цвета, – как сверкает она на солнце! В середину врезан драгоценный камешек, а рядом высечены два крошечных воина, вступивших в поединок.

Еще у отца была пара бронзовых ножей, которыми я часто любовалась. С узорами из золота и серебра на клинках. Один украшали фигуры морских существ, их блестящие щупальца петляли по лезвию. На другом, моем любимом, изображалась охота на львов. Я поглаживала пальцем маленькие копья, сияющие золотом, серебряные щиты, оскаленную морду зверя. А отец, замечая мое любопытство, одобрительно смеялся.

Однажды вечером мне не спалось. Где-то в дальних покоях дворца спорили родители, потом мать выбежала вон из комнаты. Одно только слово я услышала отчетливо: Елена.

7. Кассандра

Быть в Трое белой вороной я привыкла. Но каково приходится отверженным, до сего дня не знала. Другие жрицы сначала жалели помешанную, однако вскоре мои бредни о встрече с самим Аполлоном им надоели. Они уже кривились, глядя на меня, сочувствие в их глазах иссякало. Сменяясь недоверием, досадой и, наконец, ледяным равнодушием. Наверное, они думали, что я хочу привлечь внимание, потому и лгу, и устали меня слушать.

А тогда уж повели, взлохмаченную, во дворец.

– Кто это сделал? – спросил Приам. – Что с ней случилось?

Встревожившись, он готов был сию минуту послать стражей в погоню за злодеем, кем бы тот ни был. Я представила себе нелепую картину – войско Приама берет приступом Олимп – и разразилась хохотом.

– Она не в себе, – сказала Гекуба, заламывая руки. – Уложите ее в постель, кликните лекаря.

Вовсе не желая уходить, я оттолкнула женщин, уже заботливо бравших меня под руки.

– Мне явился Аполлон.

Я старалась изо всех сил держаться прямо, хоть ноги и подкашивались. Среди женщин пробежал взволнованный ропот с ноткой раздражения: сколько можно повторять эту бессмыслицу!

– Правда. Явился мне в храме. Он был там.

Я понимала, что кажусь умалишенной, но язык никак не хотел выражаться убедительней. Рассказ мой казался нелепым и невероятным даже мне самой, но чем больше я пыталась сделать истину правдоподобней, тем несуразнее она звучала.

– Он поцеловал меня. А потом…

Едва не задохнувшись, мать с застывшим лицом уставилась на меня.

– Он передал мне свой дар. И я столько всего сразу увидела!

– Чего же именно? – спросил Приам.

– Точно… не знаю. Все было как в тумане, неотчетливо.

Отец уже отводил глаза.

– Может, провидец растолкует, что тут к чему? – с сомнением обратился он к матери, но та покачала головой.

– Бог не приходит вот так. Он по-другому с нами общается. И нечего тут провидцу растолковывать. Будь это сон, тогда еще ладно, но тут ведь просто… просто выдумки. Говорить такое – значит оскорблять Аполлона. Он и на нас может разгневаться, выслушивающих подобное.

В груди моей разгоралась паника.

– К тебе он приходит во снах, а мне явился по-другому – разве не может такого быть? – воскликнула я.

– Нет! – Она резко вскочила. – Молчи, не повторяй! – Потом расправила подол, глубоко вдохнула и на мгновение закрыла глаза, призывая невозмутимость обратно. – Я уже говорила тебе, Кассандра: это не подарок. Я служу богу. Да, порой он делает меня вместилищем своих посланий, дабы провидец мог истолковать их и понять, о чем Аполлон хочет нас известить, но я в жизни не посмею утверждать, что бог сам пришел ко мне, что мне показался.

Ответ застрял у меня в горле. Почем знать, отчего он показался мне, а не ей? Я оглядела одно за другим недоверчивые лица собравшихся и вновь повернулась к родителям. С болью прочла в их глазах смешанное с любовью разочарование. А еще сильнейшее желание, чтобы я ушла и оставила эти безумные выдумки при себе. Больше я не сопротивлялась, доверилась заботам окружающих и лекарям, призванным, дабы меня успокоить, излечить овладевшее мной, как все считали, безумие. И, лежа в покойной тьме своей спальни, гадала, притупятся ли воспоминания, станут ли зыбкими, померкнут ли от зелий из трав, которыми меня напичкали, сумбурные видения.

Нет, этого не случилось. Я знала тверже всего на свете, что Аполлон приходил в тот день. Схватил меня бессмертною рукой. Ядовитой слюной обжег мне рот. Память об этом вошла в мою кровь, прикосновение Аполлона клеймом отпечаталось на теле, видения, доставшиеся мне от него, вспыхивали и гасли, переплетались, стремясь одержать друг над другом верх и никак не складываясь в четкую картину. Но из любви к обеспокоенным родителям я старалась заглушить воспоминания, придержать язык, остановить поток непрошеных пророчеств, никому не нужных и послуживших бы в лучшем случае доказательством моего безумия, а в худшем – непочтительности к богу.

Но видения по-настоящему яркие будто отверзали в сознании ревущую пропасть, наполненную светом, и тогда уже я просто распадалась на куски. От дара Аполлона воспламенялся рассудок, и я, ослепнув от явленных им озарений, в муках каталась по полу и кричала. Словом, на люди лишний раз показываться не стоило.

И в спальне у себя не было мне ни покоя, ни защиты. Никакого спасения от Аполлона, вторгавшегося в мой разум. В целом городе не находила я убежища, а теперь и в собственных мыслях уже не хозяйничала. И жила в страхе даже в передышках между приступами, не в силах предугадать, когда мною опять овладеют видения.

В час затишья я лежала без сна под мягким светом серебристой луны. С воспаленными глазами и без сил, зато в полном покое. На столе стоял нетронутый поднос с едой – юная рабыня принесла его уже давно, а потом пятилась к двери, потупив взор и явно стремясь поскорей от меня уйти. От горки блестящих оливок в рассоле исходил пряный, густой аромат и, смешиваясь с солоноватым запахом раскрошенного сыра, напоминал о темных клубах водорослей у морского берега, где я любила гулять. От кувшина с вином веяло сладостью, и приходил на память храм, безмолвные часы служения богу. Там я и правда чувствовала себя на своем месте, а больше никогда и нигде.

Я по-прежнему его жрица. Я дала обет. И обязана служить ему до самой смерти. При мысли о возвращении в храм сердце колотилось от страха, но и другую мысль отринуть не получалось: вдруг только там и можно положить конец моим мучениям? В ночной тиши я пробовала с самой собой договориться. Если вернусь, то докажу ему свою покорность и преданность, и может, он надо мной смилуется. Может, прекратит казнить меня за дерзость и пресечет эти видения. Дрожь пробирала, стоило представить, как вновь ступаю я на тот каменный пол и преклоняю колени перед его статуей. Но он наложил на меня проклятие, и только он мог его снять.

Той ночью голова от мучительных видений не раскалывалась, и к утру я, не найдя другого выхода, решила вернуться в храм. Родители вздохнули с облегчением, увидев, что дочь вновь облачилась в священные одежды, приняла свой прежний облик. Может, в храме меня видеть и не хотели, но заявить об этом царевне никто не посмел. Я вновь принялась за свои обязанности. Возлагала, как прежде, подношения к подножию статуи Аполлона. Он оставался безучастным: немой, неподвижный, каменный.

Покинув храм, я убегала за городские стены, на берег моря. Лучше уж с волнами говорить, шептать свою правду порожнему ветру с прибоем да сгусткам водорослей, что колышутся в пене, будто соглашаясь со мной.

Вечно меня плохо слышали и не понимали – я к этому привыкла. В детстве была застенчивой, в девичестве стала неловкой, всю жизнь безуспешно старалась выражаться смелей и четче. Прекрасно знала, каково это – не ладить с собственной речью, замиравшей в гортани, стоило кому-нибудь не меня посмотреть. И теперь с горькой ясностью понимала, что окружающие считают сумасшествие, постигшее меня, лишь очередным проявлением моих странностей: я и раньше-то жила в выдуманном мире, а теперь стало еще хуже. Да, всем остальным моя мнимая встреча с Аполлоном казалась лишь новой причудой, я же осознавала, что день его явления в храме, подобно удару молнии, раздробил мое бытие прямо посередине и трещины разошлись во все стороны. Это не безумие, нарастая, достигло пика, скорее причиненные Аполлоном разрушения эхом отозвались как в будущем моем, так и в прошлом. Такова сила бога: он мог поломать всю жизнь – от начала и до конца.

В ночь накануне возвращения Париса в Трою я засыпала урывками, еще хуже обычного. Наутро веки воспалились, глаза, словно засоренные песком, болели, ведь я пролежала без сна в утробе тьмы не один час. В тот день все казалось призрачным, будто город соткан из колышущейся материи, будто древние основания могучих стен вот-вот исчезнут в зыбучих песках. Так хотелось выйти за городские стены, к соленой свежести, тихому лепету ветерка и ласковым морским волнам, оставлявшим на песке темные наплывы. Но обязанности жрицы задержали меня в храме намного дольше обычного – неловким пальцам никак не удавалось воскурить фимиам, расплавить душистый воск, измельчить цветы, дабы сладким благоуханием умилостивить бога-мучителя. Если задобрю его, может, свой же собственный дар Аполлон позволит мне использовать в помощь сородичам-троянцам, ведь он любит нас так горячо. Удушающий сумрак окутал меня подле алтаря Аполлона, глаза его статуи сузились в молчаливом презрении, и я, растерявшись, рассыпала цветы по каменному полу.

Судя по ослепительному блеску солнца на мостовой, оно уже полыхало в зените, а стало быть, меня ждали во дворце, но ноги сами шли в другую сторону. Тяга, сильная как никогда, заглушающая чувство долга, влекла меня из города, на берег моря.

Хотелось уединиться в покое безмолвного песчаного простора с проблеском воды вдалеке, а город позади пусть жарится на солнце, шумит, гомонит, суетится. Но глянув вниз с высокой городской стены, я заметила движение. Некто – мужчина – направлялся к воротам Трои.

Что-то оборвалось внутри, накренилось, качнувшись, – так обычно наступало озарение. Захотелось, чтобы он развернулся и ушел, но незнакомец уверенно, размашисто шагал к воротам. Рвотная горечь обожгла горло, и я зажмурилась, а только видела все равно, как следует он к Трое и за собой ведет беду.

Уже разъезжались створы ворот, впуская его, хоть я и стонала: стойте! Меня не слышали, а и услышав, не послушались бы, не приняли бы всерьез. Шероховатый камень оцарапал щеку – я сползала по стене, в отчаянии схватившись за голову, не зная, как все это остановить. Не разглядев еще ничего определенного, понимала одно: этот человек несет нам конец света.

Бежать из города? Но впереди ничего нет, лишь обширные равнины, за ними песчаный берег и бескрайнее море. А позади – редкие, заросшие кустами возвышенности. Стану добычей диких зверей, и стервятники расклюют мои кости, или задохнусь в водной толще, и рыбы обглодают мой скелет.

И потом, если убегу, кто предупредит родителей, да и всех остальных, о надвигающемся? Затем-то Аполлон наверняка и наградил меня своим даром предвидения. Мне выпал случай спасти Трою. Случай заслужить наконец благодарность соплеменников и свое место среди них.

Не видно было никакого пожара, но я чуяла привкус пепла в воздухе. Брела во дворец, едва переставляя ноги. Я опоздала. Щека моя, изодранная о камень, была в ссадинах, белое платье испачкалось. Неудивительно, что встречные отводили глаза: царская дочь явилась на пир как оборванка, взгляд затравленный, сама не своя. Но я чувствовала в груди биение силы, наконец-то нашедшей согласие с разумом. Так и представлялся мне всегда дар прорицания: могущество, знак исключительности.

Мой брат Парис, возвратившийся в лоно семьи, сидел между отцом и матерью. Сверкали темные его глаза, лоснилась от избытка здоровья и жизненных сил ореховая кожа, блестели густые гроздья кудрей. Рука Гекубы лежала на столе, накрыв руку Париса и отодвинув чашу, – вместо вина мать впивала близость сына. Отец беззаботно смеялся, обнимая Париса. За столом собралась вся моя обширно разветвленная родня – сыновья и дочери Приама заняли передние места рядом с матерью, остальные теснились дальше, на длинных деревянных скамьях.

Я пробиралась к ним по переполненному залу. Понимала, что совершаю ошибку, что не надо бы мне подходить вот так, что делаю я не то, совсем не то. Но ноги шли сами. Парис поднял голову, увидел меня.

– Сестра моя! Ведь ты Кассандра? Ну конечно, наверняка.

Я пристально смотрела на него.

– Правду говорят о твоей красоте.

Он встал, протянул ко мне руки.

Такую сердечность излучал этот Парис. При виде моих опухших век и спутанных волос не ужаснулся и мельком. Не смутила Париса немая сестра, возникшая, как призрак, посреди торжества по случаю его триумфального возвращения. Изучив его лицо, я обнаружила лишь честность. И все равно слышала вопли, несущиеся ему вслед, отчаянные стоны, оглашающие дымные развалины Трои. Глядя в ласковые глаза брата, за спиной его видела всполохи безудержно бушевавшего огня.

Я не тронулась с места, и он опустил руки.

– Понимаю, ты изумлена. Меня ведь считали мертвым. Когда я пришел во дворец сегодня, все удивились не меньше твоего. Ты позже всех узнала эту новость и потрясена, но я объясню, Кассандра, кто таков и откуда…

– Ты Парис. Мой брат, брошенный умирать во младенчестве. Выходит, пастух пожалел тебя и спас от гибели?

Здесь он, волей-неволей, слегка оторопел.

– Ты очень проницательна.

А поначалу, видно, решил, что я совсем дурочка.

Приам взял меня за локоть, сделал знак садиться. Но я не двигалась с места.

– И в самом деле, Парис снова с нами, – сказал отец. – Теперь мы счастливы всецело – наш сын, считавшийся мертвым, вернулся в отчий дом.

– Но ему ведь полагалось умереть, – сказала я. Резче, чем намеревалась. – Умереть непременно – так гласило пророчество.

Гекуба нахмурилась.

– Пророчество велело оставить его в горах, – возразила она. – Мы не ослушались, и боги в награду за нашу покорность, за жертву спасли Париса.

Мать сама себя обманывала, уж я-то видела. Излагала она убедительно, вот только неправду. Я хотела уже так ей и сказать, но прежде еще раз глянула на Париса. Разлад между его изящной фигурой, утонченными чертами прекрасного лица и ужасом, который он вызывал во мне, был резчайшим, но теперь жуткий гул отчаяния и страха начал распадаться на отчетливые звуки, и я, отвлекшись, промолчала. Столь многому еще предстояло проясниться, но одна ниточка скорби выдернулась мгновенно. Я увидела мысленным взором женщину, а на руках у нее – гукающего младенца. В волосы незнакомки вплетались цветы, рядом сочувственно журчал родник, а узловатые ветви оливы бережливо простирались сверху. Не смертная это была женщина: по ее жилам разливался дух самой горы. Ореада – вот под каким названием она мне явилась. Горная нимфа. И слезы она проливала по мужу своему Парису. Я знала уже, что придет время и из-за этого мужчины тысячи женщин будут криком кричать от горя, заламывая руки, но эта нимфа плакала уже сейчас. Младенец потянулся неловкой пухлой ручонкой к материнскому лицу, и я увидела его распахнутые глаза, большие и темные, точь-в-точь как у отца.

Он-то и глядел на меня пристально теперь, а вовсе не младенец. Видение рассеялось, и только имя нимфы осталось. Энона. Вот назову сейчас вслух его жену, покинутую вместе с новорожденным сыном, и посмотрим, всколыхнет ли вина прекрасную невозмутимость этого лица. Слово, сочившееся ядом, почти сорвалось с языка, но застряло во рту – не смогла я вытолкнуть его из уст.

– Выпей вина, Кассандра, – сказал Парис. С неподдельной заботливостью. Почему же он так добр и так страшен одновременно?

К явному облегчению родителей я, усевшись в мягкое кресло рядом с ними, взяла пододвинутую Парисом чашу. Поблескивала бронза, сверкали каменья на ножке, и к крепкому винному духу примешивалась медовая сладость. Принудив себя глядеть лишь на темную жидкость в чаше и никуда больше, я понемногу успокаивалась, а разговор за столом тем временем продолжался.

– Так объясни же, почему ты нацелился на Спарту? – спросил отец.

Парис откинулся в кресле.

– Я расскажу, но должен предупредить, что история это престранная.

Беспечно он это сказал. Вовсе не опасался, что ему не поверят. Родители же, братья и сестры уговаривали Париса продолжать и слушали с жадностью.

Все бы отдала, лишь бы он исчез в складках гор, которые должны были стать ему могилой много лет назад. Но улыбчивый, жизнерадостный Парис блистал, как путеводная звезда, и даже я невольно тянулась к нему, в то же время содрогаясь от ужаса в его присутствии.

– Я жил на склонах горы Иды простым крестьянином, – начал он. – Пас коз и в этот огромный город за стеной даже не мечтал попасть. Считал себя всего-навсего пастушьим сыном. До тех пор, пока однажды не явились мне в холмах три женщины – но не смертные, а богини. Что это создания небесные, я сразу понял, – такое они излучали сияние, а красота их была несравненна.

В ответ на мой рассказ о встрече с Аполлоном они смеялись, а потом и гневались. А Парису внимали с улыбкой. Может, не верили и ему, но слушали с удовольствием.

– Оказалось, это Гера, Афина и Афродита, и явились они, поскольку прослышали о моей честности и непредвзятости суждений. Богини предложили мне назвать прекраснейшую из них, и каждая вожделела золотого яблока, назначенного в награду моей избраннице. – Парис вздохнул, и по лицу его расплылась мечтательная улыбка. – Сбросив одежды, они обнажились передо мной, чтобы я судил верней.

За столом взволновались. А Гектор, мой брат, едва сдержал смешок, но Парис, без сомнения, возбудил всеобщее любопытство, и слушатели подались вперед, желая подробностей.

Мой разум прояснялся. Резкий свет не вспыхивал уже по краям поля зрения, клинок осознания не вонзался в темя. Парис плел дальше свою повесть, а я оценивала его слова. И находила легковесными, безосновательными. Он вроде бы говорил искренне, однако, похоже, склонен был предаваться мечтаниям и приукрашивать действительность. Такой человек, подменяя правду поэзией, излагает, как ему кажется, высшую истину, а на самом-то деле просто выдумывает. Он не то чтобы откровенно лгал, но я, ощутившая грозную мощь Аполлона, не могла представить трех богинь, препиравшихся вот так перед смертным.

– Каждая старалась склонить меня на свою сторону, – продолжал Парис. – Гера обещала царский трон в великом городе, Афина – военную удачу. Но правителем я не рожден и славы на поле боя не ищу. – Парис тряхнул головой, и огненные блики, отразившись от нагромождения бронзовых чаш на столе, заиграли на его угольно-черных волосах. – Я обратился к Афродите, и впрямь прекраснейшей из всех, и объявил победительницей ее.

– И чем же вознаградила тебя богиня любви? – спросил Гектор. Защитник нашего города, стремительно становившийся искуснейшим воином, какого только видел свет – по крайней мере, так считали все мужчины, женщины и дети в Трое. Интересно, как он отнесся к пренебрежительным словам младшего брата о войне.

– Рассказала, как принести Трое мир, – Парис осторожно подбирал слова. – Как подружиться с вероятными врагами.

Я до сих пор ему не верила, но думала, что сам-то Парис верит своему рассказу – хотя бы отчасти. А теперь услышала, как пронзительно возвысился его голос, и уверилась: брат перешел уже к совершенной лжи.

– Так это Афродита дала тебе совет отправиться в Спарту? – с сомнением спросил отец.

– Она самая! Она открыла мне, как я родился и кто на самом деле такой. Сказала, что Троя, как прекрасная жемчужина, искушает греков, и прежде всего Агамемнона, чей брат Менелай правит Спартой, Агамемнона, приводящего в подданство свое разрозненные греческие племена. Афродита, несущая мир, любовь и согласие всем, велела мне отправиться в Спарту вместе с другими послами из Трои и протянуть грекам руку дружбы, чтобы в будущем избежать столкновений. Мы все станем богаче, если вместо войны объединимся.

Скажи он, что Афина такое посоветовала, пожалуй, еще можно было бы поверить. Но Афродиту ни мир, ни согласие не заботили, и не любовь между народами волновала ее – это все знали. Зачем же Парис, интересно, так старается утаить правду? Обычно я страшилась мучительных видений, насылаемых Аполлоном, а теперь жаждала этой боли – так хотела узнать, что мой братец затевает на самом деле, какие замыслы выносил под сенью горы Иды.

Приам подал знак рабу, прислуживавшему за столом, налить еще вина и заявил высокопарно:

– Не мне оспаривать мудрость богини.

В рассказ Париса он поверил не больше моего. Однако все так радовались моему новоявленному брату, красивому, притягательному и наконец сидевшему среди нас после долгих лет изгнания, что и не заботились, кажется, правду он говорит или нет. От такой несправедливости у меня заныло в животе.

– Что скажешь, Гектор? – спросил Приам.

Гектор задумчиво потягивал вино.

– Явиться в Спарту друзьями – это разумно. Менелай человек достойный, я слышал. Можно посетить его, вреда в том не вижу.

Парис торжествующе улыбнулся.

– Не надо вам туда, – сказала я.

Но никто не обратил внимания, и тогда я повторила.

Мать предостерегающе качнула головой: молчи, мол. Но никакие мои слова не повредили бы ее радости от воссоединения с сыном. За столом и дальше говорили о Спарте, обсуждали все известное у нас об этом городе, его богатства да легендарную красоту спартанской царицы.

Я пила вино, а будто помои хлебала. Хоть кричи им что есть мочи об опасности, царапая себя ногтями, хоть чашей запусти в Париса, они и тогда не остановятся, словно я пустое место. Безумие не охватило меня на этот раз, бездна истины не отверзлась в сознании. Была лишь смутная уверенность в надвигающейся беде, предчувствие непоправимого, взвалившееся мне на плечи в тот самый день в храме. Я страшно устала и так хотела спать.

Но когда посольство отправлялось в путь, я все же истошно вопила и стонала вслед отплывающему кораблю. Не могла остановиться. Каталась по земле, царапая себя ногтями, и кровь моя стекала в песок. Никто и не подумал меня удерживать. Все пошли обратно к городским воротам, а я кричала, валяясь по берегу, пока безумие не иссякло и глазам не открылось вновь настоящее вместо будущего. Потом лежала, опустошенная, без сил, на жестком сыром песке, испуская судорожные вздохи, и молилась, молилась, молилась, чтобы корабль, еще не достигнув Спарты, затонул и тело брата, опустившись на морское дно, там и истлело.

Но меня не слышали – в том и заключалось мое проклятие. Ни родня, ни уж тем более боги.

Незачем было Аполлону разыгрывать передо мной, застлав мне белизной глаза, картину случившегося после, ясную и так. Елена прожила замужем за Менелаем пятнадцать лет. А когда-то сотни мужчин, отчаянно добиваясь ее руки, осаждали Спарту. Но эти волнения остались в прошлом. Всем окружающим она была давно знакома. Так неужто никто и никогда не ахнет уже от восхищения, увидев ее? Познает ли она вновь, что значит пленять, ослеплять и заставлять взрослых мужчин заливаться краской и терять дар речи от ее великолепия?

И тут Парис, троянский царевич, прелестный снаружи и возвышенный внутри, Парис, считавший себя достойным разрешать споры олимпийских богинь, Парис, веривший, что заслуживает любви, которую долго потом будут воспевать потомки, сошел с корабля на спартанский берег. Последовали долгие взгляды, тайные пожатия рук, перешептывание в укромном уголке. И когда незадачливый Менелай, положившись на священную традицию дружбы между гостем и хозяином, отправился на охоту, оставив свою прекрасную жену и троянца во дворце, что еще могло из этого выйти?

По прибытии в Трою прелюбодеи высокопарно говорили о могуществе Афродиты, о необоримых силах, о божественном вмешательстве, затуманившем им разум, не оставив никакой возможности поступить иначе. В городские ворота они вошли величавой процессией, словно тут была царская свадьба, достойная восхищения, а не позор и бесчестье для родни с обеих сторон. Махали руками из колесницы в знак приветствия, не замечая, кажется, ошеломленных лиц и встревоженного гула в рядах зрителей, гадавших, чем все это обернется для Трои, для всех нас. Когда, прошествовав по улицам, они подошли наконец к тому месту, где стояли мы с родителями, братьями и сестрами, мне нестерпимо захотелось увидеть лицо Елены, завешенное покрывалом. Не для того, чтобы выяснить, правду ли говорят о ее красоте. Проступит ли и в ее чертах предвестие беды, как на лице Париса в день его возвращения, – вот что мне нужно было знать.

Покрывало ее прошивали мерцающие золотые нити, а на блестящих кудрях его удерживал изящный венец из золотых же перевитых лоз. Оно было так прекрасно, а мои руки – перепачканы илом с приморских камней, ведь корабль их я завидела на горизонте от берега и поплелась, пав духом и обессилев, в город их встречать. Мои покусанные, обломанные ногти иззубрились, кожа вокруг них облупилась. Трогать такими пальцами столь изысканную ткань казалось святотатственным, однако я все равно протянула руку и сорвала покрывало с ее лица. Все, разумеется, ахнули от ужаса. Но мне нужно было на нее посмотреть.

Другая отпрянула бы, а то и закричала. Но не Елена. Мне еще предстояло узнать, что помимо нечеловеческой красоты эта женщина и выдержкой обладала непревзойденной. Она бесстрашно смотрела на меня, а я на нее.

В глаза эти, как будто стеклянные. Ждала раскатов надвигающихся разрушений, а видела лишь ореховый блеск в бахроме густых ресниц. Где-то позади выходила из себя моя мать, но Елена оставалась невозмутимой, омывая и меня безмятежностью. Выпорхнув из моих пальцев, покрывало опустилось в придорожную пыль.

Прервав это долгое мгновение, Парис взял Елену за руку и повел в обход меня к истерзанным тревогой, судя по их лицам, Приаму и Гекубе. Как им теперь быть? Если и вернуть Елену мужу, оскорбление уже нанесено. Даже беззаботно-очаровательный Парис, так складно сыпавший оправданиями – видно, речь свою хорошо разучил, – не мог прекратить их мучений, победить их страхов.

Но слова его были сейчас безразличны, как и действия остальных. Предчувствие непоправимого не навалилось при виде лица Елены. Я ожидала сокрушительного приступа, который откроет мне ярчайшие, кровавые подробности бури, уже надвигающейся на нас из-за моего самолюбивого, заносчивого братца, но не дождалась. И испытала короткий прилив горячечной радости: может, предощущение всеобщего конца все же ошибочно и никакой беды не будет?

А потом меня осенило. Я ничего не разглядела в глазах Елены, потому что все знала и так. Мы все знали уже много лет, с той самой ночи, когда мать увидела сон. Вспыхнет пожар и сметет наш город. Троя падет. Скажи я теперь об этом вслух, никто не поверил бы, но в глубине души все несомненно знали правду.

1.Перевод с древнегреческого Ф. Зелинского.

Бесплатный фрагмент закончился.